Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 53


ГЛАВА 53

Покинув Лицедейск, два братика направили стопы свои на восток, туда, где, по рассказам редких очевидцев, проживали «горам подобные люди», в чьих домах сиротливые создания чаяли отыскать для себя надёжный притулок. Уже у них за спинами остались клопиные поселения: Говностоев со всеми жителями его, Самодурск и Лицеград со всеми жителями их. Перед глазами ближе к вечеру уж замаячили высокие шпили Трухлявска: и в этом полисе тоже тогда чрезвычайно быстро разнеслась весть о «низких геройствах обоих малолетних татей». Но понеже два брата не были осведомлены обо всех этих подробностях и никто их о том загодя не уведомил, они, наивные, даже и не подумали обходить скопление обывателей, что проживали в полисах, «десятыми дорогами», но шли прямиком на злоехидное судилище в лице суровых клопиных жителей. Стоило, знаете ли, только вступить им на землю Трухлявска, а уже сторожá на городских заставах подали знак тревоги: «внимание всем!», и за полчаса к западной заставе набежало целое клопиное войско: вояк живо интересовало, каковы из себя эти мелкие воришки, коли всех волнуют их бравые подвиги. Сбежавшись в числе пяти гарнизонов к западной городской заставе, вояки были несказанно удивлены: у них даже в головах не укладывалось, как это можно ожидать вреда от таких низкорослых шкодников? «Помилуйте, и ради шкетов нас сюда всех созвали? ― захохотали вояки, ― смеяться над нами вы, что ль, удумали? зачем на такую мелкотню военную полицию-то к заставам сзывать в таком количестве, что развернуться негде?» Но сторож на западной трухлятинской заставе опроверг их сомнение:
― Сказано, велено самим князем-владыкою и повелителем, так и надо принимать как должное, без рассуждений, потому отставить! Отставить рассуждать! Отставить разглагольствовать! Раз вызвали вас сюда, стало быть, возникла в том острая необходимость. Ужли вы станете перечить и отрицать правильность наших действий? Не далее, как неделю назад, из остолемского дворца вышел новый для всех клопиных подданных указ: «мелюзгу, уличённую в татьбе, ни в одном полисе наших владений не принимать, отовсюду изгонять, ни единого дня их у себя не держать, воров при себе не терпеть», и стану ли я нарушителем данного указа, исходящего от владыки?
Пять полков толклись у западной заставы, разинув разом рты.
― И на основании указа я и действовал, сударики мои милые.
― Я б не стал вызывать все пять полков из-за таких ничтожеств, вы издеваться изволите над клопами военного сословия? ― грозно загудел низенький полковничек на сторожа западной заставы. ― Я вообще не стал бы поднимать на вашем месте тревогу, когда б ещё наперёд наверное знал и видел, ради чего всполашивать солдат, но вы устава, как вижу, никогда не читывали, потому действовали не по букве закона, но по внутренней своей мелкой подлости. Да что, что с ними поделаешь? Это ведь жалкие воришки, гнать их надо от ворот городских подальше, да и всего делов, за чем дело-то стало?
― Но, ваша полковничья милость, я ж хотел, чтобы по правде...
― Жалкий вы болван! Ради мелких воришек стольких подняли.
― А не поднял бы, тоже оказался б виноват: зачем не вызвали?
― Но, ещё раз повторяю, ради одного-двух воришек это глупо.
― С моё бы тут, на заставе, помаялись, не судили б так строго.
― Я вам выписываю штраф, за ложную тревогу, 300 золотых.
У сторожа на заставе сердце упало: «Да как же так, откуда?»
― Думать надо было, прежде чем тревогу зазря поднимать.
― Так ведь не зазря же, ведь явились же сюда нарушители!
― Да хиба то нарушители? Вы настоящих воров не видели.
― Ни за что деньги требуете: добро бы звал впустую, а то...
― А позвал бы впустую, мы б тебя под трибунал военный.
Сторож на западной заставе поник и заскулил: «как оплачý?»
― Меня это ничуть не касается. Думать надо было головой.
― Но ведь я действовал в согласии с буквой нового указа.
― По вашему ведомству мы давно уже собираем недочёты.
