Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Глава 48. Неопределённость.


Глава 48. Неопределённость.
В кабинете начальника медицинской части я нашёл документы ВВК. Они лежали большой неровной стопкой бумаг, облачённых в полиэтиленовые файлы. Некоторые из них были разбросаны по столу в чистом виде – проштампованные, вязкие от мелкого неразборчивого подчерка, они являли собой эпохальный завал из сломленных судеб. Я растерянно просматривал фамилии, ища в них свою или Володину, всё ещё работая тряпкой по краю стола и с опаской оглядываясь – вдруг увидят, как я прирос взглядом к этой сокровищнице. Запустить в неё руки я не решался, хотя мысленно уже рылся в запутанных эпикризах и находил в них свою, наверняка, не малую долю листов с туманным хождением вокруг до около пневмонии, после преодоления которой, меня вполне могли освободить от воинской службы ещё в январе – феврале этого года. Но что-то пошло не так в умах тех, кто готовил сухие отчёты болезней солдат, занижая их значимость. Меня выдворили на поправку домой, а после – снова служить, а на деле мучиться: бегать я толком не мог, выполнять силовые упражнения – тоже, ввиду общей слабости любые наряды давались с трудом. Я чувствовал себя инвалидом, но это никого не волновало. «Если выписали – значит, здоров, если здоров – не отлынивай от работы». Мне очень хотелось бы посмотреть в глаза тех, кто с лёгким сердцем ставил на историях болезни печать в графе «годен», даже если вчерашний больной всё ещё оставался недееспособным. Им бы подсунуть бумаги их деточек и проверить – дрогнет ли рука с той самой печатью после ознакомления, пусть, даже с самым пустяковым диагнозом. Чужих выдворять из стен лечебных учреждений легко, а вот своих душа не велит, а потому вся эта бумажная свалка – самые тяжёлые случаи. И осознав это, мне вдруг не захотелось видеть свои инициалы на документах. Тем более, что я просил о переводе и снижении общих нагрузок. Я не собирался отлынивать, уходить в тень и сдаваться – не из того теста был слеплен.
Пока я решался на то, чтоб ослушаться, помещение заполнилось хороводом разрозненных голосов. Доктор, обессилено упав в кресло, поспешил рассказывать о проведённом благоустройстве медсёстрам – они наводнили кабинет под завязку. Напрасно я пытался обратить внимание доктора – его взгляд скользил по мне, как по неодушевлённому предмету.
Ближе к вечеру выяснилось, что это пришли бумаги для освобождения ребят, ждущих их в ротах более полугода. От расстройства я кусал локти и ходил неприкаянным изгоем, не зная, на ком выместить злобу. Как это часто случалось – утопил всё в себе, разворошив и без того растерзанную душу. Из-за непогоды к нам так никто не прилетел. Припасенное для комиссии угощение в виде лёгкой закуски и алкоголя уничтожили в рекордные сроки. Пьяный Рифкат ходил по палатам и вращал безумно глазами. Отдавая нелепые команды, он бил в себя в грудь, отчего напоминал человекоподобную гориллу. Мы старались двери держать открытыми, чтобы в случае чего иметь возможность скрыться от ходячей машины-убийцы. Но всё обошлось. Фурманова заперли в одиночке и никого к нему не допускали. Я несколько раз хотел пробраться к нему, но покой сослуживца охранялся по-военному строго, несмотря на то, что свободных мест на всех не хватало и санитаров перегружали работой. Неспособных нести службу резко прибавилось. Участились случаи заражения: к нам то и дело захаживали солдаты с раздутыми конечностями и пугали казарменным бытом «шахтёров». «То ли ещё будет» – ворчал Артамонов, намекая на то, что близятся новогодние праздники. И хотя до них оставалось чуть меньше месяца, я уже начинал готовиться к переменам.
