Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Глава 18. Верхом на свинье.


Глава 18. Верхом на свинье.
Грубо толкая и ругаясь, трое солдат в бронежилетах и касках отвели нас к машине, окружённой разбитыми бутылками и ящиками с водкой. Картина напомнила кораблекрушение: стеклянная тара с остатками живительной влаги и доски, точно с палубы корабля, возлежали на пригорке с острой каменистой верхушкой.
– Ваша работа? – ткнул автоматом старшего сержанта часовой. Золотов скорчился от боли и замахал руками – мол, не трогайте, больно.
Солдат уставился на рану задержанного.
– Что здесь произошло?
– Нас заставили, – простонал Золотов, подставляя бок к яркому свету фонарей. Не выдержав вида крови, один из них покинул «собрание».
– Заставили? – часовой выглядел не на шутку взволнованным. Его фонарик то и дело срывался в чернильную пропасть ночи, отчего автомат ходил ходуном, словно маятник, стараясь дотянуться до раненного нарушителя и тем самым его припугнуть.
В общих чертах мы обрисовали ситуацию. Золотова наспех перетянули как раз теми бинтами, что валялись в округе поверх пропитанной кровью одежды. Сергей морщился, но терпел. Он производил вид цельного камня-самородка. Я не переставал удивляться его собранности и стремлению выглядеть несокрушимым.
– Ладно, отведём в штаб. Всё равно ни черта не ясно, – буркнул один из «касочников» и повёл стволом в сторону дороги. – Пошли, давай! Шнель! – пошутил он.
Золотова от такого обращения перекосило в лице, но он смолчал, прекрасно понимая, что солдаты выполняли уставные обязанности. Патрулирование территории, которая днём и ночью обстреливается – занятие не для слабонервных. Так что подобные шутки не стоило принимать близко к сердцу.
Окольными тропами мы вышли к дальней заставе. От неё до казарм – ещё топать и топать. Благо под ногами был не размокший суглинок, а вполне сносный асфальт. Только местами неровный и потому мы то и дело спотыкались, особенно Золотов. Старший сержант слабел на глазах и я, переживая за него, старался помочь, но он от меня отмахивался как от надоедливой мухи и просил предупреждать об особо глубоких впадинах – сам он шёл, низко склонив свою голову. «Как на явку с повинной» − подумалось мне.
Злые ветра бродили в этих местах. Намного свирепее, чем в Волгограде, возле футбольного стадиона, на который нас, юных защитников отечества, иногда приводил Комаров – командир роты, бывший тренер футбольной команды «Энергия». Стадион, окольцованный деревьями-великанами, походил на заброшенный парк. Ветер отгибал ржавые железные перекрытия крыши и склонял огромные ели к выщербленным бетонным площадкам трибун. Было слышно, как еловые лапы, окропленные остриями почек, хлещут по мокрым от измороси железобетонным блокам. Играть в футбол на заброшенном стадионе было неуютно и страшно. Но потом мы привыкли и даже стали подсмеиваться, если кто-то пугливо озирался в сторону резкого скрипа.
Несколько раз играли далеко за пределами Волгограда. Свежескошенная луговая трава пьянила ароматом первых цветов, еще совсем низких и утонченных. Пустынные земли, влажные от дождя, подчиняясь изменчивому светилу, то покрывались радужным светом, то резко темнея, создавали непередаваемую атмосферу игры. Мяч, подгоняемый ветром, летел по мокрой траве, как пушечное ядро. Комаров выступал в качестве арбитра, но иногда стоял на воротах, цепко следя за действиями неуклюжей горе-команды.
– Держи мяч, Луков! – с задором вещал Комаров. – Набибулин! Ты куда бьёшь?! Ты же с Луковым в паре… Пас ему дай, а Мишаня пусть в атаку бежит. Да не стой, как истукан! Бибуля (так его ласково окрестил Комаров), щаз в глаз дам! – естественно, он шутил. Кому как не ему было знать, что Асат Набибулин и служба – понятия не совместимые. В войсковой части все о нём только и говорили, называя неотёсанным чурбаком. Набибулин злился, но ничего поделать не мог: шутников не убавлялось, а за один день стать образцовым солдатом – это уже из разряда фантастики.
