Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 93


ГЛАВА 93

Многовладе́йск. 1513. Сей городок издавно притягивал к себе взоры всех мошенников, жадных до власти: а понеже нигде, как здесь, эти хваты и фаты имели возможность удовлетворить свои страсти, то и стекалось их в этот полис несметное множество. Ещё у города имелось другое негласное название: Многозлодейск. Не было там в полисе ни одной улицы, на которой бы не проживало меньше сотни мошенников. Самые удачливые из мошенников достигали там в полисе вершины местного могущества и власти, они становились в одночасье «мэрами» и начинали проворачивать дела похлеще и не оглядываясь пугливо на высшую власть, сидящую в Остолеме. Не самые же удачливые из числа мошенников были вынуждены пробавляться тем, что им удавалось понаоткрывать по всему городку, по его предместьям целую сеть лавчонок сомнительного свойства, где они, через пятых подставных лиц, проворачивали мутные дела и подсовывали доверчивым соплеменникам подложные бумаги.
   Многовладейск славился своим избыточным многовластием: такого количества близких ко власти клопиных семейств не ведало в те годы ни одно клопиное поселение! Городок был поделён на дюжину «концов», или своего рода «уделов», и каждый такой удел был закреплён за вполне определённым клопиным семейством, на этом основании такие вот уделы принято было называть в городке не иначе, как «семейными». Простой клопиный обыватель ничего, в сущности, не мог поделать: он вылуплялся, рос и взрослел в этом полисе и в этой удушливой среде, при насаждаемых порядках, при этом никто даже и мысли не допускал о возможности отличного от их политического строя какого-либо иного способа управления их «государством». (Да, да, вы не ослышались, читатели: чиновники-правители всерьёз считали свою вотчину «дедовским уделом», всё окрестное и весь полис почитали именно за «государство», ибо вне стен своего «богоспасаемого полиса» они полагали мир пустынею, грустно сокрушались о несовершенстве внешнего хаоса: «за нашей твердынею лежат одни пески да мёртвая жижа, где нет и не может быть никакой жизни», рассуждали начальники и «отцы полиса».)
   Семейства, захватившие власть в свои цепкие лапки, суть:

         Приживалки            Поджималки             Златотяговы
         Наживалки              Стиснутые                 Золотоховы
         Зажималки              Расплющевы             Золотокопы
         Ущемилины            Подзоровы                 Золоторои