― Но ведь и в вашем ведомстве тоже косяков хватает...
― Что? ― взметнулся полковничек. ― Чего у нас хватает?
― По вашей части... тоже изъянов с лукошко наберётся...
Одним резким ударом полковник повалил сторожа на землю:
― Заткнись, урод, сучья гадина! Чужие огрехи не считай!
― Ой-ой-ой, ― застонал сбитый с ног сторож, ― зачем же?
― А затем, не надо болтать лишнего про военное сословие!
― Я всегда служил на совесть, я хотел, как лучше, и вот...
― По твоей вине всполошилось пять казарм, плати штраф!
― Нет у меня таких денежек... жалованье задерживают...
― Не платят, посидишь в счёт неуплаты на гауптвахте, урод!
― Помилуйте, господин военный, у меня ведь жена, детки...
Но полковничек уже стоял к валявшемуся спиной и приказывал:
― Рядовой нумер шестьсот семьдесят восемь! Два шага вперёд!
― Есть два шага вперёд! ― браво отозвался мелкий пехотинец.
― Три наряда на заставе! Выполняй! ― прогремел полковник.
― Так точно: три наряда на заставе! Разрешите приступить?
― Приступить к отправлению новой должности!
― Есть приступить! Служу Великой Клоповии, князю и народу!
Теперь же, когда полковник отдал всем приказания, он обернулся поглядеть, в чём дело, кто это такие малорослые нарушители их княжеских указов, но никого не обнаружил: два братика сбежали в те минуты, когда полковник устраивал разнос по всем пунктам для бестолкового сторожа на заставе и когда он назначал рядового пехотинца для несения сторожевой повинности на западной заставе.
― Ефрейтор! Где эти мелкие ничтожества? Где воришки?
― Не могу знать, ваша полковничья милость, ― отчеканил тот.
― Да куды гляделки твои глазели, бестолочь? Отвечай, болван!
― Такого задания от вас не получал, господин полковник.
― Устав не читал! Позор! Нарушение параграфов 5-го и 8-го!
― Осмелюсь доложить, от вас таких распоряжений не посту...
― Молчать! Заткнись! Под арест! Рядовой 220-й, ко мне!
Из общего строя выдвинулся рядовой-недокормок. «Взять его!»
И ефрейтора повели под арест: у полковника расправа коротка.
А взбаламученный полковник между тем продолжал вопить:
― Сущее безобразие! Живут не по уставу! Никто его не знает!
Выстроенные в линию вояки молчали, потупив глаза в землю.
Полковник мрачно поглядел на солдат и вдруг гаркнул зычно:
― Неподчинение в армии. Значит, ропот в самих горожанах.
― Так точно, господин полковник, горожане очень ропщут.
― На что ропщут? И вообще, как они смеют на что-то роптать?
― Осмелюсь доложить, господин полковник, на строгости.
― Они ещё настоящих строгостей не видели, а я им устрою.
И господин полковник вознамерился «показать всем строгости».
Полковника бесила одна лишь мысль об излишней вольнице:
― Они чересчур вольготно прожигают жизнь, убавить волю!
― Есть убавить волю в городе! ― отозвался подполковник.
― Им и без того позволено было прошататься двадцать лет!
― Осмелюсь доложить, горожане вообще воли не видывали.
― Тогда за каким хреном они возмечтали об этой вольнице?
― Осмелюсь доложить, они разве только задумались о ней.
― А тогда тем паче незачем им вкушать настоящую волю!
― Так точно, господин полковник! Недостойны вкушать воли!
― Прочесать все улицы в Трухлявске! Искорчевать волю!
Подполковник вытянулся в струнку перед начальником:
― Есть искорчевать волю в городе Трухлявске! Волю вон!
― Приступить к искоренению зловредной воли в городе!
― Есть приступить к искоренению воли в городе!

    Развязали тут вояки по свобод искорчеванью
    Несусветного болванства ту военную кампанью.
    Обыватели хохочут: «да какая им свобода
    Померещилась? аль спьяну тако действует погода?
    Никогда мы этой воли и в помине не видали,
    О свободах, о законах даже слыхом не слыхали.
