Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 50


ГЛАВА 50

a z hloubi tůně, kde se marně loví,
vyplula mrtvá ryba stříbrná...
                 J. Opolský. Jezero

20 желтове́я, в лето 1465 от возникновения Скифии клопиной, два братца, два круглых сироты, доплелись до некоего поселения, имя которому было: Лицедейск. Они остановились в том поселении, ни одна живая душа оттуда их обоих не гнала, ни жрецов там не было в помине, ни фанатиков, некому оказалось устраивать на сирот эти злостные гонения, поэтому клопиное поселение показалось братьям вполне пригодным для дальнейшего проживания. Лицедейцы в большинстве своём до такой степени бывали заняты разучиванием своих скоморошьих ролей, что им даже дела до гостей никакого не было, они всецело погружены в самолюбование, их волновали роли и декламация монологов, относящихся к этим ролям. А что где притопали в их поселение какие-то незваные гости и незнакомцы, которым захотелось поселиться среди них, это их не тревожило, во всяком случае, увидев на улицах поселения новые два лица, местные жители только порадовались: «ого, зрителей будет больше, не станут лавки пустовать, большие кассовые сборы нам обещаны!»Жрецов в молочайном поселении Лицедейске отродясь не бывало, «сей малый городок блаженствовал в покое», так отзывались о тихом существовании туземных горожан тогдашние поэты, и были совершенно правы: именно жрецы искони сеяли рознь промеж поселянами, науськивая и натравливая одних на других, приводя всё сонное царство в неустанное движение и доводя общественную их жизнь до состояния belliomniumcontraomnes. Служители культа в тех поселениях, где они оседали и закреплялись с помощью якорей и балластов (чтоб не утонуть в пучине мятежей), весьма искусно и коварно разжигали свары между местными обывателями, и сами ж их затем обвиняли во всех смертных грехах и в неспособности жителей понимать друг друга, «упрямцы ослепшие! ― упрекали всех воюющих взаимно ослепших от злости поселян служители исконного культа, ― доколе вы будете воевать и убивать один другого? сколько дней и месяцев продолжите вы терзать землю раздорами? доколе мы будем вынуждены приводить вас, глупцов, к общему и несомненному покаянию?» А рьяные фанатики поддакивали отцам и кивали дружно головами в знак соглашения со словами учителей и наставников: «да, да... так, так...» Но так происходило в иных каких клопиных поселениях, но только не в этом блаженном поселении, имя которому: Лицедейск Заречный (ибо малый сей городок в давние годы возведён был на острове, посреди реки Гундя́вы).
Народонаселение этого городишки до того было милостивым, до того славилось своей щедрой отзывчивостью, что позволяло у себя уживаться представителям любых исповеданий, какими бы они ни были, здесь было дозволено решительно всё, о чём душа мечтает и о чём дерзновенная мысль может задумываться. Одного здесь клопиные обыватели ни в какую не намерены были терпеть: это оседлых служителей исконной клопиной благодати, именно от них они всячески избавлялись, запрещали им поселяться у себя под боком, ставили «рогатки» со всех сторон и на всех заставах, во избежание проникновения служителей исконного клопиного культа в родной их городок с его блаженными предместьями. Здесь почти каждый, без исключения, умилённо осклаблялся при встрече на улицах, ибо таково было воздействие здешних законоуложений, что «всякий да улыбнётся сородичу своему и сотоварищу и соседу, дабы сосед его тоже осклабился тебе в ответ, и мир и покой вокняжился в клопах, и не стало бы разногласий на остове богоспасаемом». Улыбки жителей цвели повсеместно: не было такого случая, чтоб сиротки где повстречали хмурого горожанина: сколь бы ни снедала его печаль, а горожанин, вопреки своей грусти и согласно статье закона хоть и через силу, а выдавливал из себя искусственную улыбку, чтоб его, понурого, не засудили за несоблюдение «улыбочного режима».
