Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 58


ГЛАВА 58

Утру еще не бывшу, прiидóста два брата в Стихосложéнск, малый городок в Остолемской области, идеже владыка седяше. (1494): «Любопытно узнать, каково здесь нас повстречают? ― сказал младший брат старшему, ― и ежели почти столь же холодно, не миновать никому из нас двоих побоев». «Будем надеяться, что теплее встретят, и не прогонят нас взашей метёлками», предположил старший. «А не явилось бы излишним загодя разузнать, каковы обычаи обывателя, чтоб не угодить впросак с их вывертами да изворотами, чтоб заранее быть подготовленными к отчаянному сопротивлению бедным, как это имело место быть в покинутом нами поселении», высказал вслух свои мысли младший брат. «Верно рассудил: именно так мы и поступим: не сунемся в городишко до тех пор, пока нам никто не поведает доподлинно, каково там живётся-можется туземцам, чтоб не напороться на щенитистые метёлки обозлённых содержателей и хозяев постоялых дворов». И двое сирот остались ночевать в поле, в ожидании первого прохожего, который бы двигался по направлению из местечка к полю. Ждать им пришлось недолго: около пятого часа показался на дороге некий дедок жучиной породы, у него-то сироты и спросили: каковы обыватели в том городе, куда им хочется войти, да берёт сильное сомнение касательно отзывчивости тамошних жителей? Ветхий дедок лукаво усмехнулся и сказал: ― А это как поглядеть, молодые клопики: дело растяжимое.
― Растяжимое? ― переспросили сироты, ― истолкуй, это как?
― Ну, ― пустился дед в рассуждения, ― для одних доброта заключается в одной только приветливой улыбке, и больше им ничего не надобно; для других доброта, это когда не прогоняют взашей и подают щедро милостыню, тогда как для третьих доброта, когда, извиняюсь, появляется редкая возможность заделаться тунеядцем, зажить за чужой счёт. Лично для вас что именно есть «доброта»?
― Нам и то благо, нам и то доброта, когда кормят и не гоняют.
― Стало быть, вы наполовину пасожиты, наполовину жалкие.
― Судьба немилостивая вылепила из нас убогих тунеядцев.
― Ну, каковы первопричины, этого я не знаю, довольно будет и того, что вас никто здесь не вздумает осуждать и прогонять, народ у нас всё большею частью смирный, на рожон не лезет, молится по целым дням в клопиных капищах своим небожителям, я вон тоже, заметьте, не робкого десятка: топаю через лес в соседнее селение и спешу застать в нём некое диво дивное, о коем идёт молва, дабы и мне сподобиться на закате дней моих славного утешения в сердце.
― А нет ли в вашем полисе жрецов исконного толка и фанатиков, зубами скрежещущих? ― закинули удочку сироты: им совсем не хотелось столкнуться с толпами этих извергов, выкрикивающих зычные лозунги и побивающих всех и вся, что только закобенится, запротестует, и потому фанатики наводили заранее на сирот тоску, потому как ничего путного ожидать им от них не приходилось.
― Жрецов истинного толка? ― удивился дедок. ― А кто они такие? Отродясь таких не видывали, наши служители испокон веку в наших краях обитали, ничего об иных служителях не слыхали, где вы и откуда узнали о каких-то там жрецах и фанатиках? Лично мы никакие не фанатики, мы верные сыновья нашим служителям, наш полис богоспасаем и свят, приходите к нам на служение, сами же в том убедитесь, яко благодатны служения наши. Всенепременно до наших служений и молебнов притекайте, иначе ждёт вас погибель! Ежели пренебрежёте призывом видавшего виды деда, погибнете и потонете в болоте беззаконий своих, убо смрадни есте́, неразумнiи в похотех своих, чесо ради покайтеся, любезные мои, и притеките!
― А каково название того села, куда вы путь свой держите?
― Гонóфрино, вот оно где, идите, идите, поспешайте ко свету!
― Ладно, хорошо, дедушка, обязательно поспешим ко свету.
― И не «ладно и хорошо», но воистину довлеет вам идти туда!
― Так давайте же мы с вами пойдём, дедушка, оно веселее.
Тут дедок отпрыгнул от них, словно бы от шелудивых: «что-о?»
Сироты озадаченно переглянулись: что это с дедушкой не так?
― А разве вы не желаете, чтобы мы пошли туда заодно с вами?
― Тьфу на вас, беззаконники! Свят мой путь, вы же оскверните, чему надлежит оставаться святым и чистым, вашими разговорами, и тщетно явится хождение моё во святое село клопиное, где дивы, где чудеса различные деются. Нет, уж вы как-нибудь отдельно, без меня идите в село, меня в вашу нечестивую кодлу не впутывайте!
