Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Глава 22. До конца августа.


Глава 22. До конца августа.
У входа в санчасть курили перебинтованные солдаты с пятнами зелёнки на небритых обветренных лицах. Ребята казались настолько хилыми, что я невольно подумал: «Совсем не похожи на вояк из кино. Сколько их, искалеченных молодых пацанов побывало в этих стенах? Сотня, две, больше?».
Обработав рану йодом и наложив на неё повязку, меня завели в приёмную начальника медицинской службы полка, Виктору Павловичу Воронову – высокому человеку в гражданской одежде.
– Итак, Луков… На что жалуетесь? – строго спросил он, отрываясь от бумаг на столе.
– Часто болит голова, случаются головокружения. В лёгких с самого приезда не утихает саднящая боль. Видимо, от пережитой в Миллерово пневмонии.
На Воронова мои жалобы не произвели впечатления.
– Снится и чудится всякое...– прибавил я, не подумав.
– Так-так… Расскажите подробнее о своих снах.
Мой рассказ длился долго. Воронов слушал внимательно. Когда я перечислял тех, кто выжил при катастрофе, он насторожился.
– Вы меня пугаете, рядовой. Александр Щербатов, которого вы только что упомянули, действительно жив и находится в окружном госпитале. Правда, он – в коме. Про первый, менее перегруженный вертолёт, в котором вас привезли в Ханкалу, в отчётах и донесениях не говорится ни слова. Всё, что вы рассказали, очень логично укладываются в картину недавних событий, но я не могу понять одного...
– Чего вы не можете понять?! – внезапно вырвалось у меня. – Что люди не могут относиться спокойно к тому, что их товарищи оказались в аду, сгинули, не дождавшись помощи?
– Не горячитесь.
– Меня всё достало! К чертям эту службу! Отправляйте с первой же колонной домой. Впрочем, я готов топать пешком. Нужна только справка, – голос мой потерял силу и устремлённость.
– Придётся вас понаблюдать, – заключил Воронов, запустив руку под стол.
Я напрягся, готовясь к встрече с дулом огнестрельного оружия, на худой конец – с едкой струей газового баллончика. Но вместо этого в кабинет ворвались санитары, заломили руки и прижали к холодному полу.
– Свяжите его и отправьте в отдельную палату, – распорядился Воронов.
– Да он же косарь! Пару раз тряхнуть – сразу расколется.
– Не знаю. Мне показалось, что он со мной откровенен. А вот за то, что на меня накричал, можете проучить.
В палату меня буквально втащили. Бросив на кровать, связали руки и ноги. В приоткрытой двери я увидел несколько перебинтованных синюшных пациентов, похожих на поломанные куклы. Среди них был Артамонов. Володя сочувственно смотрел на меня и пресекал неуместные, гнусные шутки стационарных больных.
Находясь в полудрёме, я чувствовал, что нахожусь в состоянии полёта. Меня заволокло копотью, сквозь которую далеко внизу тянулись к небу языки пламени. Как я и полагал, горел вертолёт. Повсюду носились лёгкие маневренные вертушки и старались нащупать противника. К началу осени лес еще не успел сбросить листву, и это спасало боевиков: ракетные удары по ним наносились вслепую. По разминированному проходу сновали машины. Метались медики, не знавшие, как подступится к воздушному судну. Не раздумывая, я устремился к земле, к людям, чтобы сказать, что всё кончилось – живых больше нет. Но военные всё равно надеялись на чудо. Пролетая над ними, я задыхался от гари. Мои крылья невольно касались их касок. Некоторые поднимали головы и старались увидеть нечто, похожее на человека, но я никем не замеченный, продолжал полёт в Ханкалу.
У трехэтажных зданий, рядом с палаточным городком, скопились санитарные «уазики». Из них выносили тех, кому, хотя и весьма запоздало, улыбнулась судьба. Я опустился на крышу одной из машин и заглянул через ветровое стекло внутрь. Среди разбросанных по салону медикаментов лежал Александр Щербатов.
– Ты чего здесь? – спросил он немного испуганно.
– Прилетел за тобой.
– Тогда тебе стоит поторопиться. Я не выдержу… Я …
Саша заплакал. Его слёзы скатывались на окровавленные бинты. Замедляя бег, останавливались на неспокойно вздымавшейся груди, от которой тянулись разноцветные провода и толстые мутно-жёлтые трубки.
Открыв дверь машины, я прошмыгнул к Щербатову. Прикоснулся к нему и почувствовал то же тепло и то же покалывание, которое ощущал раньше, в другой жизни, или быть может в реальности.
Щербатов вздрогнул и вцепился в меня. Он стиснул зубы, видимо, чтобы не закричать от боли. Я невольно подался назад.
– Я буду ждать тебя до конца августа, – прошептал он и обмяк.
***
Очнулся в палате. Сознание было нитевидным, словно стекающая струйкой вода. Я понял, что открытые глаза отнимают слишком много сил, и опустил веки. Можно было пожить пока звуками, которые перекатывались, как в набежавшей волне камешки. Дверь в палату с подвывом открылась.
– Ну как он? – спросил, как мне показалось, освежённый долгим пребыванием на морозе мужской голос.
– Поправляется! – в один голос заверили простуженный бас и низкий фальцет, а я про себя отметил, что рядом находятся двое солдат-санитаров, до прихода третьего человека они присматривали за моим состоянием.