Сиротки, видя вокруг столько радостных улыбок, подумали вначале, что таковы в действительности отзывчивые сердца и души у местных островитян и что они такие милостивые и добренькие, на самом деле стремятся облагораживать свои помыслы прекрасными и добрыми поступками во имя справедливости. Но очень скоро им предстояло весьма горько в этом мираже разубедиться, запоздалов пустых своих надеждах и чаяниях разочароваться: лицедеевцы как ни осклаблялись, а души в них не теплели, как они все ни елейничали с приезжими, а сердчишки у них нимало не смягчались, обыватели островного поселения по-прежнему пребывали каменными, бесчувственными истуканами, им никому не бывало жаль, сладкие и напыщенные их речи единственно являлись разве следствием их лицедейства, они просто произносили давно заученные монологи, и вовсе не стремились помогать вдовам и сиротам в их нуждах.
Сие клопиное поселение напоминало собою вечное карнавальное шествие иносказательных фигур: по улицам города шатались одетые в разноцветные лоскутные одежды наигранно весёлые ханжи и лицедеи. Вся эта публика плясала, распевала задорные песни, ей, беззаботной и гулящей, было хорошо и весело, она, эта толпа, ни о каких горестях никогда даже близко не задумывалась. И когда два братца попытались обратиться к ним, к лицедеям, за помощью, эти жители очень мило сироткам отказали. «Веселье, ― поучал туземных жителей главный распорядитель праздников, господин Пузан, некое значительное лицо с большим животом, с длинными кишками, с глазами навыкате, ― веселье есть наше успокоение». Жители подхватывали все начальниковы изречения и восклицали на это в пылý надежды и услады: «веселье есть наше упоение!» И вот, не успели обратиться бедные сиротки к местным жителям за посильной помощью, а уже эти местные жители принялись их обвинять и отчитывать: «вот вы оба не так, как надо, живёте, оттого и голодно и холодно, оттого и неустроенны, оттого и без угла мыкаетесь... не стыдно ли молить о помощи нас, рядовых обывателей? нешто ведь мы боги какие, чтобы подпирать ваши немощные телеса, подобно костылям? идите, служите, молите богов, богинь, они вам, сироты, несомненно помогут, но никак не мы, нам ничего с облаков о нужде вашей не поступало, потому нет распоряжений, нет и помощи и нет никакой посильной милости». Лицедейцы даже прослезились, они даже обильную слезу пустили: до того крепко их проняло, как бедно и несчастно живут на свете бездомные сиротинушки, однако ж им и в головы не пришло оказать им помощь. Одно дело жалеть на словах и совсем иное: жалеть на деле, добрыми поступками.
― Добрые дядечки, дайте нам покушать, с утра ничего не ели.
― Очевидно, вера в вас шатучая, слабо богов упрашиваете.
― А каких богов? И какие они, эти боги? И как их упрашивать?
― У! да вы и того не ведаете? Понятно, почему вы голодаете.
― Дядечки, накормите нас, со вчерашнего ничего не кушали.
― Вот сперва научитесь молиться богам, они вас и накормят.
― Но ведь пока мы обучимся им молиться, мы умрём с голоду.
― Опять-таки, по безверию вашему погибнете, малодушные!
― Но как же нам обрести веру в богов, когда они к нам спиной?
― Не клевещите на богов! Они всегда помогают верующим.
― Расскажите нам, как в них уверовать? Мы б и рады, ино как?
― Веры никакой не имеете, оттого и невзгоды вас окружают.
― Нас бы невзгоды не окружали, когда бы семья цела была.
― А что стряслось-то с вашею семьёю, милые наши детки?
― Папку и мамку неведомо куда угнали, нас от них оторвали.
― Бедные наши детушки, несчастные, слезливые сиротушки.
― И вот, папка и мамка наши веровали в богов, а их угнали.
― Враньё всё это! Были бы верующими, их бы не угнали.
― Но ведь они молились, они желали нам добра, а их угнали.
― Худо молились, значит, коль их угнали и всех разорили.
― Да как же они ещё должны были молиться, дядечки?
― Исто молиться, и тогда небожители не допустили бы до этого.
― Соседи наши, как нам баили, уж куда как веровали, и они...
― Мало молились, слабо и шатко веровали, вот и погибли.
