Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том III, главы 81 --- 100


ГЛАВА 81

С тех пор как болезный князь, отныне обычный сельский житель по имени дядечка Лозий, начал выезжать на ежедневные променады, у соседей отпала та их прежняя необходимость наведываться к болящему, он то и дело прокатывался мимо их домишек, со всеми здороваясь, и те, у кого что-нибудь было отложено специально для дядечки Лозия, без помех подходили к прогуливающемуся своему соседу и отдавали ему гостинцы непосредственно из лапок в лапки.
Дядечке Лозию так понравилось получать подарки, гостинцы и т. п., что он взял себе за правило каждый вечер объезжать на своём самоходном кресле весь посёлок в надежде на новые подачки, и он педантично, неукоснительно следовал этому своему правилу, взятому на вооружение. Подачки сыпались ему в рот неиссякаемым потоком, целым ливнем из малых щедрот, sicut ex nutricis fertile cornu (словно из рога изобилия), и не было этим подачкам ни конца, ни краю. Незлобивые соседи щедро снабжали болящего всем необходимым, чтобы тому не приходилось утруждать себя непосильными домашними заботами, чтоб их любезный соседушка жилы себе не надорвал, занимаясь приготовлением пищи у себя в лачужке.
Поездив по соседям, набрав от каждого дома по гостинчику, наш калека затем возвращался к себе домой и, не тратя времени попусту, поглощал все те угощения, какими его снабдили на сей день. Ему не приходилось экономить продукты питания, он знал, что наступит завтрашний день, он выкатит на улицу на своём самоходном кресле, поедет побираться по соседям, ему опять подадут вкусных угощений, он опять ляжет с набитым брюхом и блаженно заснёт до завтрашнего утра, и потому его ничуть не тревожило то соображение, что завтра, впрочем, может никогда и не наступить. Дядечка Лозий вёл неспешную, размеренную и сытую паразитическую жизнь, у него уже давно сложился определённый круг знакомцев, с которыми он мог поболтать о том да о сём, не вызывая у тех подозрений касательно его, князя, недавнего прошлого. Дядечка Лозий, выкатывая из своей убогой лачужки, научился прекрасно различать по запахам печных дымов, что именно готовят на обед в том или ином доме. Если дым коптил и чадил нещадно, обед обещал быть сытным и жирным, и тогда наш болезный подкатывал именно к этому домишке и стучался клюшкой в окно: это был условный сигнал, о значении которого он поведал на том посёлке, что называется, всему свету по секрету: когда безногий калека стучал в окно своим посохом, хозяева знали, что пора кормить убогого, и выносили ему гостинцы, которые наш болящий пройдоха cum gratiarum actione (с благодарностью) принимал и сейчас же отправлялся к соседям и тоже стучал клюшкой им в окошко, ожидая с едой лукошко.
― Папа, а дядечка Лозий не треснет от пережора? ― интересовались дети.
― Молчи, шельмец! ― хлопали по губам озорников их родители.
― А то он всё ездит да ездит, клянчит угощения, и как оно в него влезает?
― Да замолчишь ты или нет? не смей так отзываться о дядечке Лозии!
Один из таких нелицеприятных для себя разговоров «посчастливилось» однажды лично услышать нашему болезному князю. Сказать, что его такие детские замечания покоробили, это значит ничего не сказать. Немощный калека просто рассвирепел от ярости и гнева: «вот охальные пострелята! куска им, видите ли, для дядечки жалко! да чтоб вам пусто было самим и отцам вашим!», прошипел его калечное клопиное величество и плюнул себе под отпиленные ножки. Гневное шипение неудавшегося гостя заслышано было хозяйкой дома: та выбежала, не прибрана, во двор и принялась униженно рассыпáться в извинениях. Однако, увы, те извинения ни на йоту не подействовали на злого калеку: он рвал и метал от ярости, проклиная хозяйкиных детей, а заодно самоё хозяйку с её хозяином впридачу. Жена клопа-краевика (ибо крайние всегда отыщутся) буквально побелела, как мел, от ужаса, она онемело уставилась на своего всегдашнего посетителя и, ничего не говоря, выслушивала, как тот «полощет» её в водах проклятий: «куска жалко болящему? так чтоб у вас никогда отныне хлеба не водилось и чтоб вам дом погорел, недруги анафемские!»
Жене клопа-краевика сделалось худо: она упала и потеряла сознание. Соседи, увидев эту сцену, каждый из-за своего высокого забора, сбежались на каркающие звуки зловещих клятв дядюшки Лозия: «что такое? что случилось?» Гость глядел на подоспевших соседей наглыми глазами и, указывая клюшкой на хозяйскую жену, спокойно отвечал соседям: «да вот, как видите, хозяюшка упала, я же слаб, не могу поднять её, вы уж снесите её в дом, братушки». Всем видом своим дядечка Лозий выражал полную непричастность свою к этому неприятному происшествию: мало ли, что бабы там учудят? на всех не напасёшься! ― так обычно объяснять бабскую блажь замечательный наш клопик. Он, покамест соседи вились, кружились и хлопотали вокруг упавшей в обморок соседки, тихо и неслышно укатил к себе в лачугу, где просидел полмесяца, пока не утихли те страсти вокруг этого неприятного случая. Дядечка Лозий (он же г. Захватко) не покидал своего убогого жилища, опасаясь, что к нему могут применить некоторые силовые методы воздействия мужья обиженных им соседок: ведь если обижена только одна-единственная баба, эту обиду бабий коллектив сразу умножает на общее число всех бабьих душ, и тогда уже обижены все. Зная эту извращённую психилогию прекрасной половины клопиного общества, калека решил не высовывать своего носа, пока не уляжется буря в стакане воды.
Но никто к нему бить морду из соседских мужей за всё это время не пожаловал; напротив, явилась та самая клопиха, с целым выводком клопят, и заставила своих дерзких на язык отпрысков попросить у больного дядечки прощения, что, собственно, и было незамедлительно сими открысками проделано с манерными ужимками и под страхом домашнего наказания: за отказ от извинений дома их ожидали серьёзные колотушки от папеньки. Немощный князь, выслушав личиночные жеманные извинения, соизволил официально delereanathemam(отменить анафему), однако в душе он ещё присовокупил к тем прежним своим клятвам полумесячной давности изрядную порцию новых клятв, пожелав им всем издохнуть. Но, как это говорится в народе, худой мир лучше доброй ссоры, и потому обе стороны разошлись почти полюбовно, не подавая одна на другую в суд уж на том основании, что никаких судов на этих землях давно уже не было в помине.

ГЛАВА 82

Дядечка Лозий был немощен, следовательно, с него и взятки гладки. Напротив, те, кого он сам обидел, теперь чувствовали себя не в своей тарелке и старались как можно мягче загладить свою вину перед своим же обидчиком, ― вот на что был способен замечательный клопик: он сам, будучи кругом виноват, обвинял всех обиженных и делал хорошую мину при плохой игре.
― Ты для чего, шельмец, дядю больного гостинцами вздумал попрекать, а?
― А что он всё к нашим окнам подкатывает? хиба иных соседей нет вокруг?
― Не твоего тощего ума дело, язык свой дерзкий прикуси, ― ругал отец сына, посмевшего выразить вслух своё недовольство ежедневными визитами калеки в их дом: не для того они, по мнению малыша, переехали сюда жить, чтобы ещё каких-то попрошаек на баланс домашний ставить.
― Заткнись, сомкни свои губы и не болтай лишнего: сам видишь, какие мы с вашей мамой неприятности нáжили через твою чрезмерную болтливость! Будя, нечего тебе попусту языком чесать!
― А нечего этому дядечке на колёсиках по посёлку нашему разъезжать, ― отвечал сынуля, который тоже не привык лезть за словом в карман, ― право ж, куда как лучше было, когда эта развина в лачуге у себя догнивала!
За этими отборными дефинициями следовали жёсткие шлепки по губам: «цыц тебе, остолоп несчастный! сколько дядечке надо будет, столько он и проездит к нашему гостеприимному дому, понял?» Личинка упрямо поджала губы: понял для виду, а мнение своё не изменю, как бы говорили за отшлёпанное чадо губы.
― Вам ещё осталось этот пенёк только к себе вовнутрь зазвать.
― Надо будет, и домой сюда пригласим, тебя не спросим!
― А надо бы спрашивать у ребёнка: хочется ему гостей или нет.
― Но-но, поговори у меня ещё, пострелёнок, вот я те за усы оттягаю!
Ad fratrem suum присоединили свои тоненькие голосочки и все его остальные многочисленные братишки и сестрёнки: «не хотим видеть этого дядю дома, ― заныли они всем кагалом, ― не хотим этого дядю, не хотим, не хотим!» Папаша уставился на своих чад в полном недоумении; мамаша вспеснула лапками; оба родителя сменили гнев на милость и полюбопытствовали у своих детей, почему они так плохо относятся к дядечке Лозию, чем он им так пришёлся не ко двору.
― Сами видели, не слепые, как перед ним извинялись, а он зло ухмылялся.
― Сами слышали, не глухие, как он елейно и притворно якобы извинил.
― Нет у него сердца, он злой, он злой, нехороший, не пускайте его сюда!
Пятидесятиголосый детский хор защебетал, умоляя папу и маму не пускать на порог недоброго дядю Лозия, не передавать ему никаких гостинцев, вообще, если можно, не замечать его присутствия у них на посёлке. Родители, тронутые детской доверчивостью, припомнили тут, с какой ненавистью глядел на их чад этот гниющий болезный, как притворно он простил их за шалости, как за милой личиной наигранного всепрощения таилось истинное лицо изверга рода клопиного и как их детям сделалось не по себе от этого жуткого взгляда.
Да, действительно, их сосед очень даже странен. Да и вообще кто он таков и как здесь он оказался? Почему они его никогда раньше не видели? ведь наверняка он не первый день тут околочивается, нет никаких сомнений, что он очень давно населяет эту унылую местность, облагороженную ныне их общими трудами на благо клопиной области. Поселенцам вообще всё это только сейчас показалось весьма и весьма странным, не подлежащим никому объяснению. Главное, что их волновало, это был то и дело задаваемый самим себе вопрос: кто он такой? Обиженные калекой поведали о своих подозрениях своим соседям, но те только лапками от них отмахнулись: дескать, нечего наговаривать на порядочных клопиных подданных. Семейство приуныло: им никто не поверил. Тогда они решили сами для себя пресечь всякие сношения с их недружелюбным, злобным и завистливым калечным соседом: он им тоже перестал нравиться. Но легко сказать: не будем общаться, и совсем не так просто осуществить это на деле: калечный обрубок, шестым чувством почуяв, что него посмели отгородиться, поехал на своей каталке по остальным соседям, начал натравливать всех этих соседей на дерзнувших ему отказать в подачках.
― И вы только подумайте, друженьки: меня, убогого, не принимают!
«Сущее безобразие!» «Ни стыда, ни совести у них нет!» «Сухари бездушные, вот они кто такие!», сразу посыпались обвинения и нелестные характеристики, полились тёмные помои на головы обиженной семьи. Нечестному же клопику только это и надо было: он возликовал у себя в душе, сокрушаясь на словах:
― Мне и так нелегко ездить в этом кресле, так они ещё меня отгоняют, своих вошек на меня сторожевых ещё натравливают, чтоб они меня паче прежнего... ополовинили, ну просто вражины какие-то бессердечные.
«Просто ужас!» «И как их земля только носит, негодников?» «С этим надобно срочно что-то решать!» «Негоже немощных без опеки оставлять!» «Сами ведь вполне могут оказаться покалеченными!» «Изверги, а не клопы!» «Для таких, как наши соседи, нравственные законы не писаны, уж это точно!», возмущались подзуженные калекой соседи, а он меж тем продолжал тюкать им по темени:
― Я сначала не придал этому никакого значения, «ну, ― думаю, ― наверное, у них много дел по дому накопилось, не услышали меня». Но вот первый день, второй, третий... пятый, я уже, если честно, начинаю терять всякое терпение: и что ж это означает, мелькнула у меня мысль в голове, неужто отбодаться совсем от меня пожелали? Так и есть, дерзнули отказать калеке в помощи!
«Безобразники!» «Просто хапуги какие-то!» «Всё под себя гребут, ни нищим, ни странникам не подадут!» «Никакого им дела до немощных!» «Плевали они на нищих и болезных!» «Дело ясное: они законченные себялюбы!» «Не повезло вам, милый соседушка, с такими вот наглыми соседями!» «Если они вам ничего не желают подавать, ходите к нам... вернее, заезжайте».
― Спасибо, братцы, ― расчувствовался тут фальшиво клопиный князь, ― ниот кого помощи не ожидал, пока здоров был, а сейчас вот настолько остро нуждаюсь во вспомоществовании, что очень больно режут пó сердцу такие вот недружественные отказы, ох-хо...
«Не переживайте, всё путём». «Нашли по ком слёзы лить». «Не волнуйтесь и не сокрушайтесь: мы вам непременно поможем, наш дом всегда для вас открыт, нужно ли плакать из-за недостойных выродков?», так утешали нашего клопика соседи, с ненавистью глядя в сторону отказавшего ему в гостеприимстве дома.
― Спасибо, милые мои, благодарю вас, братушки мои любезные, ― рассупонился калека, ― надеюсь, клопиные боги и богини всё видят и не оставят такое вот их бесчинство без соответствующего небесного наказания.
«Безусловно!» «Да и сомневаться нечего!» «Непременно накажут их боги, ибо нельзя так наплевательски относиться к больным и немощным странникам!» ― всё эти защитные слова благодатным елеем потекли по душе калечного клопика Адриана, он блаженствовал, выслушивая целые тирады с обвинениями обидчиков своих, сыплющиеся из многих соседских глоток. Дядюшка привык делить всех, кто его окружал, на подлых, если те ему досаждали, на ненужных, если от них не было ему ни тепло, ни холодно, и на своих, когда те хвалили его, обеляли и защищали от нападок. Именно к такому вот разряду своих, или «полезных», и были им отнесены все прочие соседи, которых ему удалось восстановить contraillamfamiliam и которые почти сразу же пошли у него на поводу, клейся недавних своих друзей и помощников всякими нехорошими словами. Так вот закончилась былая дружба меж соседей, стараниями нашего калечного клопика, которому не сиделось и не елось, когда все окружающие жили в мире и согласии.