    И на что искорчеванье им того, чего вовеки
    Быть тут места не имело?» Но безумные калеки,
    Коим дан приказ: «свободу выдавить!» не размышляли,
    Но устраивали чёсы, за словцо одно сажали.
    Таковыми извороты господин полковник строго
    Искорчёвывал лже-волю, ведь мышление убого:
    Сам ведь вылупился в этом полисе, ему порядки
    Вроде были бы знакомы, но считал, что «неполадки
    Выправлять скорее надыть, выпрямлять, оно вернее,
    Нет военных тех походов ничего нигде честнее».

Итогами устроенного полковником «чёса» по всему городишке в тот роковой знаменательный денёк явились: а) общая перепись населения, произведённая сумбурно и по-военному грубо, бесчинно, бесцеремонно, нагло и по-хамски; б) запрет на свободную мысль и на вольное мечтание, хотя последнего военные никак не могли искорчевать, понеже мечты не подлежат видимому исчислению. Над полисом нависла тоска зелёная: обыватели поникли головами, ибо, как они уразумели, военщина вознамерилась отобрать у них нынче даже те воображаемые блага, каких жители никогда не имели. Под земными благами обыватели подразумевали хотя бы призрачную и невидимую возможность возводить для самих себя воздушные домики и зáмки, а по вине гг. военных они даже этого последнего все оказались в одночасье лишены. «Такова ли наша воля, что солдаты отнимают у нас даже то, чего у него не было? ― удивлялись жители прочёсанного Трухлявска, ― ужели им кто-нибудь сморозил нá ухо несусветную глупость, якобы у нас имеется воля, будто бы тут завелась какая-то свобода?» Но полковник был иного мнения: ему, привыкшему во всех обывателях видеть тайных смутьянов, никак, ни одной минуты не сиделось на месте, он то и дело устраивал под утро военные смотры, выявляя нарушителей и сажая их под арест: на всякий случай, во избежание худших зол. «Если трухлявинцы в домах своих изготовились принимать и потчевать нарушителей, то в этих жителях, несомненно, гнездится дух смутьянства, а значит, и обходиться надлежит с этими мятежниками, как со всеми иными нарушителями устава и закона: сажать на гауптвахту». Мозги ж у того полковника были сплошь напичканы уставными положениями, он мыслил исключительно военными понятиями, иных, штатских, его ум никогда не вопринимал и не впитывал. Если у полковника был, какой-нибудь, а чахлый умишко в голове, коим он воздействовал в часы душевного подъёма на воинские массы, то у подполковников и остальных, пониже того чином и званием, и этого даже запасца в головах не обреталось: их мозгом являлся полковник, и как хозяин повелит, так они все и подумают. У полковника никогда не бывало никаких сомнений по поводу своей правоты: если он называл кого смутьяном и мятежником, стало быть, так оно и есть, и коли звал в пылу гнева клопиное поселение «гнездом мятежников», так все об этом в один голос хором и заявляли: «такой-то полис ― лукавое и лживое логово и гнездо смутьянов и мятежников». Любое строгое высказывание господина полковника звучало эхом в рядах воинов, подвластных его самодурству. Любая полковничья прихоть всегда выполнялась живо, бойко и в один миг: подчинённые знали, что их дяденька военный очень недолюбливает медлительных улиток, им ужасно не хотелось угодить в опалу, они из кожи лезли вон, только бы услужить взыскательному начальнику. Специфической прихотью полковника была неистребимая страсть ко вмешательству во все светские дела родного полиса, вторжение военщины в гражданское судопроизводство, подмена всего внеармейного сухопарой