Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том III, главы 1 --- 20



Т О М III
И в перемирье странное вступили
Те, что волками меж собою были.
    П. Шелли. Возмущение Ислама, Х, 7

ГЛАВА 1

Мы оставили нашего Адриана Флёновича в XVI веке, в должности наместника Лопушиной области, благоприобретённой в годы пресветлого княжения его величества государя Холерика V (1478). Лукиан Свербёж, как он сам себя изволил назвать на заставе глуховатому солдату-инвалиду, став наместником, развил по всей области такую потрясающе бурную деятельность, что всё исконное население взвыло от горя, от ущемлений и неправд, чинимых новым их наместником, сухим и бессердечным, суровым и беспринципным, когда это не касалось его личных интересов.
   Лукиан-наместник совершенно не уважал чужих жизней, для него было убить или приговорить кого бы то ни было к казни, всё равно что выпить сладкий сок из чашечки цветка. Он презирал доносителей, но с величайшей готовностью выслушивал их донесения о том да о сём.Он терпеть не мог поэзии, но ради тех дифирамбов, какие в ней содержались в его честь, скрепя сердце и скрипя зубами, выслушивал стихотворные опусы свои прихлебателей и подхалимов от начала и до конца. Он любил сытно, сладко и вдосталь поесть, но наедался исключительно в тех случаях, когда кушанья предлагались ему бесплатно; но когда за угощения, как он узнавал, нужно было непременно заплатить, он соглашался лучше долго поголодать, нежели расстаться хотя бы с 1/5 копейки.
   Лукиан-наместник великолепно ясно и чётко помнил то, что ему самому задолжали, но никогда не помнил того, что он сам задолжал кому-либо. И в его записной книжечке была только одна графа: должники. Сам себя наш г. наместник никогда должником не считал и не ощущал, а всякая мелкая сошка так и вовсе боялась лишний раз напомнить своему господину о должке, из опасения, что г. наместник рассвирепеет и распорядится бросить их на съедение хищной, вечно голодной самке богомола. «Мы живём и не высовываемся», так боязливо поговаривали подвластные г. наместнику дрожащие твари. Личность, по мнению г. наместника, была то, чем он самолично являлся; всё остальное уже никак не имело оснований причислять себя к личности. Всё, что лежало по ту сторону существования г. наместника, автоматически переходило в философскую категорию не-я, а то, что относилось к этой печально известной категории, никакой личностью, увы, уже не являлось.
   От Лукиана-наместника исходил ежедневно, ежечасно, ежеминутно ледяной, морозный холод вражеского безучастия. Его молниеносные колкие взоры, чуждые всякого затхлого клопиного братолюбия, пронизывали посетителей буквально насквозь, как бы прощупывая их телепатическим зондом на предмет лояльности того или иного посетителя новой оккупационной власти. Если тот или иной посетитель не вызывал у г. лопушиного наместника никаких подозрений, этого посетителя, после беседы с высоким начальством, отпускали inpace; но не дай боже, если хотя бы малая толика подозрения шевельнётся на дне бесчувственной души г. наместника! Vanaestsapientianostra, ― как говорили древние в таких случаях. Здесь уж посетителя ожидали не внимательные уши г. наместника, здесь злосчастного бедолагу ожидали уши следователя по политическим делам и побои на допросах с пристрастием. После таких «бесед» от посетителя мало чего оставалось, как правило совсем ничего не оставалось, в лучшем случае посетителя превращали в немощного калеку, за которым, опять же, по новому зверскому закону, запрещено было ходить, но надлежало неукоснительно и незамедлительно подвергнуть «полной утилизации».
   Подозрительным г. наместнику Лопушиной области могло показаться в посетителе и просителе всё что угодно: косой и «недружественный» взгляд; неловко сказанное и не к месту слово, значение которого можно истолковать двояко; не вовремя поданное прошение; недостаточно низкий, не в такой степени, в какой подобает, низкий поклон;особая, как ему подумалось, настойчивость в добивании своей заветной цели просителем. Сотни причин, тысячи едва заметных уму и глазу просителя нюансов могли привести бесправного просителя из особняка г. наместника в подвалы следственного отделения политической полиции. Лицо же высокой сей особы практически никогда ничего не выражало, и потому посетителю было невдомёк, сердится ли на него г. наместник или нет; никому не было под силу проникнуть в мысли высокой особы, верно разгадать его истинное настроение, запрятанное вглубь маски безразличия. Посетители, как огня, боялись непонятного взора своего наместника: кто его знает, о чём он там ещё думает? То ли о том, какой перед ним докучный проситель и как бы побыстрее от него избавиться? То ли о том, куда засунуть надоевшего посетителя, да так, чтоб о нём никто никогда впредь не вспоминал? То ли о том, каким ещё образом можно застращать этих назойливых посетителей так, чтоб их поток, их ежедневное паломничество в его высокие покои раз и навсегда иссякло?
   В высшей степени подозрительными казались (да уже и не казались, а напрямик именовались) крамольными те из посетителей, что заявлялись к нему вторично: «что им от меня надо? уж не разделаться ли они со мною задумали? для чего вот они обивают пороги моего дома?» Если проситель, побывав у него на высоком приёме, не унялся и вместо того, чтоб умилённо вспоминать блаженные минуты его, г. наместника, личной аудиенции для низшего звена, принялся за настойчивые домогательства, если бестолковый проситель нагло требует ещё одной встречи с его милостью г. наместником, «такой назойливый проситель, вне всякого сомнения, его личный враг, желающий погубить высокое лицо». Ne duplex! (не допускать дважды) ― выразился однажды г. Лукиан о такого рода просителях. Те же, кому не терпелось нарушить это первоосновное требование г. наместника neduplex, серьёзно рисковали поплатиться своей головой за ослушание. Однократные посетители тоже очень сильно рисковали, однако ж они хотя бы имели некий невеликий шанс остаться в живых, унеся ноги подобру-поздорову; вторичных посетителей, в отличие от «первопроходцев», ожидала неминуемая казнь, вне зависимости от того, клопами они являются или нет.

ГЛАВА 2

В прежней книге мы говорили о том, как г. наместник «заботился» о просвещении среди местного, завоёванного клопами, населения.Подхалимы, всегда готовые услужить и подслужиться, посоветовали своему господину учредить для детей местного населения особые школы и набрать в них самых негодящих учителей, каковые бы совсем не понимали того, о чём рассказывают классу.
Специально для таких вот школ и начальных училищ лукавым г. наместником была составлена «учебная» программа, основным тезисом которой было: «чем хуже будет вестись обучение, тем меньше будут знать потомки ущербных племён, чем меньшим объёмом знаний они овладеют, тем слабее, темнее и коснее окажутся в неравной с нами борьбе, если вообще на таковую борьбу у них достанет сил». «Учебная» «программа», предусмотренная для таких школ, выглядела так (вернее, то была не столько «программа», сколько благожелательное наместническое напутствие учителям, имеющим трудиться на ниве просвещения покорённых народов):

ПРОГРАММА

§ 1. Народные школы созданы с целью создания одной только видимости «просвещения», каковое, на самом деле, нам, новым хозяевам завоёванных земель с проживающими на них завоёванными племенами, отнюдь продвигать не следует из опасения нажить себе сильного противника и лукавого супостата.
§ 2. Народные школы суть рассадники тупости и косности; настоящих, истинных и развивающих душу знаний давать потомкам покорённых племён и народов, на наших новых землях проживающих, не рекомендуется, а по правде говоря, категорически возбраняется: умный и начитанный народ непокорен властям, суетен, надменен, лукав и хитёр; чем умнее завоёванное племя, тем оно большие порождает для своих господ неприятности.
§ 3. Учителей для народных школ и училищ набирать из умственно отсталых, которые, в силу немощи умишка своего, по определению не смогут давать много знаний потомкам завоёванных племён. Учителей при наборе проверять особо тщательно, чтоб (не приведи небо) среди них не затесался «косящий» под умственно отсталого, а на самом деле обладающий живым, острым и наблюдательным умом. Таких вот наблюдательных нужно сразу отсеивать.
§ 4. Если развитый умственно учитель уже начал преподавать в такой народной школе и уже успел посеять немало знаний в головах своих учеников, такого учителя надлежит изгонять из народной школы или училища и тут же заводить на него уголовное дело по поводу «растления молодёжи». Нельзя никак и ни под каким предлогом допускать прощения таких вот учителей, необходимо их неукоснительно сажать в наказание за их подлое желание давать детям завоёванных народов истинные, настоящие научные знания. Не искажённая бреднями наука ― это опаснейшее оружие в лапках наших тайных недругов.
§ 5. Уроки должны вестись абы как, стараться улучшить качество обучения нельзя, это запрещается насовсем; уроки должны быть построены таким бестолковым образом, чтобы на них не прозвучала ни одна умная мысль и ни одно здравое суждение. Здравомыслие нужно навсегда изгнать из стен этих народных школ и училищ для ущербных подвластных племён и народов. Здравомыслию и ясному восприятию действительности нужно срочно и неусыпно противопоставлять всевозможные байки и домыслы, не имеющие с реальным миром ничего общего; нужно усыплять сознание потомков завоёванных не-клопиных племён и народов так, чтоб у них никогда жажда познания не просыпалась, будучи задавлена и стиснута однобоким и монотонным идиотизмом преподавания чуши.
§ 6. Экзамены и прочая ерундистика должны быть исключительно «фасадными» и «парадными» ― на тот случай, если к нам в школы пожалует высокая столичная комиссия с проверкой, каким образом происходит обучение в школах для детей порабощённых нами племён и народов. В отсутствие комиссий никаких экзаменов, никаких диктантов, никаких вообще даже проверочных работ по учебным дисциплинам: учителя должны внушать детям чувство вины и сознания, что они все сплошь рабского семени. Потомкам низших племён не только возбраняется давать плохие научные знания, им вообще нельзя давать никаких научных знаний; положительные знания заменять по возможности антинаучным бредом и бабскими сплетнями.
§ 7. Народные школы и училища созданы единственно ради создания ложного впечатления о «заботе» нашего клопиного правительства об отсталых племенах и народностях, но никак не для того, чтоб этим помянутым отсталым племенам и народностям давать качественное образование, каковое писано не про них. О том следует никогда не забывать управителям народных школ и училищ, всячески способствовать внедрению и насаждению идиотизма среди учащихся из числа потомков ущербных племён и народностей. Народные школы для отсталых народов не суть истинные образовательные заведения, но ширмы, за которыми непременно должно скрываться откровенное мракобесие и безнадёжная пещерная отсталость прежних веков.
§ 8. Всякого же руководителя, промигавшего остроумного учителя и позволившего тому преподавать, обучая молодёжь отсталых завоёванных нами племён истинным знаниям, надлежит скармливать голодным самкам богомолов, и да будет сие в науку остальным, кто придёт после опального управителя той или иной народной школы для детей отсталых народностей. Руководителей и преподавателей, не желающих сеять то, что нами лично в этой программе предписано, следует подвергать самым суровым и наиболее жестоким преследованиям, ибо грамотный учитель в народной школе для детей неразвитых племён есть сущий враг нашей господской клопиной власти.

   Такова была «учебная» программа, нарочно предусмотренная г. наместником относительно «обучения» не-клопиных личинок «уму-разуму». Подхалимы Лукиана, не скрывая своей радости, ликовали: это ведь они сами так ловко выдумали, а их замечательный г. наместник, рассудив здраво, всецело одобрил такие школы и училища, дал им своё милостивое дозволение начать набирать бестолковых учителей для такого рода народных школ и училищ, таких, чтоб от них не видело «стадо ученическое» никакого проку, но, вместе с тем, чтоб завоевателю было выгодно иметь под собою недоразвитых в умственном отношении и потому покорных подданных.
   Народные школы были открыты для всех желающих получать в них «образование». Личинок, отпрысков завоёванных племён, встретили на пороге народных училищ придурковатые учителя, явно не от мира сего. Но все папы и мамы были бесконечно рады, кто об их чадах пекутся, они с готовностью записывали своих детушек в школы, возлагая немалые светлые надежды на тамошних учителей и обливаясь слезами благодарности, сокрушаясь о том, что они сами так плохо поначалу думали о г. наместнике.
   Начались «уроки», вернее, то, что «уроками» язык не поворачивается называть, но тем не менее, «уроки», одна их номинальная видимость. Учителя забивали своим ученикам головы всем чем угодно, но только не положительными и нужными знаниями. Учителя, сообразуясь с требованиями учебной программы, с § 6 этого свода, несли такую несусветную чушь и такую сногсшибательную околесицу, что умственные способности личинок завоёванных племён подверглись весьма серьёзной атаке умышленного и целенаправленного идиотизма. От г. наместника не укрывалось никакое деяние учителей, ни одно их слово ещё не пролетело мимо ушей г. главы области. Любой учитель, дерзнувший давать личинкам истинные знания, немедленно подвергался жесточайшим репрессиям, и здесь уж дело простым увольнением не заканчивалось.
   При приёме на работу ― причём брали в те народные школы и училища для детей «неполноценных» племён исключительно лиц клопиной породы ―кандидатов в «особые учители» особенно дотошно и с пристрастием проверяли на так называемую «лояльность» новому клопиному режиму, задавая всякие глупые, на первый взгляд, вопросы, а между тем «прощупывая» почву. «Согласны ли вы с новой жизнью, уважаемый?» «Я всем доволен», отвечал обычно испытуемый кандидат в учителя. «Общались ли вы с исконными обитателями нашей новой благоприобретённой области?» «Да, общался, а как же мне было с ними не общаться, если они сами?..» «Мы вынуждены вам отказать, глубокоуважаемый, вы нам не подходите», отвечали высокие чиновники. На недоумённые восклицания и попытки потерпевшего фиаско кандидата в учителя члены высокой образовательной комиссии обычно резко обрывали потоки возмущения: «Прощайте, глубокоуважаемый, вам же ясно дали понять: вы вам не подходите».
   Если кандидат, которому отказали в хлебном местечке, покорно принимал тот сухой отказ и уходил, не пытаясь впредь доказывать свою правоту, такого незадачливого учителя оставляли в покое, но всё равно (конечно, негласно) ставили на карандаш; однако, ежели невезучий кандидат в учителя не унимался и продолжал «искать правды» в клопиных судах, «звал и призывал небеса во свидетели чиновничьего нечестия», такого вот буяна не только ставили на учёт, но и срочно госпитализировали как психически помешанного и не отдающего себе отчёта в инкриминируемых ему, негоднику, деяниях. «Не к лицу чиновникам о себе всякие подлые байки выслушивать, потому и не подобает всяким выскочкам заниматься поучениями нашего благородного чиновного класса», так отзывались об этих «учителях» гг. клопиные чиновники, определяя, точь-в-точь как великие клопиные демократы, того или иного «неспокойного» на лечение в закрытом психиатрическом стационаре.
   Создавая такие комиссии, г. Лукиан-Адриан преследовал тогда двоякую цель: во-первых, создание видимости процесса обучения, «просвещение напоказ» со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами той насильственной дегенерации исконного не-клопиного населения завоёванной ими, клопами, области; во-вторых, выявление нелояльных, а потому не угодных их оккупационной клопиной власти лиц клопиной породы, т. наз. «сочувствующих» исконному населению области. «Мне не нужны такие мямли, от которых одни только шатания по всей земле, ― сухо и непреклонно заявил однажды г. наместник, едва лишь он приступил к созданию мощной антишпионской сети особых госкомиссий, ― и потому принятие на работу в школы учителей есть только вершина, видимая со стороны часть деятельности подобных комиссий; на самом деле вам, гг. чиновники, поручается особо ответственная часть государственной службы на благо нашей всеобщей клопиной отчизны, а именно: вы все до одного обязаны строго и неукоснительно отслеживать и выявлять тайных сочувствующих исконному населению оппозиционеров, а вычислив и выудив оных, ставить их на особенный учёт, а где потребуется, так и вовсе запирать их в наших лечебницах для умалишённых, вы понимаете, что от вас требует клопиное правительство?»
   Запуганные монотонностью речи своего непредсказуемого г. наместника, гг. чиновники и члены госкомиссий по выявлению недовольных дружно закивали своими головами, стараясь при этом во что бы то ни стало перещеголять друг дружку в том пламенном усердии по сотрясению голов, во избежание подпадания под подозрение в их собственной «неблагонадёжности» и нелояльности новому оккупационному клопиному режиму.Зря згóду толикую, яко закиваша гг. чиновницы главами своими пустыми, г. намѣстник смилостивися и повелѣ им всѣм приступать ко трудом праведным. (1520), отмечал клопиный летописец. «Негоже чиновникам бездействовать, когда дело касается чести общественной и пользы княжеской, ― так или приблизительно так наставлял своих подопечных гг. чиновников сухой и безжизненный г. наместник, ― ежели какой из вас, нерадив и ленив, упустит мимо носа тайно сочувствующего этим или иным каким их завоёванных нами племён и не-клопиных народностей, такового нерадивого чиновника надлежит, выпоров, отдать на съедение вечной голодной самке богомола, вот как-то так». И, процедив эти слова, г. наместник с редким, хищническим упоением наблюдал за испуганными лихорадочными подёргиваниями этих своих подопечных, чьи жизни отныне висели буквально на тонюсеньком волоске, всецело завися от его тёмной воли да от его непредсказуемого настроения: «какая вожжа под хвост ему попадёт, так и будет», ― так поговаривали про него подчинённые.
   Запуганное чиновничество клятвенно пообещало своему г. наместнику свято исполнять «однажды на их возложенное и доверительно им порученное». «Можете даже не сомневаться в нас, господин-хозяин: мы никогда не упустим никаких шатающихся, где бы и под какими бы благовидными личинами те гадины ни притаились от бдительного взора единственно праведного все-клопиного закона; только ваш пример и является для всех для вас поистине компасом, позволяющим безошибочно определять своё местоположение на оси координат в этом бушующем океане клопиной юриспруденции», так заявили хором нашему г. наместнику напуганные им же гг. чиновники. «Отлично, замечательно, я и не ожидал от вас услышать чего-либо иного, крамольного», отозвался на это клятвенное чиновничье заверение г. Лукиан-наместник, особенно надавив при произнесении своей реплики на слово крамольного и безучастным взором пуговичных своих глаз наблюдая за тем, как коченеют лица у слушателей.

ГЛАВА 3

Для «особо непонятливых» г. Лукиан составил некую памятку, какими обычно снабжают госучреждения, всё существование которых сводится к одной-единственной цели: к обману простого труженика; в той своей памятке г. наместник упоминал гг. чиновникам специальных учительских госкомиссий об их истинной роли, «вы есть глаза мои и уши мои», под прикрытием якобы вполне официальной проверки соответствия набираемых на работу учителей предъявляемым к тем особым требованиям.

ПАМЯТКА

§ 1. Каждому честному и неподкупному чиновнику да будет известно, что мы, г. наместник, не потерпим подлого умышленного сокрытия от нашей высокой и важной особы подозреваемых в нелояльности учителей. Тот чиновник, который допустит за взятку негодного учителя к работе в народной школе или училище, будет объявлен лично нами вне всякого клопиного закона и осуждён на съедение вечно голодной хищной самкой богомола.
§ 2. Если учитель (кандидат в учителя) не ответит, как следует отвечать, хотя бы на один-единственный из заданных ему высокой клопиной комиссией вопросов, то такого горе-учителя ни в коем случае нельзя допускать до преподавания в народных школах и училищах. Вопросы, которые должны быть непременно заданы во время собеседования любому из кандидатов в учителя, такого свойства: а) состоите ли вы в законном браке с туземцем или туземкой? (т. е. не из исконных ли жителей жена ваша?); б) каково ваше отношение к завоёванному населению? (если мало-мальски терпимое, такой кандидат не нужен; если тёплое и сочувственное, то такой кандидат крайне опасен); в) как вы намерены учить отпрысков диких и отсталых народностей, нами, клопами, завоёванных? (если ответит, что рад обучить всем премудростям научной мысли, такой учитель нежелателен и для нашего дела опасен; брать в учителя только тупых и недалёких).
§ 3. Учитель, знающий слишком много, не нужен не только в специализированных народных школах и училищах для ущербных племён и народностей, но и среди учителей, преподающих клопиным отпрыскам, в силу того, что такой вот учитель вполне даже способен посеять зерно сомнения в душах личинок великих клопиных завоевателей относительно правоты их отцов и дедов, те дикие и отсталые племена поработивших. Подобный учитель, безусловно, будет втемяшивать в головы своим ученикам вредные и крамольные мысли, такой вот учитель наверняка обучит своих учеников думать не в том направлении, в каком обязаны думать все добропорядочные клопиные завоеватели.
§ 4. Только недалёкие учителя должны вызывать доверие у гг. чиновников, почётных и неподкупных членов высоких госкомиссий: чем тупее учитель, тем с большей уверенностью г. чиновники могут (и должны) брать его на работу в школу. Учитель, как бы ни был он туп, никогда не навредит нашему святому делу духовного порабощения завоёванных нами отсталых племён не-клопиного происхождения. Напротив, излишне умные и ретивые учителя злокозненны и опасны в силу той своей абсолютной непредсказуемости.
§ 5. Учителя не-клопиной породы ни под каким видом не должны быть допускаемы до процесса преподавания в народных школах для отсталых диких племён! Тот, кто нарушит сей запрет на приём на работу в школу кандидата из местных, будет немедленно отдан на съедение хищной самке богомола. Учителя должны всегда быть исключительно клопиного покрою и верноподданнической клопиной закваски, в противном случае наши гг. чиновники рискуют за это поплатиться своими головами. Умный учитель не просто вреден, умный учитель опасен, а если, паче чаяния, этим умным учителем явится выходец из дикарского, завоёванного нами, клопами, не-клопиного племени, он вдвойне опасен и зловреден.
§ 6. Тот, кого наши гг. чиновники вознамерятся прочить в учителя народных школ для отпрысков отсталых и недоразвитых племён и народностей, должен обладать следующими необходимейшими для работы в подобных псевдо-учебных заведениях качествами: а) быть непременно тупым и ограниченным; б) жестоко пресекать в учениках любое их поползновение в сторону познания научных истин (науки должны оставаться за семью печатями для представителей низших и недостойных обитателей завоёванных нами земель); в) при обнаружении учебной литературы у недоразвитых личинок дикарей отнимать у последних помянутые учебники, никак не для них напечатанные, а семьи, в которых процветает культ почитания научных знаний, пускать на распыл: личинок отдавать в специализированные ясли для потомков тех, кто объявлены неугодными.

