Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

От чего отказался Есенин-52


От чего отказался Есенин-52
Глава переработана

ОТ ЧЕГО ОТКАЗАЛСЯ ЕСЕНИН

Литературный анализ

(Продолжение)

По соседству с немногочисленной тогда Есенинской семьёй проживал некий Сергуня, крестьянин разгульный и зловредный. Очень он не по душе был Татьяне. Мимо не пройдёт, чтобы не подковырнуть словечком колючим. Не видеть бы и не слышать его! Но получилось очень даже странно. Когда пришло время крестить новорожденного, батюшка Иоанн предложил назвать младенца Сергеем.
«Что ты, что ты, батюшка родной! — запротестовала Есенина. — Никак не можно. Так соседа нашего кличут. А он злющий-презлющий…» Улыбнулся священник, сказал по-простецки: «Ну и пусть с ним. А наш Серёженька добрым будет и умным. Божьим слугой станет, как Сергий Радонежский. Славный игумен и в жизни его поддержит. Уж поверь мне, церковнику старому…» И Татьяна супротив не пошла.
Так провидчески судьба связала Сергея Есенина с небесным покровителем земли русской. В чём эта связь — речь напоследок, а пока скажем о главном сходстве. Оба терпеть не могли малейшей несправедливости, тут же выступали против неё, а нельзя было бороться — в душе ненавидели и презирали. Пока не подворачивался случай, положить окаянское отродье на лопатки.
В прошлой главе мы сказали, что поначалу герою нашему понравились революционные новшества в поэзии, вплоть до того, что и Пушкина пора за борт современности. Но, чем больше времени отдавал он стихам, тем отчётливее и острее доходила затуманившаяся правда — не в ломке традиций настоящий путь. Ломка она и есть ломка. Разрушает под корень истинные Красоту, Гармонию и Правду. Поэзия, которой присвоили звание серебряного века, катастрофически быстро стала превращаться в блестящую конфетную обёртку. Своё отношение к такому эстетскому, богемному творчеству Есенин высказал в наброске памфлета «Дама с лорнетом». Там о солонно-пренебрежительном отношении Мережковского и Гиппиус к молодому деревенскому поэту, Лелю, народному красавцу, о деланно-восторженном восхищении его стихами и о том, как эти самые модные тогда поэты отзывались о восходящем гении в европейской печати:
«В газете «Eclair» Мережковский называл меня хамом, называла меня Гиппиус альфонсом, за то, что когда-то я, пришедший из деревни, имел право носить валенки.
— Что это на Вас за гетры? — спросила она, наведя лорнет.
Я ей ответил:
— Это охотничьи валенки.
— Вы вообще кривляетесь.
———————————————————
Потом Мережковский писал: «Альфонс, пьяница, большевик!»
А я ему отвечал устно:
«Дурак, бездарность!»
Клюев, которому Мережковский и Гиппиус не годятся в подмётки в смысле искусства, говорил: «Солдаты испражняются. Где калитка, где забор, Мережковского собор». В принципе это почти обо всех серебристах, потому что в изображении Божественной, Естественной Красоты малейшее отклонение от Оригинала это уже подделка и ложь, выдумка грешного человеческого ума и по откровению Христа — мерзость перед Богом, перед Истиной. То есть не что иное, как солдатское испражнение, собор Мережковского, искусство для искусства, чуть-чуть приближенное к жизни.
Не думаю, что Сергей с таких позиций смотрел на опусы почитателей крепнущего серебряного века; скорее — с точки зрения совести большого поэта, щедро одарённого Творцом, знающим, что избранник Его дойдёт до высшей цели. А чистая совесть — это тоже на службе Божией, и потому есенинское понимание настоящей поэзии мало чем отличается от её небесного логоса.
Мало чем отличается от истинного идеала и манера поэтического письма поэта, выработанная к двадцатым годам. В ней по-родственному соседствовали идеальное чутьё слова, поэтической музыкальности, проникновенное видение мира, красоты и гармонии, их малейших нарушений, смысла происходящего, драматургии, и всё пронизывала всегда необыкновенно сердечная исповедальность. Правда, в первые творческие годы со словом были проблемы — не всегда удавалось чётко выразить мысль, строгие правила стилистики не давались, но тут не столько талант его был виновен, сколько ложная убеждённость, что поэту, как творцу, эти общепринятые законы можно нарушать.
Поэт вправе создавать свою стилистику, свою манеру письма, даже в пику общепринятым законам. Так считал молодой Есенин. Но с годами пришёл к выводу, что законы русского языка (стилистику) нарушать нельзя, а свою писательскую речь необходимо создавать в строгих, разумных рамках традиционной классики. В качестве примера — стихотворение, написанное 13 декабря 1925 года, за две недели до ухода в вечность).

