Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Конец круга


                 Конец круга

Рассказ



Ибо не знаете, о чём просите.
Мк.10.38

– Ну-с, одевайтесь, юноша, сейчас я вам напишу направление, – и доктор опять поправил очки, теперь для письма. Антону вообще этот врач показался странным, он всё время отводил глаза в сторону и потешно поправлял очки. Чтобы просто смотреть, строил гримасу, и оправа сползала вниз, с переносицы на толстые ноздри, а чтобы писать, стукал указательным пальцем левой руки по линзам и очки опять возвращались на место. Доктор был полным, пожилым, чем-то напоминал Брежнева, ага, бровями, но особенно необычным было его имя: Вилен Витальевич, и почему он без медсестры, сам пишет?
– У вас, кстати, телефон дома есть?
– А? Да, 70-70-26, а, что?
– Ничего особенного, новые правила у нас теперь, про ускорение слышали? Вот и всё, эту бумагу – вам, а карточка пока останется у меня. До свидания, – подавая направление, доктор опять состроил гримасу, чтобы опустить очки, и отвёл взгляд в сторону.
Ещё застегивая брюки, Антон схватил направление и выскочил из кабинета. Какой-то жутковатый холодок в пояснице неприятно досаждал ему, все из-за этого странного типа, тоже мне, лекарь. И только выйдя уже на улицу, вспомнилось: освобождение от физкультуры попросить забыл, или это не у него? Ведь уже третий врач за неделю, и чего они все выясняют и пялятся на его ляжку. Ну ударился, когда с пацанами в клёк играли, Валерка, мазила, палкой заехал, ну опухло, ну не проходит, но ведь заживет всё равно. Что же такого неизлечимого может быть? Уж сам себе и нос вправлял, когда с Андрюхой подрался, и мизинец на ноге, когда босиком в футбол играли на пляже, и ничего. А тут и по врачам, и кучу анализов насдавал, и ещё направление в медгородок. Да, но «освобождение» пригодится, хоть и всего один урок физры остался, придётся вернуться.

Антон опять зашёл в поликлинику, был уже седьмой час вечера, расходились последние больные и медики. Наверно уже поздно и этот Вилен ушёл, но попробовать можно. Подходя к кабинету, Антон услышал, как доктор разговаривает по телефону. Сначала неясно, потом, по мере приближения, всё разборчивей были его слова. Вдруг, услышав имя своей матери, пришлось остановиться у самой двери.
– Ольга Львовна, ещё раз повторяю, Антона нужно срочно отправлять в стационар. – Врач замолк на некоторое время и вдруг почти закричал: – Да какие к чёрту экзамены, какой ещё кружок!? Скоро он начнет падать в обморок, и ему надо будет высчитывать дозу морфина. Вы слышали, что я сказал? Нет, ошибок с такими результатами повторных анализов не бывает, нет тут никаких вариантов. Ольга Львовна, голубушка, я, за почти сорок лет работы врачом, даже не слышал об излечении этого вида саркомы. Что – сколько? Ну, если полгода, с нашей помощью, это будет чудо. А кому мне ещё такое говорить? Ведь вы его мать и сможете скрасить ему последние дни. Только пусть завтра же он будет у Михал Михалыча в онкологии, тот с обеда принимает, действуйте, иначе загубите парня за месяц. Простите, конечно, что приходится вам это говорить, алло, алло. Ольга Львовна, алло, алло, вы слушаете? Но согласитесь, вы должны знать правду, у вас есть ещё дети? Алло, алло. М-м-да. – Слышно было, как врач положил трубку. – Эх, бестолковые, тут всему кругу конец, а они – «кружок».
Заскрипел отодвигаемый стул, врач засобирался.
Антон, слабо ещё понимавший услышанное, тихонько отошёл от двери и поспешил покинуть здание.

«Антон, Ольга Львовна» – таких совпадений не бывает. Конечно, это все про него. Про него? Но ведь это значит, что ему осталось жить совсем мало, сколько врач сказал? Полгода, так, это будет ноябрь. Школа уже закончится и… Что – и? Ведь больше уже ничего не будет.
Постепенно, слово за словом, Антон стал осмысливать подслушанное перед кабинетом. Жуткий, пронизывающий, ранее не ведомый холод из поясницы начал растекаться по всему телу. Вдруг стало тяжело дышать, смотреть, двигаться, слышать, осознавать что-либо. Как сквозь полусонный туман видны улицы, люди, машины, двигающиеся носы своих кроссовок, подъезд, дверь, ключи, мама…
– Я так устал, мам. – Скинув обувь, Антон прошёл в свою комнату, сел на диван, как-то нелепо повалился и сразу же заснул.
Ему снилась река, но вместо воды там был белёсый туман. На берегу зеленел луг, усыпанный ярко алыми цветами, где-то совсем смутно виделась женская фигура. Антон переплывал реку, отчаянно двигая руками и ногами, но усилия были тщетны, туман накрывал с головой. Ещё немного и он утонет. Никто и ничто не могло ему помочь. Последний раз, как бы прощаясь, взглянув вверх, Антон вдруг увидел огненное кольцо. Бешено вращаясь, пылающий круг стремительно приближался к утопающему, ещё немного и он рассеет туман, рассеет, и сожжет спасенного и…

– Тоша! Сынок! Тошенька! – мама трясла его, мешая досмотреть, допонять, доплыть.
Антон открыл глаза. Он никогда не видел такого взгляда у мамы. Отчаяние, любовь, ужас, мольба, печаль и тоска единым потоком лились из карих зрачков. Ольга Львовна, склонясь над сыном, обеими руками трясла его за плечи.
– Сыночка, что с тобой? Маленький, я сейчас «скорую» вызову, потерпи, что у тебя болит?
– Мам, ну какая «скорая», ты что? Ничего у меня не болит, я же просто спал, замотался по этим врачам ходить, ну и поспал немного. Мам, ты чего?
– Тоша, ты спал ровно две секунды, так не спят, ты упал на диван и закатил глаза, я испугалась. Может, всё же вызовем врача?
Мать гладила Антона по волосам, по щекам. Взгляд её потускнел и ушел в сторону.
– Мам, вот ты любишь из меня ребёнка делать. Ничего у меня не болит, там чего покушать можно? – Антон стал подниматься, отодвигая материны руки.
– А, картошка жареная, давай сюда принесу?
– Да хватит, я что, инвалид? У меня даже температуры нет, пойдём.