военщиной. Полковник не был наделён полномочиями штатского чиновника, однако ж он, как и все самоупоённые тупицы, считал себя в праве совать нос во все эти штатские дела и разруливать их по своему скудному военному разумению. Некогда полколника обошли званием, он затаил, как и все обойдённые, обиду на членов комиссии по наградам, вот и мстил он теперь этим трухлявинцам и отыгрывался на них, сколь доставало ему на это тощей и однобокой его фантазии. А десятью годами прежде наш полковник воспользовался немощью главного заседателя в городской ратуше, поднял мятеж и завладел полисом: рассажал всю свою родню по всем ключевым постам, сам же занял наивысшую должность во всём Трухлявске: полковника-советника по военным и штатским делам. «Где начинается моя власть, воля и вотчина, там заканчивается всякая иная», любил повторять глупый полковник. Его перлами зачитывались все низшие чины: ведь господин полковник, помимо того что изрекал глупости вслух, ещё ко всему прочему пописывал свои «воспоминания и заметки», где он дотошно развивал тему главенства военщины в штатской жизни, в отдельно взятом полисе. Свою власть господин полковник считал, как и все самодуры, абсолютно непререкаемой. Потому ослушник, смутьян и маловер завсегда были у господина полковника на подозрении: «знаю, видали таких фруктов: вначале усомнятся только в частностях, а под конец уже во всей военщине целиком!» Вот на основании такого недоверия к местному трухлявинскому обывателю и наводил господин полковник время от времени «порядок», да не усомнятся обыватели во всякой власти вообще. А когда такое, в пику полковничьим представлениям о своей власти, происходило, господин полковник буквально зверел от ярости и напускал на тот полис вояк с алебардами, пиками и копьями, в усмирение подлого, лукавого сомнения и шатания в рядах непокорных горожан. «Я тут вам и военщина, я тут вам и штатская влада, ― вызывающе нагло, надменно отчеканивал господин полковник, свысока взирая на всё, что под ним копошилось в полном бесправии рядовых сошек, ― и стóит лишь мне захотеть, как вашего полиса вместе со всеми вами, купно с пожитками вашими, вообще здесь не станет, вот какова на самом деле моя влада!» Обыватели трухлявинские пуще смертушки боялись прогневить господина полковника: власть у него была, действительно, не ограничена никакими уздами, он как штатское и гражданское лицо имел полное право сажать любого в подвал, ему не стоило труда обвинить кого бы то ни было в неповиновении, во всех преступлениях против государственной власти, и он же, како лицо военное, обладал исключительными и чрезвычайными на тот период правами вообще стереть безнаказанно весь их городок и не оставить на том месте камня на камне. Ну как здесь не убоишься?

         МНОГОТЯЖКИЕ МЫТАРСТВА ДВУХ СИРОТ ПО КЛОПОВИИ

Бежав от лютой расправы из клопиного поселения Трухлявска, к вечеру того же дня двое сироток очутились посреди целого густого леса из зарослей крапивы и чертополоха вмеремежку с низкими порослями лугового клевера. Идти вперёд с каждым шагом становилось всё труднее и труднее. Пробираясь сквозь эти заросли, двое братиков, Хатий и Мнавий услышали неподалёку от себя какое-то заунывное пение и причитание. Они двинулись оба в сторону того бубнёжа и вскоре вышли на небольшую прогалину, посреди которой возвышалось весьма кривое и неказистое строение, где не было даже видно никаких окон, никакой входной дверцы, но звук оттуда несомненно излетал и ясно было, что строение не пустовало.