― Если можно, хоть расскажите, как в то село нам добраться.
― Аще святы есте́, сами туда путь отыщете, а слепы загинете.
― Но ведь мы же плохо знаем эти местá, укажите, куда идти.
― Говорю вам, неслухи: аще невинны, сами туда пройдёте.
― Ну, тогда мы войдём в этот городок, с вашего позволения.
― Отступили? ― злорадно взвыл дедок. ― Сыны утопления!
И отворотивымся сиротом, меташе каменiя дед злобный в тех двух братiй, и завываше на ня: яко смрадни суть и недостойны зренiя светлых подвигов небожителей клопиных. (1494): «Ещё чего восхотели, тёмные сыны удушения, сыновья лишайные, чада погибели! аще пойду я с вами заодно, то и стану с вами, беззаконными, заодно, вы же даже ко спасению не желаете устремиться, входя в полис, идеже трупiя, одни обывателе недостойные проживают!» Сироты, уворачиваясь, насколько можно от летящих в них мелких камешков, отвечали на это злыдню: «зачем вы над нами так издеваетесь, дедушка? если я, если он... не ведаем, где спасение, то для чего же так метать камни и пытаться нас укокошить?» Злой дедок завыл в ответ: «Пусть тут, на пути во святое село, ни души не останется, нежели просочится, вопреки воле небожителей, какая-нибудь заразная гадина, от коея, упаси боже, поползёт гниение по всей земле, и нас затопит в гное, и прекратим своё существование по вине вашей, беззаконники!»
И злому деду ушедшу, внидоста два брата во Стихосложенск. (1494)
Первое, чему двое братьев явились в том городке свидетелями и невольными соучастниками, было не что иное, как избиение некой соседки, обвинённой клопиными обывателями в обвесе наивных и доверчивых покупателей. Бедную торговку обступили полукругом разъярённые горожане, так что у неё были отрезаны все пути к отступлению, ибо напротив тех выстроившихся полукругом жителей стоял целый отряд из камнебитчиков, изготовившихся её покарать за обвес на рынке. «А вот и нашего полку прибыло! ― злопадно и торжествующе зашелестели судьи, ― присоединяйтесь к нам, явите нам, каковы есть на самом деле!» «Подходите, подходите!» «На вас великая благодать: вы вошли сюда, чтоб учинить суд над нею: сия дочь погибели обманывает покупателей своих, за это её нужно закидать камнями!» Прокричав эти лозунги, судьи из народа стали пристально наблюдать за дальнейшими действиями пришлых: если, сговорились они меж собою, гости кинут камни в виновную, то их следует признать за своих, ну а коли не метнут камни, то враги, чужаки и гнусные беззаконники. Сироты живо сообразили, что от них требуется и чего от них двоих ожидают судьи народные, и они метнули камнями в обвинённую торговку. Виновная застонала, но её стон показался мстителям недостаточно убедительным, и они с упрёками накинулись на пришлых сирот: «для чего пощадили эту гнойную гадину и воровку? для чего не замахнулись как следует?»
― Но ведь мы же всё равно в неё метнули камни, дедушки.
― Щадя плоть преступницы и по явному с нею сговору.
― Да как же мы могли с нею сговориться, когда её не знали?
― Не знали? Значит, сия дочь погибели к тому же колдунья.
― Нас только не прибавляйте к этому обвинению, дедушки.
― Она вас очаровала, коли вы так слабо метнули в неё камни.
Тут вмешался старейший из самовыдвиженцев: «любезные, да на что нам судить да рядить? и бесовку эту, и пришлых кинуть троих в котёл и сварить их всех заживо, остальным в науку!» Тогда двое сирот, видя, как над ними обоими сгущаются тучи, метнули камни в виновную торговку изо всей мочи, и зашибли ту насмерть. Толпа взвыла от возмущения: «они зашибли виновную, они захотели оба перед нами выхвалиться!» «виновны! виновны! виновны!» Старец, гневаясь на гостей, спросил у братьев: «для чего укокошили дрянь и погань, не дождавшись нашего на то дозволения?» Сироты на то ему отвечали: «от ведь, и не угодишь на вас: слабенько метнули, в потакании ведьме обвиняете, сильнее метнули, укокошили, опять-таки виноваты: в излишней ретивости!» Старец: «укокошили вы её за дело, однако поперёд батьки в пекло не лезь, вы должны были в этом деле преданно прислушиваться к моим указаниям, а вы, дети, допустили непростительную оплошность, укокошив бесовку, пока я не отдал вам команды её прибить». Сироты: «просим прощения у отцов и судей вашего полиса». Старец: «а за то ослушание я вас не премину опустить в подвал, во вразумление да в научение правде: да не чините ничего помимо дозволения нашего». И осталася два брата во градце том, и посажени беста в подвал в ученie. (1494)

