Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 98


ГЛАВА 98

Протомив на вынужденном «карантине» бедолагу, наместник таки соизволил наконец освободить его из заточения: говорить бедняга не мог, безъязык бе убо. (1518): онемевший, он не представлял уже для господина наместника никакой опасности: ну, и шатается меж двор немой, безъязыкий калека, никому ни слова, одно лишь гу-гу, и ничего больше. «Хороший супостат есть немой супостат», так об этом отзывался обыкновенно господин лопушинский наместник.
   Остальных же сидельцев наместник не передумал томить в яме и даже не собирался их вызволять из заточения: языки у них болтали и до сих пор находились во рту, следовательно, этими языками эти вольноотпущенники вполне даже могли очернять его имя на воле. И тогда господин наместник предложил сидельцам на выбор: «я б вполне мог вызволить всех вас из вашей зловонной ямы, но только при одном условии: если вы подставите каждый свой язык палачу под нож и согласитесь на вечную немоту; простите, но я никак не могу позволить себе такую роскошь: отпустить говорящих, чтоб о моей особе разглашали всякую чушь по всему княжеству». Естественно, сидельцы предпочли остаться с языками, пускай даже вовек не изведают, что такое свобода, лишь бы по их душу не притопал в яму истязатель и не повырывал у них изо ртов языки. Никто из них так и не изъявил особого желания получить свободу ценой немоты и безъязыкости. Лукиан расцвёл в улыбке, больше смахивавшей на злорадную ухмылку: «так-то вот оно и лучше: и нам поспокойнее, и сидельцам вместе куда как веселее». Тишина и безмятежное существование восстановлены в прежних берегах, ничто их отныне в тех землях не нарушало: сидельцы преспокойно высиживали себе в зловонной яме в ожидании снятия таинственного «карантина», а господин наместник знай себе развлекался на мероприятиях, какие устраивал по собственному почину, да упивался безграничной sua potestate (своею властью). Праздник следовал за праздником: господин наместник не жалел никаких денег на увеселения «достойных, равных и высокоразвитых» клопиных подданных его величества, и эти подданные воспевали своего щедрого начальника в гимнах и в пьесах, ставили о его героизме водевили в комедийных хороминах и провозглашали на каждом перекрёстке о его цнотах и щедротах:

    Замечательному, обаятельному господину довлеет,
    Да всяк его живущий хвалит, дóндеже вспотеет:
    Многая лета наместнику, велика награда,
    Яко припала душе нашей сердечна отрада! (1518)

    Представители угнетающей местное население стороны никаких, ни в чём отказов не ведали, прожигали каждый свою жизнь, ели да пили, в баню ходили, ничего не делали, зато деньги получали. Ещё же в конце каждой недели специально для этой публики господин наместник милостиво открывал всевозможные фестивали: «милые мои, любезные мои, постарались, потрудились, заслужили вполне, чтобы о свято повеселиться», умильно осклабляясь, заявлял своим равным и достойным остолемщикам господин наместник. Лукиан, устраивая такие праздники, от души радовался возможности всему клопиному обществу заткнуть разом все рты, чтоб никто не вякал, каков он из себя негодник, ибо, как он знал, не случается в тишине без малого недовольства и ропота, как толпу ни улещай, всё равно сыщется с десяток бормотунов и ворчунов, для которых всё не так и всё наперекосяк, которые и благоденствуя, никак не заткнутся, и с такими господин наместник обходился очень просто: он отсылал их в столицу Скифии клопиной, на суд и расправу ко владыке: тем самым он ловко и лукаво давал всем понять: нет, не он жесток, это сам закон того требует, а наместнику ничего не оставалось делать, как исполнить волю клопиного князя, выслав к нему в столицу тех провинившихся, чей ропот послужил толчком к их обвинению. Ни в самом же господине наместнике, ни в повелителе нет жестокости и язвительности, но того требует неумолимый закон и обычай. Сия линия поведения весьма способствовала закреплению за Лукианом доброго имени: «достойные» захватчики из числа остолемцев ввек бы не подумали усомниться в душевных качествах своего доброго и чадолюбивого отца-начальника. А если порою и попадаются где какие недовольные, так они просто «с цепи сорвались», иначе про них никак не скажешь. От господина же наместника исходит одно лишь благо, начальник попечителен о всяком подведомственном и подвластном ему чаде, трудящемся на ниве порабощения местного клопиного и блошиного населения. И когда безумец вопит, якобы

    Hipokryctwo serc rujnuje
    Całość, i otwartość psuje
    W nas, stajemy się podłymi,
    Jakby wiernie półżywymi. (1518),