― А учителям передайте, ― сурово и сухо напутствовал своих подшефных г. наместник, поедая их своими пустыми глазками, ― я с них по десять хитиновых покровов спущу, если прознаю за ними какие-нибудь грешки да недочёты.
― Не извольте беспокоиться, ваша милость, ― залебезили перед ним чиновники, ― уж мы правильно, мы дотошно, ух как дотошно будем подбирать тупиц для народных школ и училищ для отсталых племён.
― Magna, ― одобрительно кивнул на эти изъявления преданности г. наместник, ― и глядите у меня тут, чтоб ни один умник в эти самые школы не затесался, чтоб одних недалёких да туповатых туда принимали, самых таких что ни на есть безнадёжных в умственном отношении идиотов!
― Будет исполнено, ваша начальническая милость, ― низко кланяясь, блеяли его подчинённые, заискивающе взирая на своего властного патрона, чуждого какой бы то ни было сентиментальности. ― Если на то ваша воля, как же осмелится кто из нас, ничтожных, оной воле воспрепятствовать? Мы сами, равно как и ваша милость, являемся убеждёнными противниками просвещения отсталых племён не-клопиного происхождения, потому даже если бы вы нам такого и не повелевали, мы бы сами вам подобное нижайше предложили: не дело, чтоб какие-то ошмётки чуждой нам породы получали такое же, как и наши клопиные отпрыски, полноценное и качественное образование в классических гимназиях. Такое безобразие (верно вы изволили заметить, ваша милость, господин начальник) отнюдь не может быть позволительно в среде отсталых дикарей.
― Verum est,[1] ― отозвался на эту сладкую канитель г. наместник, ― да, отсталые племена не вправе получать качественное классическое образование, какое приличествует разве что господам. А коль скоро мы господа, а они наши слуги, не пристало нам, хозяевам жизни, потакать своим рабам и позволять им получать такие же точно знания, как и их господа. А теперь что касаемо учителей: в случае, если вы усомнитесь, стоит ли брать того или иного кандидата на учительское место в народную школу для потомков отсталых племён, незамедлительно перенаправляйте такого фрукта лично ко мне, я тогда сам приму соответствующее решение, если ваша высокая комиссия засомневается в правоте своих решений относительно отдельно взятого кандидата в учителя.
― Неукоснительно исполним, ваша милость, ― прощебетали нижайшие его подхалимы и подпевалы, ― да как мы осмелимся ослушаться вашей милости-с и пойти супротив вашей воли? ut iubes et te gratiam, omnes prorsus et ad extremum verbum praestare, quod dominus sit patronus nostrae praefecto traditur. (что нам повелит ваша милость, всё исполним в точности до последнего слова, ибо господин наместник является законным представителем монарха нашего).
(In uncisnotamus, что в ещё на рубеже XV ―XVI веков клопиные подданные, особливо чиновники, мало-мальски владели латынью и могли ещё на ней изъясняться с пятого на десятое.) «Если даже эти поняли меня, значит, не всё ещё пропало в этом государстве», иронически рассудил г. Лукиан. «И угораздило ж это его клопиное величество, Холерика IX, князя-то нашего-ста, повелеть обучать отсталых этих дико-племенников грамоте! И где ж это видано, и где ж это слыхано, чтоб завоёванное племя имело доступ к образованию? Это ж уму клопиному непостижимо: как вообще мог его величество додуматься до такого абсурда? То ж поистине умственное помешательство в венценосной голове князя, никак иначе!»Таковы были мысли у нашего г. наместника касательно той венценосной воли, едва не выбившей его из колеи.
   С того судьбоносного столичного предписания прошло пять лет. За эти годы, с 1520 по 1525, из столицы не заявилось ни одной мало-мальски серьёзной госкомиссии, и уже наш г. наместник понадеялся на то, что никакие комиссии вообще впредь не нагрянут к ним в Лопушиную область, ин сильно просчитался. На следующий, 1526-й, год поднялась летом жуткая суматоха: «Едут! Едут!» ― истошно вопили чиновники, забегав лихорадочно, смоля голову, из учреждения в учреждение. Vermes, всегда состоявшие при начальнической особе, угрюмо и contritio magna voce (с великим сокрушением в голосе) сообщили г. Лукиану: «да комиссия, будь она неладна».
«Что за комиссия такая?» «Столичная». «Зачем?» «По вашу душу». «С какой целью?» «По поводу просвещения». «Ох, этого ещё только недоставало». «Они очень недовольны...» «Ха, они ещё и недовольны! чем, позвольте узнать?» «Да ведь долго вас уже они дожидаются, ваша милость». «Так чего ж вы мне сразу о том не доложили, раззявы?» «Так это... мы сами только что их увидели, ваша милость». «Ротозеи! Живо сюда! Звать! Бежать! Приглашать! Вы меня загубить захотели, бестолочи нерасторопные? Живей! Живей!» Слуги замешкались, смутившись от такого словесного напора летящих сплошняком приказаний. «Quia adligatis? (что застыли?), ― зарычал на них г. наместник, ― а ну живо побежали встречать столичных чиновников!»
   Под воздействием окриком вся эта орава льстивых угодников и подпевал ринулась в гостиницу ― звать гг. чиновников, членов госкомиссии к его милости г. наместнику области. «Вот бестолочи-то, ― шипел, сидя у себя в покоях особняка, наш г. наместник, ― из-за их ротозейства, пока они тут зевают, эти столичные ищейки все сами пронюхают, без моего участия, без моего наставительного и занавешивающего недостатки сопровождения». Из окон своего личного, только для него самого возведённого особняка г. наместник наблюдал с глубоким и всё нарастающим волнением в груди за тем, как его угодливые клевреты побежали целым хором зазывать столичных гг. чиновников к нему, г. наместнику, на приём, в высокие покои. «Хоть бы не напутали, хоть бы не проболтался никто, а то ведь комиссия-то столичная, ещё по шапке дадут, если что не так, а нам этого никак не надобно», волнительно рассуждал г. наместник области.

ГЛАВА 4

«Милости просим, милости просим...», угодливо лебезили перед столичными гг. чиновниками подпевалы, подхалимы и прихлебатели, состоящие при особе г. наместника. Те важные столичные особы вошли в наместнические покои.
― Господа мои, как же я рад вас видеть! ― вышел им навстречу наш лукавец и каждого ласково заключил в дружеские объятия. ― Сколько лет, сколько зим! Уж и не чаяли вашего прибытия! Благодарим вас от всего нашего, так сказать, наместнического коллектива, что посетили наш убогий край, наполненный неотёсанными дикарями.
― Да так уж прямо и убогий? ― возразил один из столичных чиновников. ― Мы тут с господами походили-побродили, ничего такого убогого не заприметили, очень даже так и цивильно, опрятно, нареканий никаких нет. Ну да мы не по поводу городского благоустройства. У нас к вам, господин наместник, дело совсем иного рода, мы к вам по поводу народных школ и училищ.
― А, так прошу пожаловать на уроки, сейчас учебный год в самом разгаре, много чего любопытного услышите, ― со знанием дела сказал г. наместник, ― в наших школах, в наших училищах замечательные учителя. (Тут г. наместник незаметно кивнул головой стоявшему по-за столичным чиновником подпевале, и таковой кивок означал: «живо приведи в школу для детей отсталых племён из обычного клопиного заведения приличного умного учителя». Подпевала с первого разу понял намёк и метнулся исполнять наместническое приказание.)
― Это что так ваш помощник убежал, как угорелый? Дом, что ли, у него загорелся? ― подивились столичные чиновники, проследившие за подпевалой г. наместника.
― Не извольте беспокоиться, господа мои, ― невозмутимо отозвался на это г. наместник, ― просто у моего помощника дома нелады с женою, вот он, испросив у меня позволения, и покинул спешно мои покои, побежал к себе домой: не оставлять же ему домашние неприятности неразрешёнными?
― О да, конечно, конечно так, ― с чувством собственного достоинства согласился с этим один из столичных чиновников. ― Для вот тоже домашние, личные дела куда как важнее общественных.
― Ну, это уж вы, господин возвещающий, и загнули, ― возразил на это второй столичный чиновник, ― лично по мне так гори всё синим пламенем у меня в доме, лишь бы общественные дела не бывали задвинуты. Стыдно, ох, стыдно, господин возвещающий, личное ставить выше общественного!
― И ничего не стыдно, господин вычислитель, ― спокойно ответил на те упрёки тот, кто согласился с г. наместником по поводу куда большей значимости личного в сравнении с государственным, ― вы вот занимаетесь вычислениями общественного добра, так вот и вычисляйте, а мне позвольте остаться при своём собственном, изначальном мнении, господин Мокий.[2]
― Господа, господа, ― обратился к спорщикам г. Лукиан, ― пожалуйте к нам в училище, милости просим отведать качество нашего провинциального образования, так что не взыщите, если что не так. Мы тут недавно только разделались с внутренней оппозицией, потому прежде было не до школ, не только не до школ и училищ для отсталых исконных племён, но даже не до школ и училищ для наших клопиных отпрысков.
― Хм, да мы о том уже наслышаны, ― густым басом гудел старший из столичных чиновников, ― никто вам в упрёк этого и не думает ставить, знамо дело калина, освоение новых неизведанных земель, как говорится, очень рискованно и не всякому по силам. А вы умница, ежели не побоялись взвалить на себя этакую непосильную ношу.
― Стараемся по мере сил и наших мизерных возможностей, господа столичные чиновники, ― пропищало из тёмного угла паразитическое убожество, один из елейных подпевал г. наместника. ― Господин наместник ох как ретиво старается работать на ниве народного благополучия и благосостояния: ин же, едва сюда приехавши, ничего здесь культурного не увидели, дык наш благонравный и благословенный господин начальник так всё тут облагородил, что прямо-таки и местности, какая она была изначально, в год нашего сюда приезда, совсем теперь не узнаешь. Наг господин наместник, господа мои милые, просто истинный гений народного клопиного управления, и ежели где какие бунты либо отложения от Великого княжества нашего клопиного, то разве на господина князь может нашего понадеяться, уж до того ретив и ревностен в исполнении своих священных наместнических обязанностей, прямо ух.
― О, если так про вас говорят ваши подчинённые, значит, вы весьма недурной управитель, ― довольно улыбаясь, пробасил на это замечание подхалима старший из столичных чиновников, г. возвещающий.
― Стараемся тут по мере сил и возможностей наших, ― с лукавинкой в душе отвечал на эту похвалу притворно-скромно г. Лукиан-наместник. ― Так пожалуйте на урок, надеюсь ваш, господа мои любезные, понравится, каково у нас в провинции молодь обучают уму-разуму.
(Посланный в школу подпевала живо состряпал всё, что ему было экивоками приказано его суровым г. начальником, и так же быстро возвратился в особняк и, опять же экивоками, дал знать своему г. начальнику, что к посещению школы высокими столичными гостями всё уже подготовлено. Потому наш г. Лукиан-наместник, уже не боясь несоответствий и неувязок, смело и безбоязненно пригласил своих высоких столичных гостей в школу для детей завоёванных исконных жителей на урок.)
― Что ж, пойдёмте отведаем от плодов вашего просвещения, ― пробасил столичный гость. ― Spero non fallacibus fructus. (надеюсь, плоды нас не разочаруют). Как вы на это смотрите, господа? ― обратился тут старший столичный чиновник ко своим подчинённым. Те, соглашаясь, закивали своими чиновничьими пустыми головами: «да, да, конечно, любопытны увидеть новенькое».
(«Люблю сговорчивых, ― расслабленно подумал г. Лукиан, ― я уж было испугался, что на меня тут целые политические гонения воздвигнут, а эти столичные гости очень даже милы и добродушны. Ну да не будем же забегать вперёд и внимательно за ними понаблюдаем: первое впечатление нередко оказывается весьма обманчивым. Все они хорошенькие, если издали поглядеть, а копнёшь поглубже, так и ничего не останется от этого хорошенького».)
― Nostrum publicum scholarum et collegiorum, illi cite continuus nisus est secundum dignum nostris sensibus aestimamus, providebit optimus muneris educandi iuvenes animis et educationem exemplar, scilicet cimis religiosus, bonis personae, ― так повёл речь г. наместник, несколько осмелев ввиду положительной реакции гг. столичных чиновников и доброго их мнения о той наместнической ретивой службе его клопиному величеству князю. ― Nusquam aliud, nisi quia hic non invenietis et disciplinae doctores, in optima regione. (Наши народные школы и училища, неусыпными стараниями наших подданных основанные, предоставляют самые качественные услуги по просвещению молодых умов и по образованию образцовых, совестливых, патриотичных личностей. Нигде больше, кроме как здесь, не отыщете вы знающих свои дисциплины учителей; в нашей области всё самое лучшее.)

ГЛАВА 5

А, следовательно, угол AB так же равен углу CD, как и угол A1Bравен углу C1D1, а потому из этого следует заключить, что... ― договаривал на ходу концовку своей фразы подставной учитель геометрии, когда в класс одной из школ зашли высокие чиновные особы. Увидев г. наместника в сопровождении гг. чиновников, явно неместных, учитель пал перед высокими гостями на колени, и то же самое сделали все ученики, видя такое чинопочитание своего наставника.
― Встаньте, встаньте, нечего полы попусту коленками протирать, ― обратился к ползающим столичный гость, не особенно бывший в восторге от подобного изъявления верноподданнических чувств. ― Это ваша работа? ― обратился тут высокий столичный гость к позеленевшему от досады г. наместнику, не сумевшему, как оказалось, предугадать такое развитие событий.
― Трудимся, господин возвещающий, ― бойко ответил на это г. Лукиан, ― как видите сами, детки сидят, учатся, геометрию постигают... Они у нас умненькие, способные, со светлыми головушками.
― Вы принуждаете их так ползать перед начальством?
― Ничуть, то их собственная душевная потребность, ― невозмутимо отвечал на это г. наместник, ― я же не могу запретить этим детям не любить меня; что ж поделаешь, если уважают?
― Ну, это ещё смотря с какой стороны посмотреть, ― процедил на кисло столичный чиновник и, обратившись к детям, поинтересовался у них: ― Скажите мне, деточки, а дядя учитель понятно вам всё объясняет? Много ли есть среди вас отличников?
― Не... ― донеслось в ответ.
― Это как же так, деточки? ― переспросил г. возвещающий.
― Так, ― отвечала самая смелая изо всего класса личинка.
― Как «так»? извольте изъясняться прямее и более развёрнуто.
― А мы... а нас... а к нам только сегодня заглянул этот учитель.
(Геометр посерел от ужаса; у г. наместника образовался ком в горле: обман с подставным учителем открылся, буффонада с «просвещением» с треском провалилась. Учитель геометрии делал своим ученикам, ему почти что незнакомым и которых он только сегодня увидел, будучи переведён в другую школу, отчаянные рожи: дескать, молчите, бестолочи! не позорьте меня и не подставляйте нашего г. наместника! Но дети, увидев, как учитель корчит им рожи, гулко рассмеялись:)
― У дяди учителя колики! У дяди учителя колики!
Не понимая, в чём, собственно, дело, высокий столичный гость неожиданно
резко обернулся назад и застал учителя в неприглядном виде, когда тот экиво-
ками пытался донести до класса, чтобы он, класс, помалкивал да не подставлял своего начальника под серьёзную «распеканцию». Но класс этого как будто бы не желал понимать или не мог понять в силу приписываемого ему слабоумия, и потому продолжал гудеть: «у дяди учителя колики! у дяди учителя колики!»
― Еo quod non sit? ― посуровев, полюбопытствовал у детей столичный гость: это как вообще понимать? Но дети ничего не отвечали, а только продолжали заливисто смеяться и талдычить своё «у дяди учителя колики!». Тогда высокий столичный гость с тем же вопросом обратился к г. наместнику: ― Еo quod non sit? ― Лукиан-наместник, сделав постное и невинное лицо, дал такой ответ высокому столичному гостю: ― Annuntians dominus loquor vobis schola tribus filiis qui fera gentium et inculti prolem speciosior non parentes seminibus plantarum putribus malis esse non possit? (господин возвещающий, я же говорил вам о том, что эта школа для детей завоёванных племён, а те племена дикие и неотёсанные, их потомство ничуть не краше своих родителей; что может произойти от дурного растения, как если не гнилые семена?)
― Sensa mentis curat scilicet. (потрудитесь излагать свои мысли яснее).
― Rectius habet? placet. Princeps Cholericus IX ambigitur, quod hic scholas aperuerunt gentium filii nostri aperuimus schola magistri optimi foedum et constituet filiis. Sed hic suffricant: ad fetus ex media inservientia tribuum ipsum invalidi mentis, haec geometricam magister, tum omnium magistrorum tres annos legit eos in decursu Mathematica Sciences, sed haedos tam stultus est ut non recordabor faciem suam magister. Unde, talisaequivocatione.

(Прямее? пожалуйста. Его величество князь Холерик IXповелел, дабы мы здесь открыли школы для детей завоёванных нами племён; мы эти школы открыли, набрали лучших учителей и приставили их к детям. Но вот беда: потомство у подвластных племён весьма тощее в умственном отношении, этот учитель геометрии, равно как и все остальные учителя, уже три года читает им курс математических наук, но дети настолько глупы, что не могут запомнить лицо своего учителя. Отсюда и такое недоразумение.)

― Infirmi animi tui autem discipuli id est vis dicere? (т. е. вы хотите сказать, что ваши ученики слабы умом?). ― Тут высокий столичный гость смягчился: какой толк гневаться на г. наместника, если он заботится об умственно отсталых детях завоёванных племён и обучает их даже вопреки их полнейшей не-обучаемости? Да ведь такого ретивого наместника не бранить надо, а в пример всем ставить!
― Господин столичный гость весьма милостивы к нашим народным школам, и дети, не будь они ущербны в умственном отношении, наверняка бы исполнили в честь высокого столичного гостя какую-нибудь оду, но, как говорится, saepe animo tacet loco dicit corde eloquii mystici (часто вместо немого ума глаголет речистое сердце), ― вывернулся из неловкой ситуации г. наместник.
― Весьма польщён, ― буркнул на это, прослезившись, высокий столичный гость, ― весьма тронут, что ваши ученики так хорошо ко всем относятся; я им во что бы то ни стало пришлю сладкого. Они любят сладкое? (― Да, конечно, как и все дети их возраста, ― был ответ г. наместника.) Замечательно, тогда я непременно вышлю им всем из столицы сладенького, пускай угощаются, скудоумные бедняжки, ― почти простонал от переполнявших его жалостливых и лирических чувств высокий столичный гость.
― Ну, дети, ― подал тут голос надолго перед этим умолкший учитель геометрии, ― что нужно на это сказать доброму дядечке? (― Хоть бы ещё какую-нибудь глупость не вякнули, тогда мне точно крышка, ― лихорадочно пронеслось в голове у геометра.)
Класс загудел, личинки жужжали, бубнили, советовались меж собою, что они скажут гг. чиновникам. Наконец, ученики вытолкнули вперёд самого, по их детскому представлению, умного, толстого, неповоротливого губошлёпа: «ну, отвечай же», подбадривали они его. Ученик выдавил из себя: «спаси...», и это его «спаси», это недоговорённое «спасибо», было растолковано гг. высокими чиновниками как пожелание «спаси вас клопиные боги». Потому высокие столичные гости, а вместе с ними и сам г. наместник до зѣла расчувстовашеся (1525) и едва не задохнулись от переполнявших их сердца радостных мыслей.
Репутация г. наместника, как всегда, как и следовало ожидать, была спасена: выкрутился наш г. наместник из щипцов каверзных вопросов гг. столичных чиновников, заподозривших было неладное.Столичный чиновник, г. Мокий, для значительности посопев, похрипев и покашляв, вынул из чемоданчика медаль, вытянув ту за длинное ушко красивой жёлто-синей ленты, и вручил её нашему г. наместнику со словами: «Justificabis fiduciamipse autem propriam mercedem accipies».[3] Тот опустился перед высоким столичным гостем на колени и с благоговением принял из лапок высокого чиновника сей ценный дар, который, в сущности, никому никогда не приносил никакого прибытку и являлся чисто парадной мишурой крикливого официозного фасада.
― Ecce filii serviret patriae, ― наставительно, указывая при этом своею лапкой в сторону г. наместника, ещё не успевшего подняться с колен и всё так же благоговейно продолжавшего целовать медальку, прижимая её к груди, так наставительно провещал высокий столичный чиновный гость: вот, дети, как надлежит служить отечеству! ― Поверьте, наша великая клопиная отчизна никогда не останется в долгу перед своими сыновьями, и всякий, кто искренне любит Великое клопиное государство, непременно получит от этого государства, non dubitate, всемеро, ввосьмеро, а то и вдесятеро больше, нежели отдал ему до этого сам! И по этому поводу хочется вспомнить одного поэта, который, живя в XIII столетии... а, впрочем, это не суть важно... в общем, этот поэт писал:

   О, сколь велiю радость аз есмь обретох,
   Яко ко служению свое сердце прострох:
   Отчизне клопиной прибыток есть славный,
   Аще краеугольный любви камень главный.
   До зела мятежников в стране обретается,
   Сердце же кровью оттого обливается:
   Мятежницы сущи вредят земской славе,
   Погибели тем зыча клопиной державе.

   Класс, во главе с учителем геометрии, по его указке, шумно зааплодировал г. столичному чиновнику: а как же! ведь не всякий «дядя-чиновник» поэзией так живо интересуется! Высокий гость был польщён. У г. наместника так и вовсе, как из водопроводного крана, полились слёзы, так он был тронут поэтическими познаниями своего проверяющего.И бысть умиленieвеликое, и плакаша вси от счастiя свѣтлого, и единенieбысть духовное меж учители, ученики и чиновницы столичными. (1525), отмечает клопиный летописец.
   После того, как умилённые страсти по поводу вручения г. наместнику медали немного улеглись, старший столичный чиновник пробасил: «Ну, господа хорошие, на уроке мы тут побывали, увидели и поняли, во сколь плачевном состоянии пребывают умственные способности учащихся; что ж, пора и честь знать... Наместник этой области просто гений и клопиный братолюбивый праведник ― заведомо зная, что необучаемых ничему обучить нельзя, г. Лукиан-наместник, тем не менее, отваживается обучать необучаемое скопище детишек, сыновей и дочек завоёванных не-клопиных племён и народностей, под княжеским протекторатом находящихся. Aegi deducis est optima via in vestra vita,[4]как сказал один поэт в позапрошлом столетии. Помните, дети! помните, учители! никому не под силу одолеть слабого, если за него заступается сильный мира сего!»
И бысть глаголано до зѣла зѣла много, и чада утомишася, и учитель забы́ и запамятовався, чесо ради прiидоша к ним чиновницы столичные. (1525) Атмосфера, изначально готовая было разразиться теми зловещими громами и молниями, благодаря изворотливости г. наместника, как-то незаметно прояснилась и разрядилась, тучи уплыли, и всем вдруг стало приятно и весело общаться друг с другом. Столичные чиновники, сбитые с толку лукавой ложью того, кого они вознамерились проверять на честность, что-де «ученики слабы умом, и потому не способны не только запомнить то, что им втолковывают на уроках, но даже имя самого их г. учителя», сокрушённо закачали головами и от всей души пожалели несчастны детушек, «коим клопиные боги не дали толики ума». Таким вот образом, обман остался обманом, хотя и был на волосок от разоблачения, и гг. столичные чиновники, ловко введённые г. наместником в заблуждение, тут же были зазваны к столу ― «отметить радостное событие: успешное прохождение ревизии, от столичных гг. чиновников учинённое».
   И пироваху до зари утреннiя веселiи суще, и соки сладкiе рѣкою лúшася, и не бѣ недовольного таким пированiем. (1525), отмечает летописец. Много было на этом пиру выпито, много было съедено, много было сказано в пользу и в похвалу «замечательному наместничеству г. Лукиана, зело радеющего о пользе и о приращении наук даже среди умственно-отсталых, чего небеса благие николи же забвению не предадут». На том пиру гг. столичные чиновники заметно повеселели, захмелели, потом дружно, inunovoce, затянули народную клопиную песню Да во бурьянех колокольцы.Изрядно пьяненькие, гг. столичные гости так и разлеглись в пиршественной зале наместнического особняка, сморённые винными парами, исходящими от забродивших зерновых выжимок, коими изволил их всех потчевать г. наместник, прекрасно зная, каков будет результат подобной пирушки. Учителю и его ученикам тоже малость перепало со стола, заданного с размахом для гг. столичных чиновников: им г. наместник, по настоятельным просьбам захмелевших гостей, отпустил некоторое количество угощений.

