Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Великая Клоповия, том XI, 49


ГЛАВА 49

Остепениться он не мог, и в браке
Не видел уз для ветреного сердца.
                  Майков. Пульчинелль

Ещё не успело обвалиться окончательно сгоревшее дотла здание палаческой усадьбы, как в той местности объявился некий «фруктик» из породы гулящих и забубенных головушек. Увидев почернелое после пожара здание, оный господин набросился на сироток с ядовитой непечатной бранью по поводу подожжённого домины:
― Ваша работёнка! Нутром чую, ваша! Зачем усадьбу сожгли?
― Разве вам не ведомо, дядечка, какие там ужасы творились?
― О боги! Да какое мне дело до каких-то ужасов? Дом сгорел!
― Усадьба в течение ряда лет являлась убежищем убийц...
― Мне безразлично, чем она была, но вы меня лишили дома!
― А это, дядечка, разве была ваша собственная усадебка?
― Представьте себе: я её себе давно присмотрел, а вы спалили.
― Так откуда нам было знать, что этот дом столь вам дóрог?
― Не столько дóрог, сколько нужен, вы меня лишили радости.
― Радости? А что за радость: проживать в таком жутком доме?
― Я... мы с Леофилой вовсе не намеревались в нём проживать.
― Но тогда зачем же вам сдался этот сгоревший домина?
― Свиданки в нём устраивать, вот зачем! Ах вы, негодники!
Незнакомец был из того самого уцелевшего колена Семидырыча, чьи блудливые представители скорее бы отдали лапку или голову, или иную часть тела на отсечение, лишь бы не угомониться, лишь бы нагуляться вволю от своей жены, только бы ощутить себя важными хозяевами тленной и краткой жизни. После разорения места, где проживали представители этого многочисленного блудодейного племени Семидырычей, уцелевшие осколки рассеялись по всем городкам пространной Скифии клопиной и осели каждый в городе или селении, где им понравилось. И вот так один из этих гуляк тогда и очутился в том краю. Сиротки вопросительно рассматривали новоприбывшего, а тот с любопытством уставился на сирот. Когда же им троим молчание показалось невыносимо тягостным, блудодей первым нарушил тишину и представился: «Я, знаете ли, охотник основательно погулять, близко от дома, сами понимаете, разве погуляешь, когда возле пенатов одни глаза и уши? Звать меня, любезные мои детушки, Зубила Позёмка, вот оно как, ибо...» Здесь он внезапно замялся и умолк: ему послышалось, что в кустах кое-кто, вопреки его опасениям, завозился, однако, прислушавшись повнимательнее, блудодей ничего подозрительного не расслышал, потому продолжал точно с того слова, на каком оборвал своё нудное повествование: «...ибо зубы мои во рту покамест здоровёшеньки и целёшеньки, а Позёмка, потому как стелются передо мною дамочки позёмкою, ну да это вам познавать рановато и не по возрасту».
Но жажда хвастовства победила в блудодее остатки скромности, он пустился в такие подробности, в такие откровения, что сиротам тошно сделалось от его повествований о пошлых похождениях. Он победоносно взирал, сверху вниз, на несчастных сироток, «я ли, ― похвалялся блудодей, ― не гожусь в знатные любовники? да у меня сотня таких за одни только сутки набирается, мне стоит только кинуть клич, достаточно лишь свистнуть, и вот они, мои любушки, все как подбор!» Сиротки стояли и слушали дядькины исповеди, у них просто в головах не укладывалось: как вообще этот дядечка на белом свете-то живёт с подобными душевными разладами? Они ж у него почти ни о чём не спрашивали, он сам к ним подбежал, сам, как ошалелый, приступил к ним с ядовитыми ругательствами, напоследок примирился с сиротками и пустился в воспоминания обо всяких любовных своих похождениях. И как изволите его понять? Сиротки молчали, они беззвучно выслушивали потоки гнусностей, подробных интимных отчётов этого старого хахаля в своих делах, своих победах над разбитыми клопихиными сердцами. Сколько он раз успел за долгие годы жениться и скольких детей он побросал и как тяжело и дорого обходятся ему каждая новая жена и каждое на новом месте молодое клопиное потомство. «Ох, слов нет, как же я, деточки, утомился ото всех домашних неурядиц! Прямо-таки сил в телесах моих не осталось, до чего ж меня, бедного, допекают жёны и тёщи!» Сиротки, слушая дядину исповедь, сочувственно кивали, как китайские болванчики, своими несмышлёными головками.
― Вот кабы усадебку вы не спалили, неплохое вышло бы...
― Да не хотели мы её сжигать, но там засел наш недруг.
― Нет горшего недруга для истинного франта, как не тёща...
На этом слове пожилой гуляка был вынужден вдруг умолкнуть:
― О чём это ты, негодник полувысохший? Какая тебе тёща? А?
― Я... м-м... э-э... никакая не тёща... успокойся, дорогая моя...
― Ты вообще чего себе позволяешь, мерзавец забулдыжный?
― Мне ничего... мне тово... не сердись... усадьба вот сгорела...
― Усадьба тебе сгорела? Совесть у тебя сгорела, блудодей!