Может, поздно, может, слишком рано,
И о чём не думал много лет,
Походить я стал на Дон-Жуана,
Как заправский ветреный поэт.
Что случилось? Что со мною сталось?
Каждый день я у других колен.
Каждый день к себе теряю жалость,
Не смиряясь с горечью измен.
Я всегда хотел, чтоб сердце меньше
Билось в чувствах нежных и простых.
Что ж ищу в очах я этих женщин —
Легкодумных, лживых и пустых?
Удержи меня, моё презренье,
Я всегда отмечен был тобой.
На душе холодное кипенье
И сирени шелест голубой.
На душе — лимонный свет заката,
И всё то же слышно сквозь туман, —
За свободу в чувствах есть расплата,
Принимай же вызов, Дон-Жуан!
И, спокойно вызов принимая,
Вижу я, что мне одно и то ж —
Чтить метель за синий цветень мая,
Звать любовью чувственную дрожь.
Так случилось, так со мною сталось,
И с того у многих я колен,
Чтобы вечно счастье улыбалось,
Не смиряясь с горечью измен.
Попробуйте найти здесь хоть одну стилистическую оплошность! Однако совершенно легко можете заметить все есенинские достижения после отхода от излишней образности и перенасыщения текста диалектными словами, а также от салонности неоискусства для неоискусства, то есть от лайково-перчаточного эстетства, избегающего злободневных проблем.