ГЛАВА 83

Так началась жестокая и неумолимая травля несчастной семьи, чей глава решил отказаться от общения с убогим калекой. Зловредный инвалид поклялся тотчас им всем люто отомстить, но свои планы он, естественно, держал при себе и никому из своих новых знакомых этих замыслов не озвучивал. Тёмные замыслы у него были такие: он жгуче возжелал погубить своих обидчиков за то, что они отказывались бесплатно его кормить, а такое наглое поведение клопиный князь, а он ведь таковым и оставался deiure, не желал никому спускать с лапок.
― Ладно, голубчики мои, ― шипел у себя в лачужке убогий калека, ― я вам ещё подпущу жару, все у меня запечётесь в собственном соку, хи-хи-хи! ― Он весь аж затрясся от обуявшего его дикого хохота, ведь осенившая его тухлую и лукавую головую зловещая идея настолько пришлась ему по душе, что он почти не мог совладать со своим голосом и оттого сипло закашлял. ― Ох-х-х-х, вот и дожили-и-и, совсем никакой жалости к болящим не видно, совсем никакого ни к кому почтения нигде не слышно, ох-х-х-х…
Cвой коварный план в отношении той несчастной клопиной семьи, подвергаемой соседями немилосердной, едва ли не вражеской, травле, немощный калека решил осуществить, когда самим соседям надоестиздеваться над хозяином, хозяйкой и их чадами, когда те, уверовав, что травля окончена, воспрянут духом, утратят «нюх», заживут беспечно, не думая ни о чём негативном; и тут вот наш немощный владыка и объявится со своей злодейской выдумкой. А покамест он, немощный калека, затаился и выжидал окончания травли. Ждать пришлось так долго, яду в языках у соседей было столько, что калека уже начинал понемногу уставать от этого утомительного выжидания удобного момента. «Ну, будя вам, дайте уж и мне своё веское словцо вымолвить», думал с досадой калека.
Милые соседушки подвергали нещадной травле то клопиное семейство около полугода. Наконец, когда им надоело третировать дружную семью, они один за другим, наконец-то, отцепились и от хозяина, и от хозяйки, и от их деток. Семья вздохнула с облегчением: травля кончена! Теперь все члены этой семьи зажили, как прежде, ни очём не думая и нужды ни в чём не имея, забыв о горестях, какие свалились на их головы, и уже совсем было уверовали в свою безопасность, как вдруг... Однажды ночью, когда на небе не было ни луны, ни месяца, их милый, добрый, уютный домик вспыхнул, как спичка, погребя под собою всех, кто его населял, слизнув языками пламени всех-всех до единого и не оставив в живых ни души. «Поделом же вам, голубчики, ― сипел калека, отползая от дома, объятого пламенем, ― вы отказали мне в помощи, в ласковом слове, в пропитании, а я вам сейчас отказал в радости вашего земного существования, мы квиты».
Наутро соседи ― а дом сгорел буквально за полчаса ― на том месте, где жила дружная клопиная семья, к своему несказанному ужасу, обнаружили одни лишь горелые головешки. Они, соседи, настолько крепко дрыхли, что совсем ничего не слышали, как что-то горело поблизости. Кинулись к калеке ― тот ни сном, ни духом: продрал глаза и наигранно сонно уставился на вбежавшую ораву соседей: «вы что, белены объелись?» Так, мол, и так: дом соседский погорел. «А вы что, миленькие, меня, что ль, в подозреваемые записать удумали?» Нет-нет, едино токмо порядка для. «Так и ступайте себе подобру-поздорову». Ох, да они и думать не думали никого винить! «Ещё бы вы меня винили!» Тогда отчего же мог загореться соседский дом? Слажен был на славу, без сучка и без задоринки, весь век бы простоял, не охнул, а тут нá тебе, какая жуткая напасть. «С кем не бывает, всяко в жизни случается, однажды в год и палка стреляет». Оно так, но всё это как-то очень несуразно выходит. «А что здесь такого несуразного? Если родились под несчастливой звездой, так тому и быть». Но не мог же этот дом... «Всё, давно пора спать, вон из хаты и замкните за собою дверь!» Поговорили.
Пожар имел место ночью. Соседи крепко спали. Никто ничего не видел и не слышал. Полный простор для фантазии, для подозрений и предположений, для голых гипотез: гадай не хочу, называется. Был дом, и вот его уже нет. Странно это всё, а свидетелей никаких нет, и потому винить совсем некого: сосели спали по домам, а калека немощен, никак не мог он этого учинить, силёнок бы ему на это не хватило. Получается, виновных нет, causafinitа.[1] Зловещий калека знал, что его, немощного, неходячего, ни за что не заподозрят в ночном поджоге, его распирала подлая радость от осознания своей полной непричастности к этому происшествию, от осознания своей полной безнаказанности и неподсудности по той простой причине, что он, как бы это помягче сказать, rex legitimus Magnæ Klopoviæ, на чью священную особу, покуда он является таковым, совсем не распространяются никакие уголовные законы, он сам себе господин, никто ему не судья, он сам владыка, судья и обвинитель в одном лице! Попробуй-ка тронь такого, от самогó одна только пылюка останется. С такими вот господами связываться крайне опасно: когда на некое лицо не распространяются никакие уголовные законы, такое лицо по определению нельзя никак засудить и засадить в темницу, ergo, предпочтительнее всего в данном случае просто, не вызывая на себя огонь, отойти в сторонку, мудро выжидая, когда nonrexdefactofacietnonrexdeiure(не царь по факту перестанет быть царём по закону). Тогда тогда можно и нужно приступать к развенчанию злодея, который утратит свою сверхординарную неприкосновенность. А калека, каков бы он ни был, оставался, однако же, rexlegitimus, и тщетны потому окажутся попытки и пóтуги обиженных им соседей и прочих лиц подвести его под уголовную статью о поджоге чужого дома.
Ни суда, ни судей в разорённом клопином княжестве не осталось. Преступник оставался на свободе, ибо некому было его судить. Новые поселенцы же совсем ничего не смыслили в законах, это было выше их понимания. Поселяне хоть и были осторожны, но то не было умом академическим, они совсем не умели читать и писать, поскольку в юности им пришлось бежать из тёмного царства, где владычествовал жуткий произвол, какие были в их головах начатки знаний, всё они успешно позабыли, а поживые и старики, умевшие читать и писать, умерли, так и не передав им тех азов, какими владели сами. Почему так вышло, богам и богиням лишь ведомо; скорее всего, старики думали о спасении своих родных, а молодым, занятым хозяйственными делами, некогда было забивать себе головы посторонними знаниями. В любом случае, преступнику повезло вдвойне: а) он являлся deiureповелителем всея клопиной земли и б) вокруг него образовалось тёмное общество бесписьменных клопов и клопиков, для которых закон как за семью печатями в силу их повальной безграмотности. Легко было управлять такими вот тёмными подданными: бесписьменным рабам расскажи любую сказку, и они свято в неё уверуют, и ещё будут жестоко преследовать тех, кому эта сказочка покажется забавной ложью.

ГЛАВА 84

Пока его немощное клопиное величество под личиной дядечки Лозия жил-поживал среди новых поселенцев в Лопушиной области, в Остолеме происходили события одно интереснее другого. В заброшенной столице Великого клопиного княжества объявился новый князь. Новоявленный князь, как и следовало ожидать, оказался таким же точно самозванцем, как и все его предшественники, с тою лишь разницей, что тех избирали, а этот сам себя объявил государем и засел в тронной зале остолемского палаццо.
Новый князь взял себе тронное имя Гиацинт и вошёл в историю клопиного княжества под именем Гиацинта I. Он собрал вокруг себя оставшихся в живых Рамфоринховых подданных, у кого рассудок оставался ещё в целости и сохранности; всех же очумелых, ошалелых и осатанелых его новоявленное величество Гиацинт Iне пожелал видеть около своей столичной особы и для этого сослал их куда подальше. Латынью новый князь не владел, греческого тоже не знал, бо був укрським клопом. «Справжній клоп, ― заявил в своей тронной речи новый владыка, ― не мріє даремно, але невпинно трудиться і піклується про благо своїх підданих». Никто ничего не зрозумiв, зато все остались довольны: столица вновь обрела хозяина! «Оце добре, що столиця зайнята, тепер житимемо у ладi, без смут», удовлетворённо изрёк его новое самозваное клопиное величество, и все его подданные дружно, как по команде, возликовали.
Але ж який князь без підлабузників буває? Само собой разумеется, почти сразу при остолемском дворе появились многочисленные слащавые паразиты, коим вменялось в обязанность почти каждое деяние своего патрона сопровождать неслыханными по пышности и помпезности одами. «Хто ж з князів без похвали живе? ― задал своим подлизам риторический вопрос владыка, ― нi, хто-хто, а ми не хочемо жити без пісень». И песни зазвучали. На велико-укрском языке, к вящему стыду и неудовольствию княжьего окружения: никто из его присных не владел его исконною мовою.
Це ж що таке взагалі, ― искренне возмущался самозванец, ― чи що ви в мене бранцi якiсь, аби схожу з вашою мову не знати, га? Но никто не знал его наречия, никому не было дело до того далёкого края, где процветала цяя мова. Гиацинт I просто онемел от неожиданной такой новости: вони ж нiчогiciнько тут не знають!И странное дело: как это так можно не знать и не понимать такой великий язык, каков есть язык великих укрских клопиков?Це ж сором!
Когда его самозваному клопиному величеству Гіацинтові I поднесли оду, сложенную на латыни, самозванец горделиво поглядел на сочинителя, буравя того своими огненными княжьими очами, и с немалым достоинством изрёк: «iщо це ще таке?»«Стихи латинские, ваше величество», отвечал поэт, согнувшись пред князем в три погибели. «Ми не розумiємо вашоï блошиноï мови», кисло отвечал на это клопиный князь. «Позвольте зачитать?» «Дивлячись на якій мові». «Ода в вашу честь». «То ясно, на якiй мовi, питаємо?» «На латинском языке». «Фе!», кисло фыркнул князь, недовольно покосившись на сочинителя и на его сомнительного качества произведение. «Nostra culpa, dux mi legitime». «Фе». «Дозволено ли будет слуге вашему зачитать перед его величеством сей опус?» «Нi, то не наша рiдна мова, нiяк не можна». «Но ваш слуга так старался», продолжал, как ни в чём не бывало, докучать своему владыке сочинитель. «Геть вiд нас!», гаркнул на бестолкового поэта владыка, и стражники вытолкали сочинителя из княжеского палаццо в три шеи. Тот шлёпнулся на проезжую часть, почёсывая, поглаживая ушибленное при падении место.
На следующий день был обнародован высочайший указ, лично подписанный его клопиным величеством Гиацинтом I, самозванцем: указ этот приводится от слова и до слова на языке подлинника, мы ничего из него не изъяли и ничего к нему не прибавили, оставив текст, как есть:


МОÏМ ПIДДАНИМ

Серед наших підданих велике число тих, хто не володіє нашою мовою і не навіть вважає за потрібне змусити себе освоїти мову, на якому зволить висловлюватися їх священна особа, владика всієї клопіной землі. Справжнім указом оголошуємо нашу святу волю: якщо наші піддані не освоєний в найкоротші терміни нашу рідну мову, наслідки такого нахабного неповаги до священної княжої особі не змусять себе довго чекати.Якщо священна особа зволить говорити свої найвищі думки велико-укрською мовою, всі піддані його клопіного величності просто повинні і зобов’язані освоїти рідну мову свого улюбленого і вельмишановного владики.Навмисне небажання опанувати нашою рідною мовою відтепер своєю священною княжою волею ми зволили вважати прямою зрадою государю і отечеству. Хто з вас не назвесь істинним укрськім клопом, той нам лютий ворог. Не може вiрний двом паном служити: або вiн таємний іуда клопиного роду, або й ще гiрше. Бо вірна служба государю є перш за все покірна готовність догоджати своєму владиці. Той же, хто не хоче бути вiрним, того буде знищено.
Його величність тронний гетьман Гіацинт Перший

И заговорил Остолем по-великоукрськи. Угодливые сочинители сладких хвалебных песнопений живенько перевели, перелицевали свои латинские гимны и оды на великоукрский язык и снова поднесли свои нижайшие опусы его клопиному величеству, всевеликому гетьмановiостолемському, умоляя того: «побач, тáту, яку тобiпринесено писанину!» Его великоукрское гетманское величество ласково снизошёл до рабского моления и приклонил слух для внимания строф.

   Хто сидить на тронi? Це ж велика хвáла,
      благодать то божа, що з неба впала!
   Хто нами керує? Гетьман-князь великий,
     наш кермáнич любий, свiтлоликий!

Такое творчество оказалось явно по душе великому князю-гетману, он милостиво дозволил убогому сочинителю облобызать свою княжескую десницу, потом щедро отсыпал тому в мешочек золотых монет. Убогий льстец, столь окрылённый подобной гетманской милостью, взялся печь оды и подносить их князю на его коханiй мовi майже щоденно, благо что самозванец не скупился на злато и сыпал им щедро, подкрепляя тем самым свои высочайшие похвалы одам.
Щедрость гетмана, невиданная и неслыханная в эти глухие годы разрухи, сотворила чудо: появился приток новой поэзии, появился новый повод для гимнов в честь княжеского величия, появилась новая тема щедрости княжеской, о той писали все, кому не лень, лишь бы только получить вожделенную похвалу, подкреплённую золотыми звенящими монетами. Вокруг его величества быстро образовался некий поэтический кружок, сплошь состоявший из подхалимов и задолизов, привыкших петь хвалы своим прежним князьям и теперь не видевшим ничего зазорного в воспевании од новоявленному пришлому гетьмановi.

    Від нас відвернешся, і в горе-печалі,
           сумні взагалі.
   Як на нас глянеш, все розквітаємо,
           радощі п’ємо.

Ось розумниці, відразу зрозуміли, що і як треба писати!― восторгался великий всеукрский гетьман. Слыша такие лестные для себя похвалы, подхалимы и того паче расстарались, участив подношения од его гетманскому величеству и тем самым сократив промежутки між подарунками. Влекомые щедрыми подачками, манимые ласкою гетманского клопиного князя, подлизы все до одного из кожи вон лезли, только бы выслужиться перед своим всеурським владикою, так рьяно воспевая его сомнительные добродетели, так ревностно восхваляя не существующие у него достоинства, зато настолько мастерски ретушируя все гетманские изъяны, что на них, не переставая, изливались щедрые княжьи дары в виде увесистых денежных мешочков.

ГЛАВА 85

Едва взойдя на всеклопиный прадедовский престол в г. Остолеме, его клопиное гетманское величество почти в тот же день яро и кусаче ополчився проти блошиноï мовии даже издал соответствующий княжеский манифест, согласно которому строго возбранялось употребление вживання згаданої блошиноï мови, а с теми, кто осмелится возражать, беседа будет краткая и поучительная.
― Надто багато тут у нас цього ворожоï мови, необхідно урізати вживання.
― Як вашiй гетьманськiй милості буде завгодно, можемо i врiзати.
― Iщоб, бачте в мене, нiде й нi вiд кого ми не чули ворожоï мови.
― Як хоче володар, ― стелясь в поклонах, елейно блеяли придворные.
― Тільки-но десь зауважу мовців, які не бажають забувати ворожу мову, вони пошкодують про це: ми не такi, аби прощати, але ж ми такi, аби катувати, ― не глядя даже на своих согбенных подхалимов, провещало гетманское величество.
― О, то ж як вашiйдушiбуде завгодно, пане, це ж княжа воля.
― I, бачте, щоб не тiльки в Остолемi, але й ще в інших містах нi-нi!
― Як на то буде ваша свята воля, великий тато, лише б вам було весело.
― Iщоб жодних лазівок, ― продолжал дотошно напутствовать его клопиное гетманское величество своих подхалимов, ― вбачу щось не те, що хтiли б нашi очi, оце й вам буде...
Последнее сухое гетманское оце й вам буде сказало всем его подданным куда как больше и объёмнее, нежели все предыдущие указания. Гиацинт I, которого занесло в эти остолемские края нелёгким ветром, не любил никакого ворожого языка, он ласково относился единственно ко своей рiднiй мовi, в его лексиконе вы бы не обнаружили ни одного словечка из велико-клопиного наречия, вся его речь была унизана и пропитана насквозь одними только велико-укризмами. Сей могучий государь не выносил здешней исконной речи даже на физиологическом уровне: когда, по его прибытии, кто-нибудь в его священном присутствии начинал говорить на велико-клопином языке, нашего великого князя-гетьмана усього ламало и выкручивало. Потому, добившись власти и сделавшись господином всієї Остолеміï, наш князь-гетьман первое, что сделал, это полностью и бесповоротно запретил вживання ворожоï блошиноï мови. За ним последовал и другой указ, сим возбранялось пение любых исконных ворожих пiсень на блошинiй мовi. После этих двух указов наступила временная передышка, но долго радоваться князь-гетьман не давал своему народцу: он издал ещё один указ, сим отныне и до века вводилось обов’язкове заповнення всієї важливоїдокументації велико-укрською мовою.Цей володар, ― помпезно лгала официальная остолемская летопись, ― так повів свої справи державні, такий навів всюди порядок, що жодна незначна блішки не мала майже ніякої можливості проскочити повз чиновників, не будучи затримана на половині підскоку, щоб митники не перерахували, скільки цвяхів в її підківках. (1562)
Летописная брехня, ― а именно такое определение дал ей князь-гетман, ― не думала даже становиться правдою, ибо основная цель любой летописи не поучать, а восхвалять. Летопись тождественна хвалебной оде: в ней любые, самые чернущие злодеяния того или иного владыки замалёвываются густой жёлто-белой барвою, любой гнусный поступок автоматически переквалифицируется во благо, самое тёмное и фальшивое прямо на глазах превращается в искреннее и честнейшее, донос облагораживается до святого донесения, доношения и т. п., а подлость, измена, подлог и убийство становятся едва ли не делами св. веры.
Если вы князь, то вам позволено и дозволено всё на свете, каким бы подонком, какой бы сволочью вы ни были, вам всегда будет заздалегідь усе пробачено, за глаза всё обелено и очищено от скверны, вы вне всяких подозрений, сколько бы на вашей совести ни было убийств и краж, чужих соблазнённых жён и подставленных благодаря вашей исключительной подлости приятелей, которых вы ещё недавно при всех называли вашими преданными друзьями. Преданный друг ― это друг, преданный своим другом за 30 монет. И таких-то выродов и мразей, и таких-то ублюдков общества, вылезших deplebe, помпезно чествует официальная историография, облыжно лая на всех, кто воспротивился этой облепившей всю землю лжи. Если вы правый язычник или очень правая девушка, то хотя бы вы являлись конченой гнидой, вам будет воспевать любая летопись, имей вы в лапках своих бразды правления даже на уровне жилищной конторы!
У кого в цепких лапках бразды правления хотя бы чем-нибудь, на кого николи же отважатся нападать с ушатами помоев: тот, кто уселся на малюсенький бугорочек, вскарабкался на первый попавшийся холмик и уже глядит на всех как на нечто недостойное, чтоб на это глядели, и тогда тот, кому посчастливилось, в обход всех законов, влезть на пригорочек, может совершать какие угодно пакости и гнусности, и никто ничего против него не пикнет, потому как чиновник вне критики, туз выше хулы. Тать, убийца, мужеложник, казнокрад, что угодно, однако если вы обладаете неким заговором против суда, летописцы наперебой станут хвалить ваши мнимые достоинства и никогда не имевшиеся у вас добродетели. Potestas virtus est. удивительные бывают превращения на этом свете: где у вора и душегуба нет никаких связей, его тащат на глаголь, но стоит лищь тому самому преступнику и лжецу, изменнику, доносителю, etc. обрести некий вес и залесть на едва приметный tuberculum, как с него мигом снимаются, точно грязная одёжа, все былые обвинения, он почему-то сразу, хмельной от блевотины и низкопошибного смерденья, становится автоматически свеж и мил, честен, порядочен и благороден. Просто чудеса в решете!
Такой же точно удивительный механизм сработал по прибытии князя-гетьмана у Остолем: едва лишь князь-гетьман добился власти над столичным городом, а заодно и над всею областью, как из жалкого, незаметного ничтожестваон в одночасье превратился в великого мужа-керманича. Теперь все, кто попадался нашему гетьмановi в городе и в провинции, ломали перед ним шапки, а заодно и комедию: настолько изголодались эти простодушные бедняги по своему лакейству, что бесконечно рады были снова склонить головы, чтоб на них поспособнее было князю наложить ярмо верноподданнического повиновения.Iщо лише в свiтiні кóїться, ― дивился князь-гетьман, ― цей народ, це плем’я... iдумати не хоче за вільну волю, нi, навпаки, сам підлазить під голч, та й ще рад був, як з нього шкіри деруть! Гиацинту Iбыло же с чего дивиться: те, кто пользовались вплоть до его появления в Остолеме абсолютной свободой, сами попросились к нему, чужаку, у вічні холопи! То было явно выше гетьманского разумения, князь-гетьман совершенно растерялся, услышав от осколков былого клопиного великолепия жалостливое: возьмите над нами владу! Отже бiсове плем’я, ― хмыкнул владыка, ― і чого воно ще кóмизитися? ну чого ще йому не вистачає у житті, якщо воно самовільно полізло до мéнев лакеї?Правду подейкують: у великих народів і велике холопство!

