Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 54


ГЛАВА 54

Сиротки пробирались сквозь колючие заросли, испытывая нестерпимые мýки голода. «Ох, когда бы тот обитатель угрюмого сруба в лесной чаще не оказался таким придирчивым и допытливым, он не стал бы нас выгонять из своего обиталища, но накормил бы обоих, попотчевал бы нас вдоволь, но не суждено нам было отведать еды, коль скоро хозяин дома того неуживчив до лютости и готов скорее порубить гостей своих на обед, но не согласится попотчевать уж в силу несхожести воззрений на одну и ту же клопиную веру», ныли и стонали голодные сиротки. Братьям было до слёз обидно, как тут с ними обошёлся угрюмый обитатель чертополоховых зарослей: у них в голове не помещалось, как можно сперва разглагольствовать о высокой морали и вслед за этим потирать лапки в предвкушении сытного обеда из гостей? Вот уж никак они не ожидали, что дедок, отрешившийся от всех мирских дел, окажется такой сволочью, что они повиснут на одном волоске от гибели и что одна лишь чистая случайность убережёт их двоих от неминучей смерти. Сиротки всё тащились по чаще сорняков, животы у них подводило, они решили залезть на первый попавшийся куст и отведать плодов с того куста и либо выжить, либо умереть от сильного отравления теми ядами, какие содержатся в тех плодах и семенах. Решив отведать плодов с чертополоха, сиротки полезли на ближайший куст, вскарабкались, кряхтя и ойкая, на его верхушку, где покачивались венчики семян. «Чем бы нам подцепить сии плоды с семенами?», поинтересовался озадаченный старший брат. «И не склюют ли нас обоих пичужки и иные какие летучие существа крупнее нас, вместе зятых?», с тоской протянул в ответ на братнино предположение младший. «Хоть бы какая удочка при нас имелась, можно было бы зацепить плоды, подтянуть их поближе к себе, чтоб ухватиться за них покрепче, но, увы, слишком они далеконько висят и болтаются», горевал Хатий. «А нет ли надежды сшибить эти помпоны с куста на землю?», тихо и робко промямлил младший на восклицание старшего брата.
― Нет, ― отвечал младшему старший, ― поищем иных семян.
― А на чертополохе никак не получается полакомиться?
― Никак, слишком высоко и далеко висят, боюсь свалиться.
― Ну, в таком случае поползём вниз, не надо ломать голову.
― Пожалуй, что так и поступлю: плоды висят недоступно.
Тогда два брата сползли вниз и принялись искать плодов, добыча коих не была бы сопряжена с бесчисленными опасностями верхолазного промысла. «А вот ещё помпоны висят, близко над головой и стоит лапку протянуть и достанешь, и дотянешься до этих семян, давай, что ли, этими семенами полакомимся, братишка?», спросил младший брат у старшего. «А ты хоть уверен, что они, семена-то эти, не ядовитые?» «Ничего я не уверен, ино кушать-то надо, мы ж какой день уже не евши, брат, того гляди помрём с голоду». «Оно, брат, и не худо бы, да вот только весьма я опасаюсь, как бы чего из этого не вышло: плоды всё незнакомые, рослины переплетены тут, тянутся по земле, цепляясь одно за другое своими длинными лапками корней... мало ли каких ядовитых соков они друг у друга уже успели перенять и впитать? Одно дело, когда клевер произрастает, не ведая стеснения со стороны всех прочих рослин, и совсем иное, когда тот же самый клевер произрастает посреди ядовитых соков и сорнячных растений, питающих его своими отравами», объяснил в ответ на братнино пытание старший. «А я всё равно отведаю, пускай я умру, а всё не по причине лютого голода», решительно на то сказал младший. «Ага, и ты задумал уйти из этой жизни, отведав с клевера его сомнительных плодов? ― возмущённо воскликнул на это старший, ― уж коли ты сам вознамерился умереть от яда, то и я тоже последую за тобою, милый братец». И сироты вкусили этих семян клеверных, и принялись ждать необратимых последствий от внушения этого сомнительного блюда. Однако же сердца у них не думали замирать в груди, гемолимфа текла внутри их тел, дыхание не пресекалось, сознание