   Каждое такое владетельное клопиное семейство бывало весьма и весьма многочисленно: глава семейства, единожды заняв доходное и хлебное местечко в окружной управе, рассаживал по мелким отраслям и должностям всех своих близких и дальних родичей, и ни один из его ближних не бывал позабыт или обойдён его милостью: одного усаживал дедушка заправлять финансами; другого ― вкладами, накоплениями и долгами; третьего ― гужевыми повозками, льготами и пенями, взимаемыми за нарушение возницами дорожного движения; четвёртого ― общинными и небесными делами, а заодно всех толков и исповеданий клопиных служителями, каковы культы каждый из них отправляет; пятого ― лавками, магазинами, складами, цейхгаузами, пакгаузами и иными важными зданиями и общественными хранилищами; шестого ― яслями, школами, всем поучающим и развлекающим, служащим к развитию и к утехам. И всем становилось хорошо, и все искренне благословляли доброго и внимательного дядюшку или дедушку, и все оказывались ловко им и к месту приторочены, словно тюки к запяткам повозки. Переход, перетасовка властных полномочий производилась пожизненно, это напрямую бывало связано с кончиною старшего в семействе: дядя или дед, положим, переселялся в мир иной, и с его кончиною тогда второй по старшинству занимал место усопшего, третий по значимости поднимался до второго, четвёртый становился третьим, etc., вплоть до самой мелкой «детки» в этой расписной «матрёшке».
   У каждого клопиного клана имелась своя личная гвардия: охрану и часы исполняли самые преданные их семейству дети или внуки, или племянники их старинных приятелей, никого постороннего, а тем паче «клопов с улицы» в ту личную клопиную гвардию никогда не принимали. Старейшина клопиного клана удерживал вожжи правления всеми отраслями в своей законной вотчине: ни одна там клопиная мелкая сошка не отваживалась самочинно распоряжаться казёнными вещами, на всё налагался суровый запрет, действия с благословения старейшины клана и начальника данного «удела», к коему был приписан тот или иной рядовой клопиный подданный.
   При вылуплении exovo каждого нового члена властного клана в самый день выхода из яйца помечали особою печатью: по таковым особым печатям (внешне напоминавшим завитушки) представители власти данного полисного «удела» завсегда безошибочно могли определить, «свой» или чужой, и никогда соискатели со стороны в те сферы просочиться не имели никакой возможности: без печатки их ни за что не соглашались принять в высшие круги. Старейшины клопиного клана даже в мыслях не могли представить, что чужаки, взятые с улицы, смеют замахиваться на родовые привилеи, что эти «нищие бродяги» способны заниматься важными делами, нужными для «вотчины». Потому когда пожизненный властитель уходил на тот свет, «свои» кидали клич в узком кругу, меж «своими», и те, помеченные с личиночного детства особыми печатками, являлись, дабы засвидетельствовать свою скорбь по поводу утраты старого и опытного чиновника и властителя, а заодно, предъявив завитушку, возыметь законное право принять участие в соревнованиях, когда, как известно, приступали к выборам нового начальника «удела».
   Завитушки для всех членов одного клана были однотипными, ни один молодой потомок из знатного клопиного семейства, имея где на теле sigillum suum (свою личную печать) своего родного семейства, не мог замахиваться на удельную власть в соседней вотчине: на каждом юном клопике стояла своя, семейственная печать, отличная от печатей с завитушками соседских знатных семейств, потому старейшины с первого взгляда отличали «родню» от «чужаков» и никогда не допускали выходцев из чужих кланов в свою вотчину и сразу выставлял такого соискателя за дверь. «Мой удел, не твой, поэтому ваше семейство да управляет вашим уделом, а наш клан у своей вотчине хозяин», поучительно указывал юнцу старейшина и советовал ему впредь не пролезать без мыла не в свою область, но, по долгу совести, подрастать и стараться быть достойным слугою, где ему надлежит быть по праву звания, имени и происхождения.
   Если же потомок оказывался вовсе не способным к отправлению даже самой простейшей чиновной должности, о таком племяннике или сыне предпочитали никогда не упоминать, его просто сажали, без дальних околичностей, под замóк и лишали его возможности и в зрелых годах общаться со внешним миром. Большинство детей и внуков обладали средними способностями, как раз пригодными во всяком чиновном рутинном деловодстве: они сидели себе в тесной комнатке за столом, выдавливая стилем или грифелем ровненькие, каллиграфически выверенные строчки, получая за это приличный, достойный оклад, хотя их познания редко когда выходили за рамки чиновных обязанностей: поэзией они не увлекались, волшебная музыка их не волновала, живопись не вызывала у них прилива радости и вдохновения. То были истинные чиновники, до мозга костей прожжённые плуты, дядюшкины нащенки и выкормыши, коим банально посчастливилось вылупиться с золотой ложкою во рту.

              ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЮНОГО УЩЕМИЛИНА

   А в клопином клане Ущемилиных (чья власть распространялась в те годы на Скорбногласовский удел «богоспасаемого» города плутов и мошенников) вылупилось ни на кого из родичей не похожее чадо: оно с годами никаких плутовских замашек не приобретало, а только расточало семейные накопления на помощь беднякам. «Сто раз тебя учили: сам под себя своё греби, ни с кем не делить, хотя б обнылись», мягко поучали неслуха родные и близкие, да только на нём эта наука мошенничества никак не желала отражаться, внучок каким вылупился, так и оставался, без малейших изменений в сторону хитрости и плутовства. Старейшина клана ущемилинского от подобного внука просто волосы готов был рвать на макушке, если б у него, как у всех представителей Homosapiens, росли на темени волосы: «это крах, это ужас: наше упование тщетно: этот ублюдок совсем не нашей породы, он совсем не нашенский, он простофиля, его удел есть помощь бедным, и никакого банка доверить такому, ни боже мой, ни в коем случае нельзя!» Старший советник при деде-управителе цокал язычком и покачивал головой, выражая этим самым горестное сочувствие и сокрушение: «видно, ущемило его с избытком: вместо того, чтобы всех в округе ущемлять, он ущемит, простак этакий, собственное клопиное семейство, нет, нельзя нам, нельзя ни под каким видом давать ему вожжи в лапки: он всю эту династию богачей разворошит, камня на камня тут не оставит, ему буквально противопоказано заниматься финансовыми операциями и заниматься обманом рядовых клопиных и блошиных подданных, он выведет всех нас на чистую воду, он всех нас утопит, его нужно поскорее отсюда сбагрить, чтоб не маячил на глазах». А середний, третий по важности советник жужжал в самые ушные щели отцу и старейшине клана ущемилинского: «выгони его, пока есть время и пока он не приосанился, ибо когда он войдёт во вкус, будет поздно с ним тягаться: его законные притязания на пост главы удела ведь, как сами понимаете, окажутся вполне законны, он имеет вообще в нашей вотчине полное право занять с годами и ваше место, дядя».
   Юного отпрыска, не пожелавшего сделаться мошенником, ловко спровадили из родного «богами спасаемого» Многовладейска, «не приближайся к нашим пенатам, тебе здесь не место, поищи себе на стороне иного угла и там осядь и пои своих бедняков, но на деньги собственные, не наши, а те, какие ты сам изловчишься заработать; тут никого не допекай своими выдумками», напутствовали дедули, тётки и дядьки молодого простачка, подавая ему саквояжик. «Там, где ютятся бедняки, с ними вот и рассусоливайся, а к нам не лезь и не подкапывайся, наши накопления тебе не на пользу, тебе только дай, ты живо отыщешь им применение, но всем нам в убыток, тебе только доверь, и мы все окажемся на свалке, объедками начнём по твоей милости пробавляться», заносчиво заявили простаку сёстры, кузины и все остальные родичи, одних с ним лет. «Сам видишь: не ужиться тебе с нашими порядками, ― печально напутствовала его маменька, ― ступай себе, куда глаза глядят, и не вздумай прийти: здесь тебе никто ни копейки не подаст: члены нашего клана вовек ни одного золотого не на себя самих не истратили, так что вначале заделайся мошенником и деловым клопиком, и только потом наши старейшины тебя проэкзаменуют, и если сочтут тебя пригодным к финансовой деятельности, так уж и быть, приткнут тебя к мелкому какому-нибудь заведению типа департамента образования нашего удела либо конторы мер и весов при торговой комиссии». И вот юнца спровадили с порога, и он пустился в далёкое плавание.
   На городской заставе сторож сделал юнцу пометку на лапке: nec idoneam (сей не пригоден): эта пометка навсегда запечатывала вход, въезд и влёт его в родные пенаты: на нём поставлено клеймо, ведь он оказался не мошенником, а для знатной семьи выскочек сын ли, внук ли, коим претят обман и мошенничество, является позорным, несмываемым пятном, смыть которое можно только изгнав такого простачка вон из полиса. Снабжённый пометкою nec idoneam, этот юнец поплёлся вон из родных мест: если ему не доверяют хлебное местечко, если считают, что он не способен плутовать, значит, он и взаправду не такой, как вся его удачливая родня, ну и шут с нею, с его нечестивой плутовской роднёю, он себе и так угол отыщет, и не свет клином сошёлся на его поганых родичах, ещё не факт, чтоб они выжили, быв лишены своих накоплений в случае переворота.
   И в юнце клокотала обида на родственников, и он искал случая в жизни, как бы поскорее можно было на них на всех отыграться: «у меня отобрали дом и власть, которую я мог бы употребить во благо клоповству; что ж, это величайшая их ошибка: я отомщу негодяям и заставлю ещё рыдать их кровавыми слезами, как они со мною на днях поступили, так и я с ними поступлю, когда не жесточе». Пока юнец лелеял планы по отомщению бездушным своим родным, его родной полис оказался в оточении покойницкой орды под зорким, дальновидным водительством восставшего деда Левантиса. А деду нашему, как известно, всё нипочём: ему межа не в межу, указ не в указ и закон не в закон, дед сам себе закон, указ и межа. Обложив, по всем правилам военного искусства, ущемиловский городишко, воевода повелел подпалить его со всех концов, и таким образом на головы обидчиков изгоя посыпались горящие головни, и погибли в пламени богачи, и не уберегло их богатство их, а изгнанник вышел спасённым, и ни один волос не упал с него, и никакой покойник не искусал его, ни один тать не ограбил его, ни один мошенник тогда не облапошил его: сильнее и горше родичей никто не облапошит!







Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 15.11.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2945740

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1