ГЛАВА 86

За 3 года, т. е. за 1562 – 1565 годы, Гiацинтова влада простёрлась от Остолема до дальних провинций, лежащих по-за межой центральной Остолемской области, щупальца её достигли, наконец, и Лопушиной земли, на которой проживал legitimate amplius (более законный), хотя и немножко помятый и покалеченный, предущий самозванец, избранный остолемским клопиным народом на царство.
Едва гетьманская влада дотянулась до известного нам поселения, как туда в тот же месяц явились хищные до налогов столичные чиновники, которые, угодливо подражая своему остолемскому князю-гетьмановi, натужно гэ́кали, проговаривая «г» на велико-укрський манер, и жёстко требовали у селян выплаты по счетам многолетних задолженностей: «плати, бiсове плем’я». Ставшие в ступор поселенцы, ничего не понимая, переспрашивали: «что платить?», на что столичные чинуши hаркали: «ото вже який рік нічого не плачено», hэкая на ничего не понимающих поселян, толкая их в грудь, столичные обдиралы мало-помалу свирепели и приходили в раж: «чи смiєтесь з нас, хами? а ну швидко платiть!»
Тут только дошло до наших клопиных поселян, чего именно было надобно от них этим остолемским обиралам: слово платiть на любом языке звучит схоже, понять это невесёлое слово не помешает никакое языковое различие. Поселяне в одночасье осунулись, понурили головы, погрустнели: опять чиновники, опять действительность столетней давности воскресла у них на глазах и неумолимо, жестоко требует от них, в лице чиновников, платiть, платiть, платiть! Теперь им уже не пожить для себя и на себя, отныне им всем опять указывает и диктует столичный город Остолем: «треба платити за боргами». Теперь уж им не повеселиться и не порадоваться жизни на окраине почти что вымершего государства и не оставить себе весь урожай до последнего зёрнышка, отныне все они будут вынуждены годувати князя-господаря, князя-володаря, который, как чуяло их сердце, наверняка обдере їх до останньої нитки. Ведь утроба у князя широкая, ведь охота у князя жестокая, как накинется князь со чинóвники, объедят их всех уголовники. «Такая прорва ― все эти дармоеды!», воскликнул однажды в сердцах один из соседей дядечки Лозия. «На меня намекаете, любезнейший?» «Нет же, боги свидетели! я про столичных чиновников: совсем житья от них не стало никакого», поспешил пояснить сосед. «А, ясно, а то уж я подумал: меня хотите куском хлеба попрекнуть». «Ни даже не помыслил бы». «А что чиновники?»
И тут хозяин одного из сельских домиков поведал нашему клопиному князю, теперь уже и не князю вовсе, о том, как сюда, на их землю, понаехало полтора десятка голодных чиновников, они все щёлкали зубами, алчно зыркали глазами, ища чего поесть, «так пришлось нам, знаете ли, соседушка, попотеть, да утолят они глад свой чиновничий и отыдут отсель далече». («Странное дело, нам уже не единожды приходилось с этим сталкиваться в XVвеке», мрачно подумал обо всём этом безрадостном калечный владыка, слушая соседову повесть.) А сосед всё нагромождал подробности на подробности, мелочи на мелочи и частности на частности: «Появился там у них новый князь». («Ничего себе!») «Откуда-то издалёка, говорит, видать, забавно, не по-нашенски, коль уж чинуши под него, гляжу, косят, стало быть, крепко велено по-новому мовити». («Вот те раз», удивился болезный.) «И сказали нам грубо чиновники, те столичные уголовники: “больно сладко живёте, братушки, бо не видим на вас ни заплатушки”».
Невесёлое повествование сосед, как только хватало ему на это выдумки, густо пересыпáл всякими задорными пословицами, отчего говорок звучал у него чуть более жизнерадостно, нежели были на самом деле описываемые им события. О столице вот уже полвека ни слуху, ни духу, так нате вам, снова о них вспомнила купавна драгоценная, видимо, основательно обнищала, поиздержалась, коль уж никакими сусеками не брезгует! Поселенцы, некогда жившие в Остолеме, очень неодобрительно отзывались об этом большом и грязном городе: «много шума, много зевак, толпы бездельников шатаются туда-сюда, толкотня, гам один, разноголосица, улицы длинные, коленчатые, а на палаццо и глядеть жутко: глянул этак вот один, и нá тебе, на выселках мигом оказался». Увечный сосед, сидя при столе молча в своём самоходном кресле, мрачно рассуждал: а что, если и здесь до него доберутся княжеские щупальца? куда ж ему прикажете бежать? и куда вообще он убежит на своей тележке, безногий и без брюха? надо срочно решать, что следует предпринять, если столичный князь разузнает про князя сельского, провинциального? Увечному владыке iam non de iure, nec de facto совсем некуда было бежать, негде было укрыться; не мог он ничего сказать о себе своим соседям: кто их знает, как они к этому отнесутся и каковы будут их ответные на это его признание дальнейшие действия? Наверняка сдадут, донесут в столицу, что, мол, “князюшка, так, мол, и так, но у нас есть новость: мы пригрелигада на шее, выдаём его вам со всеми его нехитрыми пожитками”. Нет, никогда он этого не допустит, пока в его груди колотится ещё живое сердце!
― И что чиновники? ― заметно заволновался дядечка Лозий.
― А что, поели, поспали, всё у нас отобрали, в зубах поковырялись, погостить ещё потом обещались, потом с нашего дома съехали да к себе в город восвояси поехали, вот и вся недолга.
― Сущее безобразие, опять взялись за своё!
― А разве оно так уже было?
― Ещё бы, во дни моей молодости.
― Давно ли это было? Сколько лет назад?
― Уж и не припомню, кажется, в 14**, ― щурясь, припоминал калека.
― Ничего себе! вот это да! это сколько ж вам лет набежало, почтеннейший?
― Нешто я их считал, годы-то свои; идут, текут себе мимо носа, мелькают.
― Феноменально! Да вы ж долгожитель, дядечка Лозий!
― Стараемся, живём потихоньку-полегоньку, собратьев своих радуем.
И было в этих словах дядечки Лозия столько фальши и столько наигранного смирения, что его сосед сразу почуял, что сидящий напротив него в самоходном кресле увечный калека не простая букашка, не безымянное насекомое клопиной породы, но клопик себе на уме, яркая некогда личность, о которой теперь нигде не слыхать ни звука. Покорность фортуне, столь театрально проявлявшаяся во всех движениях дядюшки Лозия, недвусмысленно указывала на то, что этот дядечка Лозийnon est aliquid, qua videri volebat.[2]
Они долго, до самой поздней ночи, хозяин и его гость, беседовали о том да о сём, к вящему неудовольствию хозяйской жены: муж на что-то был сердит на жену, для того и просидел со своим калечным и увечным гостем, пока на небо не выплыла большая белая луна. Гостю же было и вовсе начихать на недовольство сновавшей туда-сюда по дому хозяйки: его зазвал к себе хозяин дома, потому он волен сидеть у них на кухне до тех пор, пока сам хозяин не зазевает от усталости. «Вот ещё новости какие, ― злорадно думал гость, ― стану я ещё по каждому бабьему оханью вскакивать на свои култышки и опрометью выбегать из дома, куда зазван в гости самим хозяином! Нет уж, досижу до конца».
И хозяин дома много чего нарассказал гостю такого, что так живо интересовало увечного князя: ему поведали о новых порядках, какие повелись теперь в столичном городе Остолеме; о новом государе-князе, Гиацинте I, о привычках коего ему кое-что поведали сами чиновники, подобревшие после сытного обеда на халяву, когда были на постое у хозяина этого дома; о новых законах, изданных и обнародованным этим новым клопиным владыкой; о непонятном и диком требовании, аби кожен мовив по-княжому. Гость внимательно слушал рассказчика и только диву давался, какие же там, в столице, произошли разительные и чудесные перемены, перевернувшие клопиный быт с ног нá голову. Гость в течение целого долгого летнего вечера слушал, не перебивая, о чём ему по дружбе рассказывал хлебосольный хозяин дома. Надо признаться, новости для нашего прежнего клопиного владыки явно оказывать одна безутешнее другой: невесть откуда явился, не запылился какой-то пасынок фортуны, живо овладел княжеским палаццо, захватил власть в свои цепкие лапки, заделавшись заправским браздодержцем,[3] отнял у него, бедного, калечного, убогого, всё-всё, чем прежний владыка обладал, лишил его всего на свете, а теперь, неровен час, может и жизни его, отставного князя, совсем лишить.

ГЛАВА 87

Если до восшествия на всеклопиный престол самозванца, князя Гиацинта I, непреходящим влиянием пользовалась латынь, то с началом правления великого князя-гетьмана в моду вошла велико-укрська мова, сильно и нагло не то чтобы потеснившая, а боднувшая щосили своïма рогама бедняжку так, что та покатилась с оханьем и стонами, и о ней надолго основательно все позабыли.
В Великом клопином княжестве наступило благотворное время перемен, хоть и не каждый был этим самым переменам рад, но никто ничего не смел возразить contraducis voluntatem: всех, кого князь уличил в измене или в противодействии своим новым законам, тотчас хватали и бросали в темницы, каких в годы княжения его клопиного величества Рамфоринха Iбыло настроено предостаточно. Желающих власть вела, нежелающих тащила. Гиацинт I, небесной милостью и божьими волями князь всея клопиной державы, провёл первую за все столетия перепись клопиного населения. Результаты переписи князя порадовали: народу в городе много, на селе труженики обрабатывают каждый свой личный участок земельки, а вузы оживают после долгих лет застоя и немоты, в которые их тогда ввергли прежние законы великого евгенического владыки Рамфоринха I.
Прежде чем устанавливать гiляку, самозваный князь Гиацинт Iпровёл вторичное анкетирование городского и сельского населения: ему, клопиному населению, были предложены два вопроса, на которые каждый опрашиваемый обязан был честно и без утайки ответить. Так, в 1-ом вопросе предлагалось прочитать вслух некую не то пословицу, не то скороговорку, состоящую из слов, начинающихся на букву «г», а 2-й вопрос на смекалку: пройти на бумаге запутанный лабиринт, указав грифелельными линиями пути продвижения от края к сердцевине помянутого лабиринта, где находился... шмат сала. Те, кто умели читать, читали все задания сами; бесписьменным эти задания зачитывали чиновники, которых князь опять разослал по городам и весям проверять народ на лояльность новiй владi. У Гиацинта Iбыли свои тайные планы по выявлению ворогiв великого укрського князя-гетьмана. Ненавязчивое же анкетирование никакого подозрения ни в ком поначалу не вызвало: все клопы и клопики расценили этот опрос как новую княжескую блажь. На самом же деле замысел Гиацинта Iтаил в себе особые зёрна коварства.
Его самозваное клопиное величество задумал поделить всех своих подданных на две равные или неравные (смотря по результатам опроса) части: тех, кто без-
ошибочно прочитал предложенные им скороговорки и hэкнул, где требовалось, князь решил щедро облагодетельствовать, записав их во дворянство; тех же, кто напутал буквы и вместо фрикативного h во всех словах произносил велико-клопиное г взрывное, а в довершение всех бед не мог отыскать правильную и кратчайшую путь до сала, тех, волею великого князя, зачисляли в холопы к истинным украм, звонко и отчётчиво hэкающим, безошибно отыскивающим наикратчайшую дорожку до шмата сала на нарисованном на листе бумаги лабиринте.
Третий этап посвящения в великие клопиные укры был физическим упражнением на выносливость: хто не скаче... В великие укры зачислялись только те из сигающих, кто выдюжил полдня подпрыгиваний на одном месте, но не просто сиганий, а подпрыгиваний, сопровождаемых бесконечными методочивыми цитатами их елейных од тех поэтических слизняков, что успели переквалифицироваться из латинистов в ýкры. Не все оказывались такими сильными, в ногах ведь правды нет, многие падали замертво от разрыва сердца, многих подкашивало изнеможение, только единицам посчастливилось допрыгать до конца ― и этим единицам были выданы дипломы о том, что они действительно выдержали государственные экзамены и теперь могут гордо именовать себя великими потомками укрских клопов-трилобитов.*

* Трилоби́ты (лат. Trilobita) — вымерший класс морских членистоногих, имевший большое значение для фауны палеозойских образований земного шара. Известно свыше 10 тыс. ископаемых видов и 5 тыс. родов, объединяемых в 150 семейств и 9 отрядов. По одной из версий, предком трилобитов являлась сприггина — организм позднего протерозоя длиной около 3 см.543—250 млн лет назад.

Поскольку успешно выдержавших экзамен было до смешного мало, а основная масса опрошенных доказала свою враждебность новому князю-гетьману, то и владыка решил не цацкаться с этими хамами, а просто издал свой новый указ, согласно которому все двоечники отданы были в вечные холопы отличникам.I нехай вам працюють, не шкодуйте, бо вони зрадники, не гекають, ― с такими примерно словами милостиво обратился князь Гиацинт Iк победителям такого конкурса, результатом коего стало поголовное крепостное право для дураков и тайных ненавистников великой укрской клопиной нации. Так, 1562 год стал годом, когда многие из выживших были поделены на «вiрних» и на «зрадникiв», и первым из них досталось почти всё, а вторым ― совсем ничего; «вiрнi» получили от великого укрского клопиного владыки земельные наделы с работающими на них клопами-холопами, а «зрадники» сами сделались этими холопами для умело и зычно hэкающих. Отделили, так сказать, чистых от нечистых.
І настали благодатні часи для слуг панських: зовсім би зникли ці слуги безглузді, коли б не направляла їх мудра лапка хазяйська, оскільки мужик без пана, що воша без упряжі. (1563), так отмечала новая укрско-остолемская летопись, когда новые порядки утряслись, устоялись, зацементировались и стали восприниматьсяяк тi, що завжди існували. Руководящая роль господ прописана была с великой точностью и редкой дотошностью: слуги, по определению, ущербны, они не в состоянии отвечать за свои поступки, они не способны существовать самостоятельно и отдельно от своих природных господ, которые, понукая ими, тем самым спасают их от телесной и духовной погибели, направляя в нужное, преданное князю и всему клопиному отечеству русло. О том же самом в один голос хором пели дифирамбические льстивые поэты:

    Щодо слуг, або холопiв, так цим не пристало
    Спрямовуватися на волю, шкідливо чимало,
    Де слуга якийсь реве: «дайте мi свободу!»
    Не подано, так вiн сам дає, згубний, ходу
    Геть iз панського маєтку, такого б ловити,
    А, пiймавши, там покласти на козел та бити.
    «Де тiкав?» «З твойого дому». «Чом це?» «А до волi».
    Тих заковувай холопiв до злоï неволi,
    Бо хто колись втік, тому нема вже довіри,
    Вiд поганого слуги, як від молі, діри,
    Тут зяятимуть в твоïм, пане, господарстві,
    А коли не припиниш, iна цiлiм царствi.