Да и одной ли совершенной стилистикой одарил Есенина дерзкий отход от дьявольских пут серебряного века! В противоположность душевному замыканию в сугубо личностных проблемах он — подумать только! — в пятнадцать лет раскрыл сердце всем человеческим болям. То есть боли общие поставил выше своих собственных, а если и сочинял исповедальные стихи о себе, то эти исповеди всегда перекликались с общечеловеческими, были поучительными и для других. Но болей и скорбей земных такое количество!, и потому стоит ли удивляться, что тематика есенинского наследия — бушующий океан.
По мнению почитателей серебряного века, поэзия в постклассическую эпоху значительно расширила сферу интересов — прикоснулась к тому, что раньше было в запрете, в неведении или в забвении. На самом деле за пределами её влияния остались вера, политика, труд, борьба с проявлениями зла. Поэзия пошла по узкой тропинке мещанского эгоизма и по широкой дороге безверия, атеизма. Сергею Есенину всегда противны были такие тематические запреты, только совесть могла решить, о чём и как сочинять стихи. И потому читаем у него о Христе и Богоматери, о молодом солдате, геройски погибшем в пучине Первой мировой войны, о царевнах, дочерях Николая Второго, перевязывающих в госпитале раненых, о странниках-богомольцах, о несчастной любви, о любви счастливой, о погубленных в проруби щенках, о разбойнике, о революции, о гражданской войне, о терроре против крестьян, о природе, о несостоятельности и жестокости советской власти, о протестном кабацком разгуле, о возвращении к Богу, о православных традициях — короче, трудно назвать тему, которая не затонула бы сердце поэта. И это достойнейший ответ Гиппиус и многим другим серебристам, с презрением отбрасывавшим политические и другие гражданские темы.
Эстетствующий серебряный век (я уж не говорю о нынешней интернетской лжепоэзии) лишил права служителей муз не только забираться в тематические дебри, но и глубоко исследовать жизнь, проблемы, грехи человеческие — всё это, дескать, не дело инженеров человеческих душ (читай: представителей салонного вылощенного сброда), а ниже, гораздо ниже их достоинства. С гениальной дерзостью Сергей Александрович ответил на подобное чистоплюйство: «Дар поэта — ласкать и карябать, Роковая на нём печать. Розу белую с чёрной жабой Я хотел на земле повенчать». Роковая печать — потому что он обязан говорить только правду, какой бы жестокой она ни была. Показывать не поверхностные слои, а всю глубину явлений.
И здесь проясняется ещё одна любопытная деталь. Глубина изображения жизни требует и серьёзных, крупных жанров, и ярких масштабных талантов, и недюжинных пророческих прозрений. Серебряный век если и обладает всем этим, то в самой незначительной степени. «Да как же так?! — дружно возмутятся воспитанники и проповедники почти двух веков нового направления в искусстве. — А Тютчев и Фет, а Толстой-поэт, а Блок и Маяковский, а Есенин и Багрицкий?» Но в том-то и дело, что все большие поэты не относятся ни к одному из направлений. Они сами по себе. Они, в разной степени, по состоянию веры своей, отмечены Богом, Истиной. Они владеют всеми жанрами. Они честно отражают жизнь. Все темы им покорны. А вот невеликие, судьбой не избранные, довольствуются небольшим. Жанры им подвластны мелкие (сплошь стихи, сплошное беспоэмье). Не замечено за ними и пророчеств. Идут второй или третьей волной. И если бы не наша толерантная, всеприемлющая и всеодобряющая эпоха, многих из них читатели забыли бы в земных заботах своих.
Но Есенин был САМ ПО СЕБЕ. В автобиографии 1924 года он отделил себя от всех современных течений: «Сейчас я отрицаю всякие школы. Считаю, что поэт и не может держаться определённой какой-нибудь школы. Это его связывает по рукам и ногам. Только свободный художник может принести свободное слово». Через год, как увидим, и эта формулировка будет подведена под окончательный, истинный знаменатель, еще более объясняющий широту и глубину есенинского творчества, в котором экспромты, стихи во всех тональностях — нежные, грубые, иронические, сатирические, православные, пророческие, минорные, мажорные; поэмы — малые, большие, исторические, современные; песни-былины, сказания, сказки, частушки; поэмы драматические, иначе пьесы. И всё, за небольшими несуразицами, — с моцартовскими духовностью, изяществом и лёгкостью.
«Пускать сумеем Гоголя и дым» — иронично брал на себя поэтические грехи тех разгульных лет герой нашего эссе. Строчки эти ничуть к Есенину не относятся. А вот к поэзии серебряного века пристали, как распаренный банный лист. Есть у меня толстый том стихов классиков этой лженоваторской струи, разлившейся в мировом океане по-сатанински широко-широко. С великой неохотой ещё раз перечитал их шедевры под прожекторным светом Истины. Вывод печален. От Поэзии, данной Творцом, остались рожки да ножки. Она, в звучании модернистских дудок, стала воспевать не Божью Красоту мира, не Красоту Человека, а низменные страсти грешного человечка. Воспевать приторно-слащаво, с этаким менторско-горделивым видом. То есть настоящая суть поэтического творчеста, если говорить по большому, истинному счёту заменена мещанским мелко-духовным кривлянием — тем, что мы сейчас называем пареным и жареным. Там обо всём, а в целом ни о чём. Пусто, как в пустыне, по которой путешествовали сорок лет иудеи с тугими выями. Голое эстетство, в котором днём с огнём живой жизни не найдёшь.