Они прошли на кухню.
Антон ел, Ольга Львовна уныло смотрела на него. Вдруг неожиданно, резко поднялась и ушла в ванную. Гремела тазом, включила воду, потом стиральную машину. Поздновато, однако, стирку затевать, мать всегда стирала с утра, по выходным, а тут на ночь глядя взялась. Антону вдруг расхотелось есть. Зачем? Ведь скоро он умрёт, мать это знает, но будет изображать, что всё хорошо. И для чего? Ведь с семнадцатилетним парнем можно разговаривать по-взрослому. Что болячка его на ноге скоро разрастётся и… И наверно, отрежут ногу, но ведь без ноги вполне можно жить. В девятом классе вон Кочетков скачет на одной ноге и ничего. А отрезали ему ещё три года назад, когда с батей в аварию попал. Очень даже ловко костылями орудует. Однако как же он женится? И как вообще с женой-то будет? Но ведь живёт Юрка, и смеётся, и курит, и директор не заставляет его собирать бычки возле школы, как остальных. Нет, видимо не получится так же. Там авария и отрезали, а тут что-то изнутри ползёт.
Антон вывалил остатки картошки обратно в сковородку, допил молоко и пошёл в комнату. Чем заняться? По телику на обоих каналах выступал новый генсек, с пятном на лысине. Бойкий такой, без бумажки шпарил. Всё про ускорение и перестройку какую-то, но о чём конкретно – не понять. Много говорит, а запомнить нечего. Лучше бы кино показали или футбол. В Нью-Йорке вон шестьдесят каналов показывают. Вот где зрелище, можно жить у телевизора. Везет им там, на «загнивающем Западе». Только как же они каналы переключают?
Послезавтра «последний звонок», потом экзамены, что с алгеброй делать? Морозиха спуску не даст, надо учить. Стоп, ничего не надо учить. Антона опять стал охватывать внутренний холод, идущий из поясницы. Завтра не будет завтра. И что теперь делать? Вообще ничего? Вот так лежать и ждать смерти? Как использовать эти несколько месяцев? Пролежать в больнице, зная, что это бесполезно и видеть безнадёжно тоскливые глаза матери? У Антона хорошая мама, он у неё один, и отца у них нет. И ей отчаянно не везёт. С кем ни задружится, всё с заскоками. То урка, то пьяница, то Антона не принимает, то второй женой хочет сделать, то просто шизанутый. А когда Антона не станет, что мать будет делать? Ведь она останется совсем одна, деды и прочие родственники не в счёт, это всё не то. А она так старалась вырастить своего мальчика. Чтобы у него всё было, чтобы не болел, чтобы никто не обижал. Мама очень переживала, как бы Антон не ввязался куда-нибудь и не сел. Она очень хотела видеть в сыне свою опору, надежду и мечту. Мать не сможет без него. Что же делать? Вылечиться нельзя, а как же ей помочь?

– Тоша, сынок. – Ольга Львовна, раскрасневшаяся и усталая, вошла в комнату к сыну. – Завтра я до обеда на работе буду, а к двум часам в больницу поедем, ладно? У вас когда занятия заканчиваются? Надо к часу дома быть, покушаешь и пойдём. Может, немного в больнице придётся полежать, ну и что? А со школой я договорюсь, потом всё сдашь, даже не переживай. Хорошо? Только к часу обязательно будь. Ты как себя чувствуешь? Если что, ты меня зови. Что ты всё киваешь, этого краснобая меченного слушаешь? А по второй что, тоже он? Ну ладно, что-то устала сегодня. Любуйся на этих умников, я спать пойду, завтра рано вставать. – Ольга Львовна погладила сына по голове и ушла.
Антон зевнул, встал, переключил телевизор, выключил его и начал раздеваться. Сняв брюки, стал осматривать свою болячку. Ведь и болячкой не назовешь, не болит совсем. Просто розовато-серая опухоль. Зевнув ещё раз, Антон выключил свет и лёг. На улице были сумерки позднего мая, в комнате ещё различались контуры мебели. Слышался привычный шум вечернего города, звон троллейбусов, гомон людских голосов, соседи сверху опять переставляли мебель. Всё как обычно, обыденно и просто. Мир живёт и будет жить, что бы ни случилось. И если кого-то не станет, мир этого не заметит. Всё так же будет звенеть, шуметь и жить. И на Антона всем плевать, живой он или мёртвый. И на мать его плевать, что она одна останется. Как ужасен в своём безразличии и не справедлив этот Мир. Ведь так не должно быть, так невозможно! Неужели Антон не закончит школу? Не пойдёт поступать на иняз. Не будет больше с Валеркой ходить в парк. Не будет видеть Таньку из соседнего дома. Не узнает, как там наша сборная по футболу сыграла, и не увидит раскачивающегося на скамейке запасных Лобановского. Не будет работать и содержать маму. Не женится, и у него не будет детей. После него вообще ничего не останется.
Антона захватила волна жалости к себе, он почувствовал себя совсем беззащитным и маленьким. Захотелось, как когда-то, прибежать к маме, ткнуться в её колени и плакать. И пожаловаться ей на несправедливость и боль. И Антон заплакал, горько, по-детски, пряча стоны в подушку. Периодически плач проходил, но через мгновение подступала новая волна жалости и слёзы опять заливали Антона. После нескольких приступов вдруг стало спокойно и безразлично. Тело потяжелело, обессилило, сознание стало терять нить любой мысли и погрузилось в сон.

– Сына, Антон, просыпайся. Как ты себя чувствуешь? Всё хорошо, в школу пойдёшь? Если тяжело, не ходи. Потом я с вашей классной поговорю. Ладно, я побежала, в час чтоб обязательно дома был, не забудь. Гречка на плите горячая, – договаривала она, уже закрывая входную дверь.
Зевнув и сладко потянувшись, Антон встал, пошёл в туалет, потом в ванную. Всё как обычно, безмятежно и ровно. Прошёл на кухню, поставил уже остывший чайник, сел за стол. Ожидая, пока закипит, он бездумно смотрел на край стола. Таракан. Ну да, таракан. Деловито шевеля усами, не обращая внимания на Антона, пересекал очередное пространство. Ему не было дела, что неделю назад все соседи в подъезде, сговорившись, морили «домашних животных». Ему было всё равно, что Ольга Львовна содержала квартиру, а особенно кухню, в особой чистоте, почти стерильности, и поживиться здесь, даже мельчайшими крошками, нет никакой надежды. И что Антон никогда не видел этих букашек у себя дома. Таракану был безразличен окружающий его мир людей, он спокойно шёл по своим делам, шевелил усами и жил своей самостоятельной тараканьей жизнью. Бодро и независимо наглец пересёк стол, рядом с лежащей рукой Антона и приготовленной для чая кружкой, на краю стола задержался на мгновение, ещё раз пошевелил усами и скрылся на противоположном конце. Антон, как зачарованный, смотрел на этот марш непокорного насекомого.
Сначала слабо и робко, постепенно развиваясь и нарастая, росло восхищение этой безудержной независимостью. Видимо, таракан просто не знал, что так не бывает, а потому делал, что хотел. И ведь у Антона не поднялась рука, чтобы раздавить усатого, и никто ему не помешал. И невозможно остановить эту непреклонную волю к цели. Куда двигался сей крошечный разбойник? К цели. Своей, пусть и тараканьей, но своей. Плевать ему на весь окружающий мир, пусть звенит, шумит, живёт. Главное, что своя цель будет достигнута. Здорово, заразительно и восхитительно. Нет, не всё ещё так безнадёжно и окончательно.
Антон встал, снял с плиты давно кипевший чайник. Теперь понятно, что надо делать. Надо делать наоборот. Никаких больниц. Видеть эти холодные глаза медиков, слушать их враньё, наверняка замучают уколами. Нет уж, увольте. Только, что же сказать маме? Она обязательно заставит его лечиться. Будет тоскливо прятать глаза и так же врать, что всё будет хорошо. И Антон не сможет смотреть, как мать чахнет вместе с ним. Что делать? Наоборот. Надо уехать отсюда, чем дальше, тем лучше. Маме можно звонить, что он жив, что уже взрослый и сам может принимать решения. Антон вдруг представил Ольгу Львовну на своих похоронах. Нет, это невозможно, мать не переживёт, этого нельзя допустить. Вот если Антон умрёт где-то далеко, ей будет легче. Может, она и узнает спустя месяц, так будет лучше. Все твёрже становилось решение покинуть родной город.