Слуга, по меткому выражению одного из этих сочинителей,

    Мов сýшарка для мóзку, мов деяка свалка
    Залéжаних пóнять: упереміш скалка,
    Ложка, виделка, малий млин, черпáки.
    В оддалi хазяïн ― все зробить навпаки
    Слуга безглуздий, лише пан укаже,
    Тодi й слуга глупий безпомильно скаже.
    Без пана ж свойого і двох слів не зв’яже
    Слуга-невдашка, як пан не підкаже.

Неволя ж в изображении льстивых поэтишек являлась воистину благом для тех закабалённых клопиных подданных, которым совсем не под силу оказалось освоить и выучить великоýкрську мову. Сам образ неволи рисовался так:

    Неволя ― холопам суворая школа:
    Без обов’язків службового кола
    Слуга твiй загýбиться, справ не робля́чи,
    Розум холопський так майже дитячий.
    Для того неволя, та бо виправляє,
    Що мати-природа гірко викривляє
    При зачатті двóма нового холопа,
    Так каже владца, вiн вчений: Європа!
    Самiж у владики, вірте, запитали,
    Уста ж князівські так нам віщували:
    «Там, де культура, свiтло де, та й годi,
    Пiдданi, котрим мило на заходi,
    Завжди всixглупих у послугах мають,
    До воли, до сонця хама не пускають».

Нерадивые холопы, с лёгкой подачи князя-гетьмана, очень скоро сделались объектом всеобщего глумления, смеха и порицания: плохо работают на господ лишь те холопы, которые питают ненависть к своим хозяевам, и та вялость, которая напоминает болезненность, далеко не та вялость, но упорное нежелание, упрямое сопротивление холопа воле своего хозяина:

    А який з холопiв од справ хатнixвтiкає,
    Маєток призводить до занепаду,
    Збиток тішить, витрати хам собі дозволяє,
    Такий пану готуєу маєтку ваду.
    Сікти потрібно злых слуг та ледачих,
    Слуга поганий пану у збиток,
    Праця холопам так не бий лежачих,
    Оранка в полi, хай i дуж, iприток!

ГЛАВА 88

Вся Великая клопиная держава была поделена на поместья, не везде совпадавшие с прежними границами областей; нередко межа некоего поместья пересекала местность под углом в 30 или в 40°относительно основной линии областной межи. Поскольку, по результатам опроса,дійсними ýкрами было признано всего только 30 клопиков, на «отлично» сдавших сложные госэкзамены, что составляло всего 2 % от общего числа уцелевших клопиных подданных, то земля клопиная была поделена на 30 поместных уделов, во главе каждого из которых стоял клоп-помещик, на него же горбатились все те, кто не мог или не хотел из упрямства hэкать скороговорки на «ура», кому не хватило сил скакать на главной площади Остолема, доказывая свою укрскость.
Размежёванная клопиная держава теперь живо напоминала лоскутный плед: почти каждый населённый пункт объявлен был средоточием помещичьей влади и каждый мало-мальски приличный городок ― усадьбой того или иного клопиного помещика. У каждого ново-укра было во владении ровно столько зданий, флигельков и т. п., сколько их успели понастроить до краха прежней державы. Меньше всего повезло тем из помещиков, кому достались наделы в некогда затопленной Лопушиной области. С тех подтопленных земель никак не получалось собирать приличных урожаев, а то, что собирали в житницы, очень скоро начинало гнить и плесневеть. Сущая беда с этой сыростью! ни отделаться никак от неё, ни вывести невозможно, присосалась, и всё тут! Потому клопы-помещики из этой неплодородной области очень сильно завидовали всем остальным клопам-помещикам из остальных шести областей: тем повезло при общем дележе земельных наделов, им достались хорошие, тучные земли, богатые буйной порослью разнотравья, дающей в изобилии семена тем помещикам на пропитание, тогда как у них, бедных и обиженных, в Лопушиной области, хоть шаром покати.Suumcuique, как говорили античные римляне, каждому своё.
Убогая местность некогда подвергшейся затоплению Лопушиной области не радовала помещиков ни своей лепотой, ни своим климатом, ни своими тощими и скудными урожаями: растительности после потопа осталось так мало, что помещики были вынуждены жити за коштами, рахуючи кожну копійку, каковое обстоятельство отнюдь не могло послужить к вящей благодарности князю-гетьману, даровавшему помещикам то, чего ему самому не было жалко. Легко ж так дарить, когда оно тебе ничего не стóит! Словно бы в насмешку, а то, может, и с целью умышленно поиздеваться, большинство клопиных помещиков получили от его гетьманского величества свои наделы именно в той подтопленной Лопушиной области: князю-гетьману было забавно понаблюдать, как это они все там уживутся, не перессорятся ли меж собою.«Cum vis quaedam in est ad usum terram petimur insidiis, non ut sit apud vos: consilium in opis confudistis, maxime autem dat potestatem, quod non potuis sentis tuc non posse», *

* Когда власть предоставляет в пользование земельные наделы, это ещё не означает, что она вас облагодетельствовала, чаще всего власть дарит то, чего сама не смогла освоить. (лат.)

писал один клопиный философ ещё в XIII веке, и то правда: о нас, простых смертных, власти вспоминают лишь тогда, когда они желали освоить земли, кóпи и т. п., но у них ничего из этого не вышло, и тогда власти передают этот проблемный участок неким частным лицам и наблюдают, что из этого выйдет: если у нового хозяина проблемное хозяйство стоѝт на одной мёртвой точке, о таком неудачнике власти забывают и ничем такому хозяину никогда не помогают; однако стоит арендатору привести проблемный участок в божеский вид, да ещё начать получать от него определённую выгоду, власти моментально берут своё обещание обратно и отнимают свой подарок, ведь приносящее выгоду хозяйство нужно самим властям, а того, кто облагородил проблемный участое, вышвыривают вон, не помня его заслуг, даже не поблагодарив за труды.
То, о чём рассуждал тот самый философ, живший за 300 лет до описываемых нами событий 1563 – 1565 годов, случилось именно с помещиками в помянутой Лопушиной области: наседая на своих холопей, выжимая из них последние едва ли не последние соки, помещики чужими лапками заставили этот убогий край расцвести и заиграть всеми цветами радуги, сделав из него волшебную сказку. Столичные чиновники, повадившиеся туда ежегодно, отчитывались перед князем-гетьманом в Остолеме, что так, мол, и так, а край цвіте. Завидно стало зело князю Гиацинту I: какие-то помещики, и нá тебе, выбились в богачи! Отнять! I як вони взагалі посміли бути багатшими нас? ― несказанно возмутился князь-гетьман, ― це в яких же літописах зазначено, щоб слуги розкішніше князів своїх жили? На этот риторический вопрос существовал только один-единственный и неоспоримый ответ-решение: «усе відібрати!», и чиновники, снабжённые каждый соответствующей бумагой, поехали в цветущую Лопушиную область отнимать у клопиных помещиков их поместья, начавшие приносить неплохие доходы; отнимать, ибо эти доходы нужны были самому князю, а князю совсем не было охоты делиться прибытками со своими слугами.
Помещиков согнали с их насиженных мест, лишили их всего, чего они своими трудами добились у себя в хозяйстве, зачитали им бумаги, в которых прямым текстом говорилось о том, что всякому слузі потрібно ділитися з владикою. Помещики только ахнули:вот она, княжеская лукавая уловка! дарят абы что, даже не приносящее никаких доходов, а стоило поднять хозяйство, как оно сразу же оказывается нужно владыке и отходит автоматически в казну. И затаиша злобу владѣтеле, с земель тѣх согнáннiи, на князя-гетьмана своего, и покляшася отмстить тому князеви, ѣдущу ему из мѣста в мѣсто. (1565)

ГЛАВА 89

После того, как помещики были согнаны со своих земельных наделов, им никто уже новых поместий не выдавал: княжеское правительство решило, что подобные щедрые подачки слишком больно ударят по его казённому кошельку, да и не жирно ли будет этим помещикам? Так, помещики остались ни с чем, их уравняли в правах со всеми остальными слугами и холопями, а точнее говоря, вовсе лишили их каких бы то ни было прав на землю.
Земли отобранных князем поместий по всей Лопушиной области, как, впрочем, и следовало ожидать, незамедлительно отошли в вéдение князя-гетьмана, давно уже пускавшего слюнки на помещицкое имущество. Холопи, прежде работавшие на своих господ-помещиков, после проведённой «перереєстрації» тут же перешли в казну, отныне плодами их трудов непосредственно пользовался сам князь-гетьман Гиацинт I, показавший помещикам велику дулю пiд носом. И жалкие клопиные холопи принялись гнуть спины на князя-гетьмана. При этом никакой личной выгоды бесправные холопи для себя не поимели: что помещик, что князь, для слуг разницы практически нет: одинаково обдирают оба.
Будучи переданы из лапок в лапки, отняты у помещиков и взяты в казну, эти безвольные и бесправные холопи, честно говоря, ожидали от нового своего хозяина некоторого послабления, но они жестоко обманулись в своих ожиданиях: князь-гетьман не только не улучшил холопскую долю, но даже, в некоем роде, ухудшил их и без того незавидное и тягостное положение. ― Узято вас, не для того, щоб байдикували, а для того, щоб працювали, ― так уведомил своих холопей новый их хозяин. Положение переданных в казённое имущество господских слуг сделалось против прежнего совсем невыносимым: если раньше с них дирали шкуры одни только помещики, но один помещик всё равно за всеми не уследит, и они, слуги, улучали иногда свободную минутку для отдыха, то вот у князя-гетьмана ни полежать, ни посидеть никогда им уже не удавалось, потому что за ними приглядывали многочисленные княжеские чиновники, везде были чьи-то внимательные глаза и чуткие уши, о фактах лентяйства чиновники лично докладывали князю-гетьману, и тот молниеносно выносил приговор: «сікти!»
Положение во много крат незавидное, поскольку вместо одного помещика у злосчастных слуг появилось одновременно и по разным углам около полусотни соглядатаев, глазастых и чутких, от них же ничтоже утаится. (1565) Гиацинт I, увявши холопiв пiд свою егiду, едва не заморил их голодом. Если бы не имели места случаи летальных исходов, явившихся прямым следствием голода, если бы князь-гетьман не был таким жадным до своего имущества, любовь к неодушевлённым вещам скорее всего перевесила бы в его душе жалость к голодающим холопям, и те бы околели все от голода; но князю-гетьмановi была присуща некая крупица разума, он сообразил, что, если он и дальше будет морить своих слуг голодом, они все околеют, и некому станет на него гнуть спину, тогда князь-гетьман повелел своим чиновникам, чтобы те получше кормили слуг, ибо те ему, князю, как-никак нужны для пополнения казны бесплатным трудом.
Холопи сделались тощими доходягами: с них облезли все цвета, они поблёкли и высохли в щепочки, напоминая теперь тощих палочников или водомерок своими высушенными телами. Питаясь впроголодь, но уже чуть-чуть получше, чем до того княжеского повеления трохи краще їх годувати, бледные, исхудалые и обессилевшие слуги едва таскали ноги, потому никакой особой прибыли князю-гетьмановi с таких вот фитюлек ни на грош не было. ― Що ж це таке? ― то и дело искренне недоумевал князь-гетьман, ― i годуєш їх, i годуєш, а ці доходяги ледь живі. Гиацинт I, видя такое уныние в рядах своих холопей, даже решился пойти на крайние и меры и повел ще трохи збільшити пайок (случай небывалый, особенно учитывая алчность и прижимистость фанатиков жадности), но и такая мера тоже не принесла никаких ощутимых перемен: холопское стадо как было понурым и голодным, так и оставалось во мрачном унынии. Его великоукрское величество не знал, к сожалению, латинской пословицы bisdat, quicitodat, вдвойне даёт тот, кто даёт сразу: длительное морение голодом настолько ослабило его холопей, что они даже и при улучшении условий их содержания, убогого и алчного, ни на йоту не окрепли и ни на грамм не поправились.
Среди холопей нашлось много недовольных, особенно из числа недавних помещиков: они то и дело затевали бузу, пытались внушить холопям крамольные мысли касательно князя-гетьмана, но те слуги были им нужны лишь до первого поворота: случись бунт против князя-гетьмана, они, бывшие помещики, разжалованные в рядовые холопи, получив свободу чужими лапками, намеревались, по подлости своей, кинуть своих освободителей cum prima ocasione, дабы после не разделить с этими холопями общий удел: усмирение бунта, казни и ссылки. Основной задачей недавних помещиков являлось избавление Великого клопиного княжества от нынешнего великоукрского деспота. Дело весьма рискованное, потому как, не удайся бунт и провались восстание, никому пощады ждать не придётся. Тем более, что у Гиацинта Iповсюду были свои глаза и уши. Зная, сколь далёк его великоукрское величество от божественной латыни, разжалованныев холопи помещики условились вести меж собою переписку именно на этом языке, чтоб ни князю, ни его бестолковым чиновникам нельзя было понять содержания писем, буде оные попадут в руки тайной полиции.
При неупотреблении того или иного языка наблюдается постепенное забывание основ грамматики, а лексика незаметно выветривается из головы. То же самое произошло и с княжескими чиновниками, которые, срочно и в обязательном порядке перейдя на великоукрское наречие, стали понемногу забывать латынь, многим из них она вообще стала казаться китайской грамотой. Повсеместное употребление великоукрского языка сделало своё дело: спустя 3 года ни у кого в голове не залежалось ни одного латинского словечка. «Отлично, ― рассудили бывшие помещики, ― если ни он, ни его окружение не помнят язык, тем легче нам на нём вести активную тайную переписку». И с этой встречи заговорщиков из Лопушиной области в Остолемскую полетели письма, исписанные по-латыни. Чиновники хоть и распечатали одно такое письмо, да ничего из него не поняли, тёмен язык непонятный. Ничего толком не заподозрив, почтовые чиновники пустили письмо дальше по адресу, от одних смутьянов (провинциальных) к другим (столичным).

