Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XII, 12


ГЛАВА 12

Зверобойные заросли сделались «уголком исконной догматики»: в новообразованную общину принимали новых членов на одном условии: непременная принадлежность к исконникам, никаких иных, посторонних идей и лиц в ту общину решено было не принимать.
А понеже новая община возникла в дебрях зверобоя, она и была, знамо дело, названа «зверобойною», а самих духовных чад нового сообщества: «зверобойниками» или, если упоминали клопих и особей женского пола: «зверобоихами». Самого же служителя-исконника почитали едва ли не за земную ипостась одного из клопиных небожителей, обращались к нему почтительно: «тато-зверобóйче» либо «ойче-зверобойче», и таковое вежливое чинопоклонение его весьма устраивало. Сирота, новоиспечённый жрец, в общине своей оказался самым юным изо всех, он многим годился в сыновья, а то даже и во внуки, но тем не менее все обращались к нему не иначе, как «тятя». Фитаний изо всех сил старался быть для своих духовных чад любящим духовным наставником, он никогда не повышал ни на кого голос, никогда никому не грубил, не хамил, не дерзил, и от детей своих духовных того же требовал: «вы детки, я ваш духовный наставник и отец, вы не должны грубить ни отцу, ни один другому, вы обязаны жить в любви, в ладу, в согласии все до единого; плоха та обитель, в которой нет взаимного согласия, у таких спорящих вовек не сложится ничего путного, понеже на лад никогда там дело не пойдёт, идеже нет единодушного порыва, нет единомыслия, нет ничего общего и связующего», разумно поучал, насколько ему хватало его юной мудрости, жрец свою паству.
Зверобойная паства до того была разноплеменной, что многие из общины изъяснялись, что называется, через пень колоду: они часто в речи своей употребляли такие дикие диалектизмы, что служитель за голову хватался, не будучи в состоянии понять, о чём говорят его духовные дети. И тогда Фитаний вежливо осведомлялся по поводу высказанной кем-либо мысли, эти духовные чада сильно на него ещё обижались и досадовали: «ну вот, бездарь какая, балакаем, балакаем, он же стоит себе, не утýмкавши». Фитаний пытался, конечно, уразуметь значение сказанного ему духовным чадом, од-нако ж тёмное значение слов сильно тому препятствовало, что в те дни вызывало нередко взаимное недовольство. С одной стороны, в своём наставнике духовные дети привыкли видеть полубожество и сверхъественного наставника, они преклонялись перед ним, но вот досадная непонятливость весьма служила к раздражению: «и когда ж енто назидателю нашему мысля до головы пришедши?», думали духовные чада. Пастве до слёз обидно было, как же это так: умный и умудрённый житейским опытом наставник, чище и выше паствы своей, и вот, ничего не понимает, чего именно дети от него хотят?
Подбежит, бывало, одно такое духовное чадо к наставнику: «ох-ох-ох, ойче-зверобойче... коль ми реже, ох, тяжко, ох, важко, какая резь ми колиць! ажýтки-ста хоч на стенку полазь!» Служителю изо всего сказанного, естественно, ничего не понятно: «чего тебе, дитя моё? ― с тёплым и неподдельным участием спросит он у болящего и заботливо погладит того по головке, ― почему кручинишься? что с тобою?» А духовное чадо плачет, никак не унимается: «ой-то ми ажýтки... ни жадной ниню́тки, стас-таки ямно хоч топиться, ох! ай-но-ста, допоможить!» Фитаний вслушивается-вслушивается во все подробности высказываемых горестных мыслей и хоть тресни, ни слова из сказанного не разумеет: «дитятко моё духовное, да ты, милое моё чадунюшко, объясни мне толком, что с тобою? я тебе и помогу, чем смогу, только ты растолкуй учителю своему понятнее, я совсем не привык выслушивать такие тёмные словечки, какие ты то и дело вживляешь в свои тоскливые жалобы». А воспитанник в ответ на недоумение наставника своего принимается хныкать паче прежнего: «ой-ой-ой, ужýточки-тасманики, адже ж фатюшки эвно, так-таки хоч бегом вопи!» Снова наставник ничего не уразумел из услышанных жалоб: «дитя моё, да что стряслося?» Тогда духовное чадо, показывая лапкой на свой живот, принимается качать головой и отчаянно завывать: «так-таки жилу потянуло, жила тянуци, и в зенках хоч глаз выколи, авно дерёт, ажно хоч вой на месяц!» Тут в голове у наставника начинает складываться мутная картина: ему вроде бы как жалуются на кишечные рези, но на таком тёмном на-речии, что едва ли можно догадаться, что именно там внутри у него заболело. «Живот, чай, заболел?» «А ты токо таперича понявши и за столько часов не узявши?» «Да где ж тебя, дитятко моё, и уразуметь, коли ты до того неясно выражаешься?» «Ойче-зверобойче, ды ж як ще можем иначей мовить, где и батько мой, и дед почти ж за вся лета жиця́ своего точно так же мовили? ― удивлялось на то чадо духовное, ― иных речений уши наши ни за многие лета ввек и не слыхивали, ды й дзе ж таковая и ведать?» «А таки ведь можно подоступнее толковать, что тебя беспокоит, дитятко, а то ино ж не смогу тебе помощи никакой врачебной оказать, не уяснив, что ж у тебя именно такое изнутри заболело телесного». «Ойче, ох-ох... уж и невмоготу мне ставши, ой, ох, чать, нинютка остатняя на мя на-ставши, ох да ах!», вопило не переставая духовное чадо: наставник уяснил, что именно у него болит, но теперь предстояло ещё учителю как следует втолковать, настолько сильно и резко разболелось, не на шутку раскочегарилось вредоносное нутро: «ой-ой-ой! подай помóщи, благодетелю!» А вокруг стонущего кликушею болящего, катающегося по земле в судорогах и коликах, выстроились прочие духовные чада отца-назидателя: их разбирало любопытство: сможет ли их умудрённый жизнью духовный учитель одолеть хворь и выгнать её из несчастного уломного тела кликуши? Они то и дело, пока тянулась эта трагикомедия между болящим и целителем, всё переглядывались да перемигивались друг с другом: каков учитель? Целителю же было не до шуток: он медицины никакой не ведал, у него вообще не случилось за всю жизнь его никакого освещения и образования, он вообще нигде не учился, и вот сейчас он стоит тут перед толпою своих духовных чад и силится выдавить из себя не-что, могущее послужить если не к прославлению его талантов, так хотя бы ко спасению собственной кожи: восхищение толпы ведь и одной минуты не продержится, коли итоги окажутся плачевными!
И тут учителю паствы зверобойной оказала милость природа:

Поднявши взор на небо, увидал отец
Большую тень, светило затмевающу.
Начало это солнечна затмения...
И так сказал наставник пастве: «видите:
Светило застилает тело тёмное,
А это значит: нету божьей милости,
Препятствуют леченью небожители,
Зане когда бы не было препятствия,
Тогда б светило дня не помрачилося.
Великий грех ― пытаться исцелением
Больного заниматься в час затмения:
Серьёзно покарают небожители
На дерзкое такое начинание!» (1558)

Зверобойники, увидав тёмную тень, надвигавшуюся на дневное светило и застилавшую ясный свет, повалились в ужасе на колени, пали ниц перед невиданным явлением природы и залопотали тогда в великом страхе молитвы о спасении телес и душ собственных: не до болящего, не до скорбящего животом сделалось этим трусам. И не стало болящего: умер он без оказания врачебной помощи, однако никому даже в голову не пришло обвинить наставника в этом: в небе творилось такое небывалое действо, что в такие минуты грех было заниматься врачеванием и спасением чьей-то жизни. Когда ж небесное тело (луна) уплыло, и солнечный свет вновь озарил земную поверхность, зверобойники столь радостно возликовали, что и думать позабыли об умершем от разлития в животе гноя. Авторитету наставника отныне никакая опасность не грозила, назидатель окончательно утвердился в своей сытой должности, закрепил-таки за собою все наследственные привилегии по занятию жреческого и прочего сана исключительно его родными детьми и внуками, чтоб никаких посторонних да с улицы во жречество священное никогда не просачивалось. И се община цвете цветом лилейным. (1558)








Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 2
© 03.12.2020г. Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2960707

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1