ГЛАВА 6

«Приезжайте почаще, гостюшки», растекался слащавым елеем г. Лукиан, угодливо подсаживая тучных гг. чиновников в их гербовую колымагу, заложенную откормленными досыта за счёт областной казны вошками. То, как г. наместник позаботился об их гужевой силе, весьма тронуло гг. столичных чиновников: их вошки были сытые и весёлые, накормленные лучшей кровушкой, браво шевелили своими куцыми усиками и переступали с ножки на ножку, так им, резвым, не терпелось пуститься вскачь.
― Да уж... будет возможность, peroccasionem(при случае, как получится) всенепременно заедем сюда, нас здесь так сытно угощают, что, право, совсем надо лишиться последнего рассудка, чтоб не погостить ещё раз и не отведать вкуснятины с вашего щедрого и уставленного многими яствами пиршественного стола! ― радушно отозвался и сыто икнул старший из чиновных гостей.
― Ах, вот и отлично! вот и замечательно! ― заколотил языком г. наместник, которому было очень радостно на душе оттого, что он уберег свою голову, спас свою почти подмоченную репутацию благодаря своей адской изворотливости. Его падение было столь далеко от того краха, от той неминучей катастрофы, от того жуткого позора, что наш г. наместник тотчас же воспрянул духом и снова сделался надменным и презирающих всех и вся начальником, едва те гг. столичные чиновники укатили из его города.
   После отъезда оставшихся всем довольными столичных чиновников всё вернулось, как говорится, на круги своя: учителя геометрии и математики отставили от «умственно-отсталых» учащихся, наградили его по полной, выделив на общественных началах ему комнатушку, выщербленную в лопушином стебле: живи, не хочу. Личинок из завоёванного племени снова перевели на «идиотическое» обучение, вернув к ним ранее приставленных, ущербных умишками и озлобленных на весь белый свет, учителей. Награждённый г. Лукианом учитель ходил за г. наместником буквально по пятам и едва ли не лобызал следы от его ножек, столь тронула его начальническая забота о его маленькой особе. «О, вы даже представить себе не можете, господин-хозяин, ― благоговейно простонал тот награждённый учитель, ― сколь счастлив я тем, что избавлен вами от моей гнусной тёщи, которая мне уже все мозги своими нудными замечаниями продолбила». «Я весьма польщён тем, что смог угодить подарком талантливому и рачительному работнику образования», отозвался на эти слащавые дифирамбы г. Лукиан-наместник. «И что бы мы без вас делали? ― не унимался елейный до тошноты облагодетельствованный им учитель, ― вы, и только вы, господине и хозяине всех нас, здесь сущих, даруете нам свет и надёжное пристанище, и довольствие, и в нужной степени продовольствие».
― Управление областью в моём лице оценило ваши старания, и потому вынесло соответствующее благодеяниям благодушное решение о награждении г. учителя почётной медалью, ― помпезно сказал на это г. наместник.
― О, это поистине чудо дивное, ― пролепетал довольный и прослезившийся до соплей школьный учитель, ― вы же даровали мне второе дыхание, избавив меня от моей назойливой, как колючка, тёщи!
― По правде говоря, никакое это не чудо, ― ответил на это г. наместник, ― но, если вам так угодно считать, что это чудо дивное, так и считайте. Я же просто отметил ваше неусыпное старание на пользу нашей клопиной державе.
Докучливый школьный учитель, на ходу расписывая вымышленные им же самим и не существующие в природе у г. наместника «добродетели», наконец-то покинул наместнические покои, а затем и сам особняк, куда он завёл себе обыкновение почти каждое утро являться на поклон. «Уф, утомил, лакей, ― выдохнул облегчённо г. наместник, выпроводив школьного учителя за порог своего роскошного дома, ― и что он ко мне пристал? Вот до чего дожили: уже и облагодетельствованные нами нам же покою нигде не дают; впору так и вовсе добра никому не делать, чтоб не приставали».
   И хаживав учитель в дом господина своего почти что ежедневно, и простаивав тамо от завтрака до обѣда начальничья, и ны, и скули, благословляя господина начальника своего за выдѣленное ему жилище. (1525), отмечает клопиный летописец. И когда в очередной раз до оскомины надоевший учитель снова появился на углу наместнического дома, г. Лукиан нетерпеливо позвонил в колокольчик и прибежавшему на его зов слуге повелел передать на словах «этому докучливому лакею», что, мол, если он хотя бы ещё только разок сунется к его милости г. наместнику, вышвырнут его, школьного учителя, из выданной именной квартирки, и останется он горевать под одной крышей со своей тёщей.
   Слуга сбежал вниз, на улицу, и сухо передал тому докучливому школьному учителю всё от слова до слова, что велел ему передать его господин. Стойкая и непобедимая неприязнь школьного учителя по отношению к своей тёще возымела действие немедленно: визиты сразу же прекратились, как будто бы их никогда и не бывало. Из чего г. Лукиан сделал соответствующий вывод: «изо всех методов воздействия самое-самое надёжное есть шантаж назойливых посетителей возобновлением прежней катавасии, от которой они были мною избавлены; лучшего средства, нежели запугивание, или прозрачный намёк на возвращение прежних условий жизни, и придумать никак нельзя». С этих пор запуганный и опешивший учитель совсем позабыл дорогу в сторону наместнического дома и обходил его стороной, что называется, десятой дорогой. При встрече же со своим щедрым дарителем этот несчастный и забитый школьный учитель до такой жалкой степени скукоживался, насколько сильно сжимался и прямо на глазах как бы умалялся в своих размерах, что г. наместнику бывало до тошноты и гадко и противно наблюдать такое вот жалчайшее убожество, падающее перед ним ниц, точно подкошенная травинка. «Sordibus», обычно так отзывался о том жалком школьном учителе наш г. наместник: убожество!
Пронзённый насквозь стрелою недвусмысленной угрозы, школьный учитель, дрожа всем телом, старался, окончив уроки, как можно менее заметно прокрасться к себе в жилище, выделенное специально для него, и даже не высовываться из окна, из боязни, что его «может увидеть его суровый господин-благодетель», одного взора которого школьный учитель трепетал паче, нежели огня. Тёща была за пять домов от жилища школьного учителя, и ему ни за какие коврижки не хотелось бы вновь переезжать к своей ехидной тёще, которую он оставил вместе со своей женой, её любимой и донельзя избалованной доченькой, от обеих он бежал без оглядки, так они ему, бедному, обе надоели вечными своими придирками, вечным своим брюзжанием и вечным недовольством, чего бы он ни задумал. То платят мало, то ещё какая-нибудь ерунда на постном масле.

ГЛАВА 7

За окном стрекотали цикады и кобылки, заглушая чушь, несомую доморощенными учителями-идиотами, нарочно приставленными, согласно инструкции, к отпрыскам завоёванных «дикарей». Личинки сидели за школьными партами, не желая выслушивать то, что «преподавали» им горе-учителя, и по очереди очень сладко зевали и потягивались.
― Встречаю я, значить, её, а она-то с хахалем... Ну меня, разумеется, досада моментально разобрала, я тут её любимчика потрепал маленько, обкусал так со всех бочков слегка, полегонечку этак... А она-то, бывшая пассия, бишь, моя, за своего-то да на меня-то вскинулась так, да попёрла на меня-то, значить, а я то... от неё когтями да от её хахаля, получается, зубами, ух, и свалка же получилась, я вам так, милые мои, скажу!
   Стук в дверь. «Опоздунóв не принимаем». «Открывай, чучело! Ты у меня сейчас так опоздаешь, что и...» Учитель перетрухнул и дрожащим от волнения, писклявым, почти бабьим голосом переспросил: «к-к-кто это?» За дверью кому-то явно уже надоело выжидать неизвестности, и этот кто-то пнул дверь ногой, и та с шумом и грохотом отворилась настежь, да так, что с потолка посыпалась штукатурка. «Урок, значит?» «У-урок, д-д-да», отвечал непутёвый учитель, поёживаясь от нехорошего предчувствия. «А так ли уроки ведутся?» «П-примернотак». «А мне вот кажется, иначе!», гаркнул незваный посетитель и вцепился в глотку школьному горе-учителю. «По-мо-ги-те», прохрипел душимый посетителем школьный учитель.
   Посетителем оказался один из отцов «дикого» племени, чьи дети были обречены влачить, как и их отцы, жалкое существование. Прослышав от своего чада о том, какого рода «уроки» они посещают в ново-созданных народных школах, папаша из дикого племени пришёл в ярость и, когда в его голове созрел некий зловещий план, ломанулся в школу, где шли «уроки», на которых ущербные и умственно-отсталые учителя сеяли сплетни про своих жён и любовниц, и решил в этой «худосочной школе» всех до одного учителей перебить.
   По дороге от дома до школы этот папаша рвал и метал и потому на самом деле очень походил на дикаря, мстительного и необузданного. Влетев в школу, этот папаша первым делом сшиб с ног школьного сторожа: тот завалился набок да так смешно заохал, что, если бы это оханье не насмешило гневного отца, худо бы тогда пришлось злосчастному учителю. Так вот, когда, стискивая в когтях и сжимая несчастное учительское горло, папаша услышал хриплое «помогите», у него что-то щёлкнуло в голове, и от отбросил от себя это ничтожество, гадливо фыркнув при этом: «фу, слякоть». Отпущенный, хотя и едва не придушенный, учитель сполз в бессилии на пол и притих.
― Дети, что у вас тут было? ― обратился папаша ко всему классу.
― Уроки, ― послышалось в ответ разноголосое детское щебетание.
― Нет, дети, нет, нет и нет, никакие это не «уроки», это чушь!
― Нам дядя Фока так много рассказывал про свою жену, про любовников.
― Да, а ещё в лицах и так живо и красочно, ― щебетали дети.
― О, небо! ― взмолился папаша. ― И как же ты не сверзишься на нечестивые головы этих пожилых развратников? Дети, немедленно покиньте этот класс, а мне тут с вашим учителем надо ещё на два слова. Слышали? Живо бегите и не приходите сюда никогда больше!
Дети, послушавшись отца своего однокашника, все разом повскакали с мест и вприпрыжку побежали к выходу, в предбанник. Однако сторож, очухавшийся к тому времени, почуяв неладное, забил в набат (в прообраз звонков в людских школах): «караул! неповиновение!» На эти вопли, на этот набатный гул с соседней заставы сбежались клопиные солдаты и копьями перегородили бедным ученикам выход из школы.
«Там ещё ихний папаша дикий, уймите его», ― стонал и задыхался перепуганный до полусмерти школьный сторож. Солдаты клопиной гвардии, получив указание, ринулись по направлению классов, куда указал лапкой сторож. «Стой и не шевелись! ― понеслось по школьному опустелому коридору. ― Кто здесь притаился, выходи немедля! Если враг притаился, всё равно мы его выкурим!» Но бедовый папаша не отзывался: он месил по мордасам тупицу-учителя, приговаривая: «это ты что ж, старый ты распутник? чему ж ты детей наших учить-то вздумал?» Тот, поникший, притихший и обессилевший, даже и не сопротивлялся: когда тебя месят за правое дело, тут уж не до возражений и не до политесов. «Отвечай, гад: зачем детям души коверкаешь?» Сопение и мычание. «Ну, чего ж ты замолк? Детей портить, так это ты мастак, а отвечать за свои поступки и истолковывать свои действия, так и скис?» Сопение, мычание и кряхтенье, и ничего больше. «Кто тебя сюда поставил? Отвечай!» Сопение и молчание. «Ты обкурился, что ли?» Сопение и мычание, бессмысленный взгляд.
Может, и удалось бы этому дикому папаше выбить из тупоголового учителя, как из виноградины сок, правду, но тут неожиданно вломились в классную комнату солдаты из клопиной гвардии и, повалив дикого папашу, связали его, что называется, по всем конечностям, да ещё и кляп в рот воткнули, чтоб ничего не пикнул лишнего. «Поймали?», поинтересовался у солдат школьный сторож, еле доползший до класса, весь дрожмя дрожа от пережитого испуга. «Поймали, да». «Связали, как вижу?» «Связали, так точно». «Замечательно». «Есть служить!», браво гаркнули хором клопиные гвардейцы. «Теперь ведите этого субчика к г. судье». «Есть отвести к судье».

ГЛАВА 8

Притащили диковатого папашу к судье. Последним оказался г. наместник. Сзывать прокурора и прочих судейских не было никакой нужды: г. Лукиан сочетал и объединял в своём лице все судебные должности: и судьи, и обвинителя. Фигура же защитника не предусматривалась клопиными законами, и потому дикий папаша, налетевший на школьного учителя и едва ли того не задушивший, был предоставлен сам себе и справедливому суду всея оккупационной клопиной администрации, которой лучше было, вне всякого сомнения, знать, виновен ли он или невиновен.
   Клопиные суды, снаряжаемые по завоёванным областям подданными его клопиного величества князя, были до крайности незамысловаты: приводили свидетелей, если обвиняемый являлся клопиным подданным, в чём-либо провинившимся, и тогда его всячески выгораживали и обеляли, и под конец всё ж таки оправдывали; либо лжесвидетелей, когда обвиняем был один из завоёванных и отсталых дикарей. Полевые хищные клопики[5] никому никогда спуску из чужих не давали. Таков был и наш г. Лукиан-наместник, к той породе хищных клопиков как раз и принадлежавший. «Я свято блюду законы княжеские, и не в моих правилах отступать от буквы закона в угоду какому-то там клопиному братолюбивому милосердию и состраданию», так обычно рассуждал г. наместник, и эти его слова вековой печатью оттискивались в душе и в сердце обвиняемого.
― Встать! Суд идёт! ― глухо и сипло прошелестел судебный секретарь (лицо единственное, помимо г. наместника, совмещавшего в себе судью и обвинителя одновременно). ― Заслушивается дело об избиении школьного учителя одним из отцов, представителей низшей категории населения нашей области. Передаю слово господину обвинителю.
Исполненный клопиного достоинства, г. Лукиан торжественно поднялся со своего судейского кресла, подошёл к кафедре обвинителя и принялся метать в обвиняемого громы и молнии, нарочно перейдя на латынь, для того чтобы отцу семейства не было понятно, в чём его, собственно, обвиняют:
― Honestadominarumetiudices, ettestibusadprocessus! ― набирала зловещие обороты его пламенная обвинительная речь. ― Videtishaecomnia ærea, incriminalibussedentemantevobisgregem. (Указаллапкойвсторонупапаши.) Et quod cogitant probabiliter criminalibus pœnitentiam ex operibus suis? Absit ab illo. Habeas semper oculum super eum graviter impudenter certa iustitiam in omnes spectat elit! Inrumpit schola magister povinnogo nullatenus impugnari caedere et suffocato et vix morte schola fortasse laudem speculator qui fulmina percussit fœdus reflexes trepidis ministris cucurrit. Fidelior militum sacramento iam purgatus crimini omne quod videtis, et omnia pergunt truces nos hic pudenter. Dum conatur ad tenere reo habebat acriter resistebat, quod de virtute eius culpa criminalis causa compositum ex fortuna novis turpis. Qui percusserit et milites maiestatis suae рrincipi, impetus ex repraesentativis in auctoritates igitur nos hic non agere cum Ordinarius scelestos et politica criminalibus. Sic in rei publicae rei publicae criminalis sit in criminalibus duplicate duplicia verba sunt: primo, docet magister quid iuvenes, hoc est, a principiis oraculi in consilium et ad politica oraculi impetum igitur est crimen contra imperium; deinde impetum militum militibus ipsae potentiae narum et custodes qui percusserit et conatus imperator ad maiestatem principis. Hoc sequitur ex predictis diffinientes et dicere quod omnia predicta a domo patris habet torris prae se ferens nobilis et me provocaveritis ad iracundiam seditionis opus ordines nostros, atque hoc maxime ad nos aequo puniri vaga est.

Достопочтенные дамы и господа, свидетели процесса! Все вы видите этого наглого преступника, сидящего перед вами на скамье подсудимых.Вы, верно, думаете, что этот преступник раскаивается в содеянном? Отнюдь нет. Приглядеть к нему: он с чувством собственного достоинства и непоколебимой правоты нагло и в упор нас всех разглядывает! Он вломился в школу, набросился на ни в чём не повинного учителя и принялся его избивать и едва того не задушил до смерти, вот разве что хвала школьному сторожу, который молниеносно сориентировался и ударил в набат, на который сбежались гвардейцы.Солдаты, верные присяге, сразу обезвредили этого преступника, которого все вы тут видите и который продолжает нагло тут на всех на нас пялиться.При попытке задержания обвиняемый оказал жестокое сопротивление, в силу чего вина его отягощается новыми неприглядными обстоятельствами уголовного дела.А тот, кто нападает на солдат его величества князя, нападает на представителей власти, следовательно, мы уже имеем дело не с обычным уголовником, но с преступником политическим.Таким образом, этот политический преступник вдвойне преступен в политическом плане: во-первых, любой учитель наставляет молодёжь, то есть является наставником в началах политики, и потому нападение на политического наставника есть преступление против власти; а во-вторых, он напал на солдат, а солдаты тоже являются опорой политической власти, и тот, кто нападает на гвардейца, тот покушается на верховного главнокомандующего, на его величество князя. Исходя из всего выше сказанного, мы имеем дело с явным смутьяном и гнусным мятежником, восставшим против его величества князя, и за это он должен понести наказание по всей строгости нашего справедливого закона. (лат.)

Призвали лжесвидетелей: сторожа и пять нянечек. Те с угодливой готовностью от слова до слова подтвердили, что папаша виновен в политическом злодеянии, что он зловредный смутьян и каторжник, что он давно уже намозолил им всем глаза, что его давно уже пора того...
― Virtute enim dictum ab illis accusatus sex testes realiter durum in nostros sacris seditionis potentia creus damnatus est per viventem devorandum,[6] ― торжественно возгласил судья (он же г. наместник, успевший к тому времени пересесть всудейское кресло) и трижды шмякнул своим молотком по столу. ― Etfinita est processus. Omnes possunt. (процесс окончен; все свободны).
― Я не виноват! Я не виноват! ― истошно завопил обвинённый в нападении на клопиных гвардейцев и на школьного учителя (тех законных представителей клопиной власти), которого судебные приставы уже волокли на площадь, чтобы там привести приговор в исполнение.
― Claudere in faucium! Est alienorum appetitor alienorum appetitor. Non est reus, non est iustum damnari, ― сухо процедил судья-обвинитель, господин Лукиан-наместник: Заткните ему глотку! Смутьян и есть смутьян. Не был бы он виновен, не засудили бы. (Судебные приставы тюкнули обвинённому по темени, и тот успокоился и замолчал.)
Осуждённого притащили на главную площадь, разбудили спавшую в углу на соломенной подстилке самку богомола, ткнув её в бок длинным копьецом, подбросили ей очередную жертву (неуёмного дикого папашу) и пожелали зверюге приятного аппетита. Прожорливая дамочка во мгновение ока скушала предложенное ей вкусное яство и, срыгнув лишнее, облизнулась напоследок. Так вот свершилось клопиное правосудие, без защитников и прочих политесов.
   Уже некому было истошно вопить «я не виновен». Толпа, жадная до зрелищ и острых ощущений, с удовольствием понаблюдав, как самка богомола сожрала осуждённого, с шумом и гиканьем рассосалась, разойдясь кто куда по своим делам и делишкам. Судья-наместник возвратился в свой именной наместнический особняк и засел там обедать. Там его уже давно заждалась его угодливая и рачительная прислуга, покорная до немоты и слепоты, когда это было нужно и выгодно их дорогому господину-хозяину. «Тэк, что у нас на обед?» Прислуга слащаво перечислила список блюд. Наместник выбрал то-то и то-то. Ему поднесли желаемое. Он долго сидел за обеденным столом и с аппетитом уплетал те блюда, что ему приготовили его личные повара. «Сытно!», донеслось до слуг ― «отлично, наш хозяин сыт и доволен жизнью, значит, выпороты не будем».

ГЛАВА 9

Заносчивый г. наместник за долгие годы своего благословенного начальствования настолько отвык от самостоятельного труда и настолько свыкся с тем, что всё за него обязаны делать другие, что он даже и не представлял себе, как это... жить без прислуги? На заре туманной молодости при нём состоял его верный раб и приспешник Зозуля, которого он предал и оставил в заповеднике для инакомыслящих, когда бежал из того зловещего истинно-демократического клопиного государства; затем судьба ему подбросила нового прислужника, Олуха, но его Олух куда-то пропал, и след его затерялся в пучине времён. Теперь он снова сделался важной шишкой, и при нём целый штат угодливых слуг: поваров, привратников, лакеев, почтальонов, письмоводителей и прочей шушеры, готовой исполнять любые его начальничьи прихоти.
― Да я тут, в XVI столетии, куда как ловчее прижился, нежели в том веке, из которого меня вытолкнула неведомая сила! ― с упоением рассуждал про себя г. наместник. ― Я уже стар и опытен, меня никак не проведёшь и никакими калачами в капкан не заманишь, я сам стал тёртый калач. Самое главное в этой жизни ― уметь помыкать и ездить на остальных, основное умение господ ― в любом живом существе видеть своего слугу, ниспосланного благими небесами ему, господину, в вечное услужение. Ибоqui nescio quo minus ut praeesset, non dominum et servum; parendum est exercitus inserit.[7]НикомуещёАдрианЗахватконепокорялся, неунижалсянипередкем, невымаливалничегониукого, всегдаивовсехзатруднительных положениях держал свою голову горделиво и прямо, надеюсь, г. наместник и умрёт почти так же, с высоко поднятой головой и задранным кверху носом. Господство ― главная цель для каждого, рождённого управлять, а не подчиняться. Господин не тот, что сам за собою ухаживает, но тот, кому всё подносят, за кем ухаживают, кого обеспечивают всем необходимым и над кем трясутся, как няньки над дитятей. Господствовать ― это значит признавать своё неоспоримое первенство, это когда все вокруг бесспорно принимают тебя за своего личного хозяина и господина и безропотно соглашаются во всём тебе, хозяину жизни, потакать и угождать. Жизнь прислуги ничто, ведь слуга живёт исключительно ради благополучия своего хозяина; и если не станет господина, к чему тогда на свете его осиротелые слуги? И только жизнь одних господ самоценна ― всё же прочее подлежит уценке. Господин есть земное воплощение одного из клопиных богов; госпожа есть земное воплощение одной из клопиных богинь. Только господа и госпожи ― полноценные члены клопиного общества. Никто, ни один слуга не является полноценным подданным. Те, кому выпало прислуживать и угождать своим хозяевам, не являются членами клопиного общества в полном смысле этого слова.
   Таковы были суждения нашего г. Лукиана-наместника. Суждения, выпестованные им однажды и на всю оставшуюся жизнь.Своих суждений г. наместник даже и не думал изменять в угоду «легковесному веку», в потакание «золотой молодёжи». «Наше столетие ― это столетие господства сильных над слабыми, умных над глупыми, всесторонне развитых над недоразвитыми и неполноценными. В наш век никак не можно расслабляться, ибо сей век диктует свои правила, нарушив которые можно лихо поплатиться. Если зазеваешься, жди тогда неминучей беды. Если ослабишь свою природную хватку хозяина, будешь тотчас же съеден своими собратьями. Кто зевает, того и съедают. Из какого навоза, интересно, вылеплены эти подчинённые? Из какого куска помёта сотворены те, кого сама фортуна предназначила нам в услужение?»
   При важной наместнической особе состояло не менее пятидесяти слуг: 38 для внутренней службы и 12 для внешней, во дворе особняка. Ко внутренней прислуге относились 19 поваров и 19 уборщиков и уборщиц. Дворовая прислуга ― 6 дворников и 6 форейторов и прочих «гужевых» слуг. Наиболее тщательно, и наиболее пристрастно и придирчиво г. Лукиан выбирал для своей важной и кичливой особы поваров: г. наместник обладал отменным аппетитом (том 1, гл. 55) и не выносил плохо проваренных блюд. Стряпня, которую бледные от страха слуги-повара готовили для высокой дегустации его милостью г. наместником, долго и нудно, со всевозможными чмоканьями и урчаниями, поглощалась хозяином особняка, после чего выносилось соответствующее решение: «да, беру» или «пошёл вон, отравитель!», и бедняга вылетал из особняка, почти как пробка из бутылки шампанского. «Обеда состряпать как следует не могут, косолапые бездельники», так отзывался г. наместник о выставленных за порог неучах. «Не только стряпню вам доверить нельзя, но даже приусадебный участок я бы вам ни за что никогда не доверил».
   Слуги, какие были всё ж таки допущены до наместнической особы, едва ли не ползали в ногах у своего хозяина: ещё бы им не ползать, ведь он их скупил, как рабочую скотину, и потому их воля была похерена и заменена волею хозяйской. В хозяине была изюминка: слуги никогда толком не знали и не могли совсем предугадать, что именно взбредёт в голову их строгому господину в следующую минуту, и потому эта неизвестность то и дело держала всю прислугу в кураже. Он мог ни с того ни с сего, посидев полдня без дела, приказать заложить свою гербовую колымагу или же, если ему вдруг становилось скучно, повелеть выудить откуда угодно каких-нибудь музыкантов, дабы те своими весёлыми песнями и мелодиями усладили его лирическую печаль. С хозяином было не соскучиться! Он всегда задавал своим слугам работу.Никто из его многочисленных прислужников не имел ни мгновения отдыха. Даже среди ночи хозяин вполне мог их поднять на ноги резким и заливистым, требовательным и не терпящим никакого отлагательства звоном маленького колокольчика и повелеть им сделать для него, хозяина, то-то или то-то. «Не для того я набирал всех вас к себе в услужение, чтобы вы тут у меня баклуши били. Sivisvenireadmelaborareetopus», так сказал выдержавшим все испытательные сроки прислужникам г. наместник: если вы пришли ко мне работать, так и работайте.
   И слуги работали, и никто не отлынивал от своих обязанностей, и всякая вещь знала своё место, и никто, будучи поваром, отнюдь не совался в форейторскую или, будучи уборщиком, не совал своего рыла в кухню. Дворовая прислуга, как была, так и оставаласьдворовой прислугой, а комнатные слуги оставались комнатными слугами, и ничто не могло изменить в особняке г. наместника раз заведённого порядка. На кухне, помимо поваров, у г. наместника было ещё предусмотрено два дегустатора: г. Лукиан-Адриан был до чёртиков подозрителен и маниакально недоверчив, он никогда не отведывал пищи, до тех пор как её не отведают его дегустаторы.«Мне нужна качественная пища, проверенная, и для меня лучше пусть перемрут сто дегустаторов, нежели пострадает мой желудок: такого я не вынесу», так рассуждал по этому поводу наш г. наместник.«Сок ― недостаточно взболтан, застоялся, заменить», и пиала летела со свистом в голову нерадивого слуги. «Полы недостаточно начищены, перемыть», и волокнистая половая тряпка так же со свистом летела в сторону уборщика и шлепалась у его ног. «Ездовые вошки недостаточно сытно покормлены», и пойло, предназначенное для ездовых вошек, немедля опрокидывалось на головы нерадивых, боязливых клопиных форейторов. Розга и плети были обычными наказаниями в хозяйстве у нашего г. Лукиана-наместника. «Я научу вас, лентяи, трудиться и не знать отдыха», запугивал их взыскательный хозяин.
    Сверх положенных ему по статусу слугг. наместник завёл у себя ещё пять экзекуторов, в обязанности которых как раз входила порка провинившихся слуг и запирание их в холодном и сыром подвале наместнического особняка. Те пять бравых экзекуторов тоже, как и их наниматель, относились к породе Lyctocoris campestris и потому все пять были беспринципно-аморальны и принципиально- безжалостны. Те достославные экзекуторы ночевали во флигеле, стоявшем бок о бок с особняком г. наместника. Они просыпались ни свет, ни заря, вставали и принимались за свою «вежливую» работу: выкручивали лапки провинившимся и нерасторопным слугам и служанкам г. наместника, больно дёргали тех за усы, морили их голодом и не давали им заснуть. Несчастные слуги и служанки почти как огня боялись этих бравых «вежливых» экзекуторов: дело в том, что дрыхли те не одновременно, а по очереди: покуда четверо из них предавались сонным грёзам, один стоял на вахте и недреманным оком сверлил окрестности, тихонечко ходил и незаметно подслушивал чужие разговоры. Поначалу, когда слуги ещё ни разу не сталкивались с этим неприглядным явлением, этим бодрствующим по очереди вахтенным экзекуторам удавалось услышать от слуг очень много такого интересного касательно их общего хозяина. Однако ж после того, как один-два раза некоторые слуги попадались с поличным этим вахтенным, о беседах можно было навсегда забыть. Слуги г. наместника замолчали, и потому бодрствующим экзекуторам нечего стало делать по ночам, и потому они переключились на дневную слежку за рабочими порядками в имении г. наместника. Лукиан-Адриан оставался весьма доволен своими пятью экзекуторами: они вовремя доносили ему, хозяину, на того или иного нерадивого слугу, и г. наместник незамедлительно заменял проштрафившегося обалдуя на другого, куда как более, нежели выгнанный из имения, рачительного и расторопного.