Своё двадцатилетие я встретил в одиночестве – в тёмном коридоре у окна. Пустынные дороги продуваемого холодными ветрами Борзоя тонули в темноте зимней ночи и казались совсем не знакомыми, широкими и длинными, как взлётная полоса. Снег шёл стеной вторые сутки, почувствовав себя хозяином положения. Мне нравилось за ним наблюдать. Он успокаивал и настраивал на приятные воспоминания. Мысли плавно перешли на прошлые празднества. Почему-то казалось, что у меня есть двойник и что он сейчас дома отмечает за меня юбилей, произнося бойкие тосты и прижимая к груди размякшую от алкоголя Измайлову.
– Чего, Миш, не спится?
Я испуганно обернулся на голос Володи, не знакомый и можно сказать, не родной. Осунувшийся Артамонов прошаркал в растрепанных тапках к окну с массивной алюминиевой ложкой.
– Вот держи, это тебе вместо подарка.
– А получше ничего не нашлось? – скептически произнёс я, постучав презентом по закованному в сталь подоконнику. Звук получился звонкий и тягучий – как будто за многие километры отсюда гремели церковные купола.
– Не дрейфь! – он шутливо толкнул меня в бок и обернулся на тихие шаги в коридоре. У стены, сливаясь с тенью, кто-то стоял.
– Рифкат? – спросил я с тревогой.
– Нет, Иванчук, – уточнил Артамонов. И тут же поддел: – А ты боишься этого переростка?
Мне не хотелось посвящать его в свои страхи или корчить героя, поэтому я напомнил о любимой черте «переростка»:
– Он постоянно появляется в самую неудобную минуту и начинает цепляться к каждой мелочи. За любую провинность рихтует. А ещё по его прихоти мы три дня убирались, а московские шишкари так и не объявились. Не думаешь, что нас потом снова заставят авралить?
– Если так будет, поменяемся ролями. У меня в столовой чистота и порядок. Тебе даже ничего мыть не придётся. Будешь бездельничать, а тряпкой махать только для виду.
– Вот это я понимаю – забота!
Я обнял Артамонова и заметил, что Иванчук продолжает таращиться на нас из темноты коридора. «Завидует, наверное». Володя мне говорил, что он ни с кем не разговаривает, вечно запуганный и бледный. Он мне напоминал почему-то юродивого. Возможно, своей кротостью и спокойствием. «А как тебя тогда воспринимают другие?». На ум пришло только одно слово – «вертолётчик», перенятое Сашей Габуловым у сторожа из Владикавказа. «Эх, Габулов, Габулов, как же тебя не хватает в нашей измельчавшей компании…».
Артамонов, похоже, чувствовал всё ещё обязанным мне. Возвращаясь к теме подарка, он сказал, присаживаясь на подоконник:
– Ждём до конца года, а потом сразу отметим и твою днюху и новогодние праздники. Я подгоню конкретный презент.
– Да зачем он мне? То, что ты меня поддерживаешь, уважаешь и пытаешься в трудную минуту развеселить, сбросив с себя бремя службы – уже подарок.
Володя, помолчав, объяснил:
– Потому что не лишён человеческого. Я давно понял, что солдат – не жестяная болванка, куда можно накидать всякого мусора, а при желании пнуть. Солдат – прежде всего, человек, личность с индивидуальными качествами. За два года эти качества пытаются умалить, принуждением или силой – не важно. В ход идёт всё. И порою страшно от проводимых экспериментов: солдаты здесь запуганные и не идут на контакт. Они даже общаются, держась на расстоянии, будто мы с тобой их враги. На самом деле их враг – это глупые предрассудки.
И уже обращаясь к молчаливому солдату, Володя спросил:
–Так, Иванчук?
Солдат бесшумно скрылся в тени, словно призрак. Живой пример Вовкиных слов даже не вступил в разговор. Такое ощущение, что и говорить он не умел: только подчиняться и терпеть унижения.
Я выразил далеко не свежую мысль:
– Кто не давал достойный отпор, рано или поздно «ломается». Меня научил этому Золотов. Я не верил его словам, казалось, он больше выпендривается. Но потом оценил всю их глубину.