Начались сборы: сумка, бельё, рубашки, тапки. Год назад ездили в трудовой лагерь на месяц, опыт есть. Книжки? Ну, словаря хватит, толстенный, можно изучать вечно и никогда не надоест. На шестнадцать лет подарили импортный бритвенный станок, он почти не использовался. При всём желании найти пушок над губой можно было редко, но это вещь обязательная для любого мужчины. Так, паспорт, расчёска. Эх, жалко мать красную олимпийку постирала, настоящий «Адидас», даже модник Мишка завидовал. Так, вроде всё.
Деньги. Они с мамой несколько месяцев откладывали на палас. Вернее, откладывала мама, но Антон тоже якобы участвовал в процессе накопления и уже ходил в «Ковры», приценивался. В комоде, глубоко закопанные под постельное бельё, лежали пять «полтинников». Антон достал деньги, пять зелёных хрустящих банкнот, немного поколебался, засунул одну обратно, остальные – в карман.
Теперь надо маме письмо написать, чтобы в милицию не звонила и, вообще, чтобы не искала. Что же написать? Да покороче. Антон взял ручку, бумагу и быстро начал писать:

«Мама, я всё знаю про свою болезнь, мне осталось жить полгода, это неизлечимо. Не хочу умирать в больнице, не хочу, чтобы ты тоже мучилась. Я лучше уеду, со мной всё будет хорошо, не ищи меня. Я взял 200 рублей. Я буду работать и обязательно пришлю обратно, купишь палас. Со мной, правда, всё будет хорошо, не волнуся.
Твой я.
Я буду тебе иногда звонить».

Антон перечитал, вставил в слове «волнуся» букву «й», положил записку на трюмо в прихожей, обошёл, прощаясь, квартиру. Ещё раз глянул на кухонный стол, вспомнился таракан. Куда он делся? Наверно, уже у соседей. Всё-таки странно, что отвратительная, вообще-то, тварь помогает принимать решения. Накинув влажную ещё, но слишком модную, чтобы оставить, «адидаску», Антон вышел из дома.

Куда? Ну, сначала на автовокзал, на автобус, потом аэропорт, потом? Потом решим, куда билеты будут.
Покидая двор, Антон обернулся. Всё как обычно: малыши с мамашами возятся в песочнице, рядом нервно дёргают хвостами кошки, пытаясь нагадить в тот же песок, рябая толстая тётка из соседнего дома вешает бельё, дядя Вася опять безуспешно пытается завести свой горбатый «Запорожец». Ещё утро и все знакомые ребята учатся или работают. Пусть, так лучше. Даже с Валеркой не стоит прощаться.
Из груди к горлу подступил комок. Нет, вперёд, до автовокзала шагать пять минут. Быстрым юным шагом Антон прошёл два квартала, удачно сел на отъезжающий автобус и покинул город, дом, маму, школу, ребят, Таньку, деда с бабушкой, кружок немецкого. Он покинул всё, чем жил эти уже целых семнадцать, ведь немало, лет.
Целый час дороги до аэропорта Антон представлял, как придет мама и прочитает его записку. Он мысленно убеждал мать в правильности своего решения, просил её не беспокоиться, а деньги он обязательно пришлёт обратно. Ведь Антон заработает, он уже работал прошлым летом на хлебозаводе и, помимо прочего, купил маме духи и тушь для ресниц. А когда устроится на новом месте, обязательно позвонит маме.
Юноша искренне верил, что так будет лучше. Он переживал за серьёзную для него сумму, взятую без спросу. За то, что принял решение уехать, не посоветовавшись. Антон не видел особых сложностей в трудоустройстве, где его никто не ждёт, в новом месте жительства, которого, вообще-то, нет. Ему всерьёз думалось, что он сможет работать до последнего дня своей болезни. И, если умрёт, то быстро и спокойно, не доставляя никому лишних хлопот. Антон так убедительно всё в мыслях объяснил маме, что нисколько не думал, что его будут искать. Он очень стремился убежать от Судьбы, совсем не зная, что так не бывает. Антон и впрямь этого не знал, а потому и шёл к цели, уверенно и спокойно. Человек хотел жить. ЖИТЬ! И никто не мог ему помешать.

Аэропорт встретил Антона привычной толчеёй. Ольга Львовна летала с сыном в Одессу, на месяц, правда, было это уже давно. Помнилось только, как во время полёта закладывает уши, везде много народа, что после купания очень хочется есть, а в «Аркадии» поджаривали на углях безумно вкусные сосиски. Ещё вспомнилась очень крупная, как тогда казалось, тётя Рива, у которой они почему-то жили. А какой вкусный компот из черешни у неё был! А что, может, в Одессу?
Направляясь к кассам, Антон обнаружил, нет, не очередь, и даже не толпу, а просто скопище людей. Ни окошек касс, ни кассиров в них не увидеть, они лишь угадывались по неимоверной плотности в этих местах желающих улететь. Измождённые и обречённые на неопределённое, но однозначно долгое стояние за заветным билетиком, люди были похожи на единый организм. Лишь одна цель связывала весь этот немыслимый муравейник – улететь. Но эта цель была главной для сотен присутствующих и чётко управляла действиями всех и каждого в отдельности. Как угодно, на чём угодно, можно в обход и на перекладных, но улететь надо непременно. Пытаться, без специальных навыков, хоть как-то приблизиться к заветным окошечкам, было бесполезно и даже опасно.
Антон стоял и не знал, что же дальше? Как он улетит хоть куда-нибудь. Он не знал, что аэропорт принимал, но не выпускал уже вторые сутки. «По техническим причинам» – вежливо-безучастным голосом объявляли о задержке очередного рейса. Причина была в отсутствии керосина на аэродроме, вышла из строя какая-то там распределяющая система и тысячи людей были обречены томиться в «гостеприимно» принявшем их аэропорту. Самое ужасное было в том, что на несколько направлений самолёты почему-то вылетали, и все стремились попасть именно на них, лишь бы вырваться из этого проклятого города. Улететь было почти невозможно, это знали все в аэропорту. Все, кроме Антона, поэтому через час он уже был в небе.