ГЛАВА 10

Вообще с нашим золотым клопиком Лукианом-Адрианом произошло истинное чудо: провалившись в XV век, он случайно помолодел; неизвестно, каким образом всё то случилось, но при движении сквозь века в направлении, совершенно обратном естественному течению времени, с его счетов были как бы сняты прожитые им годы, что, следовательно, обещало ему в том веке, в который он угодил, долгое и безмятежное существование. Потому, попав из 1950-х годов прямиком в 1435 год, г. Лукиан (тогда ещё примазавшийся нахлебник на нелегальном положении) сразу ощутил, как с него, мановением невидимой клопиной фортуны, смахнуло, сбросило камень прожитых лет, и ему сразу сделалось необычайно легко и свежо, отрадно и беззаботно.
― Fatum est verus miraculum est mecum, ― в восхищении думал г. наместник о таком происшествии, сидя у себя в своём рабочем кабинете, примыкающем к опочивальне, ― поистине чудо сотворила со мною судьба: получается, я до сих пор был стариком, но вот я провалился на пятьсот лет назад, и снова помолодел, и посвежел, да как! Пожалуй, это небесное предзнаменование, надо бы слугам по монетке раздать в честь такого дива дивного. ― Подумав немного, г. Лукиан опротестовал прежнее своё благодушно-слезоточивое решение: ― Ну нет уж... будет с них и того, что они и так сегодня почти оставались не пороты! Нельзя баловать прислугу, не то обнаглеет и начнёт с меня требовать выдачи жалованья за каждую мелочёвку, какую они мне как бы из милости сделают. ― Покумекав ещё несколько минут, крякнул: ― Хм, получается, поживи я в XVI веке, успей здесь вновь состариться, а затем опять угоди на несколько веков вспять, значит, я снова помолодею, так, что ли? Выходит, что именно так, иначе и быть никак не может. Intellexi! (понял): при движении retrorsum pueregosum; сum dimisit me in futura expecto instant et ambulance graviscanus (в обратном направлении я молодею; при попадании в будущее меня ждёт мгновенное старение и скорая могила). Да... невесёлая получается перспектива.
   Обычно г. Лукиан, и в прежнюю свою бытность начальником области в том, покинутом им, веке, набивший свою лапку на делах управления громадными ― по клопиным меркам ― территориями, мог заниматься одновременно сразу несколькими делами, как-то: очинять карандаши, думать о своих подчинённых, а заодно и предаваться философствованиям на всякие такие глубокомысленные, завихренные темы, какие у людей зовутся заумью. Так и сейчас, сидя у себя за столом в покоях, г. наместник, обдумывая планы по дальнейшему закабалению и закрепощению местного не-клопиного населения, вдруг хлопнул сам себя по лбу и воскликнул: «coniecto!» (я догадался). Его осенило: а что, ежели, рассуждал г. наместник, я снова буду спасён таким же точно вот умопомрачительным способом, когда на него вновь ополчатся все мои подчинённые мелкие сошки? Ведь может же случиться такое? Ведь, если клопиная фортуна была к нему так благосклонна доселе, то не пожалеет же она и вторично своей милости, и дарует же ему, несчастному, на которого восстанут представители черни, secundarium liberandum (вторичное спасение)? Ведь иначе и быть никак не может! Для чего тогда, позвольте спросить, была затеяна эта великая мистификация под названием жизнь?Не для того ли, чтоб он так бесславно погиб, до этого раз уж чудесным образом спасшись? «Получается, должно существовать не только вторичное, но и третичное избавление от постигших меня неприятностей», оптимистично рассудил г. Лукиан-наместник и улыбнулся своей радужной мысли.
― Illud quod nullo modo pervenire ad saeculum decimum septimum! ― обрадованно молвил самомусебе г. наместник: коль на то пошло, этак я вполне дотяну и до семнадцатого века! ― Можно так сказать, что я, раз за разом проваливаясь всё глубже и глубже в седую древность, буду всякий очередной раз молодеть, следовательно, стану dux immortalis (бессмертным наместником) и буквально в каждом новом веке буду начинать практически с нуля и заново достигать невиданных высот. Ita, quod iustum est (да, так и есть), вначале, угодив в чужое для меня столетие, мне, как всегда, придётся приглядываться, приноравливаться да пресмыкаться, доколе я не вникну в суть новой для меня политической обстановки, а затем снова начнётся моё стремительное восхождение к тем заманчивым высотам сладчайшей клопиной власти. Aliter non potest fieri? (а как же может быть иначе?) или я обделён живым и ловким, изворотливым умом? о, нет, этого я о себе никак сказать не могу! или же я совсем не способен к управлению клопиными землями? опять же нет, нет и нет, я весьма даже способный малый, всё мне, умному да разумному, по плечу, и потому я со всеми трудностями в два счёта справлюсь, дайте мне только бразды правления в мои острые и хваткие, как репейники, когтистые лапки, и я переверну всё княжество вверх тормашками! Stare super pedibus meis ingentem rerum omnium principium et nemo ex conabor gravior nusquam subito vis pacem.[8]А уж делать трудную и безрадостную жизнь для моих подчинённых совершенно невыносимой я прекрасно умею и храню за своей спиной великий багаж знаний и опыта, каким образом любой из великокняжеских указов, мало-мальски ущемляющих права и свободы этого мелкого населения, перекроить на свой собственный лад и вынудить подвластных мне мелких сошек горючими слезами оплакивать свою прежнюю, относительно лёгкую долю, когда они, благодаря моим стараниям, попадут в изламывающую все их внутренности неволю. Et si aperitur ulla offensa рrince ac sublimi virtute, et scribe in eo: «ego servus tuus humilem omnes voluntatem domini tui, et si alic ubi aliquid it iniuriam, tunc reprehendo tuum stultus est subjecta, nec еgo servus tuus», ― блаженно бубнил себе под нос наместник.

А уж если его величество князь выразит малейшее недовольство, я так ему напишу: «я ваш покорный холоп, всё твою по воле хозяина, а если где что не так, то виноваты ваши бестолковые подданные, но никак не я, раб ваш». (лат.)

Хитрости да изворотливости г. Лукиана можно было лишь только по-хорошему позавидовать: из любой затруднительной ситуации, из любого, почти что грозящего катастрофой положения этот хват всегда находил такой выход и такую узкую лазейку, что, cum exterioribus (после выхода наружу), не только сам не оказывался в убытке, но ещё и, сверх всякого ожидания, приобретал куда как большее, по сравнению с прежним, могущество, силу и славу.«Gloria numquam deficiet, ― блаженно размышлял г. наместник, составляя очередной обдирающий исконное население области прожект, ― difficultatibus trepidabo? magna res me fugis? neglexi in manipulos? hoc ine nefariis cammersfacie? habeo etiam omnes illos pulveris vimex termina, simul proferunt verbum contra me».

Слава моя никогда не затмится, мне ли бояться трудностей? мне сторониться великих свершений? мне ли пренебрегать подачками? мне ли дрожать перед гнусными ябедниками? да я их всех в порошок сотру, чуть только они пикнут против меня. (лат.)

Намедни на имя г. наместника пришёл пакет из столицы, подписанный лично лапкой его клопиного величества. Холерик IXвыражал крайнее недовольство тем, сколь медленно тянется процесс «обтёски» исконного дикого населения, и ещё в этом своём именном письме князь пеняли-с на недостаточную степень ― gradus― «обучаемости наших подданных, какого бы роду-племени те ни были и какую бы веру они там ни исповедовали». Латинский текст княжеского пакета был таков (от слова до слова):

LITTERAS AD SERVUM

Honeste serve noster et præpositum esse, Luciane! Tristis es audire te ibi sedere atque inanes victis spolia archetypus multitudinem area. Non pudet te nothus nihil praeter naturae offendimus subiectis sibi fingere omnium inferiorum insidias et machinationes? Quod rumor habet autem, a segniores erant, et benedictiones seducunt sint minores magistratus, et mitterent in nostram metropolitanam a vera semita est quod verum? Regiam civibus saepe operam ad proximum abiit conturbare idque unum ex publicis scholis, collegiis solum ficta esse. Satis clare omnia diligenter audivimus auribus principis vestri tollere oculos vegetant nisi solum propter speciem propter opimae et scutulata faciem retro occultas fraudes et miseria. Si enim quis tincidunt dedecus remissior ne radices non dubitabimus nos facturi princeps magnus moverit et auferre praefecturam urbi. Et continue ante oculos habet, ubi tu non posse host et tu eris inter se passum pro certo scimus, quod vos personaliter faciemus omne gradum referre in parte. Hic in oculis nostris tu amittere provinciali arbitrio omne statim relinquere levissimae deviationem a parte communia. Omne ducit suum aut loci in propriis scholis, collegiis conditioni, vel non dominabitur virtus, et suburbana earum ad servum tuum tu autem eris princeps nostra speciali. Suus ′tantum iustus venire ad nos a vobis cum ministris querelis super te in via sublegi tacitus benedictiones seducit solidabis ordine vota acetabula, vobis clamate imperii tempus, intellexit servus?

Письмо к слуге

Достопочтенный слуга наш, наместниче Лукиане! Доходят до ваших ушей безрадостные вести, что ты там у себя бездельничаешь и попусту обираешь исконное население завоеванной нами области. И не совестно тебе, негодяй, ничем не заниматься, кроме как обижать наших природных подданных да измышлять всяческие против них низкие вылазки да происки? Поговаривают, что ты, бездельник, совращаешь малолетних и сбиваешь наших столичных чиновников с пути истинного, так ли это?Наши ближайшие дворцовые подданные не раз уже доводили до нашего сведения, что от тебя один разор и что народные школы и училища суть одна только фикция.Наши княжеские уши довольно чётко и точно слышали, что все твои школы прозябают разве что для отвода очей наших, исключительно ради галочки, ради пышного и узорчатого фасада, за которым скрыты обман да убожество.Если таковое безобразие не прекратится, если ты его, бездельник, не задумаешь пресечь на корню, мы, великий князь, будем вынуждены отнять у тебя наместничество и перевести тебя в столицу. И ты будешь у нас постоянно на глазах и где ты уже никак не сможешь хозяйничать, но каждый твой шаг будет доподлинно нам известен, и ты за каждый свой шаг будешь нам лично подробно отчитываться.Здесь, под нашими княжескими взорами, ты утратишь свое захолустное самовольство, любое твоё малейшее отступление от общих правил будет сразу выходить тебе боком.Или приводи все свои местные школы и училища в надлежащее состояние, или не властвовать никогда тебе на окраинах, и будешь ты холопом при нашей особе княжеской. Ещё только раз вернутся к нам от тебя чиновники с жалобами на то, как ты их лукаво спаиваешь, соблазняя сытными яствами, плакало твоё наместничество, понял, холоп?

Письмо было выдержано в лучших традициях высочайшего «стращания», обращённого против своих нижайших подданных: стиль грозен, слог суров, никакого даже намёка на клопиное братолюбие и княжеское милостивое ко своим клопиным подданным снисхождение. «И какая ж это гадина на меня настучала? и кому же это мои угощения впрок не пошли?» ― лихорадочно рассуждал г. наместник, у которого ком застрял в горле от негодования на неблагодарных и подлых столичных чиновников, которые, наевшись у него вкусных яств, очернили его там, в столице, перед его клопиным величеством. То, что это донесли на него сами столичные чиновники, в этом г. наместник Лопушиной области и не сомневался: «от этих княжеских прихвостней всего можно ожидать», обычно отзывался г. Лукиан обо всех, кто увивался близ княжеской особы, в столице.
― Озиэ́л! ― каркнул грубым и резким окриком г. Лукиан.
― Слушаю-с, ваша милость, ― явился тот на господский зов.
― Я вот сейчас напишу на высочайшее имя письмо, и ты его отвезёшь прямо в столицу и,nequicquam (по возможности), передашь его, это моё письмо, лично князю в его священные лапки, понял меня?
Озиэл всё понял и склонился в нижайшем поклоне перед своим хозяином. Затем г. наместник отослал его волевым жестом прочь с глаз своих: «мне ещё надо подумать над письмом, не мельтеши тут перед очами, не мешайся», ― и Озиэл послушно и безропотно уполз едва ли не на всех шести лапках к себе в лакейскую, где остался терпеливо выжидать, когда же это его опять призовут и отдадут ему написанное и сложенное inoctavo, запечатанное письмо, и пошлют его в самое сердце Великого клопиного княжества, в стольный город Остолем. Хозяин же, оставшись один в кабинете, засел за составление ответного письма на высочайшее имя, и вот что он старательно, со многими затейливыми завитушками, вывел на бумаге:

HUMILE RESPONSUM AD PRINCEM

Mi princeps! Etiam nescio proditor perperam vituperaverunt coram te, et non audierunt mandata tua causa faciam scio litteram sine mora. Quod autem de imperfectione certior approximatis publicis scholis, collegiis, ideo non sunt imperfecta et larvae in mente retardari. Dictum est mihi, una est; aperire ad publicum scholarum in larvae de gentium et nationum. Scholae aperiebantur pro illis moenibus proles inculti exercitationem. Si discipuli esse infirma anima, est illud vinum non ex schola, quam in ipso pusillanimorum alumni. Secundum voluntatem tuam, sed in optimis instructi sunt statim arbitrio scholarum doctoribus. Sin autem discipuli infirmi animi est, patet, nam illi vel ballivo doctorem, etiamsi aurea desipere in perpetuum remanebit eadem amentes procreantur. Exempli gratia, nostri anno quinto ad proelium in geometria, sed feri sunt plures conceptus fetus possit, non potest intelligere: quae et qualis est fegmentum. Quod si ita servus tuus est in culpa qui nati sumus ita et discipuli a pusillanimitate et inpatiens ante scientias; Non facies coire illos, ac portare non pro me ad respondendum eis. Quae potui feci, ut ceteri se male mater natura constituit. Et proximus tuus, ut nullius ita blatantly detrectant me conantem docere illos qui in re nihil omnino esse non possunt doceri. Est fidelis servus, et servus tuus et ego agere, temere docuerunt fulfilling tuum sicut teípsum, et non reus fit maxime frustretur cum attach tantum conatus ad amplio vitae ex tribuum.

Нижайший ответ князю

Княже мой! Уж даже и не ведаю, какой изменник так подло оклеветал меня перед вами, но никакой вины за собой я не ведаю и все ваши повеления исполняю буквально и безотлагательно.То, что вам донесли ваши приближённые про несовершенство наших народных школ и училищ, так это не они такие несовершенные, а личинки в них умственно-отсталые.Мне приказано было одно: открыть народные школы для личинок завоёванных племён и народностей. Те школы и были мною открыты для обучения в их стенах отпрысков дикарей.Если ученики слабы умом, не школы в том вина, а в самих слабоумных учащихся. По вашей воле да по моему непосредственному распоряжению школы оснащены лучшими учителями.Но ежели ученики слабы умом, то, ясно дело, какого учителя к ним ни приставь, хоть золотого, недоумки навсегда так и останутся такими же идиотами.Так, например, наши учителя пятый год бьются над геометрией, но эти дикие отпрыски не могут усвоить простейших понятий: что такое угол и что такое отрезок.Так в том ли вина вашего слуги, что ученики родились такими слабоумными и неспособными к наукам? Не я их породил, не мне за них и ответ нести.Я сделал всё, что мог, остальное решила за них неблагосклонная мать-природа.И потому подло со стороны ваших приближённых столь нагло очернять меня, изо всех сил пытающегося обучать тех, кого, в сущности, ничему обучить вовсе нельзя.Я был и есть верный ваш слуга и раб, слепо выполняющий ваши великие повеления, и потому мне до крайности обидно оказываться виноватым, когда я прилагаю столько стараний к улучшению условий жизни племён.