В детстве Асата – сына директора крупного завода за любую провинность ставили в угол, а то и стегали ремнем. Бывало, среди ночи выпроваживали из дома. Отец срывал на нём злость, даже когда он уже повзрослел. Так что армия казалась единственным избавлением от всех бед и несчастий. Однако казарменные стены не принесли желаемого результата. На физгородок солдата почти не выпускали, наукам не обучали, а вот лопатой заставляли орудовать будь-здоров. За первые месяцы службы Набибулин больше других солдат привлекался к хозяйственным работам. Трудно поверить, но он фактически один, если не считать ещё двух – трёх солдат, составлявшим ему компанию, перекопал всю территорию казармы и вырыл трехметровый ров для прокладки новых отопительных труб. Там же около бани и произошла прелюбопытная история...
Баня находилась на территории военной части и представляла собой низкое сооружение из крепкого белого кирпича. От неё шли два неглубоких рва – к хозяйственным помещениям и к столовой, напротив которой мы с Набибулиным и трудились. Несмотря на то, что обед подходил к концу и все роты давно закончили приём пищи, старший сержант Барановский нас не отпускал. Похоже, он ожидал, когда мы окончательно выдохнемся.
– Асат, может, хватит? Я умаялся.
Ноль эмоций. Набибулин продолжал выполнять приказание, словно робот. Он не замечал ни веток, ни листьев, ни стеблей камыша, что лезли в лицо, когда он пытался срубить их под корень. Камыш облюбовал канаву ещё летом, когда одна из труб дала течь, и теперь крепко занял позицию, создавая препятствие для утренних пробежек солдат. Видимо поэтому Набибулин так старательно уничтожал ненавистные заросли. А может, представлял старшего сержанта и таким образом сбрасывал негатив. Так или иначе, товарищ перестарался, повредив руку. Барановский, разбуженный стонами Набибулина, ворчливо отчитал первогодку, достал походную аптечку, которую будучи медиком, постоянно таскал с собой, и перевязал бедолагу.
– А ты чего замер? Работай, давай! – крикнул старший сержант, выкатывая глаза, будто глубоководная рыба.
Мне нечего не оставалось, как послушно опуститься в выкопанный ров. Хватаясь за неровные края, я обвалил неустойчивый пласт земли и с удивлением обнаружил на его месте п-образные бетонные перекрытия и трубы. Между ними оказалось достаточно места, чтобы мог протиснуться человек. В нерешительности помявшись на месте, я прикинул, какая может быть протяжённость у этого лаза. По «свету в конце тоннеля» и эху – я не преминул крикнуть что-то нечленораздельное – определил, что где-то метров сто – сто пятьдесят. Что ж, я не раз передвигался по-пластунски под бдительным оком Комарова. Так что сотня метров для меня – это разминка. Желание любыми правдами и неправдами улизнуть от Барановского, толкнуло к краю пугающей темноты. Руки привычно легли на влажный суглинок. Ноги упёрлись в трубу. Метр за метром я протискивался всё ближе и ближе к намеченной цели. Далёкий свет манил надеждой на лучшее, сулил перемены и, казалось, достаточно добраться до него и окажешься дома, на даче, где дедушка, придерживаясь старорежимных взглядов, не редко спорил с отцом из-за веры, уверяя, что всему есть логическое объяснение, даже душе или Богу. У отца всегда находились точные слова из писания, но убедить деда в обратном у него не получалось. Разве что настоять на продаже кроликов и уток – к 70 годам неутомимый пенсионер не мог самостоятельно заниматься умерщвлением живности, а отец брался за топор, только если требовалось наколоть дров. Моя мама не принимала участия в спорах. Она любила готовить, особенно, когда мы оставались у деда с ночёвкой. Как-то раз, запекая картошку, она что-то мечтательно напевала и в сердцах ругала уток, которые выбравшись из загона, то и дело путались под ногами. Дед, выронив курительную трубку, смеялся до хрипоты и всё повторял: «смотри, сами хотят, чтоб их побыстрее зажарили». Его смех так и стоял у меня в голове, пока я стремительно сокращал расстояние до спасительного выхода.