ГЛАВА 90

Поселение, в котором проживал искалеченный клопиный князь, а теперь дядя Лозий, тоже, как и все прочие поселения, в 1563 году вошли в состав вотчины одного из новоявленных клопиных помещиков, до 1565 года поселяне платили оброк своему господину, ходили на барщину; после того, как князю-гетьману приспичило отнять у помещиков лопушиные наделы, весь этот посёлок автоматически перешёл в княжью казну, где чиновники взялись за них с удесятерённой мощью алчного фанатизма рвачей. Прежний же помещник, сперва взятый из их сельской среды и поставленный над ними, а затем лишённый всего своего имущества и снятый с помещицкой должности, продолжал жить в той же самой избушке, из которой его переселили в усадьбу (в особняк г. наместника), а когда слава его закатилась, вернули обратно в ту же убогую лачугу, где он и жил до своего неожиданного взлёта. То был сосед, любивший поболтать с нашим безногим калекой до восхода луны, назло своей жене, которой не нравился засидевшийся у них в хате гость. Его, обычного поселенца, и назначили помещиком, потому что он сдал госэкзамены на «отлично», тогда как все остальные его соседи не смогли прочитать, как следует, пословицы и hэкнуть, где было нужно.
Помещиком их сосед оказался жадным и жестоким: едва только ему, прежде обычному клопу, зачитали княжеский указ о назначении его, простого клопиного смертного, помещиком, он тут же надулся, возгордился, задрал нос; а как вступил в свои владения, так сильно и больно стал зажимать и ущемлять своих соседей, живя в особняке г. наместника, что те застонали от невыносимых тягот и восплакали о своей недавней свободе. Помещик не знал, жестоко вынуждая к работе, что, богатея, он тем вернее привлечёт к себе внимание князя-гетьмана, которому завидно сделается, что у него, помещика, усадьба и хозяйство расцветают пышным цветом. Он жирел с каждым месяцем, его крепнущее хозяйство, ладное и чистенькое, сделалось вскоре предметом чиновничьего отчёта князю-гетьмановi, что, мол, так и так, а вот есть один такой помещик, ставленник вашего княжеского величества, так у него не земля, а сказка плодородная: хозяин, кажись, собирает даже то, чего и не сеял, и всё-то у него налажено, и всё-то у него прилажено, и всё-то у него на своём месте лежит. Завидно князю-гетьману, что какой-то там помещик в далёкой от него области получает со своего помещичьего хозяйства столько личной выгоды, а ему, князю всея клопиной земли, с этих выгод ни гроша не перепадает. И задумал князь-гетьман отобрать у всех помещиков, у кого хозяйства начали приносить ощутимый прибыток, дарованные им поместья, перевести все эти помещичьи хозяйства на казённый счёт, а с помещиками... чтó они ему, эти помещики? из грязи подняты, туда же, в грязь, и нехай будут обратно всунуты! Овва, неподобство якесь, ― так рассудил его клопиное величество князь-гетьман, выслушивая очередной доклад, ― ми ось ïмо в Остолемi аби що, а в них там багатства нечувані? То ж поистине неслыханное дело, чтоб помещик богаче владыки своего оказался! Отнять!
После того, как соседи (за исключением немощного калеки) гнули свои спины на новоиспечённого помещика, ни сна, ни отдыха почти не ведая, после изнурительных работ на поле и в помещицких молотилках, после того, как некогда нищее и убыточное хозяйство начало приносить определённый доход частному лицу, помещику, его клопиное величество взял, да и вытряхнул всех господ из их гнёздышек, и посыпались они, как яйца и личинки моли из ковра людского, когда тот основательно выбивают на улице. Господарство нáше, і нічиє більше, кому, як не нáм, особисто їм володіти? ― задался риторическим вопросом его всеукрское клопиное величество. Сказав так, его всеукрское величество в один день переписал все помещичьи хозяйства, бывшие в помянутой Лопушиной области, на своё высочайшее имя, до зѣла крѣпко учинив обиду помѣщиком. Они поклялись отомстить князю-гетьмановi за таковые кривды, против них его величеством чинимые, и даже выделили из своей среды вожака, самого обиженного изо всех, того, чьё хозяйство оказалось наиболее процветающим и самую высокую выгоду дающим своему хозяину.
Наиболее обиженным оказался помещик, чьи владения находились бок о бок с владениями того помещика, что являлся соседом нашего покалеченного обвалом клопика, дядечки Лозия. Сей обиженный не был лично знаком нашему дядечке Лозию, но калека его тайно поддерживал: ему во что бы то ни стало хотелось вновь занять всеклопиный прадедовский трон и снова развязать евгеническую травлю, но уже против здоровых, чтоб никто не посмел быть здоровей и крепче его, искалеченного и безногого. Сосед, у которого он так любил засиживаться до глубокой ночи, под клятвой тихо сообщил ему о тайном обществе, о кружке из обиженных помещиков, которые собираются отомстить Гиацинту I и свергнуть его, князя-гетьмана, с остолемского престола. У нашего калечного клопика аж глазёнки загорелись адским пламенем: наконец-то! давно уже пора с этим покончить! Однако наш калека предпочёл оставаться в стороне от всего этого, чтоб его не привлекли к суду, если что-то пойдёт не так и общество прихлопнут ещё до того, как оно себя проявит в действии. Мало ли что? Нет, наше дело сторона, никогда не надо лезть на рожон и рисковать своей головой, когда это могут сделать за тебя другие. Наше дело ― умело воспользоваться плодами этих приготовлений, буде им суждено воплотиться в жизнь. Но при неудаче и провале этого опасного предприятия никто тебя не засудит, ибо ты ничего о том не знал и слыхом не слыхивал, так что beatusille,quiproculnegotiis. (Hor.) Ради чего он полезет своей головой в самое пекло? что ему там за выгода такая? или он, как те безрассудные помещики, будет надрываться, а его трудами воспользуется кто-нибудь из этих заговорщиков? Нет, этого наш клопик никогда не допустит, он не такой простофиля! Нет, он будет молча ждать исхода дела, и если затея удастся, если Гиацинта Iсметут с престола и выметут метлой из палаццо, где ему, калеке, и самому некогда довелось пожить, то он, немощный калека и почти что доходяга без брюха и без задних ног, непременно свалится, как снег нá голову, всем этим заговорщикам, прилетит на тройке вошек в Остолем и, не мешкая ни минуты, сам займёт всеклопиный трон в столице, а всех, кто будет против его, калеки, княжения, он просто сотрёт с лица земли, ему не привыкать расправляться со своими нижайшими подданными.

ГЛАВА 91

Общество, умело воспользовавшись царившей в те годы всеукрской языковой истерией, вело переписку на латыни, обсуждая и уточняя, кто что и когда должен сделать, чтобы заговор не потерпел фиаско. Действовать решили по обстоятельствам: если его всеукрское клопиное величество заартачится, то occidere absque misericordia (без жалости убить); если же поведёт себя смирнёхонько, так и быть, оставить в живых и просто выгнать из столицы, отняв у него все княжеские регалии.
Обществу сопутствовал успех: ни одного из его членов не удалось ни обнаружить, ни вычислить, ни задержать тайной политической полиции. Сработано ж у них всё было на славу: непонятный язык (латынь), исключительная осторожность в делах, внешняя весёлая непринуждённость, не вызывающие ни в ком никаких особенных подозрений. Сверх того, упразднённые помещики не уставали возносить хвалы князю-гетьмановi за то, что князь «звільнив їх від тяжкої повинності містити маєток і господарство при ньому». В общем, подданные как подданные, ничем не лучше, но и ничем не хуже остальных клопиных подданных его всеукрского величества. Тем более, что в голову каждому из них никак не залезешь, а та внешняя покорность княжеским порядкам нередко затуманивает мозги и не таким зорким владыкам, каков был Гиацинт I, понадеявшийся на внешнее спокойствие и невозмутимый вид своих подданных, среди которых вполне могли возникнуть и подлые заговорщики.
Заговор не был своевременно выявлен и обезврежен, потому вскоре в городе Остолеме начали появляться провинциальные клопики, члены тайной заговорщицкой ячейки. На их прибытие тайная полиция, давно уже отвыкшая от ежедевных встрясок, сонно пропустила этих гостей из глубинки, обратив на гостей ровно столько же внимания, сколько мы, люди, обращаем внимания на влетевшую в комнату муху, пока та нам не начала досаждать своим жужжанием. Гости из клопиной глубинки мудро рассредоточились по разным укромным углам столицы и затаились в ожидании удобного момента. То время до поднятия восстания заговорщики не тратили попусту: они изучали привычки князя-гетьмана, по каким дорогам его величество любит чаще всего ездить, в каком уголке столицы наиболее вероятна встреча с его величеством, да так, чтоб преимущество оказалось на стороне самих заговорщиков. 2 – 3 недели было отведено заговорщиками на изучение тонкостей столичной жизни и путей колясочных променадов его всеукрского величества по улицам города. Когда же все сведения были собраны воедино, заговорщики списались о точной дате начала действий contraprincipem. План был таков:

H relinquit quotidie ad deambulatio circa urbem ad 10am. Devolvere retro agit in foro manere raeda vetus oppidum iugi describens octo. Lina flumen quotidie princeps solet consistit. Castris solet patitur suos se solum amat. Nobis necesse est esse prope ad ludicras facultatem Н. In hoc casu ulla causa non deesset, quia ille qui scit an non mutare habitum suum, et non sit in eo non in arce deambulatio?

Г<иацинт> ежедневно выезжает на прогулку по городу в 10 часов утра.Его карета проезжает мимо торговых рядов и дальше катит по старому городу, постоянно описывая восьмёрку.У речки Лины князь имеет обыкновение каждый день делать привал.На привале он обычно отпускает прислугу, любит побыть наедине с самим собою.Надо быть недалеко от места отдыха Г<иацинта>. Ни в коем случае нельзя прозевать такой шанс, ибо кто знает, не изменит ли он своим привычкам и не сядет ли в замке, не выезжая на прогулки?

7 липня (или 25 желея по исконному клопиному календарю) 1566 года свершилось то, что так долго и тщательно планировали заговорщики. Его клопиное величество всеукрский князь-гетьман, ничего не подозревая и в превосходном расположении духа, выехал в 10 часов утра на ежедневную прогулку по городу в своей гербовой карете, запряжённой шестнадцатью вошками, с форейторами, с лакеями на запятках, со скороходами, бегущими впереди княжеской гербовой кареты и оповещающие клопиный народ возгласами: «дорогу князевi!»
Заговорщики к тому времени давно уже сидели под мостком, на сыром берегу помянутой речки Лины и терпеливо ожидали прибытия княжеского экипажа со всеми его слугами (которых они условились перебить всех до последнего). Его величество покамест выписывал восьмёрку по улицам старого города (того, что по левую сторону от речки Лины). Заговорщики, изначально условившиеся действовать, смотря по обстоятельствам, тут же на ходу переменили своё мнение, решив избавиться и от князя, и от его слуг, а вошек выпрячь из кареты и живо, молнией полететь на них в палаццо ― занять прадедовский престол.
Вот гербовая княжеская карета с бесценным седоком показалась вдалеке из-за поворота речки. Заговорщики насторожились и приготовились к решительному броску. Вот карета взъехала на мосток, её колёса сухо застучали по поперечным мостовым перекладинам. «Omni tempore» (всё, пора!), подал условный знак глава заговорщицкой шайки разбойников. Все 10 недовольных, разжалованных князем в рядовые холопи помещиков выскочили из своей засады и силой притормозили княжеский экипаж, да так, что вошки встали на дыбы, форейторы перелетели через головы своих ездовых питомиц, а лакеи свалились с запяток и расшибли себе головы до крови, околев на месте.
Из слюдяного окошка своего экипажа выглянул всеукрский клопиный князь, ему стало невтерпёж узнать, что же такое там произошло. Увидев своих наших бывших помещиков, затаивших на него злобу, князь опешил от удивления: «що це ще таке, люб’язнi моï?», спросил он у шайки. Заговорщили, вместо того чтоб дать князю исчерпывающий ответ, просто, ни слова не говоря, тесанули его по княжеской голове увесистым топориком: «от тобi». Его клопиное величество повис безжизненно на слюдяном окошке. Заговор удался. Теперь осталось лишь устранить двоих форейторов. Но с теми пришлось немало повозиться: те двое оказались хорошо сколоченными и сбитыми малыми, потому заговорщикам не удалось притюкнуть их в одно мгновение обушком, но они, шайка, оказались вынуждены вступить с ними в поединок, продлившийся, по свидетельству летописца, около получаса. А в это время...

ГЛАВА 92

К Остолему подъезжало безбрюхое и безногое убожество. Пока заговорщики, на свой страх и риск, вступили в схватку с его величеством и его клевретами, к палаццо подкатил убогий тарантасик, из которого слуги вытащили и аккуратно поставили на землю некое пугало на колёсиках.
Пýгало ехало не наобум, оно было прекрасно осведомлено, в какое время его величество отправляется на прогулку. В то время, как заговорщики приканчивали двоих форейторов, а остальные были заняты отпряжением вошек, никому из них не было никакого дела до творящегося поодаль. А зря. Мимо них, прямо по мостку промчался тарантасик, в котором ехало убожество, жаждущее занять прадедовский клопиный трон, причём занять, не прилагая к этому совсем никаких усилий. Пугало звали дядечкой Лозием, он же Рамфоринх I, он же Лукиан, он же клопик Адриан Флёнович Захватко. Его говорящая фамилия как никогда красноречиво свидетельствовала о его властных устремлениях!
Поскольку безногое и наполовину безбрюхое убожество было осведомлено о том, что говорится некий заговор против князя, ему, калеке, не составило труда узнать, когда и где именно свершится то, что должно свершится. Через соседей, через третьи лапки, пугало узнало, выяснило, что 25 желея, або 7 липня, группа из десяти заговорщиков из числа обиженных и розкуркулених князем помещиков двинется в сторону речки Лины с целью физического устранения князя Гиацинта I. Не желая терять ни минуты, пугало выехало навстречу судьбе в город Остолем: кто знает, авось и получится! У него было много сомнений, однако ж ненасытная жажда власти гнала и толкала его немощное тело вперёд и вперёд, ad historiam, и наш замечательный клопик не посмел воспрепятствовать этому благодатному позыву, дав ему всецело завладеть собою, ибо ― audax factus est historia(историю творят дерзкие). По пути в столицу, вступив в сговор с жителями столицы, заручившись кое у кого поддержкой, вынюхав, где именно и в каком часý имеет место быть убийство князя, наш пройдошливый клопик ради любопытства (а заодно, чтоб уж точно убедиться в том, что заговор учачно воплощён в жизнь) попросил возницу проехать по мостку через речку Лину, поглядеть на этих простофиль, устлавших многими трупами ему, безногому калеке, дорогу к власти и к почестям. «Эхма, ротозеи, вот я вас и обдурил!», ― злорадствовал про себя потенциальный князь, sięgającypoberłо.
Увидев из своего тарантасика сцены физического устранения княжеских форейторов, увидев самого убитого князя, узнанного им по пышной мантии, увидев, наконец, занятых отпряжением вошек от княжеской кареты, столь увлечённых этим делом, что они даже его, соперника, и не заметили, убогое пугало так рассудило в уме своём: «что ж, отлично, всё движется как по маслу, князя нет, палаццо пуст, сейчас мы туда и подкатим». И подкатил, и подъехал. Тарантасик остановился впритык у Церемониальных ворот заповедного города. Золото же, щедро дарованное часовым, живо привело тех в состояние необычайное: все те солдаты упали ниц и поклялись в верности новому своему владыке, едва им сообщено было о разбойном нападении на их прежнего князя, ныне, увы и ах, убитого лукавыми заговорщиками.
И проѣха гость во врата града заповѣдного, и сѣд тамо на престолѣ славы своея, и ста князь, и содѣяся велик и страшен до зѣла убо. (1566), так помпезно отмечает клопиный летописец, снова перешедший с велико-укрского языка на велико-клопиный. Народ возликовал. И чему, собственно, он радовался? Новоиспечённый самозваный князь, избравший себе новое тронное имя Ферокс III, ибо в истории клопиного княжества уже правили до него два Ферокса, которые, несмотря на громкое имя своё, Ferox, отнюдь не были смелыми. Традициянаречения государей таким именем прервалась, ибо те князья опозорили это имя до зела своим недостойным и трусливым поведением. Новоявленный князь решил исправить это дело, доказав, что бывают и смелые Фероксы. Тотчас придворные лизоблюда спекли новую латинскую декламацию и зачитали её громогласно для всех зевак, стёкшихся к воротам поприветствовать нового князя:

   Ferox III princeps solio sedet,                     Ферокс III на трон садится,
   Prior dominus juxta flumen pedet,              Прежний владыка у речки воняет,
   Qui unus erat, timidis, callidus,                   Тот, что был, подлый, трусливый,
   Benedíctus esto ducis nidus!                       Сей владыка бýди счастливый!

Лизоблюдные и задолизные стишки были встречены бурными овациями благоговейно взирающей на своего владыку толпы подданных, которым и в головы не пришло провести аналогию между тем и этим лицами и установить между ними полное тождество. Толпе лишь бы был князь, а какой он будет, не важно. Всеядная толпа «проглотила» и такого. Убожество помахало им с балкона лапкой, и вся многогоглазая, многоголосая толпища пришла в экстаз, повторяя запомнившиеся ей строки их зачитанной поэтами-подхалимами поздравительной елейной оды на захват власти его клопиным величеством князем Фероксом III:

   Quam potens princeps, gratias ei,           Сколь князь мощен, ему же слава,
   Quid super nos est? aura spei.                 Что над нами? надежда, держава.
   Quid infrá nos? terra solidа,                    Что под нами? твёрдая землица,
   Cum eo Gloria non est invalida!             C князем слава паки возродится!