― Озиэл!
― Я здесь, ваша милость.
― Отвезти.
― Слушаю-с.
   С самоуничижительными поклонами лакейского жеманства Озиэл благоговейно приял из господских лапок составленное им же, хозяином, письмо на высочайшее имя, пал ниц перед своим хозяином и опрометью кинулся исполнять порученное. «Форейтор! ― зашумел тут важно Озиэл, находящийся при исполнении, ― коляску мне! живо! Хозяин приказал!» Слово «хозяин» тотчас возымело своё магическое действие: ни о чём не спрашивая, ни до чего толком даже не допытываясь, слуга-форейтор вывел за уздцы вошек, молча заложил коляску и, с поклоном, пригласил Озиэла пожаловать на мягкое сиденье той господской коляски. Озиэл не любил себя заставлять упрашивать дважды, он послушно сел в коляску и процедил только: «гони в столицу». Форейтор стегнул заложенных цугом вошек, и те резко рванули с места, понеся слугу-посланца прямо ко двору его величества клопиного владыки.
   За шесть дней домчали они из Лопушиной области в столицу Великого клопиного княжества. Озиэл, взятый в услужение к хозяину из пригорода Кожечёсова, никогда не видал остолемских див и башен с механическими часами, едва-едва в те годы входившими в моду. «Ай да город! ай да чудеса в решете!», восхищался посланник, искренне ахая от изумления от увиденного им столичного великолепия. Форейтор, доселе многажды все эти красоты наблюдавший, знай себе посмеивался в ус да правил упряжью с вошками, нёсшими коляску по городским улицам и переулкам, прямиком в самое сердце Остолема ― ко дворцу его клопиного величества. «Форейтор, ну скоро уже? когда же мы, наконец, доедем до палаца?», нетерпеливо переспрашивал через каждые пять минут Озиэл у слуги, правившего вшивым цугом. «Погодьте, не спешите раньше вошек, оно ж ещё доберёмся», степенно отвечал на эти назойливые расспросы форейтор. А посланник изнывал от грызущего зубами нутро яростного нетерпения. «Ох, когда же? ну когда же доедем?» «Совсем уже скоро», был ответ. «Ох-хо, и долго же приходится сносить эту тряскую качку в этой чёртовой посудине!», возмущался посланник: его уже основательно подташнивало от непрерывного покачивания и вздрагивания всего корпуса ездового средства.
   «Ну, вот и докатили», сообщил Озиэлу форейтор, остановив вошек напротив парадного подъезда княжеского палаца. Озиэл, ни жив ни мёртв, весь изжелта-зелёный от тошноты, подкатывающей к его горлу, на трясущихся ножках буквально выполз из коляски и так получилось, что рухнул перед стражниками на колени. «Мне к его величеству», только и успел пролепетать Озиэл ― и тут же погрузился во мрак. Очнулся он в незнакомых покоях. Над ним высоко зависал потолок, испещрённый богатою лепниной и фресками со сценками из клопиной жизни да из клопиной истории. «Ничего себе, ― подумалось тут болящему, ― потолок-от, небось, на два вершка над полом, такого щедрого изобилия никогда мне ещё не доводилось видывать».Тут он повернул на левый бок свою тяжёлую и словно налитую свинцом голову ― покои были уставлены всякими штуковинами, действительное назначение которых ему было неведомо. «А-а, наш путешественник очнулся, ― донёсся тут до него, как сквозь толстый слой ваты, приглушённый звук чьего-то голоса. Голос принадлежал княжескому личному лекарю. «Ох-хо, ― тихо простонал болящий, ― кто это? кто вы? где это я?» Ему объяснили: он в княжеском палаце, в именном лазарете его клопиного величества, перед ним стоит княжеский лейб-медик suapersona. «Ничего себе, ― пролепетал болящий, ― так-таки и угодил во дворец к его величеству». Ему на это милостиво улыбнулись. «У меня пакет... письмо... князю, от моего хозяина! Передайте князю письмо, оно весьма важное!», неожиданно пришёл в крайнее возбуждение болящий. «Успокойтесь! успокойтесь! вам нельзя нервничать! и мы уже передали ваше письмо его клопиному величеству князю, не переживайте», ответил на это лейб-медик его величества князя.
   «А где его величество?», не унимался болящий. «Его величество уведомили, что вы приболели, как только вы поправитесь, его величество даст дам личную аудиенцию, не переживайте», отвечал на это лейб-медик. «Скажите, ваша милость, а то письмо не расстроило князя? Я ж не знаю, что именно мой хозяин в нём написал», забеспокоился болящий. «Его величество лично на вас зла никакого не держит: вы мелкая сошка, гонец, потому если даже князь и гневается на кого-либо, то разве что только на вашего хозяина, от которого вы привезли неделю назад это ваше письмо», ответил лейб-медик. «Неделю? как? вы сказали: неделю назад? ― переполошился болящий и почти вскочил на постели. ― Ох-хо, мне ж мой хозяин башку открутит за то, что я здесь так долго проваландался и за то, что меня так долго нет у него под боком!» Лейб-медика заинтриговало услышанное от болящего: такого рода сведения, как говорится, на дороге просто так не валяются, и потому личный княжеский лекарь сам для себя решил у болящего omnibusrebusразузнать да выпытать.
И лейб-медик незамедлительно приступил ко вкрадчивому допросу, больше смахивающему на непринуждённую беседу двух давнишних закадычных приятелей, которые только вчера вечером расстались на пороге шинка:
― А что, ваш хозяин бывает недоволен, когда вы надолго отлучаетесь из его дома? Он за это на вас очень сердится, да?
― У, не то слово, ваша милость! ― отвечал на это болящий гонец. ― Стоит лишь мне задержаться хоть где-нибудь чуть дольше, чем на одну несчастную минуту, мой хозяин готов меня растерзать.
― Уж прямо-таки и растерзать? ― с притворной недоверчивостью переспросил у болящего личный княжеский лекарь. ― Вряд ли бы господин ваш на вас такие гонения стал бы устраивать.
― И, нет, ваша милость, вы ещё не знаете, какие у нас... у него... у хозяина моего, в доме порядки: мы в его особняке даже пикнуть лишний раз не смеем и ползаем в вечном ожидании палочных наказаний!
― Так он вас запугивает? ― переспросил лейб-медик, для того чтобы услышать ещё кое-что из сведений о домашней жизни г. наместника Лопушиной области: главное задавать наводящие вопросы, а страдающее лицо само с огромным удовольствием всё до последнего, без остатка выложит и выболтает тому, кто этому страдающему лицу посочувствовал.
―И, добро бы просто так запугивал, дык ведь он же ещё пятерых экзекуторов наняв, а те круглые сутки не спят да за нами за всеми зорко следят, и если где в чём нарушение заметят, то несдобровать этому злосчастному нарушителю.
― И как же вы все там живёте, под таким вот гнётом?
― А так вот и живём, ваша милость: одними молитвами разве что и спасаемся, ибо нет никого на земле, кроме князя нашего, защиты для нижайших слуг его и нет никакого спасения и нет никакого ограждения от чинимого рядовыми господами нашими в отношении нас жуткого и глумливого насилия.
― Так-так-так, ― протянул княжеский лекарь, ― а что его слуги?
― А слуг более полусотни.
― Ничего себе!
― И дворовые у него есть, и комнатные. Мы вот прислуга комнатная, а форейтор, которого вы наверняка уже видели из окон, тот из дворовых слуг хозяина нашего, ― охотно пояснил болящий.
― А эти, как их... экзекуторы? Они что?
― Они нас всех третируют и нещадно порют.
― Прямо так и порют? Ни за что, ни про что?
― Именно так и есть, ваша милость: ни за что, ни про что.
― Это что ж вы такое у хозяина своего учиняете, ежели вас так нещадно всех подвергают порке? Имущество, что ли, господское, портите, а? или честь хозяйскую оскверняете словесами неподобающими?
― О, нет же, нет, нет и нет!
― Ну тогда что же? что служит поводом для такой жестокой экзекуции?
― Леность, нерадивость, желание скушать лишнее, сверх положенного и раз уже отмерянного и отсыпанного, распределённого домашними экономами про каждый день на каждого из нас.
― Но как же можно сечь за желание скушать немножечко побольше?
― Он у нас такой, ваша милость: у нашего хозяина сто глаз и сто ушей.
― Прямо-таки сто глаз и сто ушей?
― Ну, сто не сто, а видит и слышит его милость господин наместник за десятерых, и ничто от него не утаится, во всё вникает, всё видит, во всём дотошно осведомлён, аж до противного.
― А разве не должен господин всё доподлинно знать о своём хозяйстве?
― Оно, конечно, так, мы и не спорим, однако ж не до такого же зверства!
― Да, да, ― сокрушённо покачав головой, посочувствовал болящему гонцу лейб-медик, ― с господами шутки плохи. А вот если бы наш великий клопиный государь возымел желание оставить вас при своей высочайшей особе, вы бы не возражали, милейший?
― О, за счастье почёл бы!
― Хорошо же, я доложу об этом вашем желании, о вашей готовности служить нашему всеобщему отцу-владыке прямо лично его клопиному величеству, коль скоро тот меня к себе призовёт, дабы справиться о вашем драгоценном здоровье и узнать последние новости, ― любезно прощебетал в ответ на это лейб-медик.
― Спасите меня, ваша милость... ибо после того, что я тут нагородил про моего хозяина, мой господин меня живьём в землю законопатит, он меня в покое не оставит, если я туда вернусь. Спасите меня... ради всего святого спасите!
― Да не волнуйте же вы так! Не переживайте! Никто вас не выдаст вашему хозяину-извергу, можете даже на этот счёт не беспокоиться, такие слуги, каков лежащий передо мною болящий, нашему всеобщему отцу-благодетелю весьма и весьма могут быть полезны.
― Благодарю вас, ваша милость, от всей души, ― расчувствовался и расслюнявился в ответ на мнимое участие в его судьбе г. лейб-медика. На самом же деле ни главному княжескому лекарю, ни лично его клопиному величеству этот слуга сто лет не был нужен: один из них доподлинно всё выудил и выпытал у слуги касательно лопушиного наместника, а другой получил письмо с изворотливыми оправданиями и лукавыми доказательствами собственной чиновничьей правоты. То же, что станется с болящим, никого из этих двоих нимало не заботило ― главное, они получили от него весьма ценные сведения, а заодно неоценимую улику «преступной дерзости в обращении к его величеству князю всея Великой клопиной державы».
― Полежите тут ещё немного, я пойду сейчас на приём к его величеству, чтоб узнать у него, оставит ли его величество вас при своей особе или нет. Молитесь, чтобы всё вышло так, как вы сами задумали, ― ласково сказал болящему лейб-медик и скрылся за двустворчатой дверью лазаретных покоев.
У великого клопиного владыки произошла такая беседа с его лейб-медиком:
― Так он, выходит, всё выболтал тебе про своего хозяина?
― Именно так и есть, ваше величество.
― И ещё он после этого помышляет оставаться при нашей священной особе?
― Именно так и есть, ваше величество.
― А он понимает своей куцей головкой, что такие болтуны нам ни к чему?
― Не могу знать, ваше величество.
― В общем, так: гоните его отсюда в шею, и чтоб духу продажного этого раба здесь не было! (Узнав, что он ещё в лазарете, князь пришёл в неистовое бешенство:) Как? и он ещё смеет валяться у нас в лазарете? гоните этого негодного и мерзкого холопа в три шеи! Мы не позволим всякой черни разлёживаться у нас во дворце как ни в чём не бывало!
― Будет сделано, ваше величество.
― Стража! (В покои вломилась стража, которой князь приказал:) Живо! немедленно вышвырните этого негодника из дворцового лазарета, и чтоб никогда, слышите? чтоб никогда ни одна простонародная сволочь не дерзала проходить лечение в моих личных медицинских покоях! (Стража отправилась бегом исполнять княжеское приказание.) Безобразие! бесчинство какое неслыханное! И кому это ещё в голову-то взбрело в мои личные покои всякий сброд с улицы тащить на излечение? Позор! неслыханно! ужасно! и куда только мир катится? чтоб никого из простонародья в лазарете не осталось, поняли меня?
― Так точно, ваше величество.
Спустя несколько минут издалека донеслась грубая солдатская брань: это изгоняли из лазарета «негожего плебея». Непечатные слова неслись одно другому вдогонку. Его величество клопиный князь Холерик IX, прислушавшись к этим «душещипательным звукам военных команд», блаженно фыркнул, затем изволил особо подчеркнуть: «о, да они и без меня вполне там управятся», под конец повелел затворить входные двустворчатые двери в свои покои.
Лейб-медик, бывший всё это время поблизости, в присутствии его величества, неосторожно кашлянул. «А ты́ чего тут дохаешь? Только заразу по дворцу разносишь! Ступай к своим болящим! а ну, живо!» ― накинулся тут великий клопиный князь на ни в чём не повинного своего личного лекаря. Тот не осмелился перечить его величеству, потому низко-низко тому поклонился и выполз на карачках вон из личных покоев клопиного владыки. «Хм, тоже мне тут дохать задумал, князя своего болезнями заражать, подхваченными у своих заразных и немытых больных, фу», фыркнул клопиный князь и брезгливо накуксился.

ГЛАВА 11

Озиэла, не в меру болтливого слугу и посланца г. наместника Лопушиной области, по сухому и беспристрастному повелению его клопиного величества изгнали с позором из лазарета, насильно сунули в полицейский фургон и под конвоем, не спрашивая, рад он этому или не рад, отвезли обратно к его природному господину и хозяину и сдали несчастного и незадачливого беднягу прямо-таки тому на лапки. На немой вопрос сверлящих очей столичные полицейские монотонно буркнули: «он не нужен князю».
― Постойте-постойте, ― не понял сперва г. наместник, ― как вы изволили сейчас выразиться? что это значит: «он не нужен князю»? потрудитесь-ка мне это растолковать пояснее.
Полицейские на это дали весьма куцый и неудовлетворительный ответ: князь, мол, недоволен посланцем (почему не самим посланием?) и отсылает его восвояси, в имение г. наместника, «коему он и обязан служить, а не искать себе места на стороне от своего господина».
― Ты... это, постой, ты что, спятил совсем, выродок? ― медленно, с глухим шипением, сдавленно проговорил г. Лукиан, так буравя гневными взорами своего холопа, словно бы намеревался просверлить в его теле дырку.
― Я? ничего, ничего я, господин...
― Ты меня что, предать вознамерился, поганец? ― наступал на Озиэла, распаляясь от всё нарастающего в нём гнева хозяин. ― Ты что же это, изменник, о наших домашних делах толковать осмелился? (Обращаясь к полиции:) Немедленно объясните мне: что всё это значит? (Столичные конвоиры безмолвствовали. Лукиан начинать терять своё обычное фасадное терпение:) Вы сюда привезли моего слугу, так я вправе знать: почему он приехал под конвоем? какова причина, по какой вы его так бдительно сопровождаете? Насколько известен, у него никогда не бывало проблем с ориентацией в пространстве. Ну же, я жду от вас объяснений, господа мои хорошие.
Старший конвоир ответил: «Его величество клопиный князь недоволен этим вашим посланником, он изволил отозваться о нём как о крайне неблагонадёжном лице, которому нельзя доверить даже амбар сторожить, не то чтобы письма важные перевозить из области в область».
― Это как же понимать? ― в свою очередь, задал вопрос г. наместник.
― Мы фигуры незначительные, нам всего не докладывают, ― глухо бубнили конвоиры, ― нам известно только одно: ваш слуга прибыл в столицу, потом он неделю провалялся во дворцовом лазарете, за письмо ничего не знаем, это уж о том самого владыку нашего пытайте.
― Ну? и что дальше? дальше-то что?
― Ещё до нас долетели слухи, что лейб-медик его величества соблазнял вашего слугу службой у нашего великого клопиного владыки и что ваш слуга на это очень даже соблазнился.
― Ах ты мерзавец этакой, ― прошипел в негодовании г. наместник, буравя своими гневными взорами злосчастного бедолагу, ― а ты у нас, оказывается, княжеской столичной службой соблазнился? своим тёпленьким местечком, значит, брезгуешь? Хозяин тебе твой разонравился, да? чего молчишь, курва?
   Слуга молчал, но это ещё пуще раззадоривало г. наместника: он с остервенением набросился на своего слугу-посланника и принялся его изо всей мочи мутузить и карябать своими острыми, как шипы шиповника, мелкими коготками. А столичные конвоиры стоили на месте, как вкопанные, и, не вмешиваясь в хозяйскую потасовку, тупо наблюдали за происходящим. Поскольку ярость хозяина была направлена не на них, слуги закона и порядка даже не спешили никак воспрепятствовать избиению слабого. Они избрали для себя вполне устраивавшую их самих тактику блаженного невмешательства в дела семейные (в XVI веке взаимоотношения господ и слуг рассматривались в разделе семейного кодекса клопиных законов, а государство, равно как и в случаях с семьями, предпочитало вовсе не совать нос в эти семейные разборки; господин для слуги, что отец для сыновей: он волен выпороть непослушное чадо, волен изгнать его из дому за дерзость, и государство не диктовало свою державную волю господам, равно как не диктовало своей воли отцам семейств).
   «Ай! ой! спасите! помогите! убивают!», визжал благим матом колотимый изо всех сил своим хозяином слуга Озиэл, однако же безучастные конвоиры просто стояли и тупо наблюдали за этим вполне даже законным побоищем. «Да помогите же кто-нибудь! меня жизни хотят лишить! ради клопиных небожителей!», молил конвоиров о заступничестве избиваемый. Равнодушные конвоиры продолжали стоять, не сходя с места ни на йоту, всё так же абсолютно безучастно глядя на эту аморальную экзекуцию, от господина намѣстника слузѣ его учинённую. «Бестолочи! ну и чушки же вы бесчувственные!», так принялся обзывать своих сопровождающих поколачиваемый г. наместником слуга, видя таковое этих своих конвоиров безучастие к его, слуги, злосчастной судьбе. «А вот и вас тоже когда-нибудь примутся вот точно так же, как и меня сейчас колотить, а никто вам тогда и не поможет, потому как ваше безразличие вам же потом и аукнется», сквозь стоны и слёзы пророчествовал в их адрес терпящий беспощадные побои слуга г. наместника. «То не наше дело», хором рявкнули те суровые конвоиры и, отдав честь г. наместнику, отчалили в обратном направлении к столице Великого клопиного княжества.
   Заметив, что конвоиры (потенциальные свидетели на суде) покинули его дом, г. наместник рассвирепел пуще прежнего и принялся избивать своего стонущего и молящего о снисхождении слугу, пока тот не замолчал... навсегда. Ещё в течение получаса расходившийся в бешенстве от полной безнаказанности да от осознания своей абсолютной правоты г. наместник продолжал мутузить бесчувственное тело трупа некогда жившего и дышавшего слуги. Только по отсутствующему взору безучастных остекленевших глаз хозяин особняка догадался, что забил своего слугу почти что до смерти. «Фу-ты ну-ты, да я, кажись, переусердствовал немножко», так описал своё невменяемое состояние г. наместник, опомнившись от тяжкого удара схлынувшей с него волны необузданного бешенства. Позвонил в колокольчик. Сбежались домашние слуги. Тем было велено прикопать тело поглубже, что ими и было в течение часа выполнено.
   Слуги не дерзали допрашивать г. наместника о причине смерти своего сослуживца, а г. наместник вовсе не собирался перед своими слугами ни в чём оправдываться. Он просто и торжественно, ещё глубоко дыша от недавно посетившей его ярости, указал своей когтистой лапкой на труп (когда тот ещё лежал в доме, распростёрт и не захоронен) изрёк: «Зрите, слуги мои, так будет буквально с любым из вас, кто осмелится распускать про меня, вашего хозяина и природного господина, грязные слуги и вдувать их в уши высокопоставленных особ». Такое немногословное лирическое отступление, да ещё в сочетании с бездыханным телом заколоченного до смерти слуги, подействовало на всю его домашнюю куда как сильнее, нежели долгие рацеи да всякие утомительные жреческие проповеди о вреде клеветы. Господин их жизней и хозяин особняка, где они все проходили неустанное служение во благо начальственной особы, возвышался над своими слугами, подобно как статуя возвышается на своём мощном пьедестале надо всякой низкопробной чернью и простонародной плесенью, как бы глядя на неё, но не замечая оной.
После того, как этот «негодный холоп» столь подло очернил его, хозяина целой области, перед его клопиным величеством Холериком IX, г. наместник, недолго думая, увеличил штат своих домашних палачей до двадцати прислужников, во всём ему до слепоты верных и готовых на любое злодейство, если таковое было продиктовано государственной насущной необходимостью. «Выходит, что никому доверять нельзя, ― мрачно рассуждал г. наместник, запираясь по вечерам у себя в личных своих покоях на два засова, чтоб ни одна сволота в его опочивальню не проникла, ― и получается, что, только увеличивая домашний штат экзекуторов, я могу себе позволить спать спокойно». Но ни о каком-таком спокойном сне с этих пор не могло идти и речи: г. наместнику то и дело, как по заказу, именно ближе к ночи, начинали мерещиться всякие ужасы: то из камина доносилось приглушённое стенание забиваемого насмерть Озиэла, а то в окне покажется на мгновение и исчезнет его забавная рожица. С таких-то вот ночек г. наместник и начал понемногу сдавать в плане физического здоровья ― его неимоверно сильно измотали, истощили, обезводили ночные бдения от этой его проклятой изнуряющей бессонницы.
   
Слуги его порою в испуге шарахались в стороны, едва завидев своего отощавшего от бессонных ночей хозяина: «эва, ходит, видимо дух его злой терзает», думал про себя каждый из его многочисленных домашних слуг. Как и следовало ожидать, убийство слуги подтолкнуло их хозяина к мысли о загробном все-клопином воздаянии, г. Лукиан почти забросилсвои наместнические дела, окружил себя многочисленными, как лесные клещи, жрецами, с головою погрузившись в клопиную религию. Мракобесы, каких бы мастей они ни были, везде и повсюду искали, ищут и будут искать только личной выгоды, и потому клопиные служители языческого культа, поселившись в наместническом особняке и понемногу в нём освоившись, начали постепенно сами вершить суд и расправы над обвиняемыми, «освободив тем самым исходящую слезами душу страждущего убийцы невольного» от отправления своих законных наместнических обязанностей. С тех пор как жрецы взяли бразды правления в свои цепкие и липучие лапки, дела в Лопушиной области пошли как нельзя хуже: у клопиных служителей культа был богатый опыт по управлению клопиными душами, но никак не было опыта по управлению земными делами. Жрецы были горазды разве что только нагло брать да в открытую разбазаривать для нужд капищ клопиную казну. Никому из них не было никакого дела до справедливого распределения финансов, самая основная цель, которую жрецы ставили перед собою, ― это личное обогащение своих домов за счёт государственной казны, такая вот, как бы так выразиться помягче, обратная секуляризация доходов.
   Лукиан Свербёж весь у шёл в веру: он почти дневал и ночевал в новом языческом капище, на возведение которого пожертвовал около тысячи золотых (точнее сказать, это сами жрецы позволили самим себе, от имени г. наместника, пожертвовать, самоустранившийся же г. наместник вовсе ни о чём не мог помышлять, разве что о покаянии): «о, мой бедный слуга!», так, заламывая лапки, вопиял старый ханжа, «и на кого же ты меня и всю братию мою покинул?» Но его слуга не отвечал ему, горько кающемуся, и потому убийца продолжал свою ханжескую комедию: «и зачем же я тебя загубил, верный мой слуга? и как это так случилось, что я тебя заколотил до смерти? ох-ох, увы мне, увы! не простят меня небеса за такой грех кровавый». Лукиан ходил по капищу и драл себя изо всей мочи за усы, а жрецы после каждого пароксизма г. кающегося наместника дружно восклицали: «кайся, брате! кайся, грешник!» Лукиан, слыша такие суровые наставления, паче прежнего налагал на себя всякого рода добровольные лишения и самоограничения. Он даже, во время одного из приступов покаяния, дёрнулся было составить акт об отмене смертной казни по всей Лопушиной области, благо, что корыстные жрецы его, тёпленького, отговорили! «Не к лицу г. наместнику щадить всяких подлых негодяев», так отсоветовали ему жрецы, пекущиеся о здоровье и о просветлении заблудшей его души, и г. наместник, пораскинув мозгами, согласился со своими благими советчиками: да, оно действительно, совсем негоже».
   Если бы достопочтенным гг. жрецам были выгодны амнистии, они бы все из кожи вон лезли, только бы добиться запрета на суровые и жестокие экзекуции. Но вот беда: этим сытым господам были выгоднее наказания, и потому они все, имея с каждой экзекуции приличный доходец, ратовали за оставление всего на землях Лопушиной области, яко тое и преждѣ быша. (1526) Собирая с каждого казнённого немалые деньги (уж как они, эти гг. жрецы, такое выделывали, одним клопиным богам и богиням ведомо), языческий скоп служителей культа не одобрять смягчения законов: эта демократизация грозила выскоблить до дырок все их бездонные карманы. Естественно, вся эта хищная жреческая клика ратовала за ужесточение режима как для свободных клопиных подданных, так и для в заточении сущих. А Лукиану, ханжески терзаемому скребущими по душе его наигранными муками совести (на миру, как известно, и смерть красна), было ни до чего, он вяло и апатично промямлил гг. жрецам: «делайте в области, что сочтёте нужным и необходимым, я же пребываю в покаянии во грехе моём, и для того не считаю себя, грешного, вправе заниматься делами общественными: кто я такой, чтоб судить кого бы то ни было?» Пустое словоблудие, но коль скоро оно было на лапку гг. служителям клопиного культа, они ничтоже возражали и нимало перечили своему кающемуся собрату: «ему виднее, а нам сытнее», так примерно рассудили премудрые гг. жрецы и всеми когтями ухватились за областную казну, вверенную г. наместнику.