– Антоха, куда собрался? – Антон почувствовал дружеский, но ощутимый хлопок по плечу. Дядя Саша. А ну да, он же лётчик. Александр Григорьевич Лапин был бывшим соседом. Они жили раньше через стенку, а этой зимой им дали другую, прямо в городке аэропорта, квартиру, и Лапины переехали. Антон был совсем ещё карапузом, а дядя Саша уже здоровался с ним за руку, как с взрослым, и иногда угощал леденцами. А два раза давал настоящую импортную жвачку. Александр Григорьевич был «сильный и умный, настоящий пилот», как говорила Ольга Львовна.
– Да, я... – замямлил Антон.
– Что, тоже в Сочи? Билеты есть? Ты один? – здороваясь за руку, спрашивал Лапин.
– Да, один, в Сочи, – вдруг выпалил Антон. – А билета нет.
– Так со мной пошли, как там мама? Как учёба? А Мария Фёдоровна ещё жива? Слушай, а на турник-то ходишь? Давай, давай, вперёд.
Антон едва поспевал отвечать и не отставать от дяди Саши. Какими-то лазейками и коридорами, иногда здороваясь с находящимися там людьми, они вышли на сам аэродром, где уже стоял весь экипаж будущего рейса. Через несколько минут Антона посадили в небольшую кладовку на борту самолета. Весь полёт пришлось сидеть на жёстких ящиках в полутьме. Чтобы скоротать время, вспоминал «Зиму» Гейне по-немецки, а потом пытался повторить, тоже по-немецки, таблицу умножения. Наконец приземлились. Послышался шум собирающихся к выходу пассажиров.
– Зайчик, вылазь. – Дверь открылась, стюардесса, не очень-то и молодая и уж совсем не стройная, вывела Антона в салон самолёта к остальным пассажирам. Вывела и бросила. Ничего не оставалось, как вместе со всеми отправляться на трап и в автобус. Вот и весь полёт, и уже в Сочи оказался. Всё-таки замечательная у нас страна, если ты идёшь с командиром экипажа в форме, то тебя никто не остановит. А ну-ка попробуй так в Европе пройди. Там куча охранников, собак, везде видеокамеры, муха не пролетит незамеченной. Это Антону дядя Саша сам рассказывал. Оно и понятно: у них там, на Западе, и наркотики, и террористы, и сепаратисты, и мафия всякая вооружённая. А у нас от кого обороняться? От «зайцев» – и стюардессы хватит. Однако где же Лапин, надо поблагодарить и, наверно, заплатить за проезд, или как?
В общей толпе Антон оказался у выхода в город. Он остановился, растерянно смотря по сторонам.

– Такси, такси, парень, куда едем, багажа нет? Давай помогу. – Антон не успел опомниться, как сумку из его рук вежливо, но решительно подхватил невысокий чернявый дядя лет за сорок и повёл за собой. Больше ни слова не говоря, они дошли до машины, видавшей виды двадцатьчетвёрке, и сели в неё. Заводя двигатель, таксист вопросительно уставился на Антона.
– Так куда, говоришь?
– Ну, не знаю, в гостиницу, какую поближе, вы знаете?
– Дорогой, я в этом городе знаю всё, у тебя там бронь есть?
– Чего? Какая бронь? Мне в гостиницу надо.
– Слушай, ты что, с луны упал? Собрался в Сочи летом в гостиницу попасть без брони? У тебя вообще деньги есть? Ты отдыхать приехал?
– Нет, работать. Мне надо жильё найти, а квартиры здесь сдают?
– Не похож ты на сезонного гастролёра, где работать? Ты у местных отмечался? Здесь порядок любят, с ними не шути. Что-то голову ты мне морочишь, давай я тебя на адрес отвезу, где жильё сдают. Десять рублей будет стоить, рассчитаемся сразу.
– Десять? Что так далеко, а поближе нет?
– Поближе – на лавке в аэропорту, ну что, едем?
– Поехали, а там точно места есть? А там дорого сутки стоят? А с пятидесяти сдачу сдадите? А море там далеко?
– А вопросов не много? На, вот сорок сдачи. В Адлере всё близко.
Машина тронулась, быстро и ловко выруливая на городские улицы.
– А Вы извините, где бы тут это… ну, в туалет. – Антон терпел от самого дома, ему просто не давали опомниться, то дядя Саша, то таксист.
– А в самолете что не сходил? Сейчас.
Они вдруг резко завернули и, проехав немного, оказались в каком-то безлюдном тупике, утопающем в деревьях и плотном кустарнике. Таксист кивнул – выходи. Антон, переживая, что таксист умчится с его сумкой, не стал далеко удаляться.
Возвращаясь к машине и уже протягивая руку, чтобы открыть дверь, Антон вдруг почувствовал непреодолимое желание спать. Опять этот внутренний приступ холодного ужаса, идущий из поясницы, буквально обездвижил парня. Бороться с ним не было никаких сил. Ноги подкосились, тело обмякло, пришлось завалиться в траву, прямо у машины. Резко и сразу Антон погрузился в сон.
Ему снилась всё та же река, утопающий в яркой зелени луг с ультра-алыми цветами. Но теперь Антон уже держится за берег. Накатывающий волнами неприятно-холодный туман ещё пытается утянуть пловца, но сил юноши достаточно, чтобы, не отпуская тверди, не утонуть. Однако не хватает, чтобы выбраться на манящий красотой луг. А там видна девушка, такая близкая и недосягаемая. Антон, не зная, что делать, оглядывается. Опять огненное кольцо. Стремительно приближаясь, оно скоро достигнет берега. Вращающийся обруч пройдёт между Антоном и этой прекрасной, такой желанной девушкой. Он навсегда разделит их. Этого нельзя допустить, надо остановить всепрожигающее кольцо. Антон уже протягивает руку и сейчас непременно сгорит…