Лицедейцев невозможно было переубедить: они как считали тех сироток виноватыми в малодушии и в маловерии, так и продолжали считать, и все их несчастья выводили из приписываемого сиротам маловерия и малознания, и сироткам не удалось их убедить ни в своей невиновности, ни в своей непричастности недостаткам. Им всерьёз culpatumest(ставилось в вину) их незнание, их наивность, их маловерие, они в глазах тамошнего общества кругóм оказывались, как ни верти, виноваты. Сироток пожалели, погладили по головке, нагородили им всякой всячины во имя утешения печали, однако ж ничем не помогли, ни одна живая тамошняя душа не снизошла тогда до того, чтобы просто взять их за лапки и отвести к себе домой и накормить досыта. «Оно бы всё ладно, ино зело накладно», так о сиротолюбстве отзывалось местное население, «цвет клополюбия» и «венец истинного утешения в несчастьях и невзгодах». Сиротки, сколько ни молили, сколько их в слезах ни упрашивали, никто в те дни даже не пошевелился, чтобы помочь им по жизни. Лицедейцы нежно и с улыбками дружно отказывали сиротливым братикам: им не на что, дескать, их содержать, некем напоить, нечем накормить, негде усадить, негде спать уложить. «Ох, мы б и рады-радёшеньки принять сиротинушек, да ведь у самих семь десятков по лавкам, ну где уж вам у нас уместиться, любезные?», слезливо вопрошали тут местные жители у сироток, сочувственно кивая головами. «Живи в ладу с самим собою, ― назидательно напутствовали жители двоих сироток, ― тогда, несомненно, небожители сжалятся, а мы только, поверьте, их слепые, бездумные орудия... вот повелят нам боги, да оказываем посильную помощь сиротинушкам, и окажем, а так, без указания свыше, разве осмелимся ослушаться веления богов? коли богам то неугодно, мы разве прогневим их самовольными поступками вроде оказания помощи сироткам; вот пускай для начала нам эти боги укажут, надо или не надо сироткам оказывать помощь, ну тогда уж так и быть, когда воля божья сочетается с внутренними и душевными нашими устремлениями, окажем сироткам посильную помощь в житейском плане и не позволим сироткам затонуть среди волн житейского моря...» Иные добавляли: «Поверьте, милые и достолюбезные детушки: ни мы жестоки, ни боги равнодушны, но, поймите: нельзя прогневлять небожителей самочинными делами и не согласованными с волей богов и богинь благими поступками, у того, кто ослушается воли богов, начнутся серьёзные невзгоды, да разве хотим навлечь на свои головы эти беды? рассуди́те сами!»
А то ещё прибавляли к тем поучениям некие: «кая бо польза нам с того будет, егда поможем страждущим вопреки воле божьей? сие убо нам же, слепым, во вред и на пагубу, ничесо же путного с того ожидать, яко слабовольны клопиные чада суть, и жалостью своею изнутри теснимы и томимы, для того сироты зело принуждают нас потрудиться на ниве спасения голодающих, а сие без указания нам свыше никак содеять не можно». И сколько бы ни умоляли сироты местных безучастных жителей им помочь, все жители ссылались в один голос на некие «небесные установления», без проявления которых никак нельзя помогать ближнему, не рискуя прогневить тех богов и богинь. «И рады бы мы помогать, за нет охоты отвечать».