ГЛАВА 12

Покаяние г. наместника длилось около года, и за этот год, очень малый промежуток, на самом деле, хищники от языческой коллегии «взяли» всё, что только сумели унести, утащить, уволочь, присвоить и денационализировать. Покуда г. наместник пребывал в упадочничестве, клопиные жрецы даром времени терять даже и не думали: «неси! тащи! давай! забирай! заноси! относи! загребай! запирай! зачищай!» неслось отовсюду каждый день.
Когда срок «болезного покаяния» у г. Лукиана-наместника подошёл к концу, он в ужасе возопил: «что вы натворили? где казна? мне ж её сам князь вверил и пригрозил, в случае её бездумной растраты, суровыми взысканиями, вплоть до лишения живота! немедленно верните клопиным подданным их законное!» Но на этот выпад у гг. жрецов была припасена своя, жреческая «правда». Насосавшиеся халявных денег сытые клопиные жрецы резонно отвечали г. наместнику: «или ты не наш собрат, если требуешь данного богам себе обратно? или же ты, брате, откровенный еретик, если дерзаешь у сироток отымать милостыню? и не по-божески, ох, как постыдно поступаешь с бедными, несчастными сиротинушками, последние крохи отбираешь у неимущих собратий твоих, коим клялся ты в вечной любви и верности». Такая вот «музыка» пуще неволи нудила душу г. Лукиану-наместнику, и потому он с досады скрипел своими жвалами, не имея, что им, нахальным и настырным кровососам, ответить.
   Когда клопиных жрецов пытались прижать, прищемить, ущемить и ограничить в денежном отношении, они мгновенно перекраивали свои важные мины на плаксивые и сиротские, а свои тучные голоса перековывали на тоненькие да бабьи-визгливые. Стоило начальству намекнуть жрецам на их наглость, как они уже принимались ныть о своей нищете да болезненности. Вот и сейчас их шуганули, и они вновь заскулили: «бедных обижают, сирот притесняют, почти что из богаделен всех нас на улицу изгоняют». И хотя никто их даже и не помышлял изгонять из богаделен на улицу, это был их излюбленный риторический приём, опробованный ими на великом множестве бесконечной череды многоразличных гг. начальников, и потому действующий на уши, на сердце и на нервы почти всегда безотказно. Скулёж начинался такой животрепещущий и отчаянный, что никакие начальственные уши не могли долго выдержать такого сиротского напора жалостных мелодий. Обычно на пятой или десятой минуте такого жалобного «пения» начальничьи нервы сдавали.
   Но не таков был наш г. Лукиан: ему сколько в уши ни вой, сколько на жалость ни дави, ничего толком от него не добьёшься, ни капельки из этого засохшего сухаря не выжмешь и не выцедишь. Лукиан Свербёж не таков, чтоб поддаваться жалости и позволять ей вить из себя верёвки! Жрецы, заныв, какие они «бедные да несчастные, голодные, бесприютные да безгласные», выли-выли, ныли-ныли над ухом г. наместника, да так из него ничего и не выудили, не выждали и не выклянчили. Сердце у нашего г. наместника было неприступно, как кирпичная крепостная стена с железобетонными вкраплениями: и никаким тараном такую-то стену не прошибёшь! Turris eburnea, никак не иначе.Лукиан очень не любил, когда из него пытались вить верёвочки, ему это совсем было не по душе, нытьё кого бы то ни было наводило на него смертную тоску. Покаяние покаянием, но и совесть просителям тоже надо иметь! Жрецы выли, ныли, плакали, стращали, угрожали, даже о конце света пророчествовали, однако же ничем нельзя было пронять жестокое и сухое, чёрствое сердце их г. наместника: высокий чиновник оставался непреклонен. Жрецы к нему и так, и сяк подступали, то с одного боку подойдут и в очи заглянут, то с другого боку, а г. наместник всё так же сух, всё так же равнодушен и всё так же абсолютно безучастен к их жреческим «сиротским» нуждам. В свою очередь, взяла тоска и клопиных служителей культа: ну никак не поддавался г. наместник ни на угрозы, ни на льстивые обещания рая в клопиных небесных кущах! Ну что ты будешь делать, а?
― Возлюбленные братья мои, ― печально и помпезно отвечал им г. кающийся наместник, ― что вам до меня? вы ж и без того довольно поживились на моём горе и несчастье, и без того растащили казну. Я лично вам её никогда и не отдавал, вы сами хозяйничали в течение всего 1525-го года, так не пора ли вернуть хотя бы половину из того, что вы уже успели потратить?
― Возлюбленный брате наш, ― не менее помпезно отвечали на это клопиные жрецы, ― так ведь долг истинно верующего клопиного язычника повелевает: ни малой крошки себе оставлять на жизненную потребу; всё, что отдано, никак нельзя требовать назад, это вопиющее безбожие, каковое если начнёт распространяться среди нашей клопиной паствы, то недолго ждать и окончания света и жизни на земли. Да разве так порядочные клопиные подданные поступают?
― Возлюбленные братия, ― настаивал на своём г. наместник, ― я вам говорю ещё раз: мне было ни до чего, я каялся в преступлении; вы же бесчестно завладели областной княжеской казною и распотрошили её до дна, ничего не оставив и не подумав о том, как я буду расплачиваться с моими подчинёнными.
― Возлюбленный брате наш, ― упорно талдычите своё жрецы, ― то, что ты отказался от золота, запишется тебе на небесах; а то, что для твоих подчинённых не хватает золота, так это закономерная кара божья за содеянное, и потому весь народ обязан за твои грехи расплатиться сполна, и не ропщи, нечего здесь роптать: убил слугу, вот и сиди в нищете, и то, что ты нам отдал, не смей забирать к себе обратно.
― Возлюбленные братия, ― в свою очередь, продолжал наседать г. наместник, видя твердолобое упрямство служителей культа, ― никакой казны я вам никогда не отдавал, вы сами её присвоили и расщепили на мельчайшие копейки quæ ad pacem seminis (ради благополучия), и вы не вправе удерживать у себя то, что не вам, татям, принадлежит. Немедленно верните всё до копейки!
― Возлюбленный брате наш, ― вкрадчиво отвечали жрецы, ― не обирай нас до последнего грошика, тем паче, что с возу упало, то пропало; ни к чему придираться к нищим и бездомным служителям небесной клопиной благодати, мы ж за подаяние за тебя богов и богинь молить до конца дней своих будем, так со всякими вкладами да приложениями, да с присыпками-то денежными куда как быстрее до неба моления наши земные дойдут, нежели без денежного вспомоществования. Опять же, негоже отнимать уже отданное служителям культа.
― Я ничего вам не отдавал, нахалы! ― вскипел г. наместник.
― То, что отдано за период покаяния, возвращено никак быть не может.
― Никакой казны я вам не поручал.
― Спишем всё это за прощение души вашей, господин наместник.
― Отдайте то, что растащили, оно не ваше!
― То, что было в период нашего управления, в год нашего регентства, никак уже не принадлежит ни вам, ни вашему народу, господин наместник. Отданное во имя искупления и прощения земных грехов с момента дарения уже принадлежит не земле, но небу. Не дерзайте выступать против языческой благодати и не оспаривайте нашей жреческой власти, мы ведь вас и отлучить можем вполне от благодатного братского общения со всеми вашими братьями и сёстрами per fidem (по вере). Не шутите с огнём, не то этот огонь вас же и попалит, господин наместник! Отданное святой вере назад не отторгается!
― Я опять же вам повторяю: я никогда не поручал вам никакой областной, ни иной какой бы то ни было казны, вы сами всё за меня решили и всё сами же и растащили, так теперь я требую, чтобы вы вернули в казну, вами же распотрошённую, всё назад, до последнего грошика.
― Fratres per fidem так не поступают: это неслыханно и гнусно! Золото, отданное служителям культа, становится золотом, отданным небу, потому у богов и богинь никак нельзя золота потребовать обратно, не рискуя навлечь на себя и на весь клопиный род всякие бедствия и невзгоды.
― А я говорю, что гнусно растаскивать по домам чужое, что вам никак, возлюбленные братья мои, не принадлежало, ― спокойно стоял на своём г. наместник, у которого внутри буквально всё клокотало от ярости и гнева.
― Принадлежало до того, как вы объявили о начале своего покаянного цикла, а теперь всё, что вы посулили небу, назад взято никак быть не может: отданное богам и богиням cum diis deabusque exhibebantur, et voluntatem.[9] А то что ж вы захотели: посулили богам и богиням золото, покаялись, получили своё от жрецов прощение, и теперь на попятную: «отдавайте то, что подарено», так, что ли?
― Верните мне в казну деньги.
― Те деньги уже не казённые, они божьи, небесные, и не вам их забирать.
― Тогда отрабатывайте разворованное!
― Мы не клопиные слуги, чтоб горбатиться на низких работах, наше призвание небесное, и только богам и богиням наше служение, ― обиженно забубнили гг. служители клопиного культа.
― А не хотите ли, чтоб я по всей Лопушиной области запретил все языческие капища? ― пошёл в атаку на духовных лиц г. наместник. ― Ведь одно моё распоряжение, и вы все обнищаете по-настоящему, а когда я ещё, ante omnes (сверх всего прочего), запрещу клопиным подданным привечать вас по домам, так вы вообще окончательно с голодухи все передóхнете! Не хотите такого, а?
   Жрецы съёжились, скукожились, затаили обиду на г. наместника, но не уступили ему ни единой копеечки, казна как опустела per nisus de servis deorum (стараниями слуг божьих), так и оставалась пустовать без единого золотого, нижé медного грошика. «Мы не слуги земли, мы слуги небесные», резонно отпарировали гг. служители клопиного культа, и на этом, что называется, causa finitа.
   1526 год выдался тяжёлым и голодным. Клопиное население, а наряду с ним и не-клопиные исконные обитатели завоёванных лопушиных земель буквально пачками дохли, и их смердящие трупы штабелями валялись повсюду среди растений и на опушках лопушиных зарослей. Имя г. наместника кляли и склоняли по всем падежам. Лукиан сидел у себя в особняке безвылазно, как личинка жука-короеда, никуда не высовываясь, из опасения быть побитым недовольными жителями Лопушиной области. «Ох и сволота же этот господин наместник!», отзывалось о нём даже клопиное население. Так что уж и говорить о не-клопиных исконных жителях, для которых пришлые клопиные завоеватели вообще являлись клятыми оккупантами? Потому 1526-й год был вписан в скрижали клопиной истории исчерна-синими чернилами и обведён жирной чёрной рамкой: И помроша жителей земле тоя аж до зѣла много, и плач стоя́ велiй, и некому бѣ утѣшить боль когождо от утраты родичей его.
   Таково было безрадостное положение в Лопушиной области в 1526 году. Но и последовавший за ним 1527-й не принёс никакого почти населению области облегчения: народец всё так же мёр, штабелями валясь наземь и уже не вставая с земли. Лукиан-наместник всё так же сидел у себя в богатом особняке. За протекший год он окружил своё имение высоким забором, почти в 2 1/2 среднестатистического роста обывателей области, да не просочится вовнутрь никой супостат и да не поженет его живот начальничiй. (1527) И было чего действительно опасаться: жители области ― и клопы, и коренные обитатели земель ― настолько недружелюбно взирали на особняк г. наместника, что тот уже не на шутку перепугался и повелел своим слугам оградить место их обиталища высокими стенами, желательно непробиваемыми. Стену возвели вовремя и весьма даже кстати: к концу 1527 года не проходила ни дня, чтобы кто-нибудь, проходя мимо наместнического особняка, не швырялся в него грязью или увесистыми камнями. «Экое наказание небесное», шептал у себя в кабинете, за задёрнутыми занавесками, г. наместник, вздрагивая от каждого внешнего шороха. Привидения к нему уже не заявлялись «в гости», но теперь он стал как огня бояться тех, кто ещё не переселился в мир иной: своих подчинённых, совершенно непредсказуемых, разнузданных и рискованных. А ведь так всё тихо начиналось!

ГЛАВА 13

Со стороны его клопиного величества Холерика IX г. наместник уже ничуть не опасался никаких взысканий, потому как ещё два года тому назад, в 1525-м, он получил всемилостивейшее прощение всех своих грехов, а заодно иммунитет против политического судилища над его, г. наместника, особой. Вот что было сказано в княжеском рескрипте:

ADSERVUMNOSTRUM, GUBERNATOREM

Servе nosterLucianе! Audivimus famam, blasphemant bonum nomen tuum nimis. Exceptis servis tuis ad metropolitanum iudices detorta comparata nobilitas actionis ex vobis non lubricum et ideo videtur. Placuit nobis removere isti calumniosi nostri principes viros, ut fama erat, malus tuus honestam rem publicam obisse. Prorex oculis nostris auribus longe deserta invia sit extensio ultro agros. Ne quis ergo ex blateras dignum nostris sensibus aestimamus, ut, verbi gratia, quæ ducibus debebantur, et malum quod est sibi esse. Nisi nos magnus imperator totius terrae, et dimitte nobis jus eligendi principes indigna. Malum principem ponentium haec blasphemia evomere principis nomine dignitatis nostras. Solum magnus princeps malus est bonus decidere liceret. Sic fecit nimis garrula, et adfligebant inludentes cum servo dealbat in nostro princeps visus est, ante mundi estote legis, et quod non resipuerint ab operibus suis, sicut vobis abstersit faciem terrae indignus vivere. Quia beneplacitum est prorsus servum meum Lucianea nuncupentur. Si puer probaverunt pepercit сontra hostes pugnat teipsum infidelem et apostatas. Tu es enim Pugnator ardens in justitia. Schola vestri, vobis aperiam, ut ea quae sunt vigemusque. non nesosh nulla deprehenditur alumni dementiae. Nec quicquam de ea permaneat surda aure omnes inimici nostri, principis studiisque honestis famulus noster Lucianus virulentis calumniis. Nunc iure damus plenam singulari eradere faciem omnis princeps in sacris audet blasphemare nomen blasphemiae te duce nostro.

Слуге нашему, наместнику

Слуга наш Лукиан! До нас доходили слухи, весьма порочащие твоё честное имя.Господа столичные чиновники в неверном свете представили нам твою исключительную по благородству деятельность, и потому у нас сложилось о тебе очень нелестное мнение.Мы изволили отстранить этих клеветников от нашей княжеской особы, поскольку они сеяли гадкие сплетни о твоей честной государственной службе.Наместник является нашими очами и нашими ушами, он является продолжением нас самих в недосягаемой глуши далёких завоёванных земель.Потому не позволено никому из наших подданных заикаться о том, что, дескать, наместник плох и что его надо сместить. Только мы, великий князь и государь всея земли, имеем право назначать и смещать недостойных наместников.Те, кто говорят, что наместник плох, тем самым изрыгают хулу на наше княжеское имя и наше княжеское достоинство. Только нам, великому владыке, позволено решать, кто плох, а кто хорош.То, как ты беспощадно расправился со своим не в меру болтливым слугой, обеляет тебя в наших княжеских очах: ты чист перед законом,и даже не раскаивайся в содеянном: ты просто стёр с лица земли недостойное жить.Потому я всецело доволен моим слугой Лукианом. Если бы ты пощадил своего слугу, тем самым доказал бы обратное, что ты сам изменник и не борешься с внутренними врагами и супостатами. Ты же ярый борец за справедливость. Твои школы, какие были тобой открыты, процветают. За слабоумие учащихся ты никакой ответственности не несёшь.Что бы там о тебе ни городили, с тех пор наши княжеские уши останутся глухи ко всем ядовитым вражеским наветам на нашего честного и рачительного слугу Лукиана.Мы даём тебе отныне полное право и чрезвычайные полномочия стирать с лица земли каждого, кто осмелится хулить наше священное княжеское имя через хулу на тебя, наместника нашей области. (л а т.)

   По получении такого письма, г. наместник воспрянул духом: ведь тогда ещё он даже предположить не мог, какими последствиями для него самого обернётся это наглое жреческое расхищение областной казны, вверенной ему князем на хранение. 1525 год не сулил ничего такого сверхъестественного: ну, прикончил он нерадивого слугу, и что с того? Так нет же, совесть замучила; вернее, не совесть, а панический ужас перед начавшим появляться из пустоты призраком убиенного им же слуги. Хроническая бессонница едва не довела его самого до умопомешательства, что явилось причиной ухода с головой в языческую религию и окружения себя со всех сторон служителями клопиного культа. Они-то, эти горе-служители, и подставили нашего г. Лукиана-наместника, растащив, in nomine caelestis gratia,[10] всю казну буквально до последней копеечки.
   В хранилище не осталось ни единой завалящей монетки. «Omniavacuasunt», так отчитались в один прекрасный день его счетоводы: всё пусто. Банкиры откровенно были обескуражены бесцеремонным владычеством этих гг. жрецов ― но что они могли поделать, будучи припугнутые последними, что, мол, отнимать у служителей культа однажды посуленное никак нельзя? Естественно, эти счетоводы прикусили свои язычки и уже только с великой печалью наблюдали за тем, как наглые служители клопиного культа богини подаяния растаскивают по частям казённое добро. Среди счетоводов немало было совестливых, однако же не хватало сознательных и ревностных слуг, по этой причине никто из них, запуганных посмертными муками сурового воздаяния, так и не осмелился воспрепятствовать этому катастрофическому расхищению областной казны теми слугами небесной благодати.
   С каждым годом обстановка всё больше и сильнее накалялась. Если поначалу г. наместник без страха за свою жизнь мог позволить себе пройтись по улицам, то теперь он не то, чтобы под охраной, но даже в окошко поглядеть боялся: как бы в него камушек не полетел! Роковой 1526 год, когда клопиное и чужеродное население начало дохнуть с голоду, поставил жирный крест на свободных безмятежных променадах г. наместника. Здания были построены, никаких работ в городе вроде бы не намечалось. А когда рабы остаются одни, без дела, у рабов, как это всегда бывает с негожими и праздными рабами, появляются в головах праздные и опасные мысли. Причём такие мысли начали роиться не только у одних исконных обитателей завоёванной лопушиной земли, но даже у полноправных клопиных подданных его величества князя, а это создавало для г. Лукиана-наместника своего рода определённые трудности: так, забубни исконное население, объявленное рабами его величества, г. наместнику было бы тогда ясно, что следовало бы предпринять, он бы тогда по самое темечко загрузил бы неполноценное и бесправное население тяжёлыми физическими повинностями; но ведь бунтовать и бузить начали не только рабы, но и клопиные подданные! И здесь г. наместник впервые растерялся: как быть? нельзя же и рабам, и вольным давать одну и ту же работу, ведь это же окончательно поспособствует возгоранию пламени мятежа! И тогда г. наместник написал письмо на высочайшее имя, когда, к 1527 году, ситуация начала выходить у него из-под контроля:

LIBELLUS AD PRINCEM

Mi princeps!Satis servos tuos, et recesserunt a te ex crura inutilem servum repelluntur. Non minus barbari victi sunt apostatae, sed subditorum naturali. Rogo autem te, indica mihi quid feceris, quod magnus princeps? In domo enim omnis aedificaberis ultra aedificare nihil. Laboribus tuis quietem in cogitationes eorum comedit. Punire non sapiunt maxime deficiunt; sed qui fecerit ea quae de tua plena civium? Non pari poena dura et si super mollis servos plures prioribus iracundis; Si graviter proficua hostibus vestris subditis. Oro rex cum rebellibus mihi indica mihi si inter illos maculis plena civium transtulisti?

Прошение ко князю

Мой княже! Совсем твои холопы взбунтовались и от лапок слуги твоего ничтожного отбились. Супостатами стали не только завоёванные неполноценные дикари, но и природные твои подданные.Взываю к тебе о помощи: подскажи, что мне делать, великий княже?Дома уже все построены, строить больше нечего. Рабы твои маются от безделья, в их головах роятся вредные мысли. Наказать неполноценных мне не жалко, но что сотворю с твоими полноправными подданными?Нельзя же всех наказывать одинаково жестоко: если и тех, и других наказывать мягко, рабы взбесятся паче прежнего; если наказывать жестоко, наживу много врагов среди твоих природных подданных.Молю ваше величество, да подскажете мне, как мне надлежит расправляться с бунтовщиками, если среди них имеются вкрапления полноправных подданных? (л а т.)

Напоминаем: наступил 1527 год, ситуация, прямо скажем, критическая. В ответ на слёзное моление своего верного слуги его величество клопиный владыка Холерик IXприслал тому письмо с подробными указаниями, когда, как, где и что следует его верному слуге предпринять. В письме было сказано:

DUX REDDERE MOTUS

Serve noster Luciane! Tibi lacrimabiliter deprecaretur nos et vos indicant quantum debes qui malis contionibus, et posuit in seditionibus in nostra potestate princeps? Omne simplex est, tua cum loci auctoritates contra (quod est formam nostram imperium) descivisse, nec misereberis earum, et urere, ut omnis quis. Poenae rationem non est iustus plena civium et maculata es in calido vel friuola tempus. Omnis punire, et sine venustate.Habet qui surget adversum te? Nobis servis eiusdem statione et terrenus, non puto aliter misericors fueris modo navare operam stultus ante nos ac maiores intersit. Non autem necesse est fiat animi affectionem! Omnis, qui est in te reprehendere quod in nobis faciem tuam, quasi principi domus de area. Ita omnes contra seditiosos ordine reddam pro suprema potestate!

Руководство по усмирению бунтов

СлугамойЛукиан! Тыслезномолилнасуказатьтебе, кактебенадлежитусмирятьнародныеволнения и крамольные выступления против нашей княжеской власти?Всё предельно просто: когда против твоей местной власти (являющейся олицетворением нашей княжеской власти) поднялся мятеж, не щади никого и жги всех подряд.Наказывая, не принимай в расчёт, полноправные это подданные или же неполноценные, эти мелочи меньше всего должны тебя в такое жаркое время беспокоить. Наказывай всех подряд, и без политесов. Какая разница, кто именно поднял против тебя восстание? Перед нами вы все одинаковые рабы и пыль дорожная, потому не считайся ни с чем, забудь о жалости, просто тупо выполняй свой долг перед нами и нашими предками.И давай там без лишних сантиментов!Виноват каждый, кто против тебя и против нас в твоём лице как наместника области.Так пускай же все подряд и поплатятся за своё крамольное неповиновение верховной власти! (л а т.)

Содержание письмо не только успокоило нашего г. Лукиана-наместника касательно правомочности репрессий в отношении полноценного населения области, но и, не скроем этого факта, окончательно развязало нашему местному деспоту лапки. Если до получения княжеского руководства по усмирению бунтов г. наместник ещё как-то сомневался в правомочности своих жестоких мер в отношении клопиного мятежного сброда, то вот уже по прочтении письма, где чёрным по белому значилось: казни всех подряд, не глядя ни на чьи лица, кем бы те ни являлись, у нашего г. наместника окончательно отлегло от сердца, ему стало отныне совсем не боязно вступать в открытый военный конфликт с представителями клопиного полноценного населения и физически уничтожать, по ходу военных действий, как правых, так и виноватых, не боясь наказания за эти злодейства и даже не оглядываясь на столицу в ожидании окриков: нельзя!

ГЛАВА 14

Военная кампания по усмирению народного недовольства была развёрнута г. наместником необычайно быстро, можно даже сказать, молниеносно. В подчинении у г. Лукиана было не менее десяти тысяч клопиных гвардейцев; из столицы в течение шести недель было переброшено ещё ровно столько же. таким образом, г. Лукиан сделался командиром 20-тысячного клопиного войска и уже ничем не брезговал при достижении своей заветной цели. Коль скоро ему приказано было сечь всех без различия, так он и взялся за это дело с огоньком, им лично было дозволено клопиным войскам грабить имущество стёртых с лица земли бунтовщиков, чем, заметим, лихие клопиные гвардейцы не преминули и воспользоваться.
   Если до знаменательного дня 3 тучного (июля-августа) 1527 года роковыми являлись дни для самого г. наместника, но вот, начиная с 3 тучного помянутого года, роковыми стали дни уже не для представителя княжеской власти на месте, а для восставшего против этой княжеской власти беззаконного полноценного и неполноценного (не-клопиного) населения. Утро 3го тучного огласилось громоподобным пушечным выстрелом. Заспанные горожане, ничего не понимая, повскакали со своих кроваток и подбежали каждый к своему окошку: что там такое? Оказалось, что «там» ― грозное войско, умноженное из столицы вдвое, и это грозное клопиное войско намерено omnem terram ab delere (стереть их всех с лица земли). Заговорили и остальные чугунные пушки, разнося в пух и в прах уютные маленькие домики, в которых жили законопослушные клопиные подданные. «За что на убивают?» «Вы все пособники бунтовщиков, и потому всех вас надлежит физически уничтожить», такова была отповедь безжалостного г. наместника, по совместительству ― главнокомандующего гвардейскими клопиными войсками. «На нас нет никакой вины!» «Если вы не желали воспрепятствовать зарождению бунта, стало быть, на вас лежит точно такая же вина, как и на самих восставших», резонно отвечал на эти самооправдания г. наместник-главнокомандующий. И своим солдатам: «на приступ! жечь всех!»
   Солдаты, повинуясь беспощадному приказу, перешли в наступление. Воспитанные в духе слепого повиновения, они совершенно не задумывались над тем, сколь преступны их деяния, ими совершаемые. То были поистине бессловесные и бездумные механизмы, которые просто выполняли любые приказы, не утруждая себя размышлениями над тем, благо это или худо. Им было приказано идти и убивать ― они, как закрученные пружины, послушно шли механически и убивали. Солдаты, у которых напрочь были атрофированы родственные, дружеские и ещё какие бы то ни было чувства, покорно шли в атаку, вооружённые горящими факелами, сухо трещащими и брызжущими во все стороны обжигающими всех искорками. То было повеление г. наместника, и клопиные солдаты беспрекословно выполняли это кровавое повеление, гордясь тем, что они такие молодцы, такие военные умницы, такие безбожные умельцы. В арсенале у солдат, помимо факелов, были также ещё метательные махины. Они подкатили эти сеющие ужас и погибель механизмы и принялись активно их использовать при уничтожении мирного населения, невзирая на его породу. Ни вопли матерей, ни стоны стариков и старух не пробудили в замороженном сознании этих военных зомби ни единого отзвука совести, ни единого отголоска жалости. Солдаты напирали всею своею массой на жилища растерянных клопиных подданных, им ведь было вполне чётко и ясно приказано: уничтожать всех подряд! зачищать каждый дом и каждую улицу! Они и «зачищали», не думая ни о чём другом и остекленевшими бельмами глядя прямо перед собою.
   Перед ними полыхали и трещали пожары предаваемых ими же огню и мечу клопиных и иных жилищ. Лукиану Свербежу было безразлично, кто именно и сколько пострадает жителей области, вверенной ему клопиным князем; точно так же было до лампочки и солдатам его клопиного величества, кто именно там в огне погибнет и сколько от этого будет несчастных жертв. «А? что, изменники отечества, нюхнули пороху? ― злорадно кричал г. наместник погибающим, ― то-то же! будет вам вперёд наука, как от вас одни только головешки останутся! Не пожелали верой и правдой служить мне как законному представителю клопиного князя, так погибайте же все в пламени огненном!» И погибаху жителе земле тоя в огнѣ пламени жестокого, и не бѣ я спасаяй. (1527), так отмечает о том клопиный летописец. Лукиан-наместник безучастно взирал на чинимые его войсками безобразия и только подзуживал клопиных гвардейцев: «огонь! бейте всех! никого в живых не оставлять! никому пощады не давать!» И клопиные те гвардейцы жгли, рубили, кололи, замыкали жителей в их избёнках и поджигали их трескучими своими факелами, и жегоша домы их, и побиваша насельник их, и прободоша я копiями своими желѣзными. (1527)
   «Вот я вас, ослушников и супостатов, в мертвецы-то пожалую! ― глумливо, с иронией, вызывающе говорил уничтожаемым поселенцам г. наместник. ― да и плевать я хотел на то, что никого здесь из вас потом не останется! Мир не без добрых душ и natura enim non patitur vacuum:[11] не вы, так другие сюда приедут на постоянное жительство, и не станет вас, так остальным больше места после вас потом достанется! Хоть бы вы все тут издохли, мне-то что? Я отпишу князю, что, мол, так и так, все оказались зловредными бунтовщиками и супостатами, и попрошу у него для этой земли новых жителей, и дастся мне по молитвам моим, что я просил. Так что гибнете тут, бунтари, мне вас ни чуточки, ну ни капельки не жалко, пусть бы вы все тут заживо сгорели, мне до вас дела никакого нет!»
   «Братоубийца!» доносились вопли горящих заживо несчастных жителей из нутра пылающих всеми оттенками красного зданий. Но эти выпады, эти исполненные бессильной ярости филиппики погибающих в огне клопиных и не-клопиных подданных пропадали даром: после каждого такого гневного вопля раздавался очередной беспощадный приказ: «восьмую улицу ― жечь! никого там не щадить! пленных не брать!» И послушные воплощению злого рока ни о чём таком нравственном не рассуждающие живые механизмы (солдаты его клопиного величества) шли цепью и попутно подпаливали ещё целёхонькие домики, предварительно заколачивая в них двери и окна, чтоб тамошние хозяева никак не смогли спастись, выпрыгнув из окна.
   «Я вас ещё ох как проучу, ― монотонно возвещал горящим в пламени пожаров г. наместник, он же г. главнокомандующий клопиными войсками его княжеского величества. ― Думали, затевая бунт против меня и князя нашего, что вас не накажут, что вас обязательно помилуют? Так нет же, не будет вам никакой пощады, не будет вам никакого помилования! Si insidiaretur audacter auctoritas male quid faceret ut potestates omnia flammis ferroque populatus non afferunt auctoritatem subiectionis obedientiam negavit sibi viam perditionis? [12]Ясное дело, что никому нельзя спуску давать, особливо же, если это касается сохранения священной княжеской власти». Истошные вопли догорающих заживо ничуть не трогали и не заботили нашего золотого клопика Адриана, какое дело ему, право же, до каких-то там догорающих поселенцев? Его позиция предельно ясна, выражена в двух словах: «пришлют новых». Он, представитель власти клопиного владыки на местах, теперь бесстрашно, опираясь на княжеское письмо, даровавшее ему чрезвычайные полномочия, так горделиво выступил contra illos qui fractores leges ordinis (против тех, кто нарушил закон и порядок), смело опираясь на военные штыки и не глядя на пожары, не слушая вопли сгорающих заживо в пламени жителей. «Я здесь хозяин, ― прямо читалось на его лице, ― и только благодаря моему прежнему к вам всем милосердию и клопиному братолюбию вы все тут ещё оставались живы; ваше дыхание, его лимит всецело же в моей личной власти: дуну, плюну, и нет вас».