          Приключения сирот во Стихосложенске

По вызволении же двоих сирот из подвальных чуланов, где они, ослушники, отсидели каждый по два с половиной месяца, спросили сироты у старейшин: «Стихосложенском именуется ваш город: по какому случаю и в связи с чем и с какими заслугами даровано и кем выдумано подобное поэтическое наименование сего местечка? или ваши обыватели столь обожают поэзию, или по иной какой-то причине называете вы родной ваш полис таким словом?» Старейшины же сиротам на это отвечали, дав исчерпывающий ответ: поэзию они глубоко презирают, в пику жителям соседнего полиса и в досаждение всем поэтам и стихоплётам вообще; название родного полиса звучит скорее издевательски: сам его величество повелел в 1200 году именно так, а не иначе, называть им своё местечко, чтоб пощекотать нервишки местным обывателям, ненавидящим поэзию и «всю художественную продукцию и maculaturam». Помимо того, что жители Стихосложенска совершенно не способны слагать стихи, они к тому же начисто лишены donicantare(певческого дара), им же его клопиное величество повелел называться «певцами»: чтобы как можно сильнее уколоть несчастного нашего обывателя одними сплошными напоминаниями о нашей нелюбви к поэзии да о нашей тугоухости в области музыкальной. «Извольте сами полюбоваться, до чего нагло искололи наше самолюбие указы княжеские», обратился ветхий самовыдвиженец из числа самовольных судей к этим своим новым гостям, отбывшим положенные сроки заточения. Так им обоим говоря, старейшина протянул сиротам копию, снятую им с указа за 1320 год, где на титульном листе сразу значилось:

          ПЕВЦАМ СТИХОСЛОЖЕНСКИМ!

Мы, великий клопиный владыка имярек... доводим до ведения обывателей, подданных нашего княжества и владений наших, яко подобает храниться и беречься всякого шатания, какое случается от всякого нечестивого сброда, убегать неповиновения, да не вспыхнут мятежи в подвластных нам местах, да процветают науки и художества во Стихосложенске и да радуют жители княжеские ушные щели наши своими дивными музыкальными дарованиями, да способствуют местные обыватели всякому благоцветению города.