Ободрав колени и спину, я выполз наружу, и некоторое время лежал без движения, уткнувшись носом в прелую солому. Благоухание почвы с её травами и опавшими листьями оживило тело, как после речного купанья. Я поднялся и, прячась за забором, посмотрел в сторону рва. Наше с Набибулином место заточения превратилось в столпотворение – вокруг бегали офицеры и солдаты. Они обыскивали столовую и баню, временами поглядывая в мою сторону.
У ветхого сарая бродила свинья, явно страдая от скуки.
– Ну что, Маня, грустишь? – я погладил свинью и, услышав довольное хрюканье, оживился, вспомнив дедушкину дачу и ту живность, что он там держал. – Я всегда вас любил, братья меньшие. Что приуныла?
Свинья ткнулась в ноги и, как показалась, стала жаловаться на нелегкую жизнь.
– Не кормят тебя, да? – спросил я, оглядывая пустое корыто.
Я достал из кармана кусочек сахара и, не рассчитав, бросил так сильно, что он перелетел через забор. Свинья, походив около ограждения, нашла неприметную с виду дыру и с ретивым визгом выбралась на волю.
Чуть погодя начался нешуточный переполох. Солдаты бегали за животиной, офицеры кричали, а тучная повариха, выскочив из столовой на крик, заливалась от смеха. Самым невозмутимым выглядел Набибулин. Он отыскал длинную палку и перегородил дорогу четвероногому существу. Беглянка остановилась, а я, не теряя времени даром, вскочил на неё, чтобы держа за уши и упираясь ногами в землю, вернуть назад в хлев. Кто и при каких обстоятельствах мне подсказал эту затею, признаться, запамятовал. Скорее всего, в Миллерово – там тоже разводили свиней. Но идея совсем не вязалась с реальностью. К слову, на родео я никогда не ходил и верховодил разве что детскими велосипедами, а моя четвероногая беглянка обладала лихим норовом. Визжала и вертелась на месте, пытаясь избавиться от наездника. Поначалу я её хотя и с трудом, но контролировал – после вращений Маня брала передышку и я, не давая ей уйти ни вправо, ни влево, буквально вёл к заблаговременно открытым Набибулиным воротам. Оставалось немного. Почти что чуть-чуть. Меня почти не вертелась. Поварихин хохот затих, а офицеры, прильнув к ограждению, поощрительно голосили.
− Загонишь назад – будет тебе увольнение, а не загонишь – пеняй на себя, − нагнетал кто-то страху.
− На губу его, на губу! – кричал особенно ретивый комментатор и хлопал в ладоши, от чего свинья снова начинала вертеться.
− Да не мешайте ему, − рассудительно обрывал обоих кто-то весьма сдержанно и почти что неслышно, с укором. – Ему и так нелегко…
И действительно, силы мои подходили к концу, а помочь никто желанием не горел. Старая как мир картина – один пашет, а остальные смотрят, затянулась на «Н»´ое время. Плетееобразные комментарии ощущались почти что физически. Лицо налилось румянцем, щёки стало от усердия распирать, и я понял − ещё немного и взлечу как шарик, наполненный гелием. К счастью, мы добрались уже до камыша – он граничил с воротами и если бы кто-нибудь подстегнул сзади Маню, мы бы благополучно влетели в загон, но Набибулин стоял на воротах, как вкопанный, держа руку на шпингалете.
− Давай же, давай, − приговаривал он.
Вместе с Маней мы прошли ещё самую малость, и тут она заупрямилась. Сначала я не понимал в чём собственно дело, а потом догадался, что стебли ёрзают по брюху животного, а я её ещё пригибаю своим весом к земле, отчего она чувствует себя куском мяса, насаживаемого на шампур. Такое никому не понравится, а уж такой смутьянке, как Маня – и подавно. Взбрыкнув, словно разъярённый бык, она понеслась на офицеров. Те едва успели расступиться и пропустить нас к бане, где как раз полным ходом шла помывка солдат. Голые, покрытые пеной солдаты, прикрываясь тазьями, с криками недоумения выбегали из бани, а мы с Маней носились под душевыми до прихода командира роты связистов.
В тот раз благодаря заступничеству Комарова я избежал наказания, но те, кому я не нравился, отнеслись к моей выходке крайне неодобрительно. В очередной раз меня «взяли на карандаш».





Рейтинг работы: 5
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 12.10.2020 Максим Жуков
Свидетельство о публикации: izba-2020-2917995

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1