ГЛАВА 15

Повсюду тлеющие уголья. Трупов почти нигде никаких нет. То было поистине всеобщим огненным смерчем. Лукиан-наместник главнокомандующий рассудил так: «солдаты мне нужны: они веселы и работящи; из прежних жителей никого тут не сохранилось: мы здесь почти всех уничтожили, по всем избушкам пройдясь огнём и мечом; так, стало быть, мои верные солдаты и явятся тогда теми самыми первыми благонадёжными поселенцами на месте уничтоженного нами клопиного города». Улыбнувшись своим мыслям, г. наместник решил тут же проведать, на месте ли его собственность, не уничтожен ли пламенем особняк. Наместническое имущество, как и следовало, собственно, ожидать, ничуть от огня не пострадало: всегда терпят ущерб и несут убытки лишь беднейшие, а те же, у кого дом полная чаша, никогда ни с чем не расстаются, даже сами катастрофы нередко служат не к сокращению, но лишь к приумножению имевшегося ранее! «Мой особнячок цел и невредим!», искренне обрадовался этому наш г. наместник. Уединившись у себя в покоях, он написал прошение на высочайшее имя и отправил письмо с одним из солдат: в том прошении он изъявлял его клопиному величеству своё нижайшее мнение касательно того, что hinc noscere semen milites tamen utilem misit ancillas pediculorum hic est qui fuit translatum.[13]
Такоевысочайшеедозволениебыловскореимполучено: «in augmentationem nostri ut beati simus nostros, clericos et milites princeps militiæ de propria manere vivere regio commissa nostro gubernatori Lucianо nuncupentur; et non habere, et in praefata femina subiecta area nostra, hoc alteri per matrimonium cum una, dignum nostris sensibus aestimamus disseminatum est fera agri desertum terra nostra».

* для благословенного приумножения наших подданных повелеваем солдатам нашей личной княжеской гвардии оставаться жить в той области, вверенной нами наместнику Лукиану; также завести туда, в помянутую область, наших подданных женского пола, дабы, сочетаясь брачными узами между собою, наши подданные заселяли пустынные земли нашей дикой области. (лат.)

   Началось повторное заселение Лопушиной области новыми поселенцами: для того чтобы они не тосковали по столичной жизни да по столичным казармам, и отданы им были миловидные подданные женского полу, и умножися род клопиный на земли той до зѣла. (1530) О прежних хозяевах жизни в Лопушиной области не осталось никаких воспоминаний: солдаты прошлись по многим весям, сжигая всё вокруг себя огнём и выкашивая всех подряд железными своими оружиями. И не стало ся на земли той жадны души от живота прежня, живяше с того часу тамо точiю свои вѣрнiи. (1533) От жизни до смуты сохранились разве что прежние слуги г. наместника, да и от тех он постепенно, из года в год, избавлялся: то одного в чём-нибудь заподозрит и удавит, а потом кается, то другого уличит в неверности и тоже удавит или попотчует травкой, а потом, как и несколько лет назад, в случае с забитым насмерть Озиэлом, ханжески раскаивается в содеянном, для того чтобы снова впоследствии убивать и топить.
   Новое, солдафонское население Лопушиной области, к тому же облагодетельствованное г. наместником и милостиво снабжённое женщинами, присланными туда к ним от его клопиного величества, практически не причиняло нашему г. наместнику никаких неожиданных неприятностей. И насколько то, прежнее, исконное население, перемешанное с пришлыми завоевателями, вызывало у г. наместника постоянную головную боль, настолько теперь вышколенное, дисциплинированное солдатское население не морочило своему любимому г. Лукиану-наместнику голову и не опечаливало его своим беззаконным неповиновением. «Знал бы заранее, во что всё это выльется, изначально бы истребил под корень всех, кто жил на этой земле до нашего прихода, и всех, с кем сюда заявился его величество князь», сокрушался г. наместник, вспоминая события тех лет и покачивая в такт этим печальным раздумьям головой.
   Со дня подавления восстания городской черни минуло 8 лет. Если бы Лопушиная область не была тотально «зачищена» столичными клопиными войсками в соединении с местными лопушиными войсками, эти восстания непокорного, лукавого смешанного населения так бы и давало о себе знать из года в год, ноsapienti consilium agentes[14] клопиного князя и его законного в сей области представителя никого здесь практически не осталось, старая поросль вместе с корнями была выдрала из земли и сокрушительно уничтожена, ничего, совсем ничего не осталось от прежней до-клопиной жизни на этой земле, объявленной во всеуслышание Лопушиной областью. «Нет ничего жутче не уничтоженного до конца врага, ― такие примерно мысли внушал новым своим поселенцам г. Лукиан-наместник главнокомандующий. ― Нostibus timoris es tu vis parcere vos, nolite cogitare benefactorum parcere si hostis pugnam, ut consumerentur et sine vestigium in radice. Да, да, именно так, и не иначе! В этой жизни нельзя никому доверять, это опасно и рискованно, тот, кто доверился кому бы то ни было, уже, считай, безвозвратно погиб и пропал без вести. Videte simplicem credulitatem et salvaberis. Parcerent hostis efoditin tumulum hosti misericors lacum».*

* Любой неприятель, которого вы по малодушию своему пожелаете пощадить, потом вас, благодетелей, не подумает даже пощадить, а потому если сражаться с врагами, так истреблять их полностью, без остатка, под корень. Блюдите себя от наивной доверчивости, и спасены будете. Щадящий врага сам себе выкапывает могилу, в которую враг его, милосердного, и столкнет. (лат.)

   Солдатские поселенцы ни о чём не думали, они знай себе плодились, без боя заселяя пустующие земли, расселяясь по мере увеличения своих семейств и вознося хвалы доброму клопиному владыке и г. наместнику. Всё исконное население приказало долго жить. На месте зловещих пепелищ выросли новые уютные городки и деревеньки. Солдаты и жёны солдатские от всей души радовались и ликовали при виде г. Лукиана. Сам же г. наместник, к 1535 году заменивший в своём особняке всех слуг до последнего (ибо прежние сплошь казались нашему хозяину весьма подозрительными и не внушающими никакого доверия), поистине блаженствовал среди этих солдат, привыкших к тяготам военной жизни, и потому бесконфликтных, податливых, когда не нужна была их твёрдость в бою, как растопленный воск или пластилин: никаких смут, никакого недовольства! Об этом наш г. наместник-главнокомандующий не смел даже и мечтать, когда его, только-только унявшего смуту в Молочайной области, с полуночи отправили на юг, заправлять делами в новой благоприобретённой князем Лопушиной области. Далеко за поворотом скрылись те беспокойные смутные годы и целые десятилетия не прекращавшейся ни на один день войны за усмирение подвластных диких племён и народностей. Впереди, как мнилось нашему драгоценному г. Лукиану, простиралась безмятежная жизнь, усыпляющая взбудораженный ум своим сладким, изо дня в день, из года в год длящимся однообразием немого и абсолютного спокойствия. Но как же он ошибался!

ГЛАВА 16

Жрецы же, каким-то шестым чувством ощутившие приближение опасности, собрали свои манатки и ломанули прочь из Лопушиной области ещё в далёком и уже всеми позабытом 1527 году. Жрецов никак не проведёшь, они ж все тёртые калачи, задолго до наступления катастрофы они по каким-то им одним известным знамениям узнаю́т, что-де в такой-то час такого-то дня случится нечто такое непоправимое, отчего им, служителям клопиного культа, весьма даже не поздоровится, не убеги все они а tempestate fama quin eruperutura (от имеющей разразиться над ними бури).
   Потому среди жертв слизавшего всего пожарного смерча не было ни одного служителя культа, эти бестии заблаговременно улизнули от огня и меча.Но при этом они скрылись так умело, так ловко, так незаметно, что г. наместник, в пылу битве за «чистоту» земель, даже как-то и не обратил своего внимания на исчезновение гг. служителей языческого культа. Хотя обычно от его пристального и въедливого взора не укрывалась ни одна мелочь. Только потом, спустя 2 месяца после сокрушительного погрома на областном уровне, г. Лукиан пожелал кое с кем из жрецов перемолвиться парой слов и не заметил никого из этой шустрой и текучей братии, и такое обстоятельство г. наместнику весьма и весьма не понравилось. То гудели и жужжали рядом, казну обчищали, а то нá тебе, пропали, сгинули, как сквозь землю провалились!
― А где же эти господа служители языческого культа? ― полюбопытствовал в какой-то день г. наместник у одного из бравых клопиных солдат-поселенцев, на что последний, вытянувшись в струнку, оглушительно отчеканил:
― Не могу знать, ваше высоко...
― Всё ясно, ступай вон!
― Есть! ― и солдат, гремя шпорами, вышел из наместнических покоев.
«Хм, и где ж это, интересно знать, носит этаких пройдох? ― усмехнувшись, подумал г. наместник. ― Надо было бы ещё у него порасспросить хорошенько, не видал ли он где-нибудь культовых принадлежностей. Хотя вряд ли этот солдафон что-нибудь понимает в клопиной религии. Его дело ― война, его ум целиком подчинён командам и окрикам, такому затюканному дисциплиной и военной муштрой где уж разбираться во всяких там детективных тонкостях? Нет, пожалуй, мне самому надо взяться за расследование и выяснить, куда же всё ж таки запропастились эти негодники. Ведь не сквозь землю же они, в самом деле, провалились! Должно же этому существовать хоть какое-нибудь разумное истолкование. А то не могу знать! Ишь, какой умник выискался! И я тоже, ничего не понимая, мог бы так же отвечать, сохраняя умное лицо при вялой форме идиотизма. Нет, во что бы то ни стало я отрою жрецов, хотя бы они на целый фут закопались вглубь земли! Ещё не таких шустриков отыскивали».
― А вам письмо, ваша милость, г. наместник, ― потревожили вдруг его ничем и никем не нарушаемый покой. Этим незваным гостем оказался тощий почтальон, из породы прыгающих клопиков.[15]
― Никаких писем я не принимаю.
― Пакет от князя.
― Ох, вот от князя возьму, а если кого-то ещё, даже и не приносите!
Расплатившись на пороге с почтальоном, в ту же секунду умчавшимся куда-то вдаль, разносить письма другим адресатам, г. наместник, держа полученное письмо в лапке, поднялся к себе на второй этаж, заперся там у себя в своей опочивальне, вскрыл пакет, достал из него сложенный inoctavo серый лист бумаги, развернул его и вот что оттуда вычитал:

Nos scire volunt de illis quae sunt gestae in agro educationem. Magis concupiit scire, ubi conplexio est et sacerdotes tui? Nihil illis diebus, valde interest repente conticuit. An pensio solvenda civium? Non expecto amisit regionum thesauris meis? Quid autem habes quod non est in causa? Quare ex provincia non ad quas habuimus in conspectu novi? Et profectus est statim non habet id quod explicare omnino non fieri. Quid est quod factum est ad consedisset, tulit militum in terra? populi certe tanta paucis?

Мы желаем узнать, каковы ваши успехи на ниве просвещения.Ещё любопытны знать, куда вы подевали ваших жрецов? От них уже давно нет никаких вестей, нас весьма беспокоит, что они вдруг замолчали.Платят ли оброк наши подданные? Не отыскалась ли утраченная областная казна?И что вообще у вас там стряслось? Отчего из вашей провинции не долетают до нас никакие известия?Незамедлительно изложить и объяснить, что там у вас вообще такое творится.С чего это вдруг понадобилось заселять землю солдатами? неужели своих жителей так мало осталось? (л а т.)

   На это недружелюбное владычное письмо г. наместник отвечал со всем возможным елейным смирением, что-де успехи в просвещении молодёжи были и весьма его обнадёживали; что жрецы неизвестно куда подевались и что в области почти все подданные уклонились в раскол и смуту; ещё г. наместник особо подчеркнул, что ввиду того, что почти все жители области явились злостными бунтовщиками, он вынужден был, не разбирая чина и звания, произвести тотальную зачистку всей области, освобождая оную от всякой антиправительственной нечисти. Ему было позволено расправляться со всеми виноватыми, вот он и расправился со всеми подряд, поелику ни единого обретох, коий бы оставался верным князю-владыке. Следовательно, в силу сложившихся безнадёжных обстоятельств, он был вынужден пойти на самые крайние меры и зачистить землю вверенной ему князем Лопушиной областиото всех, кто одним своим наличием осквернял эту землю. Таким образом, земля опустела, её нужно было спешно заселять и паки же осваивать, во избежание заселения княжеских земель чужеродными пришлецами.
   Такой ответ вполне удовлетворил его клопиное величество, больше никаких претензий к г. наместнику со стороны столичных верховных властей отныне не было. Exhaustis molestum est, si efficitur,[16] однако волнение в крови осталось. Лукиан-наместник не мог долго уснуть, всю ночь он проворочался у себя в опочивальне в постели, под одеялом, беспокойные мысли всё никак не давали ему погрузиться в глубокий сон. Это было первое беспокойство, после завершения которого надолго наступила благодатная тишина, по какой г. наместнику подумалось, что уж, видно, невзгоды отныне будут обходить его стороной. Так, без хлопот и без забот, дожил он аж до 1535 года. Все эти восемь лет ни один военный поселенец его не расстроил, ни одна солдатская семья не угрожала ему ни смутой, ни чем иным. Лукиан-наместник мирно жил-поживал в своём уютном особняке и, что самое главное, он имел возможность без опасения за собственную жизнь гулять по окрестностям города, не думая о том, что на него кто-нибудь посмеет напасть. С военными проблем у него никаких не было за все эти годы: каждый солдат вытягивался перед ним, как на параде, и громоподобным голосом рявкал «здравия желаю!», солдатки нередко преподносили подарочки, солдатское потомство пело гимны для дяди-наместника, выстроившись в пять шеренг. Никто и ничто не омрачало блаженного существования нашего г. Лукиана-наместника, по совместительству главнокомандующего вооружёнными силами все-великого войска клопиного.

ГЛАВА 17

Всё внезапно переменилось в 1537 году, когда всплыла невыгодная правда касательно растраты областной казны г. наместником. Холерик Х (а к тому времени венценосный папаша его уже два года как был покойником) копнул «дела минувших дней» и ужаснулся: а казна-то расхищена! и кем же? а доверенным и честным лицом, холопом его покойного ныне папаши, Холерика IX, г. Лукианом, наместником Лопушиной области! «Ахти, паразит какой! ахти негодник! Трон решил обмануть? Ну да ничего у тебя из этого не выйдет, пройдоха!»
   Но как же, задаст закономерный вопрос читатель, как же сын покойного клопиного князя вызнал правду? кто мог сообщить ему, вплоть до кончины своего папаши весьма далёкому от политики, что именно произошло на юге Великого клопиного княжества и куда именно всё-таки уплыла казна? А всё те же клопиные жрецы, служители языческого культа, вовремя успевшие убежать от надвигавшейся на них огненной пожарной катастрофы, от ужасного всеобщего истребления лопушиных жителей, и правых, и виноватых. Это они, гг. служители культа, спустя десять лет, явились на поклон в столицу клопиного княжества, к сыну покойного князя Холерика IX, и донесли до его ушей следующее:
― Государь наш батюшка, да не во гнев будь сказано, ― так повели они своё повествование, уже чётко и ясно предощущая плети каждый на своей спине, ― казна-то тю-тю, уплыла от вашего батюшки, а всё потому, что доверился он, не уследив, бесчестным и нечестивым кромешникам, ввергшим, по его же самого вине, всю область в нищету и в голодные муки.
Великий клопиный князь остолбенел: «То как разуметь прикажете?»
― Ох, прости нас, грешных, князь-батюшка, ― повалились ниц служители культа, которым не привыкать стать пресмыкаться перед владыками ради получения выгод от последних, ― ни сном, ни духом, никоим ухом, но сманили, окрутили нечестивцы нашего господина наместника, погрузили его в печаль и во смущение великое, и не было у него никаких сил, ни телесных, ни душевных, да управляет вверенной ему князем, папашей вашим, областью. А бесчестные, подлые негодники, воспользовавшись тем, что нашему главе области сделалось ни до чего, растащили моментально областную казну по кусочкам, по копейке, и ничего-то в казнохранилище не оставили, ни даже мелкой монетки.
― То, что обманули, на них это и пребудет вовеки, ― гневно меча взоры, горя изнутри яростью, прогудел князь, ― а вот то, что этот идиот ослабил поводья и позволил негодяям расхитить казну, так это вообще ни в какие ворота не лезет и за таковое ротозейство он должен понести суровое наказание! То невиданно и неслыханно: наместник, законный представитель его клопиного величества в отдалённой провинции, и нá тебе, позволил себя обмануть, обвести вокруг жёрнова, как бестолковую скотину! Одна старая блоха мне поведала однажды, как она сосала кровь из ослиц, так те бездумно, с завязанными глазами ходили по кругу, привязанные к стоячему вращающемуся шесту, и что-то там мололи. Вот почти так же обвели вокруг столба и нашего простофилю-наместника.
― А чтобы скрыть утрату казны, ― продолжали клеветать на г. наместника и очернять его и без того чёрное, как сажа, имя гг. служители культа, ― наш глава области испросил, выклянчил у нашего покойного папаши-князя беспрецедентное право чрезвычайного судилища над непокорными. Получив такое вот княжеское дозволение, наш глава области совсем съехал с катушек и принялся тут же поголовно истреблять всех жителей подряд, объявив при этом всё население области смутьянами и казнокрадами, свалив на них на всех свою личную вину в растрате областной государевой казны. Натворив негожих дел, глава области во всём обвинил нас, жрецов, и несчастное клопиное и не-клопиное население. Ведь этот нечестивец и жреческое сословие вознамерился уничтожить! Он, каясь в убийстве своего слуги, сам отошёл от общественных дел и забот и поручил нам, служителям небесным, о земных делах печься, нам же он и казну всю тогда областную доверил, ну да мы из неё не поимели ни единой копеечки. Вот как у него казну взяли, так её всю, без единого ущерба, без единой растраты, и отдали в целости и сохранности. А что она, казна-то областная, впоследствии оскудела, так в том не наша вина, и уж куда он всю эту уйму деньжищ подевал, этого нам никак не ведомо. Сам он истинная причина казённой траты денег, но никак не жрецы, никак не то злосчастное и обречённое им на погибель население нашей области! Веры в нём ни на гран, а всё одна лишь бравада, одно лишь притворство, нешто мы сами этого глазами своими не видели? Ха, каялся он: слугу своего, дескать, забил до смерти! а как после этого, спустя два года, всю область огню предал, так это ничего? раскаяние не задушило?
― Получается, ― хмуро буркнул князь, ― глава области не соответствует и недостоин такой оказанной ему папашей моим чести. Непонятно тогда, за какие такие заслуги его так выдвинули, да ещё в такие значительные начальники? Он же растащил всю казну, да разве таким мошенникам можно доверять государственные средства?
― Никак не можно, ваше величество, ― дружно, хором согласились жрецы.
― Да и вообще, откуда он взялся-то, этот пройдоха? Какого он вообще роду-племени? где он вылупился? кто его воспитывал?кто его родители? Откуда же в нём столько мерзости и пакости? кто науськал его тащить всё чужое? кто, кто обучил его так ловко втираться в доверие ко всем и каждому?
― Это нам неведомо, ваше величество, ― честно признались жрецы.
― Хм, это вы, и не знаете? ― удивился князь. ― Я думал, вы знаете всё.
― Никак не можем этого знать, ваше величество, ― понурив головы, виновато заныли служители культа, ― когда мы прибыли... когда нам повелели приехать в ту область, г. наместник уже выполнял функции наместника, на полуночи от вашей благословенной столицы.
― В Молочайной области?
― Так и есть, ваше величество, ― подхватили жрецы, ― в Молочайной.
― Ну так что же, никто и там не знал его, кто он таков и откуда родом?
― Так в том-то всё и дело, что он родом-то отсюда, не иноземец, речь у него чистая, вполне клопиная, истинно народная, не ломаная, потому, как нам кажется, он отпрыск едва ли не каких-нибудь недовольных, укрывшихся в своё время в глуши, спасаясь от полиции, от политических гонений.
― Хм, это нужно ещё доподлинно выяснить, ― недовольно буркнул князь и почесал себе темечко, приподняв немножко свою корону, ― вот эту миссию мы как раз именно вашей жреческой коллегии отныне и поручаем: вызнайте, кто и откуда этот мошенник.
― Воля ваша, достославный и несравненный княже!
― Ступайте, мы вас больше не задерживаем, ― степенно изрёк его клопиное величество, и, дав каждому приложиться ко складкам своей княжеской мантии, отпустил их всех с миром. Жрецы на карачках выползли из тронной залы, оставив клопиного владыку одного, наедине с самим собою.