ГЛАВА 93

Изголодавшаяся по неутолённой жестокости толпа очумелых подданных ждала и требовала от его величества скорейшей расправы над злодеями, убившими их князя-гетьмана с его слугами. Толпа ревела в диком экстазе: «крови! крови!»
Ей было обещано: злодеи не смогли далеко убежать, да и навряд ли они станут убегать, желая захватить власть в их столице. Толпа пришла в ещё большее возбуждение, скандируя с выпученными глазами: «крови! крови!» Толпе обещано было много крови, «они тут, они рядом, они едут сюда, вы жаждете крови ― и вы её полýчите», изрекло безногое убожество в запасном княжеском венце.
«Где злодеи?» «Покажите нам злодеев!» «Подайте их сюда!», то и дело доносились до ушей Ферокса IIIраззадоренные голоса из гущи толпы, требовавшей неумолимого суда над заговорщиками, убившими князя-гетьмана. Толпа подданных ревела, гудела и неистовствовала. Её новый повелитель свято обещал, что будет ей пожива, и толпа безукоризненно поверила в это, а пока она раскачилась в экстазе радости, в ожидании прибытия заговорщиков. А вот и они, все десятеро, верхом на вошках. Въезжают в город, ни о чём не подозревая, уверенные в отсутствии каких бы то ни было соискателей, как и они, домогающихся клопиного престола. Ездовые вошки под ними гарцуют, как скакуны. Но... что это? кто это так шумит и гудит на площади? что это может так сильно рокотать? Претенденты на прадедовский клопиный престол привстали на стременах и поглядели вдаль, в ту сторону, откуда доносился непонятный гул.
Так могла гудеть и рокотать одна лишь разгневанная толпа нижайших подданных. Но чьих именно подданных? чьими они станут? Его, а может, его или его? Заговорщики и князеубийцы ехали, приближаясь с каждым шагом вошек, с каждой минутой к своей заветной цели. У каждого сосало в животе от напряжения, от хронического недоверия к сотоварищам, которые были нужны им до первого поворота, а теперь каждый из них желал вырваться вперёд и, провозгласив самого себя князем, предать казни всех своих бывших подельников, как бы те ему, одному из них, наиболее ловкому и юркому, ни помогли в осуществлении чудовищного плана заговора. Они взаимно один другого подозревали и взаимно один другого люто ненавидели, желая один от другого избавиться, как подвернётся такой случай. Но... ни одному из них не суждено было выбиться в главные, поскольку остолемский трон уже оказался занят их калечным паразитом и выкормышем, которого они даже в расчёт не брали ввиду явной физической убогости последнего, а ещё потому, что выбившийся в «дамки» безногий обрубок сам теперь управлял гневом толпы, которой их всех до последнего растерзать в клочья. Miseriæ ubi est unitas fit, non miseriæ. Ту прописную истину в экстазе жажды potestatis домогающиеся трона почему-то выпустили из памяти: когда убожество становится единицей, оно уже не убожество.
Заговорщики въехали на площадь перед заповедным городом. То, что стояло на балконе, утыканное со всех боков подпорками, чтоб за завалиться навзничь, не шлёпнуться с балкона вниз на мостовую, оно, венценосное, указав когтистой лапкой в сторону приближавшихся ездоков, гундосо гаркнуло: «слуги мои, рви и терзай, вот они, голубчики, едут в вашу сторону!» Обезумевшая толпища подданных, толкая друг друга, отчасти давя и затаптывая упавших, рванулась к тем, кто подъезжал в эту минуту к ней, к этой бешеной толпе уже чужих подданных. «Ой... вы чего, милые?» «Совсем, что ль, офонарели?» «Гей, куда прёшь?», испуганно вопрошали ездоки, под которыми вошки порядочно оробели и скукожились, не желая их дальше никуда везти. «Бей их! Рви их!», истошно завопила в толпе какая-то кликуша, и вся эта масса озверелых подданных лавиной рухнула на наших заговорщиков и похоронила их десятерых под собою, растерзав, искромсав, изодрав тех в клочья. «Вот и ладненько, и казнить даже нет нужды, так славненько поработали!», с ханжеским умилением подумал князь, паки добившийся власти. Такой оборот событий оказался весьма по душе новоиспечённому великому клопиному владыке: толпа избавила его, желающего прослыть братолюбивым князем, от необходимости с самого начала появлять жестокость и кого бы то ни было наказывать. Теперь, когда его супостаты пали жертвами народного гнева, никто ему не посмеет сказать в глаза, что-де он такой ненасытный кровопийца, ведь не он же сам расправился со своими соперниками, их убила многоголосая и безликая толпа!
― Ну что, милые мои, довольны? насытились? или ещё хотите отведать?
«Ещё!» «Лей, не жалей!» «Дай ещё!» «Требуем крови!», гудела, ревела толпа, опьянённая злодейством, ничего не понимая, вся в экстазе от совершённого ею акта возмездия. Лица у всех подданных, эту озвереную толпу составлявших, все были перекошены у кого яростью, у кого ― хищной ухмылкой, не сулящей ничего хорошего. Толпа требовала крови, много крови. Новоиспечённый князь не предполагал, что подданные сами начнут от него требовать расправы над супостатами, ведь обычно такого рода инициативы исходили от самих владык, никак не от низов. «Лей кровь!» «Ещё крови!», гудело народное море.
― На сегодня ша! ― зычно каркнул со своего балкона урод на подпорках, ― будут новые дни ― будут новые супостаты ― будет вам новая пожива! Сейчас никого уже из наших недругов не осталось! Расходитесь живо по домам! Не то всех вас бросят в казематы, если не покинете площадь!
Толпа, на которую будто бы вылили ушат ледяной воды, охолонула и начала постепенно рассасываться: никому не хотелось ощутить на своей спине удары здоровенной плети. Хоть, может, князь ныне и новый, а методы, как видно, готов применять старые и опробованные веками. Через десять минут на площади перед палаццо не было ни единой души. «Наконец-то очистили площадь, ― с явным удовлетворением в голосе просипел князь, у которого саднило горло после того, как он зяпнул на собравшихся, ― а то подавай им супостатов, да и где ж я им сколько их наберу? ― Подумав, владыка крякнул: ― А, впрочем, не вы ли сами, голубчики, станете потом для наших милостей теми самыми супостатами? Никогда заранее не радуйтесь, и до вас дойдёт в своё время очередь!»

ГЛАВА 94

Сев на троне, не имевшем к нему никакого отношения ввиду отсутствия кровного родства между ним и законными князьями-предшественниками из династии Соковыжималок, его убогое величество не вставал уже с этого трона, и на то были две причины: первая, что он не мог ходить, вторая, что он всех подозревал в измене и боялся покидать тронное зало, и не покинул бы его ни за что, даже умей он ходить самостоятельно.
Для начала князь окружил себя льстецами, благо те никогда нигде не переводятся. Льстивые, угодливые до оскомины служки целыми днями развлекали его клопиное величество, отгоняя от него тоску. Льстецам ещё было вменено в обязанность слагать оды в честь более или менее знаменательных событий или деяний князя-владыки, изображать его в стихах и поэмах, дабы далёкие потомки, каким ещё предстоит жить на клопиной земле, ведали, каков был великий князь в XVIвеке и как он заботился о своих подданных. И пускай всё это ложь, зато, вопреки своей подлости, он войдёт в историю per poёtica, и что бы там после ни говорили, а быть ему навеки запечатлённым на скрижалах великой клопиной и прочая, и прочая истории! Так, юлящие и лебезящие перед ним елейные поэты, после того как его величество послал комиссию, дабы та засвидетельствовала гибель прежнего князя-гетьмана, разразились следующей слюнявой одой:

   Ferox III misit suam commissionem              ФероксIIIкомиссию свою посылает
   Ad flumen: vivens vel mortuus, nonem          На речку: жив ли, нет ли, вопрошает,
   Habet virtutum dominus, amamus                  Девятью добродетельми он обладает,
   Omnes eum, ore laudamus!                            Любимого князя всякий восхваляет!

«Да, именно такой и должнá быть истинная, отточенная литература, ― сказал князь о поэзии, чьи строфы снова зазвенели у него в ушах, падких на льстивые сравнения, ― пишите, поэты, слагайте оды, потомство судит нелицемерно!» У князя на всё существовал заготовленный ответ, обо всём было своё личное мнение, он не изменил своим взглядам, по-прежнему считая правдолюбом своими заклятыми врагами и супостатами, а льстивых и лебезящих перед ним слуг ― своими помощниками.Тот, кто не юлит и не кланяется, опасен и непредсказуем для его власти и высокого положения, от таких вот прямоходящих, считал владыка, необходимо избавляться немедленно и в самую первую очередь.
Посланная князем комиссия подтвердила: да, князя на самом деле убили, он лежит у речки, недвижим и бездыханен. Форейторы тоже убиты, остальные его слуги тоже погибли при невыясненных обстоятельствах. Что это были за обстоятельства, комиссии то было неведомо, а князю на это было начхать, для него, князя, самое главное заключалось в двух словах: mortuisunt! А как именно всё это случилось, не всё ли равно? Елейные, юлящие перед ним поэты всё равно ж напишут так, как он сам повелит им написать об этом. Поэты были вызваны ко владыке, тот втолтокал им, чего именно он от них ожидает услышать. Те поняли с полуслова, выползли из тронного зала, отбивая по пути земные поклоны. Полдня спустя глашатаи зачитывали новые стихи:

   Feroсi III dixerunt: “midomine, ille             Фероксу III «господин, ― сказали, ―
   Rex Hyacinthus est mortuus, mille              Нет Гиацинта, разве увидали
   Reliquiæ cerebro undique volvuntur,           Брызг тысячу мозга неживого,
   Novellae arboris illi non dabuntur”.             Не дадут побегов, тебе наше слово».

«Слава великому и могучему князю Фуроксу III!» «Слава супостатов победителю!» «Слава на троне воителю!» «Вечная хвала на устах владыке нашему!», на целых пять минут заглушили голос чтеца восторженные клики толпы. Подождав, когда овации утихнут, глашатаи продолжали читать оду дальше:

   Ferox III est gavisus: “euge!                          Ферокс III радуется: «браво!
   Nemo nocere mihi non potest,                       Теперь никто мне не помешает,
   Nunc sum dominus super omnes,                  Отныне я владыка над всеми,
   Qui per nasum meum hic protest?”                Мимо носа кто пробегает?»

«Многая лета великому князю-владыке!» «Вечно ему княжить над нами!» ― снова послышались восторженные вопли топл, внимавших зачитываемой оде и затаивших дыхание. По наступлении паузы глашатаи продолжали читать:

   Lateat princeps: “quis est impíus?                Неясно князю: «кто сей нечестивец?
   A quo factum est? ubi patria?                       Откуда взялся? где его держава?
   Et eorum, servi, quaerо, sius?                       Таково ль их, слуги, достиженье?
   Talis eorum anima est pia?”                          Так душа ли их любяща, право?»

«Смерть зачинщикам и заговорщикам!» «Слава нашему владыке!» «Сто лет ему княжить нами, сто лет ему владеть всеми нами!» «Любимому князю слава!» «Никому не одолеть владыку нашего!» «Великому великое княженье!»

   Ferox III legibus fidelis:                              ФероксIII верен законам:
   “Num quid vere occisus est?” quaerit,       «На самом деле погиб он? – пытает, –
   “Аn adhuc vivit? Servus infidelis               Или всё же жив? Слуга неверен,
   Si mendacium dicere erit”.                          Если истину он искажает».

«Хвала наичестнейшему князю!» «Нет никого порядочней нашего владыки!» «Вечная слава его клопиному величеству!» «Да не познáет он горечи поражения и да никогда не коснётся его сердца разочарование!» «Слава князю вовеки!» ― гудела дошедшая до экстатического умопомрачения толпа подданных. Глашатаи, выждав паузу, читали:

   “Sum honestus ad meum plebem,           «Я же честен пред моим народом,
   In mendacium non possum stare,            Не выношу я вовсе лукавства,
   Si prior vivit dux, non introibo,               Если прежний жив князь, не сяду,
   Illum imperium tum imperare”.               Ему, живому, бразды государства».

«Наичестнейшему слава!» «Наилучшему слава!» «Прекраснейшему владыке слава и многая лета!» «Да процветает под его скипетром Великая клопиная держава и да не будет ей конца вовеки!» «Слава надёжнейшему из надёжных!»

   Et cum certo modo, quod dux non vivit,    Только в гибели князя убедившись,
   Tantum ergo constat procreare,                  Тогда лишь править он согласился,
   “Honestas super regula”, ait,                      «Честность выше власти», вещает,
   “Ut in errorem potest regnare?”                 «Сея кривды, кто ж управляет?»

ГЛАВА 95

Хвалы и хвалители не иссякали. Пугало на подпорках восседало на троне, иногда его выносили на балкон, и оно впитывало в себя ликование толп клопиного народа, умилялось его тупости и недальновидности: «глупенькие мои, ― такие мысли мелькали в голове у этого убожества, ― вы вот сегодня радуетесь, а ведь завтра никого из вас уже и в живых не будет».
Полмесяца князь Ферокс IIIуслаждался одами и песнями, сложенными в его, князя, честь, а потом ему это ужасно надоело, приелось до оскомины. «Пора уж менять линию поведения, ― оповестило безгоное пугало своих советников, ― мы достаточно понаслушались похвал, нам это больше ни к чему». Угодливые, елейные советники, которые не столько давали князю советы, сколько пассивно сами вынуждены были выслушивать его, князя, наставления, тотчас залебезили перед его клопиным величеством: «ну конечно, разумеется, так и есть».
― Толпа глупа и пресна, ― отозвался князь о своих подданных, ― вот уж какую неделю выходим на наш балкон, и ничего новенького не слышим, будто и хвалить нас не за что. Скучно, до зевоты скучно, господа мои.
― Толпа, она такая, ваше величество, ― юлили перед князем советники, ― и никакими законами мозги им не вправишь, в голову никак ума не зальёшь, они уж такими уродились, ваше величество, ничего не попишешь.
― А мы вот думаем совсем иначе, ― возразил на это князь, ― никто им даже и не собирается в головы умишко заливать, просто, коль они так безнадёжно и окончательно глупы, их вовсе не должно существовать.
― Ох, как захочет ваше величество, ― заюлили подхалимы, ― да вот только не одни они такие недалёкие, здесь почти что все таковы, ваше величество, ни у кого здесь особых умов и талантов не наблюдается.
― Это почему же?
― Да был тут некогда один такой властитель, весь народ истребил...
― Не лги, болван! Ты же вот остался, так и все прочие тоже уцелели.
― Я-то что, мы подданные вашего величества, просто чудом смерти избежали и нынче вот вашему клопиному величеству свои смиренные советы подаём, как и что делать... А то был князь, от которого никому вообще спасу не было.
― Лги больше! Хватит сочинять, не бывает таких вот князей в природе!
― Воля ваша, ― пугливо осёкся елейный княжий советник, ― однако...
― Мы вот сейчас тебя отдадим толпе, и будет тебе «однако», болван!
Одного этого упоминания о недавней лютой расправе толпы над десятью заговорщиками живо запечатали все уста излишне болтливым советникам. Владыка ужасно не любил, когда те, кого он созвал для потакания своих прихотям, осмеливаются читать ему, князю, нотации.«Совет для соглашения с нами, одно лишь угождение нам, но никак не сопротивление нашей воле, нашим желаниям, такова истинная роль нашего совета», любил повторять его величество.
― Наша воля такова: поскольку мы лишены задних ног, то никому отныне не позволено иметь конечностей больше, нежели имеется ног у владыки, ― заявил холодно своим ошалевшим советникам Ферокс III.
Над столом совещаний нависла тяжелая и вязкая гробовая тишина. Советники все, как один, испуганно поджали под себя лапки и уткнулись рыльцами в свои тетрадочки, куда заносили княжеские повеления, одно жесточе другого. Его величество князь оглядел всех собравшихся и презрительно хмыкнул: «ну и что сие означает?» Советники задрожали пуще прежнего: им жутко стало за себя и за своих знакомых: ну как владыка повелит поотпиливать им всем ножки?
― Так нам как думать насчёт вашего молчания? Ну, чего накуксились?
― Не смеем оспаривать волю вашего величества, ваша воля священна.
― То-то же, ― победоносно взглянув на притихших своих советников, процедил князь, ― и чтоб у меня впредь на заседаниях ни-ни! Мы не любим, мы и слышать не желаем от вас никаких возражений. Так вот что мы имеем вам сказать, милейшие. Malisubditisuntplenisubditi. Sanisubditesiusnonhabent, sedlanguenscircarescapitoculis. Si res publica potestate sit corpore sanus nemo sanus subditis dicti patientibus ausus flammis oculis. A sanus subditos a recta languens circa memoriam reducit, qui non est nimis. Unde necesse est a sanus subditis maioribus civitatum maximeque urbe. Ex quibus sanus subditis, qui nusquam digerendis potentem, penes manifestabit consilia plena et absque omni condicione. Solarium numerus sensitivo minus dignum nostris sensibus aestimamus, et maxime quia vehemens vivere in screen in administratiоne positiones. Siquis recuset ethico defecerint ob hoc delegit explere mandata si invitis nobis qui eam dimisit. Qui non sit omnibus iis rebus eandem gratiam, quam ad sanitatem, ut qui propter odium. Cum autem pervenisset ad visum diluculo eventus (nam nos ire ad operari est effectus), protinus ad redemptores violationes nostri informationem de legibus. Calumniare audacter! Et fructus noster expeditionem politica sit completum emundationem desiderabilia nostra versa ducatu inutiliа elementa, quae immerito ausus habere bonum salutem. Quos ferro salutis hostes qui somnias quomodo regno privare nos niteretur.Ferrum sanitas, indigentiam damnis ferox et superbus et videbo dominum nostrum sanus subditis nostris sunt oculi pervicacissimi omnino illicitum. Quodsi ne iniuriae qui placere se mutilare coactus fieri male, nisi ipse privatus salutis nobis suspecta esse desinet. Nemo est qui semper sano et non vis exui sit necesse thesauri sui valetudo, quamquam quae reprehensa pro eius duritiæ omnis sanus, et fortis nostra hosti. Sanus, amicum morbo, ut excutias insidens poena est, quanto minus dignum pro redivivus servitii necessitas esset societas pediculorum domesticorum ab elementis est admittendum.Cras vigilant ad cautelam peculiares coetus subditorum custodibus huiusmodi malingerers idem res in esse. Suspendisse dictum respectu custodibus hostium indulgere initium si regimen transferri ad consummationem eisdem necnon ceteris rebus. Et pelagus rem meminisse: non paenitet enim miseratus princeps sanus.

