Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

По сусекам памяти (7)


Глава 7. Искусство быть уволенным




Просеивает жизнь сквозь сумрачное сито…


1

Я родился и вырос в одной из среднеазиатских республик, проще говоря, на окраине Великой Иллюзии. И потому моё отношение к жизни определял здоровый провинциальный консерватизм - тот самый, что крепче цементного раствора связывает государственные кирпичики в единое целое. Консерватизм базировался на постулатах. Их было много, слишком много вокруг. Некоторые обращались в догмы. Они переполняли окружающий мир, где каждое здание возводилось только для того, чтобы увенчать фронтоны крылатыми фразами.
Ещё не умея читать, я знал, что искусство принадлежит народу. В кинозалах поверх экрана красовался непреложный пассаж лукавого самозванца: "Из всех искусств для нас важнейшим является кино". Непонятно было, кто скрывается за местоимением, но все сидящие в зале свято верили, что речь идёт именно о них.
В фойе школы меня встречал самородок в образе доброго дедушки, который призывал силой взять у природы то, что зовётся милостью.
"Человек - это звучит гордо", - внушал на лестничном марше Алексей Максимович Пешков.
"Учиться, учиться и учиться!" - заклинал самозванец с транспаранта в актовом зале. И сколько же афоризмов он накартавил за годы Великой Смуты! И если бы только он - скверы заполоняли умные мысли его сподвижников, писателей, полководцев, учёных и шарлатанов. Время от времени их отстреливали, как ворон загадивших парк, но появлялись новые и каркали с оголтелым упрямством. Табличек было много - больше, чем в зоопарке.
На крышах неоновым светом горели святые слова: Мир, Труд, Свобода, Равенство, Братство и Счастье, под ними громоздились захламлённые балконы. Центр города украшал монументальный - из мрамора и бетона - Кодекс строителя коммунизма. Заповеди звучали торжественно - и дико: "Человек человеку - друг, товарищ и брат" - всё сразу, в одном флаконе. Даже рекламные щиты, если можно назвать рекламой призывы Сбербанка и Аэрофлота, смотрелись предметами наглядной агитации.
На безглазом торце министерства торговли во весь исполинский рост был изображён великий догматик эпохи Владимир Маяковский. Он стоял, расставив длани. У ног его ползали нарисованные букашки-люди и козявки-машины. Крохотный гаишник, задрав голову, недоумённо взирал на горлопана. А тот вещал: "Дорогие дяди и тёти, скажите, сделайте одолжение, чего вы нос под трамваи суёте, чего вы прёте против движения?" Плакат висел в тупичке, где движение отсутствовало напрочь, трамваи - тем паче, их вообще в городе не было. Призыв звучал двусмысленно, и заразительным непочтением веяло от глагола "прёте".
Догматики брали в клещи. "Мужчина обязан иметь техническую специальность", - проповедовала моя классная руководительница. "Главное назначение человека - работа, - убеждали прочие учителя. - Кто не работает, тот не ест". Это были истины, не требующие доказательств; в жизни, в отличие от математики, все постулаты считались аксиомами, и я соглашался, даже не задумываясь: а главное ли?
Милости от природы я не ждал, но и насиловать её не собирался. Учился по накатанной схеме: школа - институт. Предполагалась аспирантура - когда-нибудь потом, в будущем. Догмы оседали в сознании. Время мяло их грубыми лапами, лепило нелепые формы, отбрасывая ненужные. Осталось немного, чуть-чуть. Удивительно, но все оставшиеся принципы внушила мне мать. В младости, когда молочные зубы ещё хранятся в заветной шкатулке, я написал стишок: "Не кичись ты раньше срока гениальностью своей, непонятно, что от Бога, что - от матери твоей", но только в старости понял, что Он и Она, в сущности, единое целое. Странное дело, Бог говорил Её устами и укорял ласково, как могла только Она.
Женщина, которую оставил Бог, теряет право называться Матерью - теперь я точно это знаю.
Следуя маминым внушениям, я никогда не занимал денег. Ни при каких обстоятельствах. Ни у кого. Ни копейки. Финансовую зависимость считал игом. От дурного начальника можно ускользнуть, из финансовой неволи - никогда. "Весь мир живёт в кредит!" - говорили знакомые. - Ну и хер с ним - пусть живёт, а я не стану. Я предпочитаю свободу.
А вот ссужал охотно, отдавая последнее. Знал кому и сколько, и ни разу не ошибся, пока не наступили смутные времена и давние знакомые приобрели невнятные очертания.
Я был убеждён, хороших людей много, плохих вообще нет. "Ты живёшь среди людей, - говорила мама, - спрятаться от них невозможно, да и бессмысленно. Они всё видят, всё слышат, всё знают. Не соблазняй ближнего, не создавай ситуацию, в которой твой лучший друг станет злейшим врагом".
Я так и поступал. Во всех несчастьях винил самого себя. Если хорошенько покопаться, я сам виноват в бедах, свалившихся на меня: или поступил неправедно, или, что чаще всего, не настоял на своём. Вот и теперь воспоминания упорно подсовывают мне неблаговидные поступки, как будто вся жизнь состояла из событий постыдных и жалких. Как странно устроена память: за что же она так наказывает меня? Неужели и дальше будет то же самое?
И был ещё один принцип, которым я руководствовался всю жизнь. Принцип простой до изумления, но люди почему-то отказываются следовать ему. Я говорил себе: "Если что-то делаешь, делай лучше всех", и берясь за дело, пытался добиться наилучшего результата. Удачи быстро забывались, неудачи оставляли горький осадок, подслащённый мыслью: я пытался. И много лет спустя счастливо содрогнулся, услышав заветную фразу в гениальном фильме Милоша Формана.