ни на минуту не замутнялось. «Живём, и, кажись, не умираем, любезный мой братишка!», радостно сказал о продолжении жизни младший брат старшему. «А вроде как правда истинная: живём и не помираем, и сыты, и болей никаких изнутри, ни кóлик, ни прострелов, ничего такого, чем, как сказывали, бывает ознаменовано сильнейшее пищевое отравление», возликовал по тому же поводу старший. «Получается, семена клевера безопасны, вот и отыскали мы с тобою наобум источник пропитания, отныне, любезный братишка, нам вполне можно обосноваться в чащобе, не видеть никого, отречься от жестокого клопиного общества, ибо то общество ничего хорошего нам не сделало, чтоб его любить», сказал старшему брату младший. «А стóит ли проживать годы в лесу, когда вполне можно выйти из этих мрачных зарослей и приискать, а то и построить для себя, какое-нибудь жилище?», предложил тут младшему старший. «Пойми, братишка: то, как немилосердно отнёсся к нам тот отшельник, не должно явиться толчком к отказу от блаженного лесного жития, в котором всё наше избавление, где ни один из нас не погибнет от голода, где нам нечего бояться», сказал на это старшему младший. «А ну как пожар?» «А что: пожар? А не сказано ли, что всего бояться глупо и шкодливо? что боязнь скуёт нашу волю и отнимает мысль?», возразил старшему младший.
Хатию не терпелось покинуть одинокое лесное местопребывание и его тяготило сознание того, что, поживи они среди зарослей, уже не смогут впоследствии влиться в клопиное общество. Мнавию же не хотелось покидать уединённого сорнякового леса, он как будто сросся душою с этим лесом и даже вообразить себе не мог, что вне сорнякового леса может существовать иная жизнь, он уже целиком перенастроил себя на новый лад и не хотел слышать доводов брата супротив своего намерения оставаться в зарослях чертополоха. Не согласился внутренне Хатий с младшим братом своим и ждал разве удобного момента, чтобы улизнуть от него и вновь вернуться ко клопиному обществу, которое так хлёстко его измочалило наравне с его младшим братиком. Уже Мнавий отстроил на прогалинке некое подобие жилища: кособокое строение, годное разве что на растопку в холодное время года. В нём оба брата и зажили. «Ну разве худо тебе тут жить? ― допытывался у старшего брата младший, и бусинки глаз его поблёскивали огнём мечтательности, ― тужить в лесу не о чем, житьё спокойное, безмятежное, сытое и беспечное». «Ну, вроде бы как сытое и беспечальное», соглашался со младшим старший, а сам меж тем думал крепкую думу, как бы ему убежать, да так, чтоб его младший братик его нигде не отыскал и не вернул, чтоб не пришлось ему мыкаться по сорняковым зарослях до конца века, чтоб не тосковать ему по жестокосердному обществу. Хатию доставляло удовольствие претерпевать мучения, издевательства от клопиных своих соплеменников, и если Мнавий страдал, не желал сносить унижений и для того с радостью уединился в чащобе, то в его старшем братике засела глупая мысль, идея по возвращению и по водворению себя в том самом злобном клоповнике, из которого убежал его младший брат. Хатий вроде бы как искал случая, чтобы самомý нарываться на всевозможные неприятности, это была достаточно диковинная, редкостная мания: позволять обществу больно себя кусать, толкать и унижать. Хатию не сиделось в лесу, ему, ищущему притеснений, хотелось во что бы то ни стало слиться со всеми клопиными сородичами и соплеменниками. Пускай топчут, пускай обижают, пускай унижают, зато он окажется среди «своих» и будет вращаться в самой гуще «благовоспитанного общества», у которого лишь одно на куцем уме: как бы побольнее задеть, как да поглубже поранить, как бы слабого на землю повалить. И когда уж старшему брату случилось отойти от их общего лесного жилища и прилично углубиться в лес, он услышал позади себя хлюпанье ног по болотистой почве: то за ним вслед бежал по кочкам младший и тревожным голосом звал его: «брат! вернись, мой брат!» Сердце у старшего не выдержало, и он