Нездоровые подданные суть полноценные подданные. Здоровые подданные не имеют права попадаться на глаза нездоровым подданным.Если государством управляет лицо, не совсем здоровое физически, никто из здоровых подданных не смеет мелькать у нездорового главы государства перед глазами.Здоровый подданный является прямым напоминанием нездоровому о том, кто тот не совсем здоров.Таким образом, здоровых подданных надлежит в обязательном порядке высылать из крупных городов, и в первую очередь из столицы.Тех здоровых подданных, кого уже некуда будет высылать, подвергать полной и безоговорочной утилизации.Набрать из числа наших подданных наименее чувствительных и наиболее жестоких для отправления ими должности живого сита.Если кто-либо из отобранных на эту должность дрогнет и откажется из этических соображений от выполнения наших приказов, пусть его переведут в разряд неугодных нам лиц. К тем, кто окажется в числе неугодных, применять такие же точно меры воздействия, равно как и ко всем здоровым, чьё здоровье нам неприятно видеть.В целях скорейшего достижения результата (ибо мы намерены трудиться на результат) незамедлительно доводить до сведения подрядчиков о случаях нарушения наших законов. Клевещи смело! Плодом нашей политической кампании должна стать полная зачистка нашего бесценного княжества от нежелательных элементов, дерзнувших обладать непозволительно крепким здоровьем.Те, у кого железное здоровье, наши враги, которые спят и видят, как бы отобрать у нас трон.Железное здоровье, отсутствие увечий, наглое и надменное мелькание здоровых наших подданых у нас на глазах являются вещами прямо-таки непозволительными.У кого нет увечий, тот, если желает нас порадовать, обязан сам себя покалечить и сделаться нездоровым, только тогда он, сам себя лишивший здоровья, перестанет быть для нас подозрителен.Тот, кто здоров и не желает сам себя лишить своего драгоценного здоровья, пусть пеняет на своё упрямство: все здоровые и крепкие являются нашими супостатами.Здоровые, симулирующие болезнь, чтоб избавить себя от наказания, тем паче достойны принудительной утилизации как неугодные элементы общества клопов.Для зоркого и неусыпного наблюдения за нашими подданными отрядить специальных стражников, которые будут всецело заняты выявлением таких вот симулянтов.В отношении помянутых стражников, если те начнут потворствовать врагам режима, применять такие же меры воздействия, вплоть до полного истребления, равно как и к остальным нашим подданным.Главное помнить: жалеющий здоровых не жалеет князя. (лат.)

ГЛАВА 96

После публикации нового княжеского указа из Остолема незамедлительно добровольно схлынуло более 70 % клопиного населения, потому как мало нашлось идиотов, которые бы, желая угодить его величеству, согласились бы сами себя покалечить, лишь бы их оставили в покое. Остальные 30 % не пожелали, надеясь на «светлые времена», покинуть Остолема. Если лишь за беглецами захлопнулись железные городские ворота, как эти бестолковые 30 % горожан сразу же оказались в ловушке: уезжать нужно спешно, а те, кто засиживается на одном месте в ожидании тёплой и безветренной погоды, в конце концов, так и не дождавшись вёдра, гибнут в застенках того режима, который они наивно сочли вполне даже подходящим для жизни.
Когда над головою сгущаются мрачные тучи, оставаться в эпицентре событий глупо и дерзко, если вы одиноки, и откровенно преступно, если на вашем попечении находятся жена, дети и другие близкие. Ни при каких обстоятельствах не советую сидеть на одном месте и выжидать у моря погоды, когда буря с каждым часом на этом море только крепчает! Погубите и себя, и свою семью, и друзей! Покуда имеется хоть какая-нибудь лазейка, в которую можно протиснуться и вырваться из этой разбушевавшейся ловушки, бросайте без жалости скарб, хватайте в охапку своих близких и бегите куда подальше! Ибо что, в самом деле, для вас дороже: призрачная слава взбесившегося государства, перемалывающего своих подданных, или ваша собственная жизнь и жизни ваших близких?
Тот, кто остаётся сидеть на месте, как полип на дне морском, в конечном счёте проигрывает, а если он семьянин, к тому же ещё обрекает своих детей и внуков на травлю и аресты. Только конченый бесшабашный идиот остаётся в середине мятежной стихии, уповая на окончание бури! Только наивный простофиля нигде не видит грозных письмен: «мене, мене, текель, упарсин», только тот, кому отшибло память и чьи мозги окончательно спеклись от идиотизма, остаётся верен тонущему отечеству, сидит в нём кучкой, словно кулёк с семечками, и никуда не сдвинется с места, пока его не посадят в темницу, а заодно ― всех его детей и внуков, о безопасности которых он не подумал позаботиться. Наивно и беспечно сидеть и задерживаться в мятежной стихии можно себе позволить, но только в том случае, когда на вашей шее нет ни жены, ни детей, ни внуков, ни племянников, когда от вашей преступной наивности некому будет страдать по темницам, когда вы отвечаете только за одного себя. Но имеющий семью и сидящий на месте в ожидании «ясной зорьки счастливого будущего» весьма рискует никогда не дождаться этого желаемого и ожидаемого им будущего. Есть чудаки, которые так любят своё болото, что готовы кинуть в его пекло всех до последнего своих родных и близких, обрекая тех на унижения и гонения, лишь бы только остаться на месте. Лично для меня такие чудаки являются отъявленными преступниками, которые ради своей идиотской прихоти готовы покалечить жизни своим детям и внукам. А дети и внуки, любя отца и деда, тоже связаны по рукам и ногам: deiureони могут покинуть это болото, эту навозную и зловонную кучу, но никуда не уезжают, повинуясь зову крови: они любят своих родных, никуда не хотят от них уезжать. Таким образом, выморочный патриотизм отцов и дедов оборачиется трагедией для их потомства.
Против таких вот «мешков» и «тюфяков» и разразилась политическая кампания, инициированная всеклопиным князем Фероксом III, жалким калекой, сидящим в кресле на подпорках. Стражи порядка заходили в каждый дом, придирчиво оглядывали каждого подданного на предмет наличия у них болезней, увечий и т. п. Горе было тем, кто был здоров (как и в прежние времена, в первое княжение владыки под именем князя Ра, ― горе тем, кто оказывался болен или стар): всех, уличённых в железном здоровье, изгоняли, выселяли из домов, высылали подальше из города на самые выселки. Остолем снова почти опустел и обесклóпел. Зато на выселках заметно прибавилось новых лиц, которым, надо сказать, ещё очень крупно повезло, потому как всех остальных, на которых уже не хватило места в глубинке, подвергли срочной утилизации. Снова началось в Великой клопиной державе массовое умопомешательство. Снова поволокли на расправу без суда и следствия всех, чьё существование было для князя совсем нежелательно. Если в первое княжение клопиного владыки, в бытность его ещё здоровяком и крепышом, гонения обрушивались на больных, то теперь, во второе княжение владыки, когда он уже был искалечен и лишён задних ног и доброй половины брюха, гонениям стали подвергаться, наоборот, исключительно здоровые клопиные подданные. Немощный безногий калека, сидящий на троне, подоткнутый со всех боков подпорками, ненавидел здоровых, беспечально живущих подданных и пытался всеми силами омрачить их земное существование, еженощно обдумывая злодейские планы, которые он во что бы то ни стало воплотит наутро в действительность. Это гадкое и пошлое убожество, не имеющее каких сил даже ползать по земле без риска выпадения кишок из порванного брюха, теперь управляло клопиным государствоми не желало поступаться властью ни на йоту. Оно ревниво и зорко, почти как старый муж за молодой женой, следило и приглядывало за всеми здоровяками, кто пытался уйти, убежать из-под чудовищной репрессивной махины, и, как ветхий муж велит сыщикам следить за своей молодухой, рассылал своих преданных чиновников и стражников, дабы те выявляли, кто из его подданных здоров, а кто болен. Государственный неусыпный контроль над здоровьем и нездоровьем сделался бичом для подданных его клопиного величества Ферокса III, он с каждым днём и часом ускорял вращение своей внесудебной махины, и никто, кому не пришло в голову заблаговременно покинуть свои города, никто уже не мог спастись от княжеской карающей десницы. Здоровье сделалось поистине проклятием для подданных его величества: лишь единицы, будучи психически неустойчивыми типами, пошли на самовольное увечье своей плоти, и с таких, как с евнухов в гареме, снимались любые подозрения в неблагонадёжности; основная же масса подданных никак не желала самоё себя калечить, и потому терпела жуткие гонения.

ГЛАВА 97

Отворяйте, государева стража! ― гремело за дверями, ― ну-ну, живей там! чего копаетесь, как сонные мухи? ― и, совсем потеряв терпение, ― да отворите вы, наконец, или нет? Живей, живей! не то двери высадим!
Хозяин, чвалыгая ногами, шёл отмыкать засовы. Влетевшие бурей в предбанник государевы «очи» придирчиво и въедливо вглядывались в хозяина дома, во всех его чад и домочадцев, отмечая про себя, здоровы ли они, и насколько здоровы, или больны, и в какой степени больны. Если государевым «очам» хотя б одно что-нибудь казалось подозрительным, они хватали за воротник хозяина и хозяйку, трясли их изо всей мочи, выбивая из них признание в симулянтстве, в насмешках над его величеством и т. д.
«Смеялся над болезнями его величества?» «Никак нет». «Лжёшь, смеялся, ты и твоя жёнка оба наглые притворщики». «Никак нет, ваша всезрячесть». «А вот не надо из меня дурня лепить, нешто я не вижу, как вы оба рожи-то свои покривили от смеха». «Нет, вам почудилось». «Я не пью, мне никогда не чýдится», и государево «око» толкало и трясло крамольников, никак не желающих покаяться в преступной слабости: в желании посмеяться над его величеством. Согласно новому закону, рrincepssubditorumaegrumsanovideriludibriumutaequeturpatriaetdomesticisadversariumcuinihilsacrum, т. е. здоровые подданные, замеченные в глумлении над больным князем, да будут приравнены к изменникам родины и супостатам, для которых ничто не свято.
Новый княжеский закон позволял его ревностным слугам чинить любые взыскания в отношении кого бы то ни было, применять любые методы воздействия к кому бы то ни было, ни считаясь ни с никакими нормами морали. Здоровые и крепкие подданные, пышущие здоровьем, суть враги его клопиного величества, именно так заявлял закон устами князя Ферокса III. Здоровым же нечего делать среди больных, здоровые не смеют мельтешить перед глазами немощных, здоровые опасны для больных, вполне определённо и недвусмысленно возвещал в каждом параграфе зловещий княжеский закон.
― Ты ногу-то не волочи, не приволакивай, хорош придуриваться!
― Дык я ж не приволакиваю, таким я из яйца вылупился, ваша всезрячесть.
― И, нет, не дури мне голову, шельмец, нога у тебя здоровая, сам здоров!
― Не думал я вашу голову темнить, ваша всезрячесть, я и вправду болен.
― Ну, это мы ещё посмотрим, ― загадочно ответил на это стражник и взялся тискать хозяйскую жену, меж тем зорко следя, какова будет реакция обиженного хозяина на таковское его, государева «ока» поведение: кинется на стражника ― здоров, не защитит жену свою перед незваным гостем ― лукавый симулянт, за которым ещё нужен глаз да глаз.
― Ты чего творишь-то, гадина? ― ринулся хозяин к страже, совсем позабыв о своей «болезни»: обида в нём взыграла и перевесила, пересилила наигранную хитрость, он кинулся с кулаками на государево «око», буквально в два прыжка преодолев половину предбанника.
― Га-га-га! ― зычно загоготали стражники, ― ай да увалень! ай да симулянт! великолепно сыграно! ― и, хватая за усы хозяина и хозяйку, ― вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении против его клопиного величества: вы умышленно и злонамеренно глумились над недугами нашего владыки, вы двое виновны.
Обвинённые в тяжкой статье опешили, они ещё артачался, они пытаются для себя всё уяснить, за что, собственно, их преследуют по закону. Однако стражники не дают им опомниться: один из них цепко схватил и держит обоих хозяев за усы, а двое остальных бегают по комнате, вылавливая личинок, и запихивают их в мешки. Семья разорена и разлучена. Гнездо развеяно вихрем закона. Жилище сиротливо опустело и обесклóпело. Никаких объяснений, никаких разговоров, et ab omnibus quæ te possunt in iudicio contra te, т. е. всё, что будет сказано вами, может быть использовано в суде против вас.Но суда как такового и нет, их даже не судят, а то, что происходит в «суде», напоминает какую-то выморочную и кошмарную фантасмагорию: зачитали приговор, осудили на полную утилизацию, как порочащих недуг его величества. Вот тебе и всё «объяснение». Никаких прокуроров, никаких защитников. Судья, обвинитель и следователь в одном флаконе. Никаких свиданий с родственниками. Никаких последних желаний перед смертью. Никаких поблажек. После того, как приговор зачитан, он немедленно приведён в исполнение теми же самыми государевыми «очами».Iteadinfernum, amicimei!― такова прощальная формула в княжеском «суде».

ГЛАВА 98

Его клопиное величество Ферокс III, как уже было сказано выше (III, 94), никогда не покидал стен княжеского палаццо из боязни, что его «подсидят». Он безвылазно сидел в тронном зале, то и дело обдумывая свои мрачные планы, обсасывая подробности мучений, каким он желал подвергнуть как можно большее количество своих клопиных подданных. Советники же не смели и помыслить о том, чтобы предложить своему князю «немножечко развеяться», ведь их тогда сразу всех уличат в государственной измене и в подготовке вооружённого переворота в пользу какого-нибудь уцелевшего здорового супостата, пока что его величеству лично не знакомого. Да мало ли, что они могут вычудить? Здесь, на вершине власти, нужно быть особенно осторонным и держать ухо востро!
Его клопиное величество Ферокс III обычно просыпался в 8 часов утра. Потом завтракал. Покуда его величество были заняты завтраком, два льстивых поэта, пытаясь перещеголять один другого, заливались цикадами, зачитывая владыке свои плаксивые и слюнявые оды на латинском языке:

   Incomparabilis princeps, stellam matutinam           Несравненный княже, утреннюю зорю
   Videmus in throno, lucem splendidam,                   Зрим на престоле, свет незаходящий,
   Lumen universum, undam matinam,                       Светоч вселенной, сверкание морю,
   Aenigma tam signum-pyramidam.                           Див-пирамиду, загадкой глядящий.

Наслушавшись хвалений, его клопиное величество спроваживал поэтов, звал к себе советников. Те подробно докладывали князю о том, как обстоят дела в его, князя, клопином государстве. Советники робели, у них мелко дрожали колени, никто из них не знал наперёд, что его ожидает в следующее мгновение. У князя-самодура была привычка неожиданно повышать в чинах, так же и разжаловать, потому по его, князя, внешнему невозмутимому виду совсем нельзя было даже догадаться, в каком настроении духа пребывает его клопиное величество, какой именно стих может найти на него спустя минуту. Такое психологическое напряжение давало о себе знать: двое из семи советников слегли окончательно, переживания сильно подточили некогда железное и могучее их здоровье. Те, кто за всю жизнь ни единого разу не ойкнул и не жаловался на своё самочувствие, увы и ах, лежали в постелях, едва ворочая заплетающимися языками, так сразило и скосило тех советников ежедневное внутреннее беспокойство за свою судьбу и за судьбу своих близких. «Меньше голов, меньше и неразберихи, от советников одни лишь пререкания, а без них намного лучше и спокойнее», отозвался князь, когда ему сообщили о поразившем его помощников недуге. Его клопиное величество никак не отнёсся к этому печальному известию, он почти сразу перевёл разговор на «погодную» тему, что, мол, дожди надоели, всё льют и льют.
Советники, так неожиданно слёгшие в недугах на постели, немного времени спустя переселились в лучший из миров, откуда их уже не под силу оказалось бы вытребовать даже такому могущественному повелителю, как его клопиное величество князь Ферокс III. «Туда обоим и дорога», сухо отозвался князь, едва тому горестно сообщили о кончине двух его советников. «Ambo nil non fecerunt ut amplio vitæ nostrorum servorum, eos iubebitis desiderare? vixerunt ambo similis tenebræ, abierunt similis tenebræex nobis, non dimiserunt ne non memorias. Ita est, meminisse vivi valet ad obumbrationes? сogito, non dignitas is».