– Живи! Азизджан, живи! Вай ме, живи! – Антон почувствовал крепкие пощёчины, мешающие дотянуться, наконец, до девушки. Он открыл глаза и увидел занесённую для очередного ощутимого шлепка руку. Таксист, сидя на лежащем Антоне верхом, лупил его по щекам и истошно орал, мешая русские и незнакомого языка слова. Увидев осмысленный и удивлённый взгляд проснувшегося Антона, он удержал руку от очередного удара и просто опустил её к себе на колено.
– Сынок, что с тобой? Давай я тебя в больницу отвезу? Полежи пока, сейчас, азиз, потерпи, в машину перетащу. – Аккуратно слезая с Антона, таксист вдруг резко отпрянул к машине.
– Слушай, а ты не заразный?
– Вы что меня колотите? Я просто уснул, устал в дороге, плохо полёт переношу. И никакой я не заразный, и вообще договаривались, что отвезёте меня на квартиру, а не драться. – Антон, обиженно бурча, поднимался и отряхивался от пыли. Оказывается, под головой у него лежал свёрнутый пиджак водителя.
Таксист, опершись на капот машины, внимательно следил за Антоном. Затем подошел, поднял свой пиджак, встряхнул его, осмотрел и бросил в багажник. Они оба сели в машину. Водитель успокоился и уже без волнения и акцента, на чистом русском, лишь по-южному гхэкая, внимательно глядя Антону в глаза, начал свою речь.
– Сынок, в прошлом году мы с женой Нариной похоронили своего единственного сына Рамзеса. Из Афгана прислали металлический гроб, в котором не видно ничего. Ему было девятнадцать, я мог его откупить от армии, мой лучший друг, Рашид, хороший хирург. Но Рамзик сам пошёл, чтобы быть мужчиной, чтобы защищать Родину. «Мы, армяне, все крещены в Эчмиадзине, значит, мы часть этой великой страны и должны беречь её, я обязательно пойду служить», – сказал он мне. Я уважаю его как мужчину, я горжусь им. Но я больше не знаю, зачем мне жить. Рамзик был единственной нашей целью. Нарина смогла родить лишь один раз. Я уже год не смею смотреть ей в глаза и не знаю, зачем я живу. Сынок, я же сразу понял, что ты темнишь, что ты в беде, от кого ты прячешься? Чем ты болен? Скажи мне, дяде Грачику, правду о себе. Я знаю в этом городе всё и всех, и весь город знает таксиста Грача. Ты похож на моего сына, у тебя тоже умные глаза и есть цель. Если расскажешь мне честно о своей беде, я смогу тебе помочь, и спрятаться, и вылечиться, и денег заработать, если долги. За сорок четыре года ещё никто не назвал меня болтуном, я знаю секретов больше, чем КГБ. Расскажи, и тебе станет легче.
Слушая, Антон рассматривал лицо этого человека с таким странным именем. Его проросшая мужская щетина доходила до самых скул, даже на кривом от давней драки носу торчало несколько волосков. Короткая стрижка, где чёрные волосы боролись с седыми. Иногда сверкающие золотые коронки во рту. Ровный, уверенный голос, вздрагивающий лишь при произнесении имени сына. Взгляд, одновременно спокойный, цепкий и тёплый. Антон никого в своей жизни не назвал «папа», он просто не знал, что это. Но какая-то волна защищённости, доверия и спокойствия постепенно охватывала его. Словно невидимая связь начала притягивать к этому незнакомому, даже не русскому, но чем-то, необъяснимым, близкому человеку. Неведомое ранее, мужское, сильное, отцовское тепло манило и согревало юношу.

И Антон рассказал. Сбиваясь, перепрыгивая и возвращаясь к сказанному. Он говорил долго. Про себя, про маму, болезнь, врачей, школу, иняз, друзей, страх и обиду обречённого, возмущение и несогласие умирать, дорогу и цель. Цель выбраться из лап несправедливой смерти. Дядя Грачик, не перебивая, дал юноше выговориться, а когда тот умолк, спросил:
– Как тебя зовут?
– Антон.
– Антон, дорогой. Я тоже вырос без отца. Когда мне было полгода, он ушёл на фронт, а в сорок втором пропал без вести где-то под Новгородом. Мать так и прождала его всю жизнь. Я старался быть Рамзесу хорошим отцом и учил его, как мог, быть мужчиной. Быть сильным духом и уверенным в себе. Мой сын знал, что я всегда могу помочь ему, но старался справляться с любыми проблемами сам. Он только советовался иногда со мной, но решения принимал самостоятельно. И я уважал его выбор, даже ошибочный.
Если ты, Антон решил жить, значит живи. Живи и не оглядывайся на врачей и болезни. Никто не знает, сколько ему отпущено, я двадцать лет за баранкой и видел много внезапных смертей на дороге. У каждого из нас может закончиться его круг жизни в любой момент. Надо просто любить жизнь и иметь цель. А завтра будет завтра и всё продолжится. Живи, дорогой, я помогу тебе и с квартирой, и с работой. Сейчас поехали ко мне домой, пообедаем, у нас ремонт, поселишься пока у соседей, а вечером к Рашиду сходим, он врач и мой друг, поговорим.

Они выехали на городские улицы, бегающие то вверх, то вниз. Грачик водил машину резко, но не лихачил. Наконец, как прочитал Антон, заехали на Дачную. Три десятка частных домов у покрытой лесом горы. Остановились у добротного двухэтажного кирпичного дома с номером 14.
– Ахчи! – позвал Грачик, открывая калитку. – Опять нет, опять на рынке, совсем дома не может находиться. – Ты проходи, присаживайся, я сейчас кушать принесу, хаш будешь? – он усадил Антона за стол во дворике перед домом. Весь дворик был покрыт, в виде беседки, виноградом. Было уютно и зелено.
– Ты уж прости, что в дом не зову, там всё разворочено, сами на кухне спим. Ремонт затеял, чтобы всё поменять. Жена вон из дома бежит, не может одна здесь быть. Как Рамзика не стало, мы себе места не находим, не знаем, куда себя деть. Нарина на рынке пропадает, торговля никакая, зато среди людей, хоть как-то забывается. А я вот или на работе, или ремонтом занимаюсь. Мог бы людей нанять, давно б всё сделали, но куда тогда себя девать? Вон там руки помой. Вино пьёшь? Нет? Правильно, рановато ещё. Самое лучшее вино – у нас на улице, Марек делает, у него лоза хорошая. Зато чучхела самая вкусная у нас получается, у вас на Волге чучхелу продают? Нет? Ну, попробуешь потом. Нет, хлеб так не клади, он всегда должен быть «лицом» кверху. Сыр вот попробуй пока, сейчас, хаш уже погрелся, схожу, принесу. – Грачик в очередной раз зашёл на веранду и вынес на блюде две больших керамических миски с горячим бульоном.
Как необычно и ярко всё было для Антона. Таз с портящейся черешней. Виноград, совсем, правда, незрелый, висящий над головой. Обед во дворе. Хозяин, с которым знаком всего час, хотя, кажется, уже долгие годы. Пучки множества съедобных пахучих трав на столе, из которых узнавались лишь укроп и петрушка. Сложенные в одну миску, цельные помидоры, редис, лук и огурцы. Невозможно солёный и остро пахнущий сыр, почему-то мокрый и завёрнутый в марлю. Уважаемый, делённый руками на куски, лежащий в центре стола хлеб-чурек. Хаш, который оказался разогретым до кипения холодцом. Всё непривычно, маняще и аппетитно. Всё хочется попробовать. Конечно, некультурно обжираться в гостях, но удержаться невозможно. А после съеденного хаша дядя Грачик принёс свежий чай, разительно отличающийся вкусом и запахом от привычного напитка с тем же именем. Необычная сладость, пахлава, добила парня, он осоловел, обмяк и лишь глуповато улыбался, слушая хозяина, объясняющего про сложности затеянного ремонта, сезонные перепады на работе и политику неизбежно-грядущих перемен в стране.
– Ну, наелся, пойдём, дорогой, провожу к Тамаре Михайловне, отдохнёшь. Пока там поживёшь, а я бригаду найму, тут разгребём всё быстро, и к нам перейдёшь.