    Выпалив слово «усадьба», любовница львицею гневной
    Сразу на дядю того пожилого набросилась хищно,
    Злобно в него коготками вцепилась, как ни отбивался
    Бедный гулящий страдалец, никак от неё отбодаться
    Сил в телесех не имел, железною хваткой клопиха
    Ибо сия обладала, с воинственной дамой не сладить.
    «Я покажу тебе тёщу, такую ты тёщу увидишь, ―
    Воплями край оглашала любовница эта, ―
    Что никакой тебя знахарь вовек не поднимет,
    Я всё, что можно, тебе отхвачу, откушу, ахти, мерзость!
    С тёщами водится он за моею спиною, гадёныш!
    То-то давно за тобой замечала шаги не в те степи». (1465)

Едва только несчастному блудодею удалось угомонить любушку и поселить в её сердце мир и надежду на лучший удел, как откуда ни возьмись из кустов выскочила одна из его законных пассий, его чуть удар не хватил от неожиданного поворота неблагополучных и непредвиденных событий. Законная пассия, с которой блудник уж не первый год совместно проживал, набросилась на гуляку, начала избивать его тростью с остервенением, обливать его помоями, ибо никак того не ожидала от своего благоверного, что он и от неё тоже примется погуливать по-чёрному. «Я тебе доверяла, я никогда, слышишь, образина ты этакая, никогда тебя не подозревала, ты же вот как со мною обходишься, негодный!», рыдала его пассия, видя его наглое рыльце, насмешливое выражение физиономии. Гулящая же скотина шестиногая оправдывалась: «я-то что, я ничего, только так, мне-то что за дело? коль тебя это маленько задело...» Пассия с размаху влепила блуднику пощёчину: «вот тебе, нахалюга!» «Ум у тебя, что ль, окончательно помутился? ― сделал попытки немного пристыдить свою пассию пожилой блудник, делая знаки любушке, чтобы та убиралась отсюда подобру-поздорову, ― как-никак здесь детки, клопятушки малые, негоже выяснять отношения при детях, непедагогично...» Сиротки на это отвечали: «Да ничего страшного, дядечка, говорите, что хотите, вы после ваших излияний ко всему, поверьте, привычные». Блудник из бурого сделался лиловым, ещё с ним никто таким тоном не разговаривал. Пассия опять налетела в ту же самую минуту в ярости на бедолагу и снова принялась мужа своего лупцевать палкою по лицу, по спине, по животу, по лапкам, по шее, как получится, а блудник знай себе покряхтывает от боли.
Услыхала и любовница того блудника, что законная его жена не желает оставить беднягу в покое и продолжает его истязать, что об него жена почти всю свою трость измочалила, желая поучить того беспутного гуляку. Сердце в любушке взыграло, и она поспешила к блуднику на помощь и накинулась на его законную жену, начала с нею невиданную грызню, а блудник, видя, как за него дерутся, до того развеселился, что не удержался и прыснул от смеха. Такую наглость ни его жена, ни любовница не могли снести, они тогда уж обе объединись в общий фронт и ударили по этому обидчику, и от него пух и перья аж полетели. Гулящий стонал под колотушками.
― Ишь ты, домик он себе для гулянок высмотрел, негодник!
― И нет, чтоб жену сюда позвать, так он тайком эту водит.
― Признавайся, запечное пугало: со сколькими нагулялся?
Порыжевший от ужаса Позёмка беззвучно шевелил языком.
― Да что с ним зазря одно и то же перетирать? Обыстукáнился.
― А вы, мелюзга, что здесь застыли? А ну, пшли вон отсюда!
Напуганные гневными воплями жены и любовницы, клопята не заставили их дважды повторять одну и ту же команду и убежали с поля боя со всех ног, только пятки замелькали. Сердитая жена взяла своего дуралея в охапку и потащила его к родному очагу, а сама по пути домой нудно читала мужу нотации, убеждая, доказывая на пальцах, до чего он неправ, как плохо он себя ведёт, что поведение у него безобразно и недостойно клопиного мужа. Гуляка плёлся за нею и на всякий гневный выпад с жениной стороны соглашался, и не помышляя перебивать потока супружних обвинений. Неверный муж совсем уничтожился в глазах своей жены: пассия его свирепа, люта же бе на расправу, чесо ради бояшеся муж жены своея, убо могла тая убить блудника окаянного. (1465): «усадебку приглядел себе, видишь ли!» и ещё: «выбрал усадебку под будущую свадебку да от жены нагуляться, с любовницами наваляться». Супруг на это ни гугу. Жена его гнёт и так и сяк в дугу, а муж знай себе молчит в кулачок да носом лишь тихонько посапывает, ни слова ей в ответ и ни ползвука. На том и жена угомонилась: нелюбо ругаться, когда в ответ не изволят бодаться. Покричала гневная жена, да умолкла: у неё вся охота пропала ругаться со своим гулящим ходоком, охотником за посторонними клопихами. И таким её мужичонка тогда в её глазах показался паинькой, что жена не выдержала миролюбия, сочившегося изо всех мужниных пор, и расцеловала этого простака в обе щёчки. Сметанник облизнулся и осклабился: как и всякий, кто привык погуливать, её муж обожал нежности, увенчивавшие в конце ссоры никому не нужные выяснения отношений. Но мирной развязки сиротки уже не имели удовольствия наблюдать: их давно уже прогнали, они убежали, с ними обошлись крайне по-хамски.
Спалённая же сиротками усадьба долго ещё дотлевала вечером.








Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 07.10.2020 Лаврентий Лаврицкий
Свидетельство о публикации: izba-2020-2914257

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1