Оба они ничего не делали для улучшения жизни наших подданных, так о них ли прикажете жалеть?они двое жили, как тени, подобно же от нас, как тени, и ушли, не оставив по себе никаких воспоминаний. Так стоит ли живым вспоминать о тенях? я думаю, не стоит. (лат.)

Вестники печали вышли из покоев князя, словно громом поражённые: нет, им прекрасно было ведомо, что у князя нет никакой жалости к подданным, коих он лично не знает в лицо, но... сами посудите, отнестись с таким презрительным и убийственным равнодушием к кончине двоих советников, это уж слишком! Но, опять же, никто из выживших не рискнул заикнуться о сухости своего владыки, у каждого из них уста были всечасно на замке, все они крепко заставили себя позабывть о том, что и у них есть собственное мнение. Официально князя именовали добрым и отзывчивым, для своих приближённых он был любящим их в глубине души, а на самом деле, без фасада, скотина скотиной. Ему совсем никого не было жаль, он существовал единственно ради одной только власти.
Уродливое безногое убожество, сидящее в тронном зале на подпорках, пугало без чести и совести, все свои силы напрягло и направило на осуществление по всей клопиной земле своей звериной политики. Ему, князю, безразлично было, до какой степени обнищает его клопиный народец, ему было начхать на то, до каких слёз он доводит разоряемые семейные гнёзда своих подданных. Для него существовало только одно утешение ― его власть, и ею князь ни с кем не желал делиться. Ради сохранения за собою княжеского титула и княжеской власти он шёл на любые преступления, он бы и мать свою родную угробил, если бы мать попыталась делить с ним его власть. Сия гниющая развалина, сей пенёчек жил, и не просто жил, а властвовал над тысячами своих ничтожных подданных, указывая им, как они обязаны жить и как должны его, князя убогого, почитать! Нет на свете более неприглядной картины, как та, что являет уродливое убожество, осиянное властью, и бесправный народец, этому уродливому убожеству подло прислуживающий. Нет на свете менее достойного лица, как тó лицо, которое не обладает никакими достоинствами, однако претендует на мировое господство, нагло заявляя свои «права» на все полюбившиеся ему чужие земли.
Ферокс III именно был из этой породы клопиков, которым, сколько ни подай, всё мало. «Наши земли целый век не растут, не пора ли что-либо предпринять для расширения границ нашего княжества?» «Воля вашего величества для слуг ваших святой закон». «Ну так посоветуйте, кого легче захватить?» «Самые беспечные жители находятся к полночи от владений вашего величества». «И какая это земля и чья она?» «Тамошние жители ― истинные демократы». «А что там за демократия такая?» «Все подданные равны». «А разве так бывает, чтобы все подданные были ровней князьям?» «У нас ― нет, у них ― да». «Сущее безобразие, и как их только молнией не пришибёт, негодников?» «Ваша права, княже, они там вконец осатанели». «Eopugnatum cum illis» (иду соевать с ними).

ГЛАВА 99

Война никогда не приносит выгоды простым подданным, которых владыки вытаскивают, выталкивают ѝз дому и насильно посылают воевать за их, князей и владык, сугубо личные, шкурные интересы. Война бывает выгодна только лишь для тех, кому она нужна. Остальным же эта злая ведьма ничего, кроме гибели, увечий, потери близких и полнейшего разорения, никогда не приносит.
Хвалители войн обычно кормятся от этих войн. Простым подданным война и сто лет в обед не нужна. Простой народ любит жить у себя дома, не отходя от своего хозяйства ни на шаг. Но князьям никогда ведь не сидится дома на печке, им вечно хочется потрясти щитом и погреметь копьём о чужие ворота: что вы, они же такие великие, а ворота неприступной крепости такие низенькие, что те, кто находится по ту сторону крепостных стен, просто обязаны, повинуясь охватившему их чувству благоговения перед величием выскочки, отворить настежь городские ворота и впустить вовнутрь своего города все несметные вражеские полчища, сдавшись на милость победителю! А такого не бывает без золота!
Таковым же хвалителем войн и вообще певцом исключительно силовых методов решения любых проблем, являлся и наш замечательный обрубленный и покалеченный владыка Ферокс III, Сидящий-на-подпорках. Он прямо заявил, и даже грохнул кулачком пó столу: «eopugnatumcumhostibus» (иду сражаться с врагами). Советники, уже успевшие ощутить на своей коже, каково это перечить князю, естественно, ничего тому не возразили: мало ли что? Напротив, узнав о том, что их клопиное величество ни с того ни с сего вознамерился воевать с соседями и захватывать их земли с новыми подданными, советники, как никогда, разулыбались, возликовали, «это поистине великолепно, потому что достойно такого героического владыки, каковы естé сами, ваше величество», таково было единогласное решение всех пяти советников из поредевшего государственного совета. Ферокс III надулся, как мыльный пузырь: а то как же, ведь он же duxmaximus, magisteretc. omniumsuorumservorum, possessorsuarumterrarum, etc., и как же ничтожным слугам сметь поучать своего вождя и самодержца, держателя земель и учителя своего единственного? Разумеется, что никто и не посмел пикнуть против военного похода, о котором вдруг возмечтал его клопиное величество!
По всей клопиной земле побежали чиновники ― насильно забирать в войско молодых клопиных хлопцев, отрывая их от папок и мамок, от бабушек и дедушек, ни на чьи слёзы не взирая, ничьих воплей, ни клятв не слыша и попечения о покинутых стариках вовсе не ведая. Новобранцев привели в столицу, насобирав по сусекам со всей Великой Клоповии, составили из них весьма жидкое (а большего и негде было насобирать) 300-тысячное войско (это против прежних-то миллионных) и скомандовали идти на полнощь, бить врага.
Новобранцы потопали на полночь, в истинно демократическое государство во главе со своими безжалостными клопиными генералами и полковниками. Шли они туда полгода, делая привалы на постое у частных лиц и объедая их подчистую, так что потом многие околевали с голоду, так живенько погостили у них гг. военные. Впереди войска везли чучело того «пугала», что осталось в городе неусыпно стеречь свой княжеский трон. Чучело князя, как и положено, сидело, обложенное со всех боков подпорками, чтоб того гляди не хлопнулось наземь, не потребовало дорогостоящей починки. Это чучело, этот мешок, набитый домашними отходами (всё экономия, всё подешевле), везли с великими предосторожностями, берегли, как святыню, как зеницу ока, оно было вместо полковых знамён (экономика должна быть экономной), на которые князь тоже строго запретил резать лишнюю ткань. Чучело ехало прямо, и всё войско шло за ним, не сворачивая; чучело налево ― и клопиное войско налево; чучело направо ― всё войско направо. Генералы ехали впереди всего войска, по обеим сторонам от колымаги, на которой восседало чучело остолемского князя: они, собственно, и управляли всей этой махиной, указывая вознице, куда ехать и в какую сторону сворачивать. Жиденькое войско вышагивало вслед за бравыми генералами, кои, по немощи своей старческой, ехали на тарантасах, и ноги их пребывая в покое.
Постои были особенно лакомы для гг. клопиных генералов: они так любили обчищать и объедать штатских, что кушали за семерых, так что солдатикам и низшим чинам всеклопиного войска совсем ничего не перепадало. Поев, поспав и снова подкрепившись на дорожку, гг. генералы командовали подъём и общий сбор, и снова 300-тысячное клопиное войско двигалось вперёд, навстречу неизвестности, которая не сулила никому из рядовых ничего хорошего. Солдаты не могли знать, что их ожидает на чужбине, но у них постоянно было такое ощущение, что их там никто не ждёт с распростёртыми объятиями и что приём хозяев навряд ли обещает быть радушным. Это молча нашёптывало им, рядовым новобранцам, их шестое чувство, которое всегда знает куда больше разума. Но у солдат не было никакого выбора: тех, кто не желал идти вперёд, приканчивали на обочине дороги пиками. Так и текло на полночь это пустынное войско, имея захватить истинно демократическое и клополюбивое государство и подчинить оное всецело его клопиному величеству князю Фероксу III, Сидящему-на-подпорках. Остолемский владыка повелел: «землю захватить, никого не щадить и пленных не брать». Напутствуемые такими воинственными лозунгами, новобранцы воодушевились, гг. генералы и полковники напыжились, но затем такая бравость осталась лишь на лицах и в сердцах у тех, кто обычно командует, а не выполняет чьи-либо команды.Зольдаты шли на верную гибель; офицеры ― в надежде на мародёрство и на сытые постои в домах побеждённого населения.
Ох, сколь же все они, гг. офицеры, горько ошибались! Мечтая о сладких молочных реках с кисельными бережками, они никак не предполагали, что никто их там не ждал и никто для них столов не закатывал. Коренное (тоже клопиное) население истинно демократической державы встретило войско более чем прохладно. Точнее: совсем холодно. Будучи истинными демократами, они отнюдь не стали с ними воевать на мечах и на копьях. Они их всех... заговорили. Офицерский состав и солдаты сами были не рады тому, что вторглись в пределы сих демократических земель. Товарищи истинные демократы встретили их залпами шуток: и что это на пень такой едет на телеге? и отколь они такие нищие и голодные? и что они здесь у них забыли? После этого истинные клопиные демократы притащили всё войско на суд, где судили их, при соблюдении всех мельчайших и дотошных процессуальных формальностей около 14-ти лет, измотав их вполне себе демократическими допросами, доведя их всех до полнейшего и окончательного умоисступления, и под конец приговорили всех к заключению в псих. «заповедниках».Sictransitgloriamumdi.

ГЛАВА 100

Но его величеству так и не суждено было узнать о результатах окончания военной кампании. Когда он отправил войско на полночь, за пределы Молочайной области, в 1567 году, желая, чтоб их всех там, здоровеньких, перекалечило или чтоб никто из них так и не вернулся с войны, тем самым уволив его, князя, ото всяких там палаческих обязанностей («война виновата»), то в отсутствие войска его клопиное величество Ферокс III обратил свои высочайшие взоры на оставшееся мирное клопиное население, которое не пошло на войну по старости или по дряхлости: «а так ли пристально и зорко наши стражники выявляют ложных калек в нашем княжестве?», задался тут таким вопросом его величество.
На очередном заседании совета (совет с маленькой буквы, ибо слуги не выше господина своего) клопиный владыка изрёк высокопарно: «Нам недостаточно, не в должной мере докладывают, каковы дела в нашем княжестве: совет молчит и от него не дождёшься никакого мало-мальски вразумительного ответа; стоит нам задать одному из вас вопрос в лоб, как вы тотчас же откидываете копыта, а сие не есть хорошо, господа мои». Совет молчал и слушал, что ему имеет изречь Ферокс III, Сидящий-на-подпорках. Всем было предельно ясно: их владыка, избавившись от молодых и сослав их на войну с истинными клопиными демократами, тем самым лишил пожилую оппозицию свежих молодых сил, а им самим, недовольным дедам и бабкам, нет мочи вступать в борьбу с коварным, лукавым и неуловимым демагогом, каков был их клопиное величество, его калечное убожество князь Ферокс III. Совет притих: владыка, до сих пор воевавший с семьями простых смертных, решил теперь взяться за семьи членов совета, тряхнуть их, да так, чтоб пыль во все стороны полетела хлопьями. У себя дома они даже не смели ничего сказать своим родным и близким: до сумасшествия подозрительный владыка приставил наушников и слухачей едва ли не к каждому дому, где проживало то или иное высокопоставленное семейство, чей глава являлся членом совета его калечного величества. Семейства безмолвствовали. Принцип divide et impera(разделяй и властвуй) был внедрён с помощью страха на славу: ни один из членов совета не осмеливался пикнуть у себя дома ничего против князя и его антиклопиной политики. Страх запечатал уста главам семейств, они были лишены возможности предупредить своих близких о нависшей над ними туче, они не могли сказать им ничего, прямо и без экивоков, что так, мол, и так, живо убегайте и прячьтесь, покиньте столицу! Нет, ничего такого члены совета дома у себюя сказать своим близким не могли и не дерзали заблеять об опасности.
Его клопиное величество Ферокс III цепко и надёжно ухватил их всех за горло и не отпускал ни на мгновение, не допуская даже мысли о том, что его советникам тоже, как и всем его подданным, вообще-то нужен воздух для жизни. Такая удушливая атмосфера всеобщей подозрительности лишила его клопиное величество, одного щза другим, ещё двух советников. Трое оставшихся задрожали паче прежнего: чем меньше народу, чем больше, ergo, отводится внимания каждому из оставшихся. Ферокс III растряс и распотрошил их семейные гнездышки и отправил их детей и внуков на войну против истинных клопиных демократов, «пущай повоюют, авось опыта наберутся, а желательно, кабы сгинули навеки», злорадно рассудил его калечное величество. Трое из оставшихся советников, у которых жестокий князь отнял их любимые семьи, притихли и окончательно до покойников уподобились. О чём бы ни спрашивал их владыка, они на всё молча трясли головами и отвечали одно «угу», и больше ни звука.
― Славные слуги ― это немые слуги, ― цинично хохотал его величество, ― вот так бы с самого начала и вели б себя, и никто бы вас никогда не тронул, ни детей ваших на войну бы не отправлял. Сами виноваты: выступали много, вот и довыступались. Мы же вас предупреждали: никаких возражений никогда ни от кого не потерпим; вы не вняли нашим предостережениям; вот теперь имеете, что имеете, сами пеняйте на себя; языки ваши суть враги ваши, господа мои. Не мы начали эту бойню, но вы сами своими лишними словами вынудили нас принять такое решение и пойти на такие немножечко чудовищные меры, господа.
Ферокс III говорил тихо и ласково, мило заглядывая каждому из оставшихся советников прямо в глаза, а через них проникая в самую душу, отчего тем казалось, что никакие мысли, промелькнувшие у них, советников, в голове, для него не тайна, что его клопиное величество знает уже всё заранее, что от него совсем нельзя скрыть никаких мыслей. Такое понимание гипнотического всемогущества князя вводило его советников в трупное безвольное окоченение. Трое советников были на крючке у князя, им некуда было деваться, не на кого было и понадеяться: их жёны были утилизированы, как лжекалеки, глумившиеся надо всеми больными и над его величеством в особенности; их дети и внуки были от первого и до последнего все отправлены князем на антидемократическую войну с истинными клопиными демократами. Следующим этапом в этой трагикомедии станет их, советников, непосредственное заключение в подвалы, как изменивших присяге и князеви своему. Потому советники соглашались буквально со всеми злодейскими планами своего повелителя, послушно и безвольно подписывали какие угодно бумаги, только бы им самим дали спокойно умереть дома, не под следствием. Им, советникам, были безразличны сломанные и покалеченные судьбы тысяч клопиных подданных его величества, они пеклись только о самих себе, готовые оправдать любое княжеское преступление, обелить самое чёрное его злодейство, только бы их самих оставили в покое. Малодушие служило спусковым крючком: советники безмолвствовали ― в стране процветал и наращивал свои обороты ужас. Никто князю не перечил, и князь делал, что его взбредало в голову, не соотносясь ни с чьими мнениями и беспощадно воюя со всякого рода сомнениями.«Infantiaestservimaximevirtutelegis», любил повторять его клопиное величество: немота ― наилучшая добродетель слуг закона.
Пугало на подпорках скорее всего добралось бы и до тех троих советников и придушило бы их окончательно, если бы не одно чрезвычайное происшествие: внезапно надежда всего клопиного княжества... и с ч е з. Где он оказался? куда он пропал, этого никто не мог знать. Но факт остаётся фактом: Ферокса III, Сидящего-на-подпорках, нигде не было. И зваша его слузи его, и не могоша докликаться донь, колико бы ни напрягали гласы свои. (1568), повествует летопись.
И ведь ещё с того вечера прежнего дня все видели своего владыку, беседовали с ним, а тут нá тебе, ни слуху, ни духу. Начались поиски по всему княжеству ― князя нигде нет, ни даже следа от него не осталось. Что за наваждение? Троих советников разбил паралич от ужаса: они так сильно испугались, что их засудят за убийство князя, что в головы им шарахнуло, и они упали, недвижные и немые от немощи. Подданные и стражники всю столицу перерыли, но так никого и не обнаружили. Опечаленные стражники были вынуждены признать: владыка исчез, его нигде нет, а глава государству необходим, ergo, необходимо искать нового кандидата на всеклопиный престол, чтоб Великое клопиное княжество не «овдовело» и не рассы́палось на отдельные области. Но ничего этого клопиный владыка не увидел, посколько опять провалился в другое время.

Москва, 2017 г.




[1] дело кончено, дело исчерпано, дело закрыто (за недостатком улик) (лат.) [2] отнюдь не то, кем он сам желал бы казаться (лат.) [3] браздодéржец, -жца м. ― управляющий колесницей.  






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 25.11.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2953506

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1