Хорошо ещё было устроено в клопином поселении, что спектакли проходили там каждый день, с утра до поздней ночи, плату же с них не взимали, сиротки имели возможность свободно глазеть, что и как происходит на площадях и на улицах этого поселения. Но их никто не кормил, никто о них не заботился, никому они не нужны, все разве только пили, гуляли и хохотали до упаду, на сироток в те часы никто не обращал ровно никакого внимания. Хотя не гнали и не обижали, но и помощи сироткам почти нигде не оказывали: еда стоила цеплюче дорого, цены на товары заламывали, денег у двоих братиков не было ни копейки, а задаром еды никто им не давал, ни питья, ни еды никто им из жалости отпускать не соглашался. Если бы кто из торгашей съестными припасами сжалился над бедными, голодными сиротками и попытался их потихоньку накормить, его, такого сердобольного простака, подняли бы нá смех его же друзья по ремеслу: «совсем рехнулся, что ли? ― вразумили бы они такого взбалмошного жалельщика, ― чего тебе не торгуется с прибылью? и сам себя топишь, и артель нашу срамишь». После такой суровой проработки со стороны сотоварищей по торговой части жалельщику ничего уж не оставалось делать, как сухо отказать сироткам, отворотиться от них и заткнуть себе ладошками ушные щели, ведь жалеть и не иметь возможности помочь и пожалеть на деле ― настоящая пытка для благородных душ. Вот тáк под напором общественного лживого мнения гаснут многие чистые движения сердец и потухают светочи сострадания к ближним. «И рады бы помочь, а с товарищами воевать невмочь», объясняют своё нерадение слабовольные ложные помощники, желая самих себя обелить перед судом истории, чтоб никто о них, малодушных, худого не подумал и никто б их не поминал лихом за их жалкое приспособленчество. За помощь ближнему в Лицедейске не было предусмотрено никакого судебного взыскания, однако же мнение клопиного общество было таково, что даже не наказанному впору было удавиться от позора в случае, если он окажет помощь бедняку, вдове или сиротам. Такое легкомысленное (с точки зрения большинства) поведение глупого, слепого и безумного меньшинства выглядело предосудительным и вызывало глухое недовольство со стороны «столпов общества».
А когда изголодавшиеся Хатий и Мнавий задумали украсть одну булочку, бедных сироток схватили, задержали, высекли и выгнали вон из города: помогать не помогали, ничего ко благу сироток там не предпринимали, а зато стоило им позаимствовать бесплатно еду с прилавка, вся общественность ошалело восстала против нахождения этих двух сироток в их, правдолюбов, родном городе. «Тати, гады, нечистоплотные сволочи нам тут не надобны!», взревели все единодушно, видя голодающих, но не желая разделить их горе. Их души сплошь затекли и заплыли жиром, местные обыватели давно разучились жалеть и сочувствовать, они существовали на земле, а что происходило вне спектаклей, их это не тревожило, главное для толпы: набить поплотнее свою утробу. «Срамота! ― вопияли зычно истошными голосами местные честные и чистые законники, ― эти прожорливые уродцы всех нас опозорили, они украли снедь, у них совсем стыда никакого нет, они просто обалдели, ошалели! им горяченьких бы всы́пать, чтобы основательно поумнели, долго же мы с ними цацкались!» «Ахти, какая напасть! ― возмущались там другие, согласные с первыми возмутившимися непозволительным поступком двух сирот, ― эти негодники осмелились обчистить на глазах у всего честнóго клопиного народа весь прилавок!» Таково, читатели, было житьё в этом поселении: как пожалеть, так некому, а как облаять и наказать, побить и забить камнями до смерти, тут и ленивый с печи сползёт и побежит заодно со всеми бить виновных и колотить их почём зря по голове да по хребтине: во имя искоренения общественного неустройства. «Лицедеевцы приняли сирот у себя в поселении вовсе не для того, чтоб эти негодники затеяли на улицах нашего поселения промышлять мелкими хищениями!»
И бяше воплей тамо, якобы половину градца украдено! (1465)

    Лицедеевцы срамные двух сироток изгоняли.
    «Ахти, гадины какие! Лавочку всю обокрали!»
    «Да и как земля их носит, не расселася под ними?»
    Голосили горожане зычно воплями дурными.
    А и было «преступленья», что украденная булка,
    Не рубиновое диво, не китайская шкатулка,
    Нет, обычная лишь сайка, а шумиху-то подняли,
    Будто бы сиротки эти поселенье обокрали!
    Приютить их не хотели, накормить их пожалели,
    А где саечку стянули, сразу вопли: «обнаглели!»
    Да не вы ли, горожане, не давали им покушать?
    И не вы ли тех сироток стоны не желали слушать?
    Так не вам же возмущаться на сироток поведенье,
    И мораль цветиста ваша, ино в жутком запустенье:
    Научились бы сначала сострадать, а там учили,
    А за стянутую булку да за голод не гвоздили.
    Хорошо же курвам было налетать на двух сироток!
    Горожан язык предлинен, а рассудок их корóток. (1465)






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 3
© 08.10.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2914946

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1