С великим страхом полползя к этому неказистому строению, оба братца несмело постучались, наобум, в стену здания. Пение сразу же затихло и оборвалось на полуслове. «Кому покоя нет? ― грубо донеслось изнутри, ― кого нелёгкая принесла в негодящий час по мою несчастную душу?» «Сироты мы, двое, никого мы не думали преследовать, дядечка, пустите нас к себе пожить, мы бездомные и голодные, никому нас не жалко, отовсюду нас гонят, нигде нам ни поесть, ни попить не дают», заскулили сиротки как можно жалобнее. «Это кто же вам поесть не даёт? ― донеслось изнутри кривого неказистого строения, ― откуда же вас гонят?» «Соплеменники наши прогоняют нас и поесть нам нигде не дают». «Вот негодники богомерзкие, малышню обижают! И откуда же вы ко мне притекли и где вы раньше были? И зачем прежде гонений ко мне сюда даже не додумались завернуть?» «А так ведь кто же знал наперёд, какие на нас гонения воздвигнут сородичи наши и отколь нам заранее-то было уведать, где вы проживаете? и вообще как мы могли узнать о вашем существовании, когда мы впервые забрели в этот лес?», так несмело пролепетали в ответ невидимому доселе хозяину того леса двое клопиных сироток. Тут земля под их ногами расселась, они кубарем скатились куда-то вниз, в пóлпол. Очутившись на дне, два брата не успели как следует протереть глаза, как помещение осветилось тусклым мерцанием подземного фонарика, болтавшегося в крючковатой лапке хозяина того неказистого сруба. «Вот вы у меня и в гостях, милые малыши, ― с довольной улыбкой прошелестело пугало: так, по крайней мере, почудилось напуганным двоим сироткам: хозяин дома выглядел весьма заскурузлым, неопрятным и затрапезным. ― Сейчас я вас попотчую, у меня здесь кладовочка снедью-то с давних пор понабита стоит, да никто в неё не залезает, а у меня охоты нет в одиночку яства уплетать, вот сижу себе один, голодаю, бормочу молитвы, тоскливо одному, знаете ли, сиживать, да ничего не поделаешь: я тут один ореховой веры, истинной веры и не замутнённой новейшими клополюбивыми веяниями всякого в последние годы заведшегося сброда». «А что за вера у тебя такая? Ореховая? Ну так и мы вроде как тоже ореховцы», радостно выпалили наивные сиротки. Хозяин услыхав, что его гости вроде б его поля ягодки, сразу оживился: «А какого вы толка ореховцы? Их же много толков и разновидностей: одни суть левантисовского толка, другие тряпковские, третьи говностоевские, четвёртые суть те, кои отпали от говностоевцев и прилепились к левантисовским, но пристали лишь наполовину и не в полной мере исполняют его догмы».
У мелюзги голова пошла крýгом от такого изобилия толков.
― Мы сами того не ведаем, какого мы толка, но не говностоевцы и не тряпковские, наши папка и мамка, как бают, забились некогда в узкую щель и вывели там потомство, а вскоре после этого оттуда их выгнали, мы с братиком единственные уцелевшие, остальных и в живых-то не осталось. Потому нам сказали, что мы ореховские, а какие именно, этого недосказали, а мы и не спрашивали, слишком, дядечка, малёшеньки мы были о ту пору, не интересовались тогда, как нынче, вопросами клопиной веры и догматики. ― И поглядели на высохшего затрапезного вида хозяина того неказистого сруба.
― А вы бы, детушки, всё же поспрашивали, какого вы толка, не то мало ли что? а ну как вы мои недруги и супротивники, а я вас в доме у себя радушно принимаю. Не годится, сказано, привечать да угощать приходящих к тебе на постой, егда сии суть супротивники догмам твоим, а я не уверен в принадлежности вашей к моей вере, к моей догматике, к моему толку. Потому вопрошаю: кто вы? ― и так хозяин грозно о том запытал, что у сироток затряслись внутри поджилки, во рту всё пересохло и языки прилипли к нёбу, сиротки лепетали что-то невнятное, а хозяин наседал: «отвечайте: кто вы?»
― Нет, дядечка, мы того совсем не знаем, ― лепетали сиротки и круглыми бусинками глаз пялились на сурового хозяина сруба, которому дозарезу хотелось выудить у них признание, к какой ветви, к какому именно толку принадлежат его маленькие гости. ― О тех тонкостях нам папка с мамкой не докладывали, когда папку взяли, когда мамки рядом не оказалось, мы вообще ничего не ведали, нас чужие дяди и тёти похватали и поместили в чужой холодный дом, откуда потом выставили. А в том доме было очень много сироток, их почти никак не кормили, они там валялись озябшие, голодные и обессилевшие. А мы там прóбыли где-то с неделю или около того, и нас двоих оттуда выкинули на улицу, за ворота. А потом мы долго бродили по этой земле, ходили по разным клопиным городкам и много чего повидали. А куда бы мы ни забредали, отовсюду злобно жители нас двоих выгоняли. А за что нас выгоняли, и сами того не понимаем: вроде бы ничего такого не сотворили, разве что сайкой полакомились без оплаты... А за это нам объявили изгнание из полиса, и мы были выставлены оттуда в два счёта, и не сыскалось, увы, во всём городишке ни одной клопиной души, которая бы в ту минуту за нас походатайствовала. А когда бы за нас кто заступился, не ходили бы мы попрошайничать по клопиному княжеству.