― Что? ― пытливо въелся глазами старец, ― убедились, да?
― А вы совсем-совсем не умеете петь песни? А такое бывает?
― Ещё бы такому не бывать, когда все наши петь не умеют.
― А ну как среди вас появится тот, кто способен к музыке?
― Всякому, кто проявляет способности к музыке, к поэзии...
Хатий воскликнул: «Неужели их ожидает судьба той торговки?»
Старейшина злобно ухмыльнулся: «Вы почти что отгадали, да».
― Но ведь если кто умеет сочинять стихи, не его ж это вина.
― Любому стихослагателю лучше не попадаться нам на глазá.
― Ох и жёстко вы обхóдитесь со всеми музыкантами и поэтами!
― Ничего не поделаешь, таков обычай: у нас поэзии не любят.
― Но разве можно столь нетерпимо относиться к искусствам?
― Никак нельзя: наши предки не любили поэзии, и мы тоже.
― Однако ведь можно и не умеючи писать стихов, любить их.
― А чего вы тут всё под нас подкапываетесь? Сáми поэты, да?
― Нет, никакие мы, хвала богам, не поэты, но почитатели оной.
― Тогда зачем выпытываете у нас, каково наше отношение?
― Просто считаем, что даже не умея, можно вполне полюбить.
Собрание старейшин мрачно загудело в ответ на эти словá:
― Предки наши сами ненавидели музыку, и нас тому научили.
― Где ж это видано, чтобы потомки ослушниками сделались?
― Не бывать любви к поэзии, к музыке там, где это прокляли!
― Ещё чего не хватало: предки нам ненависть заповедали, вот.
― Ненавидящий поэзию и музыку является нашим другом.
― А всякий пишущий и слагающий стихи и музыку ― враг.
Хатий и Мнавий диву давались: куда ж они угодили? Поистине в осиное гнездо! Что ж это за место такое заколдованное, где музыка и поэзия объявлены вне закона и где непозволительно говорить и упоминать об этих видах искусств? Какими бы чудачествами ни цвели иные клопиные поселения, ино всё ж таки в них никогда эти искусства не подвергались никаким преследованиям со стороны гг. судей и самовыдвиженцев из клопиного народа. А то, что явилось их взорам во Стихосложенске, превзошло все их ожидания: как же изволите быть тому нечастному, над кем витают музы? Явно, этим существам не поздоровится, обнаружься их талант в музыке или в стихосложении при клопиных судьях. Суровые старейшины, узнав о склонности братьев терпимо относиться к музыке и к поэзии, тут же негласно постановили следить за каждым их движением, чтобы ни одно словцо, случайно обронённое ими, не пролетело мимо уха, чтоб ни один жест не прошёл незамеченным. «Мало нам хлопот, а здесь ещё внутренние супостаты головы поподнимают, аще уведят терпимое отношение наше к тем, кто ласков до поэзии и музыки; и с чего б это мы, судьи, должны терпимо ко всему этому относиться и для чего нам вообще любить любящих искусства?» Остальные старейшины загомонили: «совершенно верно! правильно, незачем, незачем заниматься потакательством этим неугодным поэтишкам! если наши гости любят стихи, они уже наполовину виновны, то-то же они такие возвышенные, что поначалу не пожелали укокошить бесовку в тот день, когда мы над нею учинили законную расправу, когда созваны были многочисленные свидетели и камнебитчики».
И тогда самый ветхий из старейшин вызвал сирот на беседу:
― Признайтесь, детушки: вы втайне сочиняете стихи и музыку?
― Ничего мы не сочиняем, дедушка, ― запирались два брата.
― Откройтесь мне, вам меня бояться нечего, я зла не сделаю.
― Мы разве что умиляемся, читая поэмы, но сами их не пишем.
― И какие же именно поэмы вызывают у вас особое умиление?
― Да почти любые, где описаны геройства наших предков.
― А ведомо ли вам, что поэты искажают правду в творениях?
― Вряд ли бы стали поэты заниматься такими подлогами.
― А известно ли вам, что вполне достаточно и летописей?
― Оно бы и достаточно, ино летописи писаны темным языком.
И сретевым им шедых со газифилáкiею... это ли «тёмный язык»?
― Во всяком случае, поэмы составлены куда как доступнее.
― Выходит, вы хулители прежних достославных летописей?
― Ничего мы не хулители, мы просто поклонники понятного.
― Учились бы получше, читали бы глубже, и стало бы яснее.
― Согласны, дедушка, да только где же хранятся те летописи?
― Известно где, в княжеском доме, где же ещё им храниться?