2

Окончив институт, я угодил по распределению в Главное управление энергетики и электрификации Туркменской ССР, сокращённо - Туркменглавэнерго. Главк включал в себя многочисленные предприятия и мелкие электростанции, рассыпанные абы как - без умысла, но и без замысла - по всей территории республики. Разрозненные элементы предстояло объединить в разумное целое, послушное общей задаче, в то, что называется энергосистемой. Меня послали в экспедиционную поездку с целью изучения возможностей решения этой задачи. Начал я с побережья Каспия, побывав на Окаремской и Челекенской базах энергопоездов.
Каспий катастрофически мелел. Остров Челекен превратился в полуостров. Водозабор удлинялся и выносился всё дальше в открытое море. В посёлке Карагель - туркменской Венеции - можно было всухую пройтись между тонкими сваями. Домики на курьих ножках, песчаные холмы - то ли дюны, то ли барханы, и синяя полоска вдали, похожая на мираж.
Неподалёку от Окарема, в Гасан-Кулийском заповеднике галдела пернатая тусовка.
По мелководью бродили розовые фламинго, выдёргивая ноги из прибрежного кипятка.
Белые маклеры - алчные пеликаны - набивали мошну, подвешенную к клюву.
Серые цапли барражировали в воздухе, выполняя охранные функции.
Солнце плющилось о горизонт. Пахло йодом и рыбой. Жёлтые севрюжьи куски пузырились, жир капал в угли костра; в свете всполохов я нетвёрдой рукой рисовал будущие электрические схемы.
Море, словно обидевшись на советскую власть, отступало на Запад. Учёные путались в догадках и во всём винили Кара-Богаз-Гол. Они предлагали перекрыть плотиной пенный пролив, воспетый Паустовским. Со времени его путешествия здесь ничего не изменилось: тот же крутой рассол - малахитовая рапа, белый наст, сонные механизмы и мирабилит в белоснежных кучах. Чуть к северу, за низкой грядой пряталось место ссылки Шевченко. Бедный хохол был опечален мыслью о родине. Мне предстояло прожить здесь целую жизнь и по возможности приукрасить её.
Потом были горные Гаурдак и Кугитанг, дорога по правобережью Аму-Дарьи, Бешир, Бурдалык.
Впечатления множились, складывались, запоминались.
Среди наиболее значимых:
фисташковые рощи у Кала-и-Мора…
уютный Тахта-Базар, круглая площадь, тонкий звонкий кирпич…
Бадхызский заповедник - естественный змеепитомник, куланы, саманные аулы, бивни саксаула, ящерицы на пляже в сером камуфляже...
Я пылил по древним дорогам и уже привычно и твёрдо вырисовывал на самодельных картах будущее энергетики…
Ташауз...
Ильялы...
Куня-Ургенч с самым высоким в Средней Азии конусообразным минаретом. Когда-то этот город обесчестили татаро-монголы, а потом до основания разрушил колченогий Тамерлан…
Поражало обилие тепе, под каждым покоился неведомый населённый пункт. Сколько бед претерпела эта земля за сорок веков цивилизации! Наконец-то на ней воцарились мир и покой. Надолго ли?
На крайнем севере республики жили казахи. Они поначалу угостили меня чаем с молоком, а потом, сладко щурясь, закормили варёной пищей. И уже не мог я подняться, так и сидел в сумерках на тёплом камне, разглядывая строгие отроги Устюрта. Величественное зрелище! Эти места описал Платонов в своей социалистической ахинее "Джан".
Ночью меня повезли на охоту. Утлый газик шнырял по такыру. В свете фар метались обезумевшие джейраны. Я не стрелял. Убивали другие. Я был наблюдателем, как Бабель в Конной армии. Мне было пакостно. Я люто ненавидел себя за то, что позволил вовлечь в эту бойню. И никогда более не участвовал в мерзости, именуемой охотой.
"Зверей отстреливали. Пули нанизывали в магазины. Кого ж мы, братцы, обманули, сжигая шкуры их в бензине? И освежёванные туши в машину смрадную грузили. Звериные немые души за нами медленно трусили. В кабину рвался запах пыли. Ещё дымилась плоть нагая. Кого ж мы, братцы, обдурили, расстреливая и распиная?"
Результаты поездок отразил на оперативных схемах и секретных крупномасштабных картах, хранящихся в республиканском штабе ГО. Впоследствии регулярно, с периодичностью один раз в полгода вносил изменения и дополнения. Избегая бумажной волокиты, спускался в бункер с пустыми руками: местоположение объектов энергетики помнил безошибочно. Условные обозначения легко ложились на пустые, почти что контурные карты. Лишь конопушки колодцев расцвечивали её. В массе это были солёные источники, пресные почему-то носили непристойные названия - туркмены стеснялись переводить их на русский язык.
Вот лишь одно, самое безобидное из названий "Кырг гыз ой": кырг – сорок, гыз - девушка. Можно только гадать, что произошло у водопоя. А не здесь ли совершил свой тринадцатый подвиг вездесущий Геракл? Он бывал, говорят, в этих местах...