ГЛАВА 18

Юркий, изворотливый пройдоха не пропадёт нигде и ни при каких обстоятельствах. Так, в один прекрасный день разразилась почти неслыханная (по клопиным меркам) буря: ветер дул с такой силой, что многие лопушиные кусты были покалечены и порваны порывами сильного ветра в клочья. Потом хлынул такой ливень, что за каких-то полчаса затопил около 80 % земель Лопушиной области. Уровень воды достиг 3 пядей, или 53,34 см, и всё, что не было закреплено, тотчас же поплыло на поверхности воды, как тростинки, а всё, что было сращено с землёю, погрузилось под воду. Там же, под водой, оказался и наместнический особняк. Солдатские казармы тоже оказались под водою, хотя некоторые дома и всплыли, особенно это коснулось тех бараков, что были возведены абы как, и которые не были как следует закреплены на земле.
   Ita vadit sine dicens, это было наказание небесное за грехи г. наместника, само собой разумеется, наш ханжеский глава области принялся воздевать лапки свои горé и вопиять о прощении, как заправский молельщик. Но небеса к нему ушей своих склонять и не думали: из них продолжала низвергаться дождевая вода, в тучах ворочались громы и молнии, небо озарялось частыми ослепительными и мгновенно гаснущими вспышками. Многие поселенцы погибли во время этого жуткого наводнения, целого потопа (с их точки зрения). Солдаты, мирно почивавшие у себя в бараках со своими детьми и жёнами, сразу захлебнулись в потопе вод многих, если их дома крепко стояли на земле; остальные, чьи жалкие лачуги и до потопа едва стояли и разве что набок не заваливались, всплыв со дна, залитого дождевыми водами, начали своё незавидное путешествие по бушующему морю потопа, похоронившему под собою все клопиные дома и избы. Ливни хлестали в течение восьми дней. Уровень воды достиг шести пядей, или 106, 68 см, когда водяная стихия, наконец, иссякла. Откуда взялся такой колоссальный уровень дождевой воды при затоплении? Всё дело в том, что сама Лопушиная область изначально располагалась не на пригорке, а в низине, причём весьма заметной: клопиные подданные, стоя на меже этой области, могли невооружённым глазом наблюдать резкий перепад географических горизонталей ― они стояли сами на возвышенности, словно бы на небольшой горе, а дальше, насколько хватало глаз, простиралась углублённая низменность. Из-за этой вот низменности и произошло то, что произошло. Другие области тоже пострадали, но не так заметно, в них вода поднялась всего лишь на один-два сантиметра и подтопила разве что проезжие части; но те мелкие «подтопления» не могли никак пойти в сравнение с образованием настоящего «моря» из дождевой воды, у которого даже впоследствии появилось название Лопушиное море.
   Сырость, повеявшая зябкостью во все стороны ввиду громадного изобилия дождевых вод, со временем заплесневела и начала привлекать своим затхлым запашком многочисленных водяных обитателей: водомерок, водяных скорпионов, ранáтр, жуков-плавунцов, водолюбов, водяных клопов и клопиков. Зацветшая постепенно дождевая вода приманила многих жителей и любителей заболоченных земель, как-то: улиток, слизней, дождевых червей и ненасытных пиявок. Так случилось, что между «морем», затопившим всю область, и соседним озерцом образовалась небольшая по ширине протока, и по этой вот протоке водолюбивые жители и перебрались частично из соседнего озерца в это зацветшее и затхлое «море» без волн. Natura enim non patitur vacuum.
   Водяные жители, обладавшие, наравне со своими сухопутными клопиными собратьями, отменным аппетитом, принялись ненасытно заглатывать злосчастных клопиных воинов, которые барахтались в воде, не умея плавать, и в чужой для них стихии оказались совсем беспомощными. Наш г. наместник, конечно, спасся: когда об землю ударились первые громадные капли будущего 8-дневного ливня, он, будучи не лыком шит, заблаговременно перебрался в худющую хибару одного из своих солдатских поселенцев, заранее обойдя ту халупу почти со всех сторон и отметив про себя многие в ней недочёты: халупа ненадёжно стояла на земле, «стало быть, всплывёт», здраво рассудил г. наместник и попросился к хозяевам той развалюхи на постой. И, разумеется, был несказанно весело и радушно принят хозяевами в число постояльцев. Его решение оказалось безошибочным: ливень хлестал без остановки, уже на пятый день многие поселения скрылись окончательно под водою, похоронив под толщей дождевых вод несчастных жителей области, чьи дома крепко стояли на земле и не всплыли на поверхность «моря». Останься г. наместник на постое у таких вот хозяев, то не миновать ему жуткой погибели от потопа.
   Итак, их избушка-развалюшка всплыла-таки на поверхность дождевых вод и начала своё хаотическое путешествие по поверхности этого новообразованного «моря». Хозяева сделали всё, что могли, на что хватило их скучной фантазии(в головах у солдат очень мало мыслей, всё больше автоматизм и рефлексы), чтоб избежать окончательного распада своей хибары на отдельные брёвнышки из тощих травинок, еле-еле меж собой перевязанных. Лукиан-наместник, этот барин на вате, само собой разумеется, возлежал на диване и ничего целыми днями не делал. Зато хозяева, его у себя приютившие, за эти дни успели приладить по бокам своей избушки некое подобье полозьев, этаких водных «поплавков», для того чтобы их избушка не перевернулась вверх дном, натолкнувшись на какую-нибудь подводную корягу, которых во множестве занесло могучим дождевым течением в Лопушиную низину. Спустя 5 недель после прекращения того ливня по водной глади «моря» заскользили хищные водомерки, а в толще тех вод многие из пострадавших, но выживших ввиду лёгкости и хилости их бараков обитателей затопленной области, стали замечать какие-то большие продолговатые тени и силуэты, на большой скорости перемещающиеся под водой. «Странно, что бы это могло означать? ― думали и гадали «морские» путешественники. ― Вроде бы рыб тут никогда не водилось, откуда же тогда эти жуткие тени? и что нам от этого следует ожидать?» «Да уж ничего хорошего ждать от этих вот теней не приходится», стращали всех паникёры, заранее пессимистически настроенные. «Авось выловим себе на обед какую-нибудь из этих теней да полакомимся ею на славу», возражали на это неисправимые оптимисты. «Наверняка это какие-нибудь не известные науке чудища», подумывали реалисты.
   Тени, с каждым днём увеличиваясь в числе, всё чаще и гуще скользили где-то там, в толще воды, время от времени высовывая на поверхность свои дыхательные трубки. Подводное царство зацветших вод сделалось настоящим раем для водолюбивых созданий: они буквально кишели под водой, лакомясь утопленниками, всеми теми, кто был застигнут врасплох во время ночного сна у себя в постели. Прожорливости подводных жителей г. наместник мог только позавидовать: он взял себе за правило поглощать по два завтрака и по два обеда, но вот эти подводные хищники далеко его переплюнули, алча пищи практически без перерыва. Для них не существовало промежутков между приёмами пищи, они жевали, грызли и поглощали всё и вся практически без остановки: что проплывало мимо них, то они себе в пасть и тащили; что заметят, то и пожирают.
   «Упаси нас клопиные боги!» слышалось отовсюду молитвенное стенание тех, кто остался дрейфовать на плаву в своих тощих избушках. Пловцы поневоле до такой степени были все перепуганы, что старались лишний раз не высовываться из своих плавучих домишек. Солдаты сидели у себя дома безвылазно, слушали непрекращающийся словесный зуд своих жён и писк личинок, нывших, равно как и их маменьки, насчёт того, что им негде погулять. Время от времени отворялись настежь двери: это уставшие от бесконечного занудства солдаты-отцы в бессильной ярости подводили своих несмышлёных чад к самой кромке воды, к избяному порогу, тыкали лапкой в сторону моря разливанного и с досадой говорили своим непослушным отпрыскам: «что ж, гуляйте на здоровье, только не жалуйтесь потом, когда окажетесь в утробе у какого-нибудь подводного чудовища». Обычно этого хватало до вечера следующего дня: у личинок память короткая, они очень быстро забывали об отцовских предостережениях, и потому большое число родителей недосчиталось потом своих детушек, выпавших всё же из этих плавучих домишеки попавших на зубок тем прожорливым подводным хищникам. Многие клопиные семейства оплакивали исчезновение своего глупого потомства, каким-то совершенно непостижимым образом успевшего незаметно прошмыгнуть за спинами у своих папаш и мамаш и вывалившегося, как кули, за порог плавучего их жилища.
   Когда кто-то сваливался в воду, он, тонущий, некоторое время продолжал ещё барахтаться, но затем из воды показывались длинные клешни какого-нибудь водяного скорпиона или крючья-полукружья мощных жвал жуков-плавунцов и всё это молниеносно захватывало тонущую и барахтающуюся в воде «еду» ― стискивало, сжимало свою добычу и стремительно тащило на самое дно, чтобы там, в приданных слоях новообразованного «моря», отведать свою «еду», животрепещущую в смертельных объятиях жестокого подводного хищника. Надо заметить, что в воду сваливались за порог не одни только несмышлёные клопиные личинки; такая же незавидная доля постигала и взрослых клопиных подданных, особливо ежели те крепенько напивались и, захмелев, теряли чувство равновесия. Особенно если солдат ссорился со своей солдаткой и уходил в дальний угол «переживать», как правило, по направлению к выходу.
Водомерки, сновавшие по поверхности воды, особой опасности для вынужденных дрейфующих «пловцов» не представляли по двум причинам: первой из них являлась из уморительная худоба: они при всём желании никак не смогли б никого заглотнуть, если б их добыча оказалась шире их пищевода; второй причиной было то, что они были хорошо видны, и потому, когда какая-нибудь хищная «палочка» подбегала вплотную к плавучей избе, её обычно отгоняли, кидая в неё чем ни попадя. Но если Gerris poludum (водомерку болотную) или, на худой конец, Gerris lacustris (водомерку прудовую) ещё можно было хоть как-нибудь спровадить, то вот уже с водяными скорпионами[17] дела обстояли куда как хуже: они подплывали неслышно и незаметно под водой и выныривали аккурат перед своей добычей, потому издалека их, как водомерок, нельзя было никак заметить и заблаговременно принять меры ко спасению своей жизни.

ГЛАВА 19

По мере зацветания и загнивания образовавшегося в результате длительного ливня «моря», сперва по его глади расхаживали водомерки прудовые, затем их сменили и вытеснили водомерки болотные, привыкшие к более застойной воде. Чинно и в раскоряку расхаживающие по поверхности «моря» водомерки тоже были не прочь полакомиться мясцом того или иного клопиного подданного, да только весьма досадовали на свой тощий желудок, не позволявший им съедать больше предначертанного самой природой. Они разве что питались личинками зазевавшихся папаш и мамаш, но вот взрослые особи никак им в горло не легли, хоть ты плачь. «Это надо же, ― сквозь зубы цедили, шипя от ярости, те тощие водомерки, ― столько еды вокруг плавает, а я не могу с подругами жильцами, теми пловцами поживиться, ох беда какая».
   Досаду водомерок увеличивали во много крат сновавшие глубоко под ними водяные скорпионы, чьи ротики были куда как шире, а ненасытные их утробы куда как вместительнее. Ведь всё, что не попадало в рот завистливым прудовым и болотным водомеркам, с успехом шло на «стол» к водяным скорпионам. Ещё глубже, нежели помянутые водяные скорпионы, плавали водяные жуки, с воздушными пузырями на конце брюшка: они время от времени показывались на поверхности «моря», захватывали задницами воздух и уносили его в виде пузырей к себе на дно, в свою укромную квартирку под какой-нибудь корягой. Те водяные жуки были такими обжорами, что вполне могли заткнуть за пояс кого угодно из остальных подводных обитателей. Они всегда находились в поисках чего-нибудь этакого съестного, вся их жизнь сводилась к поглощению неслыханных объёмов плотской пищи. Плавунцы-подводники, плавунцы-пеструшки, жуки-болотники, жуки-скоморохи, жуки тинные, гребцы двухточечные ― всё это плавало, всё это дышало, всё это размножалось, всё это алкало пищи. Сотни тысяч пастей разверзали свои жуткие челюсти в поисках «съестного», и горе же тем, кто по недомыслию своему сваливался к ним на дно в воду! Порою даже и какая-нибудь нерасторопная, зазевавшаяся болотная водомерка попадала к жукам на обед, и ею, подругой, жуки водяные особо не брезговали.
   Таким образом, всем, кто чудом спасся во время ливневого потопа, суждено было погибнуть в ненасытных утробах этих подводных обитателей, приплывших на смену сухопутной клопиной цивилизации. Гребцы, плавая в придонных слоях «моря», первыми заприметили и застолбили за собою новенькие домики, оставшиеся стоять после потопа; «оно моё», так решил каждый их жуков-гребцов, и скоро вся их многотысячная колония успешно самоё себя самочинно расквартировала по этим вот подводным избушкам. А когда в этих своих новых и занятых ими домиках жуки-гребцы паче чаяния обнаружили клопиные трупы, ликованию их вообще не было границ! Признайтесь, не всякому достаётся готовое жильё, да к тому же ещё доверху набитое пищевыми запасами!
   Но жуки-гребцы невелики, везде маленьких подстерегает зловещая конкуренция: как и следовало, впрочем, ожидать (хотя для самих жучков это было совсем неожиданно), на жилища гребцов начали жестоко претендовать их старшие собратья по болоту, жуки-плавунцы, бывшие едва ли не вдвое крупнее их.[18] Мелкие жучки-гребцы, как ни бодались, как ни отпирались, а многие из них, покалеченные, были вынуждены банально уносить подальше ноги, радуясь, что ещё не съедены. Многие из занявших опустелые бараки, столкнувшись с большими плавунцами, дали такого стрекача, что потом никто их больше в этом «море» и не видывал. Под водой, равно как и на суше, бесконечно шла борьба и взаимная грызня за «место под солнцем». Сильные поедали слабых, мелкие трепетали в ужасе перед крупными, тощие становились лёгкой закуской для толстых. Плавунцы, будучи велики плотью и нахраписты норовом, наседали, налегали, давили на подводную мелочь, а в случае неповиновения с её стороны ― просто и безо всяких церемоний поглощали строптивых букашек, даже толком и не распробовав, каковы те на вкус. Плавунцы и водяные скорпионы были настоящими «царями» подводного мира в этом новообразовавшемся застойном болоте с погружёнными во тьму домами-утопленниками. То были абсолютные хищники, у которых пищеварительная система была отлажена и тикала, как часовой механизм, а широкая пасть и объёмистое чрево немало способствовали тому, что вскоре одни только плавунцы да водяные скорпионы остались плавать в толще воды; жучков-гребцов же осталось совсем немножко, бездомных, униженных и бесприютных. Если гребцы и остались в живых, то лишь благодаря тому факту, что водомерки охотились на водной глади, а клопы-ранáтры являлись обладателями слишком узеньких, почти бутылочных горлышек, в которые большая и занозистая добыча никак не пролезала. Тем тощим обитательницам подводных глубин, признаться честно, было ещё обиднее и досаднее, чем расхаживавшим снаружи, словно конькобежцы по ледовому катку, по водной поверхности прудовым и болотным водомеркам: те видели только то, что творилось над водой, потому не завидовали изобилию пищи подводной; для палочковидных же клопиков снующая мимо их носа «еда» была только лишним поводом для серьёзного пищеварительного и нервного расстройства: и близок локоток, да не укусишь. Ранатры походили на худосочных, измождённых суровыми лечебными диетами язвенников: везде всего полно, а кушать запрещено.

ГЛАВА 20

Много плавучих избушек, намокнув, пошло ко дну.Не у всех оказалось столько же смекалки, сколько было той у приютившей г. наместника солдатской семьи. У них домик, поставленный на полозья-поплавки, прочно держался на плаву и не переворачивался вверх дном от движения воды, каких было немало, ведь под водой то и дело шныряли туда и сюда крупные жуки-плавунцы, тощие палочковидные клопы да водяные скорпионы, гоняющиеся за своей добычей по всем просторам Лопушиного «моря».
   Только благодаря таким вот водным полозьям, приспособленным бравым и ловким солдатом по обеим сторонам от входа в избушку, жилище их торчало и днём, и ночью над водою и не тонуло, не разваливалось на куски и не переворачивалось вверх тормашками. Напротив, оно даже не покачивалось из стороны в сторону, тихо и мир дрейфуя по водной глади новенького потопного «моря». Другие домишки, один за другим рассыпаясь, становились пленниками болота, названного сухопутными боязливыми клопами и клопиками «морем», а сами их законные владельцы становились добычею для ненасытных подводных клешнёвых обитателей, всеми правдами и неправдами пытавшихся «раздобыть себе кой-что на обед». Из-под воды почти каждую минуту показывались хищные челюсти, они голодно клацали, стуча друг о друга своими серповидными изогнутыми парными жвалами. Глухой стук, молниеносное клацанье челюстей ни на минуту не позволяли забыть вынужденным «корабельщикам» о том, что они не на суше и что под ними на много-много делений лота вглубь простирается водная стихия, тёмная, зловещая, полная загадок. Та угрюмая стихия с её чересчур прожорливыми длинноногими обитателями никому не прощала ошибок: любой сухопутный клопик, у которого неожиданно пойдёт кругом голова, свалится со своего избяного порожка в эту мрачную и загадочную бездну, и эта хлюпающая темень без задержек поглотит упавшего в её ледяные и скользкие объятия, чтоб уже никогда не всплыть на поверхность этого коварного заболоченного «моря». Солдаты один за другим, теряя равновесие, то и дело сваливались в этот омут, становясь попутно «едой» для многочисленного подводного населения.
   Личинки, детки солдатские, резвясь, играя друг с дружкой, в пылу своих забав совсем не помня родительских наставлений о том, как опасно подбегать к выходу, то и дело непослушно выбегали из избушек и с разбегу плюхались прямо в воду, прямиком в чью-нибудь разверстую пасть: либо водомерки, либо плавунца, либо водяного скорпиона. Одного лишь г. наместника, ставшего неожиданно для самого себя наместником болота, не брала никакая хворь, не цепляла никакая опасность: вокруг все гибло, семья, в которой он столовался (как всегда, на халяву), тоже вдвое сократилась ввиду без вести пропавших деток, а ему хоть бы хны: он знай себе полёживал без дела на диване да тихонечко посапывал носом к стенке, ни в какие дела не вмешиваясь. Звали его к столу ― он послушно поднимался, нет, вскакивал с дивана и живенько подсаживался, облизываясь, к обеденному столу.
Питался он отменно, кушал за семерых, потом на диване блаженно отсыпался после сытных приёмов пищи. Его при этом совсем не мучила совесть, что он, объедая чужую семью, тем самым обкрадывает детей и не даёт им вволю наесться. Если бы он до этого додумался, опять же, вряд ли бы он пожелал так вот вдруг слезть с чужой шеи; нет, напротив, он бы с намного большей мстительной радостью принялся бы поглощать, пожирать на постое adversus quinque pristini (впятеро против прежнего). То была начальничья скотина, начисто лишённая понятий о стыде и совести. То было, поистине, воплощение чиновничьего бесстыдства. «Vivo, utedére, sednonedo, utvivére», так любил поговаривать г. наместник: я живу, чтоб есть, а не ем, чтоб жить. «Совесть, ― продолжал развивать свою гнилую философию г. наместник зацветшего болота, ― для тех, кто беден; богатым и знатным она ни к чему». Словно бы в подтверждение высказанной мысли, г. Лукиан нагло и разнузданно присасывался ещё крепче, ещё теснее всеми своими паразитическими присосками к чуждому солдатскому хозяйству, при этом считая, что он тем самым оказывает хозяевам неслыханную, невиданную честь! «Где я, там удача: да разве нельзя назвать удачей одно моё появление suapersonaна пороге бедного жилища простого солдата и его жены? и разве я этим не оказываю низким плебеям великую честь, что снисхожу к их баланде и делю с ними под общим кровом их личные радости и горести?»
   Раз и навсегда заняв по отношению к этой простецкой семейке суровую и циничную позицию, г. наместник не изменял ей ни при каких тяжёлых для этого семейства обстоятельствах. Даже когда 20 личинок, играя и забавляясь друг с дружкой, все вместе свалились в воду, а их отец и мать спали, устав после обеда, г. Лукиан даже усиком не повёл, для того чтобы предупредить хозяев, что, мол, их детям грозит смертельная опасность. Личинки свалились в омут и тотчас же были съедены подоспевшими к месту их падения подводными едоками. Но вот наш г. наместник как лежал на диване, рыгая после сытного обеда и попутно же ковыряясь в зубах, так и продолжал лениво бездействовать, возлежа на мягком ложе, даже и не подумав поднять столь уместную в этом случае тревогу. Только когда папаша и мамаша, проснувшись, недосчитались 20-ти детишек, а затем с укоризной поглядели в сторону бездельника на диване, тот им на этот укоризненный взор тихо и резонно отвечал: «nonsumcustosvestriesfiliis» ― я вашим детям не сторож. И в этом ответе был весь наш г. наместник, жестокий, равнодушный к чужим бедам, злорадный и заботящийся только о своём покое.
   Magis quam, когда нашему г. Лукиану вдруг вздумалось посидеть на пороге и полюбоваться на летние облачка, он, когда к нему подбежало солдатское чадо, пожелавшее с ним поиграть, заметив хищную болотную водомерку, растопырившуюся у его ног этакой нескладной раскорякой и уже вознамерившуюся его самого проглотить живьём, он, peculiari notamus,[19] молниеносно сориентировался и, схватив солдатское чадо в охапку, скинул его прямо с порога плавучего дома, целясь в разверстую пасть хищной и прожорливой водомерки, для этого случая нарочно задравшей свою тощую узкую головку кверху в ожидании «лакомства» от доброго дяди наместника. Потом же на вопрос хозяев, и где же их чадо, равнодушно отвечал: «бегало по дому, вы не следите, а мне это и сто лет не надобно». Солдатская семья, растеряв половину своего потомства, наблюдая чудовищное безразличие своего постояльца к их семейной трагедии, лишь сейчас начинала прозревать, какая же этот наместник редкостная мразь. Но когда они его задумали самого скормить подводным жителям, г. наместник изловчился и сам столкнул хозяев прямиком в раскрытую пасть подоспевших к пиршеству жуков-плавунцов и водяных скорпионов. С остальными личинками наш замечательный клопик тем легче разделался, что теперь за них некому было заступиться: он просто равнодушно выловил их и связал, а затем поштучно сбрасывал в воду, с наслаждением наблюдая за тем, как подводные хищники, высовываясь из воды по очереди, ловко и цепко хватают кидаемых им на обед личинок, детей бывших его благодетелей. Отныне он остался полновластным хозяином всего их плавучего, овдовевшего без хозяев, домика на полозьях.


[1] именно так и есть (лат.) [2] Мокий ― кощунствующий, юродствующий (греч. Μώκιος). [3] ты оправдал доверие, и потому будешь награждён (лат.) [4] княжеская эгида (защита) есть наилучшая стезя в жизни вашей. (лат.) [5] Полевой хищный клопик (Lyctocoris campestris) ―ржавый или бурый, слегка блестящий, надкрылья и ноги желтоватые, порою частично буроватые. 3,5 – 4 мм. Нередко встречается в домах, сараях и т. п. (смешивают иногда с постельным клопом). [6] В силу всего сказанного этими шестью свидетелями обвиняемый действительно тяжко виновен в бунте против нашей священной власти и приговаривается в смерти через съедение заживо. (лат.) [7] кто не умеет господствовать, тот не господин, а раб; не способному руководить нужно подчиняться хозяевам. (лат.) ― истинное кредо г. наместника Лопушиной области: завоёванные племена он не считал «полноценными», «это наши рабы», говаривал г. нам. [8] от моих нововведений всё княжество живо встанет на дыбы, уж я постараюсь, чтоб нигде и никому не бывало от моей суровой власти ни минуты покоя. (лат.) [9] при богах и богинях и останется (лат.) [10] во имя небесной благодати (лат.) [11] природа не терпит пустоты (лат.) [12] Если безбожный народ замышляет против власти недоброе, как ещё надлежит поступать этим властям, как не предавать огню и мечу всех, кто отказался от послушания и покорности властям и избрал для себя путь погибели? (лат.) [13] солдат неплохо бы оставить здесь на семена, а ещё не худо бы выслать сюда клопов женского пола, дабы не перевелось тут население. (лат.) [14] благодаря мудрой политике (лат.) [15] Клопик-прыгун (Halticus apterus) ― тело хотя бы у самок коротко-овальное, затылок широкий; задние бёдра утолщены; 3 – 3,5 мм, чёрный, блестящий; надкрылья нередко укороченные; простых глазков нет (оттого название сем. «слепняки»). [16] Неприятность исчерпана, дело завершено. (лат.) [17] Обыкновенный водяной скорпион (Nepacinerea) легко узнаётся по очень длинным дыхательным трубочкам, передним хватательным ногам, похожим на скорпионьи клешни; хищные водяные клопы, тело плоское, почти овальное; до 11 мм (с трубкой 18 – 22 мм). [18] Плавунец широкий (Dytiscus latissimus) ― самый крупный представитель сем. плавунцов, дл. 36 – 44 мм. Тело очень широкое, весь жук буро-чёрный, надкрылья в продольных желобках; и личинки, и взрослые – хищники. Плавают, одновременно взмахивая обеими задними ногами. Очень прожорливы, крупные виды нападают даже на мальков рыб. [19]magisquam – более того (лат.); peculiari notamus – особо заметим (лат.)  






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 4
© 24.11.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2953012

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1