«господину наместникови нашему что ж ещё оставалось поделать, как не заточить ослушника и смутьяна и отослать его в столицу, на суд княжеский?», здраво судили прикормыши и прихлебатели, над которыми всечасно пребывала эгида спасения в лице их щедрого и милодушного подателя земных благ и услад, господина Лукиана, и славное его имя никогда не подвергалось порче, «начальник наш и покровитель вне всякой хулы, он наше спасение, только от нашего отца и получили мы повышение по службе, не будь с нами милого, попечительного благодетеля нашего, так и сидели бы в своих тесных домишках да лапку бы с голоду посасывали, а благодетель же позволил нам почувствовать самих себя достойными лучшей доли, он поднял нас на небывалые высóты, чем же отблагодарим нашего отца и попечителя?» Был ли то настоящий Лукиан или его тонкий, невещественный призрак, eius alter ego, тёмные подданные даже не догадывались, они просто слепо обожали своего начальника, чему бы тот их ни обучал, на какие бы пакости ни подначивал, просто к ним господин наместник проявлял редкую снисходительность, они его за такое милостивое к ним отношение и ценили, и хвалили, что ещё нужно подвластным и подчинённым от начальника, если не те отзывчивость и щедрость? Пускай начальник будет трижды низок, подл и зловещ, но когда он хорошо расположен к подчинённым, то в их глазах он завсегда останется «чистым, белым и пушистым», и ни один язык не повернётся обозвать такого отца злодеем, потому что он заботится о своих подвластных клопишках, как тому учил и как в том наставлял его всеклопиный владыка накануне миссии. За несколько десятков лет наместничества Лукианова в тех землях ни одна мелкая сошка из числа подведомственных ему воинов так и не осмелилась поднять против начальника мятеж: скорее сами же воины из числа довольных своим наместником выдали ропщущих, бунтующих против своего начальника негодяев своему отцу, чем у тех недовольных и взбунтовавшихся получилось бы настроить всё послушное наместнику остолемское воинство против господина и ласкового попечителя, милостивого наместника. Лукиан был тогда самим общественным мнением защищён и ограждён от нападений всяких недобросовестных особей: уж слишком он умел юлить, как вошь на гребешке, ловко умел задабривать и закармливать воинов, увеселять и скрашивать их досуг всяческими праздниками, потому воинство и помалкивало, будучи довольным такими подачками.
― И что вам не сидится, нежити? ― недоумевали прикормыши, пожимая плечами, ― господину наместнику будто дел не хватает, чтоб отвлекаться на наши нýжды, однако ж отец наш заботится об воинстве клопином, непрестанно думает над нашими проблемами, ищет, изыскивает разные лазейки и способы, да возвеселимся, егда отслужим каждый положенные и назначенные ему часы. Нишкни!
― Поглядите, оглядитесь вокруг себя, ― пытались открыть глаза слепым воинам проницательные философы из числа смутьянов: они-то великолепно видели, что за праздниками плывут реки проливаемой их жестоким начальником гемолимфы соплеменников и невинных местных жителей. ― Поглядите: в каких лужах крови и мяса вы все нынче стоите! Неужели вам не становится жутко с той вакханалии, какую чинит ваш начальник? Отпадите же все скорее! Отпадите, отрекитесь от зверя сего, доколе он вас не омерзил!
― Да заткнись ты! ― прицыкивали на ропщущего довольные, ― мало тебя били, коли язык такой долгий! Притихни, пока не поздно, иначе худенько тебе придётся! Если тебе что не по нраву, ступай вон отсюда и прозябай у себя в доме, в жалкой щели, откуда в клоповство повывел тебя благодетельный наш попечитель. О тебе, о невдячном хаме, такие особы позаботились, а ты ещё лягаешься? И на кого лягаешься? на начальника и благодетеля лягаешься?
И топали к начальнику, и доносили на смутьяна, и карал тот его.

    Неподчинение власти расценивал строгий наместник
    За оскорбление личное князя клопиного: дико
    Бельмами живо вращая, высказывал он недовольство,
    Негодованием полн ввиду современных событий.
    «Только мне заголосите, негожие вы негодяи!»,
    Так пригрожал господин наместник буянам сурово.
    Оные же выявленья всех недовольных порядком
    Сделались ежевечерним до пресыщенья обрядом:
    Всякое там повечерие, лишь тень от часов доползала
    До известной отметки, на делении «5» застывала,
    Строгий, взыскательный цензор, наместник жестокий
    Полису смотр своему очередной устрояет:
    «Где среди вас недовольные?» Ему же всех выдавали:
    «Вот они, вот они, наш господин, благодетель!»
    «Прямо под носом у вас, великий наш попечитель».
    «Тёпленькими всех их взяли и привели перед очи».
    И над виновными, кто возроптал, суд вчиняет
    Сей знаменитый наместник. Нет виновным спасенья.
    Топит виновных наместник и судия (он же самый):
    «Вот я задам негодяям! Ещё вы нюхнёте подвалов!»
    «Отче, помилуй!», мольбы. К ним безучастен наместник.
    «Много ли вы почитали владыку Скифии грозной?»
    «Чтим». «Не заметно, что это почтение в вас угнездилось».
    «Князя воистину чтим». «Чтили бы, так не роптали б».
    «Чем доказать нашу верность?» «Языки свои откуси́те!»
    «Но как докажем свою князеви нашему верность?»
    «И в немоте вы своей, быв верны, докажете верность». (1518)







Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 2
© 22.11.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2951368

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1