3

Проработав год, я понял, что ничего не знаю. Нет, я знал больше, чем нужно, но вот нужного как раз и не знал. Странно, но меня окружали такие же несведущие люди. Они не могли написать деловое письмо, составить отчёт, изъясниться на мало-мальски техническом языке. Их не учили этому в школе, не учили в вузах и техникумах. Второй сложностью было отсутствие логики - той самой, без которой любая деятельность превращается в бессмысленное занятие. И не потому, что она непосильна: нелогичность - выгодна. Всяк самочинно загонял себя в клетку специализации, надеясь стать незаменимым, и профессионально шипел и кусал тех, кто отважился приблизиться.
Это было время, когда в практике царствовали арифмометры, и первый мой начальник определял запас картошки на зиму по логарифмической линейке. Режимы считались на стендах. Кропотливая работа. Неосторожное движение уборщицы грозило разрушить многомесячный труд. До БЭСМ-4М оставалось пять лет, до ЕС-овской серии - десять, а о компьютерах слыхом не слышали, а если слышали, то скептически улыбались. Но уже тогда было понятно, что самое интересное происходит на стыке специализаций.
Меня послали в ВИПК - преподаватели внимали мне с изумлением: я знал больше их, но не потому, что был умнее. Они прятались в тех же удобных клетках. Каждое слово с воли казалось откровением. Контакты с научно-исследовательскими и проектными институтами повергали в смятение. Везде сидели Лоры, Доры и Жоры, как звери - в клеточках. Невостребованные, они злились на весь белый свет, злословили и весело чинили козни. Квалифицированные работники были наперечёт. Вопрос с аспирантурой отпал сам собой – мне не хотелось множить ряды профессиональных бездарей.
А, между тем, исподволь, незаметно энергосистема собиралась как кубики с нарисованной картинкой. Вводились новые связи, генерирующие мощности на современных электростанциях, демонтировались дизели, перебазировались в неизвестном направлении энергопоезда. К сожалению, списывались на металлолом мелкие гидрушки. Возражения не принимались - шла борьба за снижение эксплуатационных расходов. Обезображенный ландшафт в оценке эффективности не учитывался. Помню, как обескураженный, стоял на развалинах Каушут-Бентской ГЭС. Рядом вздыхали оставшиеся без работы, поделённые на киловатты туркмены. А пятнадцать лет спустя меня пригласили разработать мероприятия по созданию возобновляемых источников энергии.
"А ведь это, братцы, уже было", - сказал я и перечислил речушки, где когда-то вращались экологически чистые вертушки...
Слово "карьера" считалось бранным. Предполагалось, что карьериста заботит личная выгода, но никак не общественные интересы. Мне не было дела до формулировок, выгоды я не искал - жила бы страна родная, и нету других забот.
Карьера моя развивалась по трёхтактному циклу. Первый такт отводился постижению и освоению вверенного участка работы, второй - оптимизации деятельности, третий - включал в себя подготовку преемника и передачу ему отлаженного механизма управления.
Завершив цикл, я просил и получал у руководства новый сегмент деятельности, не имевший ничего общего с предыдущим. Всё приходилось начинать с чистого листа - предвкушение обещало погружение в таинство. В 32 года меня назначили начальником отдела капитального строительства. Это была ипостась, не имевшая ничего общего с моей прежней деятельностью. Я рисковал, соглашаясь занять эту должность, и всё-таки решился.