Оставив стол неприбранным, они вышли на улицу. Пока шли в самый её конец, дядя Грачик со всеми здоровался. В середине буднего дня почти в каждом дворе кто-то был. И что, никто не работает? А на что же они живут? Грачик приветствовал всех по-разному: Гамарджоба, Михо; хайльхонекер, Яша, потом зайду; здоровэньки, Гала; салям, Мустафа; здравствуй, Оля; здравьжелаю, Геннадий Григорьевич; чещь, Марек, некогда сейчас. И все неизменно отвечали ему: балус, Грачик. Так было принято в этом маленьком дружном Вавилоне, уважать друг друга и здороваться на языке встречаемого. Ведь это несложно, но полезно.
И вот притулившийся под самой горой, несколько облезлый дом, 2б.
– Тамара Михайловна, жильца привёз, – закричал Грачик, смело отворяя калитку. – Здравствуйте, как здоровье? Верочка ещё не приехала? Парня вот определите, куда ему? Я вечером с деньгами приду, – сказал он вышедшей из дома пожилой и полной женщине с усталыми глазами.
– Хорошо, Грачик. Верка завтра должна приехать. Проходи, милок. Как тебя зовут, ты надолго?
– Антон его зовут, недели на две. Ну, всё, я вечером зайду.
– Иди, иди, Грачик, спасибо, разберёмся сами. Пойдём, миленький, отдохнёшь, кушать хочешь? – Тамара Михайловна отвела Антона в небольшую комнатку, объяснила, что удобства во дворе, а шуметь нельзя даже днём, закрыла дверь и ушла.
Антон остался один, осмотрелся. Комната небольшая, из мебели – диван, комод, стул и зеркало на стене, неумело обклеенной дешёвыми обоями. Окно смотрело в густую листву большого дерева, как узналось позже, тутовника. Да, по-спартански, зато тихо.
Антон лёг на диван, потянулся. Калейдоскоп событий и впечатлений утомил его, от обильного обеда клонило в сон. Ещё раз потянувшись, он задремал.

Проспав часа полтора, юноша стал осваиваться. Разложил вещи в комод, бросил сумку за диван, надел шорты, майку и пошёл в сад. Там было множество ухоженных грядок, плодовых деревьев, а по краю огороженной территории тёк совсем тоненький ручей. Вода выходила узкой струйкой прямо из горы, нависшей над домом. Пробегала под покосившейся оградой, стекала в крохотную, с метр шириной, заводь и, блуждая в сочной траве, опять ныряла под забор. Дальше ручей уходил в овраг и терялся. Интересно, как это вода собирается сверху? Антон решил осмотреть начало источника. Выбравшись за ограду и рискуя сорваться, он стал осторожно подниматься на крутой склон горы. До начала ручья осталось совсем немного, сзади… Антон обернулся. Обернулся и забыл про ручей.
Метров тридцать, да, не больше, отделяло от крыши дома, где его поселили. Крыша была плоской, здесь не боялись снежных заносов. Рядом с одним из её краёв, на покрывале, голая, она совсем голая. Так спокойно, не боясь быть замеченной, впрочем, дом на пригорке, увидеть можно только отсюда. Лёжа на животе, отдав послеобеденному солнцу спину, упругие ягодицы, раскинув руки. Светлые густые волосы укрывают лицо, рядом небольшая стопка одежды. Длинные ноги смотрят на Антона. Немыслимое зрелище! Роскошное обнажённое женское тело, откровенно подставленное солнцу и нечаянному взгляду юноши. Антон вспотел, кровь прилила к лицу, и не только лицу. Пульс застучал в висках, дыхание участилось. Так, сейчас поближе надо подобраться, Антон стал осматривать подступы приближения к умопомрачительному, запредельно притягивающему зрелищу. Внезапно, словно почуяв непрошенный взгляд, женщина протянула руку к одежде. Накинув на себя халат, она стала вставать, одновременно застёгивая несложное одеяние. Лишь на долю секунды сверкнули её внушительные груди и спрятались под покров. Всё, она спускается по лестнице вниз. Антон замер. Нет, не заметила. Какая досада, она ушла, и что было дрыхнуть? Наверняка это чудо пейзажа находилось здесь давно. Пораньше бы сюда залезть, насладиться вдоволь захватывающей и запретной красотой. Ну а сейчас, что тут торчать, вечер уж скоро. Завтра с утра всё будет по-другому, ведь эта прелесть живёт здесь и Антон не упустит момента прочувствовать все как следует.
Вернувшись в дом и пытаясь унять возбуждённую до предела плоть, он стал ожесточённо изучать словарь. Однако буквы сливались, и перед глазами опять возникал, заслоняя всё остальное, этот широкий, волшебно манящий, обнажённый женский зад. И весь немецкий словарь состоял только из слов, достойных описания недавно увиденного, а другие не шли в голову. Нет, так невозможно! Антон вскочил с дивана, бурлящая молодая кровь требовала действий. Долой словарь, на улицу! А вот и хозяйка, очень кстати.