Россия... Царщина...
Тоска...
И снисходительность дворянства.
Ну что ж!
Так принимай, Москва,
Отчаянное хулиганство.
Посмотрим —
Кто кого возьмёт!
И вот в стихах моих
Забила
В салонный вылощенный
Сброд
Мочой рязанская кобыла.
Не нравится?
Да, вы правы —
Привычка к Лориган
И к розам...
Но этот хлеб,
Что жрёте вы, —
Ведь мы его того-с...
Навозом... —
Этими едкими строчками Сергей Есенин перечеркнул лжепоэзию серебряного века, по-иудски предавшую Идеал Истинного Творчества и подменившую его уродцем, одетым в выдуманные красивости. Поэт наш, по ясности и смелости ума, рано распознал словесного квазимоду. И объявил ему бой не на жизнь, а на смерть. И бой этот с честью выиграл — в огромном количестве его стихов и поэм воплотился Идеал Поэзии. В них болевой клубок самых злободневных тем. И если строчки о себе, то они не ради кривляния и пижонства, а ради честного покаяния в грехах своих. В них обязательное сочувствие к тем, кто живёт рядом с ним на грешной земле. В них понимание, что все мы ходим под Богом, и надо бы жить по Его спасительным заповедям. И не только надо бы, а поэт, вопреки бунтарскому хулиганству, выпивкам и неукротимой влюбчивости, жил именно так. Когда Ахматова и Цветаева таяли в рафинированных любовных чувствах, Северянин наслаждался самозванной гениальностью, Гумилёв купался в золотой голубизне и африкано-чадских красотах, — лучший поэт Руси по-донкихотовски вступал в бой со всеми, малыми и великими, проявлениями зла: с бессмысленностью всех войн, с разорением и уничтожением крестьянства, со всем тем, что мешало ему стать певцом и гражданином отечества, а его читателям обещанными хозяевами земли русской. Есенин становился, по сути, единственным защитником униженных и оскорблённых. И это при бессчётной орде серебристов, самовозвеличенных гениев и пророков.

Хочу спросить читателей — знают ли они писателей той злополучной поры, которые бы ушли от кощунского, советского, иудинского предательства Бога и, несмотря на страшную угрозу жизни, вернулись бы к отчей, тысячелетней вере? Бросили храм и вернулись в него? А перед тем, как вернуться, оставили кощунственный атеистический пыл, осознанно использовали православные истины в стихах и поэмах, наподдавали ярому Демьяну Бедному за антирелигиозное хамство и заявили всему миру о том, что они вернулись к ночным молитвам Христу и что они молятся Богу и им надо молиться? Да, были поэты и прозаики, которые веры не бросили, но опасных возвратов из безверия в церковь не было. Я о таких ничего не знаю. И найдётся ли среди читателей кто-либо, кто бросит Сергею Александровичу обвинение в отсутствии у него славянской смелости и жертвенности?
Герой среди Константиновских мальчишек остался героем на всю жизнь. Не спорю, поэт на время поверил кремлёвским мечтателям, которые повели народ на штурм несбыточного строя — социализма. Но штурм сей начал осуществляться с бунта в раю, сначала в небесном, потом в эдемском. Вся история человеческая — это сплошные отходы от Бога и попытки построить нечто, от чего всегда оберегал Творец. Всё постоянно заканчивалось крахом. «Ну а вдруг?» — вместе с другими подумал век назад наш герой. Однако вскоре разочаровался. Он честно служил правде жизни, а она говорила однозначно — злом добра не добьёшься.
И Сергей упрямо обличал недостатки в бытии Руси советской. Знал о своей жертвенной кончине, да ведь нрав был по-рязански задиристый. Любил побеждать. Хотя и поражения случались. И сомнения наплывали, и Чёрный человек мучил, уверяя в никчёмности и забвении на века вечные. «Сам я русский и далёк, Никогда не скрою. Та звезда, что дал мне рок, Пропадёт со мною». Впрочем, то, что пропадёт, то есть настроение пропащее, забывалось, — наподобие царской водки, растворяли его россыпи гениальных строк. Их, слава Богу, были щедрые горы… «Мы умираем, Сходим в тишь и грусть, Но знаю я — Нас не забудет Русь...»





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 3
© 09.10.2020 Борис Ефремов
Свидетельство о публикации: izba-2020-2915341

Рубрика произведения: Поэзия -> Прозаические миниатюры


















1