поворотил обратно. Снова потянулся в лесу однообразный суровый и полуголодный быт на двоих: семя, плод, вода из протекавшего поблизости ручья, лишайные стены их тёмного, кособокого сруба об одной комнате с нижнею подклетью, и почти никаких внешних новостей, глухо и мёртво. Хатий сидел-сидел в этом срубе и не выдержал испытаний: «нет, я так больше в одиночестве не могу, так-таки ухожу я от тебя в мир», сказал брат, обращаясь ко младшему. «Прямо и не в силах?», удивился братик, с любопытством взглянув на старшего. «Нет моченьки болтаться в лесу, ― признался старший брат младшему, ― хоть убей, убегу, и зачем тебе меня удерживать? Отпусти ты меня на волю, я чую, что не здешний я, а мирской, клопиный, я пойду искать лучшей доли в отдалении от этого мрачного леса». «Что ж, иди, я тебя никак близ себя не удерживаю, напрасно ты так думаешь, брат, ― с печалью в голосе ответил на это младший. ― и если тебе показалось, будто я тебя попытался удержать при себе, ты глубоко ошибаешься: я хотя и желал, чтоб мы жили вместе, но я тогда не пытался тебя вернуть, я не гнался за тобою по пятам, я просто испугался за тебя, когда не увидел тебя в нашем доме, и мне показалось, что ты погибаешь на болотинах, вот я и побежал за тобою, но не с целью водворить, но, пойми же, единственно с целью спасти тебе твою жизнь». «Я так и понял, что ты желаешь меня уберечь от опасности, но я в тот день, брат, смалодушничал и тайком хотел убежать из этого леса, а меня тебе просто по чистой случайности удалось нагнать и вернуть».
Три лета прожито бе двумя братiями в зарослех. (1468): когда в старшем брате необратимо закипела гемолимфа, и ему захотелось, как он сам о том говорил, «глотнуть свежего воздуха», удерживать его младшему возле себя показалось глупо и бестактно. Мнавий не рассуждая отпустил старшего братика с миром, не чиня ему в этом замысле никаких видимых и невидимых препятствий. Хатий тогда же весьма душевно и сердечно распрощался со своим братиком: на всём белом свете он один у него остался изо всей родни, не думал, не гадал старший брат, что им вот так случится расставаться, чтоб каждый из них продолжил идти своей дорóгой и проживать свою в клопином мирке жизнь. «Уж не знаю, свидимся ли мы с тобою, но, обещаю, клянусь, что никогда не устану о тебе вспоминать, брат, у меня ты единственный, кто остался на всём белом свете из родных и близких», сказал, уходя из их общего сруба, старший брат. Затем он от души крепко стиснул в объятиях младшего, попрощавшись с ним надолго, а быть может, и навечно, и ушёл прочь за порог.

    Брату младшему покою не было нигде с тех пор, как
    Хатий общий сруб покинул и подался в дальни земли.
    Не было совсем покоя Мнавию: тоска по брату
    Тоже вынудила брата сруб обжитый тот покинуть
    И отправиться из чащи дикого чертополоха
    В мир клопиный, нежно втайне возлелеявши надежду,
    Якобы ещё он брата старшего где повстречает.
    Сруб порос, едва стал пусткой, позже вовсе развалился.
    Но запечатлел тот образ дома общего их с братом
    Мнавий, и когда вернулся в чащу, новое жилище
    Он воздвиг себе на славу, только меньшего размера,
    Ибо не было с ним брата старшего: а с кем делить-то?
    Самому меньшому брату меньшего вполне хватало
    Срубика. «Ох, милый Хатий, где тебя доселе носит?»
    Не прижился при клоповстве Мнавий и опять вернулся
    В чащу леса, сорняками нашпигованного, чтобы
    За родимого там брата своего всегда молиться,
    Не совлёкся бы с дороги он прямой, не заблудил бы.
    А клопиная держава посудачила о младшем...
    Постепенно его образ побледнел, пока не стёрся
    В памяти у слуг владыки. «А и что даёт нам память?
    Кто для нас дикун какой-то, вылезший из позабытых
    Сорняковых тёмных дебрей?» Мнавия не поминали.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 3
© 12.10.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2918037

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1