– Тамара Михайловна, а до моря далеко?
– Проснулся? Да нет, в твоём возрасте рядом, ну с километр, но обратно в гору возвращаться. Всё время вниз иди и увидишь, только вода ещё холодная. Да, Грачик заезжал. В Тбилиси укатил, сказал, что завтра тебя к Рашиду поведёт. Ты всё же идёшь? Ну, сильно поздно не задерживайся, поужинаешь, если до десяти поспеешь.
– Спасибо, успею, – ответил Антон, уже покидая дом. Молодо, вприпрыжку преодолевая очередную улочку, увидел, наконец, море. Всё-таки здорово, что дядя Саша попался, и что летел именно в Сочи, а не в Мурманск, например. Вот только не поблагодарил его и даже не попрощался. Ну, так получилось, а задержись, и дядя Грачик «загрузил» бы другого клиента. Он это ловко делает. Как всё нереально удачно складывается. Если так пойдёт и дальше… И тут пыл юноши начал угасать. Ну, в самом деле, пусть ему помогут, и он устроится на работу. Всё равно ведь ненадолго. Не бывает чудес на свете, уж не ребёнок, знает. Очень, очень скоро придётся покинуть этот мир. Не будет у Антона ни работы, ни мамы, ни женщины, подобной сегодняшней королеве.
Вот и море, у него нет края, как у человеческой жизни. Волна совсем слабая, вода ласкается об округлые камешки на берегу. Начинается закат, солнце, играя всей палитрой тёплых красок, медленно прячется в морском горизонте. Вокруг, однако, совсем не курортный пейзаж. Ветхие, невзрачные домики, железная дорога с то и дело гремящими составами. Пустынный, пока ещё, берег, усеянный следами «хозяев природы». Окурки, битое стекло, сапог, остатки детского резинового мячика. У кого-то вдали надрывается «Айсберг в океане». Всё красиво и безобразно. Маняще и отталкивающе. Прекрасно и отвратительно. Почему нет гармонии, зачем этот гротеск? Для чего Антону находиться здесь, в этом новом, почти сказочном месте? Для чего его дразнят тёплым, приятно влажным климатом? Необычной, прекрасной местной кухней? Странной внутренней близостью к такому колоритному дядьке, Грачику? Этот, немного пьянящий, запах свободы и самостоятельности взрослой жизни. Эта неудержимо притягивающая обнажённая женщина. Все краски, всё буйство бытия обрушилось на Антона в этот день. И он должен всё оставить, даже толком не распробовав и не успев насладиться? И превратиться в никчемный, гадкий мусор, как эти окурки на берегу. Пойти на перегной, так и не ощутив расцвета и не принеся плодов. Как это может быть? Разве ничего нельзя исправить? Почему весь мир не протестует? Это несправедливо, так не должно быть! Не должно!!! ЖИТЬ!!!

Дальнейших мыслей Антон не помнил. Видимо, их просто не было. Разувшись не глядя, он начал заходить в воду. Не замечая холода не прогревшейся ещё воды, не чувствуя твёрдых скользких камней под босыми ногами, прямо в одежде, Антон шёл. Перед ним было только уже неяркое, совсем не ослепляющее Солнце. Источник всего живого на планете Земля. В его, Солнечной, власти было согреть, заморозить, испепелить, оживить и умертвить любого. Корабль-Император, уплывающий за горизонт, и, казалось, о чём ни попросишь, всё даст. Уже зайдя по пояс в воду, Антон невольно протянул руки вверх, навстречу исчезающему светилу. Поднял и развёл по сторонам, словно готовясь к полёту. Растопыренные ладони вбирали крайние лучики утопающей звезды. ЖИТЬ!!! Как последний всплеск отчаяния, идущий из груди, минуя разум и голос, вырвалось вдогонку пропавшему в алеющей дали источнику земного бытия.
Оно ушло. Село солнышко, и, вообще, вода ледяная, окоченел ведь совсем. Антон пришёл в себя, пулей выскакивая из воды. Так, если одежду отжать, высохнет моментом. Вроде никого, можно всё поснимать и выжать, только вот слабость какая-то. Это ведь совсем промёрз, как колотит-то. Отжимая одежду, сильно дрожа, совсем голый, Антон присел, ну чего красоваться, может, пойдёт кто, да и ветерок не жаркий. Присел сначала на корточки, потом – прямо на тёплые ещё камни. Его как-то странно клонило всё ниже, и всё холодней становилось. Силы покидали тело. Так, нагишом, и улёгся на каменистом берегу. «Опять», – успел подумать Антон и снова погрузился в обморочное видение.
Всё тот же сон. Река ледяного тумана уже позади. Под ногами шелковистая, изумрудная трава. Цветы здесь, оказывается, всех оттенков красного, ярких, невозможно насыщенных. И девушка, прекрасная и единственная, чистая и светлая. Она у Антона на руках. Но как тяжела ноша, как болит и тянет опухоль на ноге. Опять вращающийся обруч. Он кружится перед Антоном. Вернее, Антон сам внутри этого огненного кольца. И круг пылающего смерча на уровне колен, поднимается всё выше и сужается. Приходится поднимать свою девушку-ношу выше, чтобы её не задело огнём. Как тяжело. А огонь всё выше, кольцо всё уже. Вот языки пламени начали лизать почему-то сильно выпирающую опухоль на ноге. Опухоль странно тает и исчезает. Совсем не больно и огонь не жжёт, он добрый. И Антон не боится, но ему тяжело держать свою ношу. Надо опустить девушку, однако та уцепилась в него. Лицо девушки исказилось, состарилось и потемнело. Это же ведьма! Она боится доброго и умного огня. Пылающий обруч расступается, выпуская Антона наружу, если выйти, то все мытарства закончатся, всего один шаг. Но слишком узок проход, надо освободиться от ноши. Теперь, при ослаблении огня, это опять прекрасная и желанная девушка, и Антон не может её бросить на растерзание обжигающего кольца. Ну же, сейчас будет поздно. Он так и не сделал этого единственного шага на волю Событий. Круг опять сомкнулся. Всё стало тускнеть, пропадать, и девушка, и луг, и пылающий обруч. Антон стал падать в образовавшуюся под ним темноту. Падать глубоко и бесконечно. Бесконечно…

Однако, щекотно. Ой, это же собака. Какая здоровая и лохматая, чего она там вылизывает? Антон открыл глаза. Крупный, пёстрый пёс лизал, словно лакая молоко, место опухоли на ноге Антона.
– Ну ладно, понравилось, дай оденусь. Ну, подвинься.
Антон, уклоняясь от мешавшего животного, стал натягивать на себя сырую одежду. Встал, обулся и быстро, пока ещё не совсем стемнело, побежал на улицу Дачную. Пёс, поприставав, убедился, что играть с ним не будут, и отстал.
Пробежавшись и почти согревшись, Антон уже спокойно дошёл до дома. Переоделся, прошёл на кухню, никого. На столе разнос с пирожками, взял пару и вернулся к себе в комнату. На улице уже совсем темно. Тихо и скучно здесь. Съев пирожки и полистав неизменный словарь, Антон и не заметил, как уснул.