― Вот-вот, именно от этой печки и надо плясать: как увидим?
― Летописей не надо видеть, их вам и без того толкуют жрецы.
― Да отколь же нам быть уверенными, так ли в них написано?
― Выходит, что вы, детушки, и служителям нашим не верите?
Внутри ветхого старца потихоньку закипала ненависть: «еретики обезумевшие! они ещё осмеливаются подвергать сомнение истины летописные, дерзают сомневаться в правдивости жрецов, которым одним дано исключительное право на толкование летописей! да из них вылепили сущих исчадий клопиного ада!» Старец между тем с радушным видом продолжал беседовать с сомневающимися:
― Признайтесь, детушки: вы пописываете втихомолку поэмки?
― Н-нет... никогда их не пишем... читать намного любопытнее.
― Благо бы было, когда бы вы любили слушать чтение жрецов.
― А там, откуда мы родом, никаких жрецов никогда не жило.
― Откуда ж это вы прибыли в наши земли, дети мои рóдные?
― Папка с мамкой из ореховских... но они нас не воспитывали.
― Надо же, какие у вас плохие родители, что не воспитывали.
― Папку и мамку пичуга склевала, равно как и наших братиков.
― Из ореховцев? То-то я гляжу: не такие вы, как все прочие!
― Но не подумайте, дедушка: мы никогда не были такими...
― То бишь вы хотите уверить меня в том, что вы не ореховцы?
― Именно так, дедушка: мы очень рано осиротели, поэтому...
― Ещё станете доказывать, что не пропитались ядом ошибок?
― Если так позволительно выразиться, то именно так и есть.
― Ложь, не верю! ― вспылил старец и хрястнул по столику.
― Почему ложью вы называете правдивое повествование?
― Да потому что сие ложь во спасение, чтоб вас не наказали.
― Неужели вы задумали наказать нас двоих и вторично?
― Отчего б и не наказать, когда к тому есть много причин?
― Но какие на то причины, дедушка? ― не понимали сироты.
― Хотя бы те, какие были сейчас вами двумя озвучены в доме.
По указанiю старцеву ввергоша стражницы узников в подвал, на некое время неопределенное, дóндеже уразумеют, колико неправы есве. (1494): и протомились два брата в подвале узилищном ещё по шесть месяцев, каждый в чулане своём. По вызволении двоицы из подвала узилища допрошены были они заново, и старейшины тогда же посетовали им на то, сколь неразумие их довело их до такого пагубного состояния, что язык их явился врагом их. Два брата в продолжение всего нудного поучения молчали и не проронили ни единого слова: слишком дорого им обошлась их откровенность. За полгода подвального сидения братики значительно поумнели, чтоб наивно высказывать вслух свои детские сомнения во вреде поэм и в пользе клопиных летописей. Потому как ни подкапывались тогда под них дотошные и ушлые старейшины, ничего из них выжать им не удалось, братики молчали, как рыбы об лёд. «Поди ж ты, какие: никакими посулами языков им не развяжешь! ― сокрушались деды и старейшины из самовыдвиженцев, ― стойкие гости, молчуны и тайнохранители, ни с какого боку к ним не подберёшься, просто беда, да и только». Посовещавшися, решиша отцы града того, яко виновни суть гостie, зане поэзiю возлюбива, и осудиша я на вечное изгнанieиз града своего, с предуказанieм: аще вернутся паки, то в отношенiu двоих мятежников суд снарядить без прощенiя. (1495) Спасло обоих сирот одно только то, что они не помиловали тогда, в первый день вступления своего во Стихосложенск, несчастную и беззащитную торговку, забили её камнями до смерти. Когда бы не тот поступок, свидетельствующий (по мнению отцов города) об их исключительном понимании местного закона, с ними самими в тот же день жестоко бы расправились за слюнтяйство и жалостное отношение ко всякой швали. «Ступайте вон отсюда, ― сухо приказали сиротам отцы стихосложенские, ― и, если к нам вторично вы сюда забредёте, не сносить вам голóв, мятежники». И повелеша ту стражем, да вы́пхнут обоих за пределы града того, и два сироты изриновени беста. (1495): на этом закончились их невесёлые приключения во Стихосложенске, городе, ненавидящем искусства.









Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 19.10.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2923554

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1