― Это где и в каком именно городке вы бесплатно поживились?
― А в Лицедейске, нас там никто не покормил, мы там саечку...
― С прилавка, что ль, еду у торгаша продажного стянули?
― Да, вроде того, ― замямлили два братика, ― голодны были.
― Бедняжки, да разве можно проявлять к деткам равнодушие?
― И как погнали на нас волны ненависти, вы давай оттуда дёру.
― Истинное, говорю вам, безобразие! Не устоять месту тому.
― Сами они там веселятся и пируют, а нас ничем не угощали.
― Те, кто имеет с избытком и не делится, сущие анафемы, дети!
― Лицедейск целые сутки напролёт праздновал да отмечал дни.
― Хе-хе, ну пускай себе отмечают, пока отмечаются дни его.
― Они там каждый нажирались до пучеглазья, а нас отгоняли.
― Последние месяцы вообще в том городе жить стало невмочь.
― А вы разве родом из того самого городка, из Лицедейска?
― Да, милые мои детушки, я лицедеевец, но я удалился от мира: всё мне там гадко опротивело: ничего не уцелело от прежних мудрых порядков и установлений, жители испакостились, пребывание в родном городе сделалось для меня сущей пыткой, словно бы я не среди своих стен проживаю, но как бы внутри захваченных домов, где ни одного единомышленника нет поблизости. Вот и удалился в эти заросли, в эту чертополоховую чащобу, чтоб никого не видеть, не слышать, чтоб ни дня, ни минуты не участвовать в пиршествах, чтоб не наблюдать дальнейшего падения былого гражданского духа, чтоб... одним словом, гадко мне там сделалось, никого я там не знаю и знать не желаю, вот и весь сказ. Праздники ихние вызывают у меня стойкое омерзение и отвращение, да и к чему они всякое утро зачинают с праздника? Будто бы других дел не имеют, всё бы только веселиться, обжираться до потери сознания да праздновать, а чего тут праздновать, когда дети голодные и тащат сайки, ибо их есть кому напоить и накормить, да никто этого делать не хочет?
― А добрались мы до городка Трухлявска, так нас там военные, которых целая куча невесть откуда набежала, до того застращали, что мы ноги в лапки да бежать наутёк оттуда, и сюда насилу прямо добежали. Вот такая наша, дядечка, история. Хорошо ещё, что дом твой в зарослях нашли по счастливой случайности, а то бы вовсе с голодухи померли. Нам ведь пятый день кушать не давали, дядя. А тут ещё пташка нас чуть не поклевала, прямо чудом спаслись...
― Так вы мне до сих пор не ответили: вы какого толка ореховцы и каким богам и богиням жертвы принóсите? ― продолжил допываться сумрачный хозяин-отшельник у своих малолетних гостей: у него имелись вполне серьёзные основания для таких опасений: он, беглец из внешнего клопиного мира, ни под каким видом не желал возвращения в покинутое им допреж общество гнилодушных особ, и потому появление близ его жилища незнакомцев могло навлечь, разумеется, на него всякие неприятности, навести на след ищеек, и те бы, пользуясь статьями клопиного закона, вынудили его прийти обратно и поселиться против собственного желания среди клопов, к которым отшельник испытывал непреоборимое от вращение.
― Да мы же вам ответили, дядечка: ничего о том не ведаем.
― Странные вы и весьма диковинные личности, я вам скажу: ну, сами поймите, как можно вообще ни о чём не догадываться, если у вас были папка с мамкой и вы с ними поддерживали связь? Ино же поведали вам папка с мамкой, какие именно вы ореховцы: нового, среднего или давнишнего, изначального, левантисовского, толка?
― А вот именно этого нам не досказали, потому что их не стало.
― Не стало? То есть как это: не стало? Быть такого не может.
― Очень даже может, ― возразили хозяину двое сироток.
― А ну цытьте! Они ещё перечить удумали! Эва, заговорили!
― Вас не поймёшь, дядя: то отвечай, то замолчи, что делать?