Утро было ярким и громким, да кто ж там так галдит?
– Ну, всё, Любаша, не пропадай. Вера, проводи до остановки, – голос хозяйки, Тамары Михайловны.
– Иду, иду, приехать не успела, уже куча заданий от бабушки, – ворчание молодого девичьего голоса.
Топот ног на крыльце, ушли. Антон встал, оделся, пошёл «за удобствами». Уже достаточно тепло и совсем не рано. Возвращаясь в дом, захотелось потянуться.
– Растёшь, или хочется? Ты чего застыл, пошли в дом.
Да, Антон и впрямь застыл в нелепой позе перед входной дверью. Это она, обладатель звонкого девичьего голоса, возвращается. Открывает калитку, заходит. Значит это Вера, внучка хозяйки. Небольшого роста, под лёгким цветастым платьицем скромных размеров грудь и осиная талия. Совсем маленькие, как у Золушки, ноги. Скромные туфельки-лодочки. Голые загорелые руки. Ярко-карие озорные глаза. Детская чёлка и русая коса. Это она. От неё невозможно оторваться. И опять этот звонкий голос.
– Парниша, ты чего, заклинило?
Вера вплотную подошла к Антону. Тот, наконец, опустил руки, встал ровно и просто уставился на девушку. Антон тонул в её глазах, его обдало непонятным жарким восторгом. Вся внешность, жесты и движения, звонкий, как колокольчик, голосок, её приближение. Какая-то нереальная эйфория из груди разливается по всему телу. Это просто здорово, запредельно здорово!
– Ну, ладно, дай пройду.
Вера смутилась, зарделась румянцем на щеках. Пряча взгляд, застенчиво, но счастливо улыбаясь, девушка боком и краешком обошла Антона и вошла в дом.
Тамара Михайловна усадила их за стол, поила чаем, кормила пирожками, чего-то спрашивала, чему-то учила, о чём-то ворчала и, наконец, удалилась. А они сидели друг против друга, что-то пили, ели, отвечали, врали. Сначала осторожно, украдкой и невзначай, потом всё чаще и откровенней смотрели друг на друга. Наконец, оставшись одни, просто неотрывно уставились, счастливо и глупо улыбаясь. Вера, Антон, Антон и Вера, Вера и Антон. Разве есть имена лучше? Как же они раньше обходились друг без друга? Надо, наверное, что-то говорить, о чём-то беседовать. А они молчали, взаимно утопая в своей половине. Две половинки целого соединились, всё больше сцепляясь, в этом затяжном, молчаливом взгляде, говорящем обо всём. Слова – вода, враньё, размывающее истину, сейчас они не нужны.

– Вера, посуду помой, потом в магазин надо сходить, – крикнула Тамара Михайловна из соседней комнаты.
Да, пора на грешную землю спускаться. Вера нехотя оторвала бесконечный взгляд от Антона. Встала, начала убирать со стола и мыть посуду.
– А кого ты провожала? – Наконец, очнулся и Антон.
– Любку. Вы вчера не встретились? Ну и к лучшему. Она уже третий год к нам приезжает в мае, а с началом сезона отчаливает. Тут она себе форму набирает, загорает, мёдом мажется, ещё чем-то. В общем, чистит перышки, к работе готовится.
– К работе? А кем она работает?
– Ну, ты чего как ребёнок? Мужиков обслуживает, проститутка она. А у нас готовится к сезону, бабушка не знает, думает, что Любаша здесь переводчицей работает. Нет, шпрэхает она, и правда, лихо. Но с её пропорциями и хваткой за другое платят. В сентябре опять к нам на неделю, паковаться будет. Она с Вологодской области. Там у неё мать-алкоголичка и брат в психушке. Вот она с ним возится! Представляешь, он безвылазно в больнице живёт, а Любка ему целый чемодан дорогущих вещей за лето накупает. « У него, кроме меня, никого нет, он мне как ребёнок». А я вот не пойму, зачем придурку джинсы «Вилдкэт» и кроссовки «Ромика», например? У местных фарцовщиков покупает за бешеные деньги и везёт своему полоумному братцу. А бабушка говорит, что так и надо, молодец Люба. Любка вообще-то добрая и работящая. Пока у нас живёт, все бельё перестирывает, самой нравится. Ну, сезон начинается, и Любаша уходит на гостиницу, голодную тундру обслуживать.
– Кого, какую тундру?
– Ну, мы так отдыхающих зовём. Они, когда сюда приезжают, всё время едят, пьют и жарятся на солнце. Как из голодной тундры. Потом, конечно, мучаются поносом, похмельем и солнечными ожогами. А ты надолго?
– Я? Да не знаю, до конца круга.
– Какого конца? Круг, это замкнутая кривая, у него не может быть конца, грамотей. – Вера закончила с посудой. – В магазин пойдёшь? Тут недалеко. Выходи пока, я сейчас.

Они шли в магазин, и Вера продолжала рассказывать Антону обо всём. О погибших пять лет назад родителях. Они разбились на зимней горной дороге, погибли сразу, оба. От них осталась квартира в центре города. Вера там тоже жила до двенадцати лет. Квартира хорошая, на восьмом этаже, с видом на море. Сейчас там дядя Грачик договорился с гостиницей и её сдают как номер. Он вообще им помогает, квартира даёт неплохой доход, не бабушкина пенсия. Жить можно, а ещё у них в доме всё лето сдаются две комнаты. Всё тот же Грачик им клиентов привозит. Оценивает, чтобы порядочные были, и везёт. А у него год назад сын погиб в Афгане. Хороший парень был, очень жаль, тётя Нарина теперь только в чёрной одежде ходит. Тут вообще соседи все друг другу помогают и сочувствуют. Когда Рамзеса похоронили, на всей улице целых сорок дней была гробовая тишина, и Вера не включала музыку, а Тамара Михайловна не заселяла жильцов, чтоб не лыбились и не галдели. А ещё в прошлом году у них отдыхал пожилой художник с женой, из Литвы, Пятрас. Он настойчиво приглашал Веру к себе в Каунас, учиться. И адрес оставлял. У Веры полно рисунков, она покажет. Ну, какая Литва, разве бабушка отпустит её от себя? И в Краснодар-то, в художку не пустит. Вроде как ещё маленькая. Вот и пришлось учиться на повара, да практику в пансионате проходить. Только сегодня и приехала с утра. Зато теперь на работу пойдёт, денег подзаработает, да и сыты всегда будут. Тётя Оля Гасанова, начальник в тресте, обещала устроить получше. А Антон откуда? А родители? А «Модерн Токинг» нравится?
Не было конца их беседе, ни в этот день, ни в последующие. Они с трудом расставались и с радостью встречались. Спустя неделю Антон звонил маме, оказывается, анализы те были его однофамильца, всё перепутали в поликлинике, Ольга Львовна выла в трубку и просила вернуться, а в июле приезжала сама, в отпуск, привезла аттестат. В школе сжалились над «умирающим» и выставили оценки без экзаменов. А куда делась эта злосчастная опухоль, никто так и не понял. Ни врач-сосед, ни местная поликлиника. Осталось только пятно, как родимое. И обмороков больше не было.
Через год Антон учился заочно на инязе и работал переводчиком в местном «Интуристе». Он разбирался в чучхеле и делал отличный шашлык. Антон добился желаемого и остался жить. Он просто не знал, что так не бывает. Ведь можно вырваться даже из лап всемогущей и беспощадной смерти. Можно добиться цели и переиграть Судьбу. Можно?

Спустя ещё полтора года Антона не стало. Он неожиданно пришёл среди дня домой и застал свою жену Веру в постели с другим. Антон молча и спокойно «вышел» из окна восьмого этажа, с видом на море. И упал в бесконечность. Бесконечность…

2012






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 09.10.2020 Виталий Семенов
Свидетельство о публикации: izba-2020-2915793

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


















1