– Всё правильно он говорил. Я тоже сначала нос воротил от его россказней. А потом что-то щёлкнуло в голове и ушли на задний план всякие мелочи, которым мы придавали значение. Мы, ведь, с тобой не штабные крысы, а пехотинцы. «Махра» – как ещё называют. И наш главный враг – это собственная авиация, способная закидать обороняемые позиции бомбами. Но это в военное время, а сейчас вроде как никакой войны нет, но враг-то не дремлет. Поджидает нас денно и нощно. Скоро придётся выбираться отсюда. Кинут под колёса гранату или шмальнут из граника – и поминай, как звали. Я не страшусь умереть, нет. Но остаться инвалидом боюсь, потому что пока мы дрались со своими, озлобленными солдатами, вся страна спокойно смотрела телесериалы и слушала телебрехню про то, что у нас тут всё хорошо, спокойно и никто ни в кого не стреляет, и даже пальцем не трогает. Нет этого. Как и, собственно, нас. Нет документов о помиловании, есть только бумаги о том, что числимся здесь. А здоровые, нет – совершенно не важно. И пока мы, обливаясь потом и кровью, пытаемся вымолить бумажки о нашем помиловании и добраться целыми и невредимыми домой, государство, уверен, тоже забыло о нас. Оно даже не поставит отметки в военном билете, что так и так, проходили службу в Чечне. А если по инвалидности что и будут платить, то копейки. И вот спустя годы, встретившись уже на «гражданке» и добро выпив, я посмотрю, Миша в твои глаза и спрошу, захлёбываясь от чувств: «Зачем ты вытащил меня из-под обстрела колонны, в которой пытались выбраться из пекла?».
– Не говори так, Вовка, накаркаешь ещё неприятности. Выберемся. И всё будет хорошо. Обещаю.
– Ты не можешь этого обещать, ни себе, ни кому-либо ещё. Раненных не убавляется, значит, война ещё не окончена. Проходит мимо нас, извещая о своих страшных победах цинковыми гробами.
Я некоторое время размышлял над словами Артамонова – он не пытался приободрить привычными шутками и анекдотами. Вместо них он дал понять о том, что глубоко переживает и боится за наше туманное «завтра». Но кто не боится? Мы все спим тревожно, вслушиваясь в ночные перестрелки и вглядываясь в осветительные огни, похожие на миниатюрное белесое солнце.
– Ай, больно-то как…
Мы с Володей, вздрогнув, пошли, не сговариваясь, в сторону переругиваний, стонов и непонятной возни, раздававшихся из пятой палаты. Старались не шуметь. Делали друг другу знаки быть осторожными и готовиться наброситься на обидчика. Я практически не сомневался в том, что в палате кого-то незаслуженно мучают. Артамонов, приоткрыв дверь, на ощупь нашёл выключатель и одним нажатием обнажил страшную картину: на полу, у кровати, сидел худой бледный боец и шприцом вкалывал себе что-то в ногу. При этом на его лице отвращение сменялось невыносимой болью, испытываемой от своего странного занятия. Вокруг него полукругом сидели товарищи и испуганно смотрели на нас.
– Не выдавайте, – жалобно запричитал один из них.
– Да вы… – у Артамонова перехватило дыхание.
Он раньше меня осознал, что солдат пытался вызвать у себя заражение. Когда конечность распухнет, его станут лечить и оставят в санчасти месяца на два, как минимум.
– Но что же это получается, – придя в себя, обратился я к Артамонову, – в санчасти с распухшими ногами уже лежит пятеро, они все что ли…
Но договорить я не успел. Оправдывая свою склонность появляться в самое неудобное время, в палату пожаловал Рифкат. Спросив о причине столь позднего сборища, он, растолкав больных, заметил на полу солдата с опустевшим к тому времени шприцом. У старослужащего сонливость, как ветром сдуло. Побагровев, он принялся неистово орать:
– Ты что делаешь? Косить, сука, вздумал?! Я тебе покажу, как отлынивать от военной службы!
Рифкат накинулся на бойца. И хотя нам было его жаль, мы не сделали ничего для облегчения его участи. Смотрели на жестокую, местами лютую расправу до тех пор, пока нас пинками не разогнали по палатам.







Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 11.11.2020г. Максим Жуков
Свидетельство о публикации: izba-2020-2942143

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1