― Отвечайте: вы какого именно толка ореховцы? Свои или нет?
― Да не знаем, нам о том папка с мамкой не докладывали.
― Гм-гм... тогда я вынужден буду приняться за варку обеда.
― Пожалуйста, дядя, мы в уголке посидим, вам не помешаем.
― Отчего же вы не спросите, из чего я буду варить мой обед?
― А из чего, дядечка? ― взволнованно спросили двое сироток.
Хатий и Мнавий словно бы кожей почуяли что-то недоброе: уж очень пристально и сально поглядывал на них мрачный хозяин, не нравился им этот сумеречный полутон, это мерзание фонаря, у них захолонули сердчишки при разглядывании тёмных силуэтов блюд, ножей и вилок, висевших и стоявших у хозяина на кухне. Смачно, злорадно облизываясь, хозяин сумрачно буркнул двум братикам:
― Из ваших милостей сиротских супец я себе нынче наварю.
― Но как же тогда быть с вашими возмущениями по поводу?..
― С возмущениями покончено, хе-хе. Итак, что за толк у вас?
― Не знаем, такой же, как у вас, дядечка, ― выпалили сиротки.
Хозяин-клопоед замер на месте: «Точно? А не заливаете ли?»
Сиротки дружно замотали головами: «вспомнили: мы ваши!»
― Хм-хм, вот оно, оказывается, какая чудесная у вас память? Не помнили, не помнили, а как задумал я вас покрошить в супец, сразу вся память прояснилась, и всплыли наружу такие воспоминания и с такими дивными подробностями, каких я даже не чаял узнать и услышать от вас, милые мои гостюшки, ненаглядные мои детки!
― Левантиса мы последователи, ― отвечали два братика дядьке.
― А коли так, ― ухватился за последние показания хозяин, ― в чём полагаете истинную левантисовскую догматику? какова есть в таком случае основа того толка, коего мы с вами придерживаемся? и что именно отличает наш ореховский толк ото всех остальных? и как отличить один толк от других толков? и каково настроение тех единомышленников наших по отношению к ближнему? расскажите-ка мне, глупому и тёмному: что отличает наш толк от прочих?
― Мы слишком маленькие были, когда осиротели, дядечка.
― И что с того, что маленькие? Название толка же вспомнили.
― Ну разве что название догматики и толка, но нас не обучали.
― Да как же так: название помните, а догматики не понимаете?
― Мы не можем её понимать, потому как нам её не преподали.
― Быть такого не может, вы мне голову, детки, морочите!
― Ничего мы вам голову не морочим, дядечка, мы же дети...
― И что с того, что дети? ― сумрачно пробубнил хозяин, ― вам же докладывали, какого толка сами родители, так неужто не могли они вас в вере своей наставить? Уж коли узнали вы, каков толк, то и особенности учения должны были разузнать от папки и мамки, а то что ж это? да разве это дело: узнать, какого ты толка ореховец и что ты вообще ореховец, а ничего про особенности не вызнать? Не озаботились ваши папка и мамка вашим духовным возрастанием и возмужанием, и сие не есть благо, сие же бо зело худо есть, аще не задумывались отец и мать ваши о воспитании чад своих. Ну что же мне с вами делать? Ни в супец теперь не спровадишь, ни в доме не оставишь, ибо по виду вы как бы вроде и левантисовские, да поди, попробуй докажи и докопайся до истины, до подоплёки: так ли это в самом деле или не так и вообще вы никакие даже не ореховцы?
Почесав с минуту маковку, хозяин крякнул: «А ступайте вон!»
И выставил малолетних за порог сруба своего негостелюбного.
― Извините, детушки, но я не уверен в вашей преданности, ни в принадлежности именно левантисовскому толку ореховой догмы и во всяком ином деле, до нашей клопиной веры относящемся, и для того я вынужден с вами нынче же распрощаться, ибо погублять на основании одних лишь догадок я вас не хочу, а доподлинно совсем ничего про вас не знаю. Ite, удачи в поисках уютного пристанища!
Поплетóшася чада от сруба отшельникова чрез заросли. (1465)









Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 10.10.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2916541

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1