– А воинство что нам скажет? – доктор, как я понял, склонился, чтобы проверить моё состояние.
Мне не хотелось открывать глаза и я, пошевелив отяжелевшим жаром языком, прошептал:
– Держусь пока.
– Ну и молодцом! – сказал обрадовано врач и чем-то зашелестел.
Укола я почти не почувствовал, только услышал шёпот:
– Как в дерево вошло.
– Ну, – протянул доктор, – теперь он пойдёт на поправку. Его командиры за ним не приходили?
Я насторожился настолько, что упустил сознание и оно размылось в длинную изнуряющую дрёму. «Что за командиры?» – только и успел я подумать.
Второй раз я пришёл в себя, когда в палате было темно. Кто-то стоял рядом, неотрывно наблюдая за мной. Гипнотизируя.
– Женька, ты что ли?
– Нет. Меня зовут Вовкой.
Я постепенно разглядел его небритое добродушное лицо и успокоился, припомнив, что Артамонов – парень, который может за себя постоять, а значит, с ним не пропадёшь.
– Ты из роты материального обеспечения?
Я напрягся.
– Не хотел тебе говорить, но...
– Не томи!
– Пополнение уже прибыло и двое твоих друзей «попали под раздачу».
Моё тело выгнулось дугой, будто от встречи с раскалённой арматурой. Нестерпимая боль прошла вместе с судорогой.
– Развяжи, – потребовал я. – Ну же! Мне нужно срочно попасть в роту! Я просто обязан быть со своими.
Артамонов заколебался. Оставалось надеяться на то, что Вовка – на моей стороне. В сущности, мы вместе служили, и он должен был сделать правильный выбор.
– Ладно, – Артамонов неохотно развязал узлы.
Свесив затёкшие ноги, я пошевелил пальцами. На коже ног проступили красные полосы.
В палату кто-то постучал.
– Ну вот, похоже, к тебе пришли, – сказал он, как ни в чем не бывало.
– Кто? – не узнал я собственный голос.
– Санитары, наверное. Они же не исполнили просьбу Виктора Павловича. Вот, опомнились...
Вряд ли он говорил искренно. Может, запугивал, стараясь меня успокоить или сознательно включал дурака. Играл по неизвестным правилам – это неплохой способ вернуть себе равновесие духа, а заодно и своему ближнему.
Артамонов направился к двери. В полумраке палаты он походил на привидение.
– Не открывай! – подключился я к его игре.
– Не похоже, что это санитары, у них ведь всегда есть ключи. Сидорчук? Фурманов? Золотов?
– Сергей заходил?
– Для тебя Золотов – старший сержант, хотя он и просил называть его по имени.
– Откуда знаешь?
– Говорили мы с ним.
Только теперь я разглядел синяки у Артамонова под глазами. Я сложил в уме его отстраненный тон и бледность лица и пришёл к выводу, что у сослуживца, по всей видимости, бессонница.
– Ты здесь давно? – спросил я.
– С тех самых пор, как приехал в Чечню. Мне здесь крепко досталось, – он провёл рукой по голове и поморщился. Люди здесь дикие – с ними ни то, что разговаривать, на них смотреть страшно: огромные кулаки, сломанные носы и уши. Морды кирпичные, однотипные. Они говорят и ведут себя одинаково гнусно. Так, будто им всё дозволено. И ничем ты их не проймёшь. Но пугает меня даже не это, а то, что в них не осталось ничего человеческого. Сломать могут любого, это для местных дикарей не проблема. Чеченцы и то себя так не ведут.
– А ты их здесь видел?
– Выезжали как-то раз забрать раненых. В дороге сломались. Пока чинились, встретили молодых вайнахов. Чеченский язык показался мне резким, гортанным, он мало чем уступал в грубости немецкому. Но вели себя горцы по отношению к нам миролюбиво. Поначалу, правда, задело – с человеком не знаком, а он тебе тычет. Потом мне сослуживцы пояснили, что в чеченском языке нет местоимения «вы», оттого и в русском про него забывают. Я воспитывался в школе для трудных подростков, и потому быстрее других разобрался в психологии чеченцев. Ведь они, как народ, тоже росли в неблагополучных условиях: суровая окружающая среда и постоянная борьба за существование с не менее дикими соседями закалили их национальный характер, сделали жестким, обидчивым, неуступчивым. И если бы не склонность к разного рода авантюрам и не стремление решать проблемы с помощью грубой силы, а также навязчивое желание всегда и во всем быть первыми, в том числе, и среди других, более развитых сверстников, я бы заключил, что у них есть чему поучиться: они не курят, не пьют, занимаются спортом. Женщины их, работящи, в меру набожны и скромны.
Страннно: это как-то не согласовывалось с его ранними взглядами на кавказцев, насколько он уже успел познакомить меня с ними. Может, ему приглянулась местная девушка?
– Понравилась мне одна красавица…
В самую точку. Я представил себе Артамонова с утончённой чеченкой – не монтировалось. Ну и ладно, найдет для себя русскую девушку. Бедняга, наверное, влюбчивый.
– Скажи, ты влюбился в неё?
Володя закатил глаза. Фыркнул. То же мне, изображает из себя бронированный Т-34, а под бронёй, ведь, ранимое сердце. Ну, ничего, разговорим мы тебя. Куда ж ты, родной, от меня денешься…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 3
© 15.10.2020 Максим Жуков
Свидетельство о публикации: izba-2020-2919918

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1