Мне предстояло построить то, что я когда-то нарисовал. Перст судьбы тюкал по темечку - больно и мерно, как метроном, не знающий покоя. Перпетум мобиле и мобиле перпетум.
Локтев, начальник Главка, относился ко мне по-отечески. Он меня ценил в строго выверенном рублевом эквиваленте - я получал надбавки из директорского фонда. Наши отношения складывались превосходно за исключением несуразицы, маленького такого пустячка: я считал, что служу делу, а он думал, что ему. За государственный счёт. Бог ему судья, хотя - уверен - и в этом случае он потребует суда присяжных.
Я достиг последней ступени на иерархической лестнице. Выше помещался номенклатурный уровень и пребывали на нём те, кто занимал руководящие посты на совершенно иных основаниях.
Номенклатурный слой в союзных республиках имел существенную особенность. Должности квотировались по национальному признаку. Они давно и, казалось, навечно были поделены между коренной и некоренной элитой. И хотя официально такой делёж не афишировался, о нём знали все и перешептывались, не рискуя заявить во всеуслышание. "Если б ты был туркменом, я давно назначил бы тебя своим замом", - сказал мне Локтев. Увы, я был русским, но и он был русским, по крайней мере, казался им, а вот поди ж ты...
Каждый начальник номенклатурного пошиба превращался в полновластного главу землячества. Только русские не кучковались, размазавшись в безликом интернационализме, только они носили ярлык "советский". Теперь название этикетки иное, но изменился ли сам расклад?

4

Главк - точная копия Минэнерго в масштабе один к пятнадцати (по числу союзных республик) - напоминал двуполое существо. Одна половинка монстра плодила многочисленные объекты энергетики (и не только), другая - эксплуатировала. Одна половинка жаждала строить побольше и побыстрей, другая - поменьше, но качественней. Антагонизм частей, доведённый до абсурда, казался полным и окончательным.
Эксплуатацию возглавлял Главный инженер - умный, болезненного вида еврей, непререкаемый авторитет, нагородивший вокруг себя многочисленные службы и лаборатории. Работавшие в них спецы осуществляли по существу научно-исследовательскую деятельность. Паразитируя на местной специфике, они плодили региональные рекомендации, карты районирования, обоснования, предписания, методики, служебные записки, приказы, заключения и прочую белиберду в неимоверном количестве. И появлялись проекты с линиями электропередачи на оцинкованных опорах и закрытыми подстанциями в чистом поле. И никого, кроме строителей, не смущало, что такого количества оцинкованного металла не производит отечественная промышленность, а подстанции задуманы размером с Лужники. Полки ломились под тяжестью проектной макулатуры. Робкие попытки реализовать некоторые из прожектов превращались в долгострои и незавершёнку, объем которой рос как опара и составлял несколько годовых планов. Подрядчики уходили из республики.
Я знал как изменить положение. Надёжность электроснабжения, о котором так ратовал Главный, намеревался обеспечить за счёт количества: две линии на вибростойках вместо одной на центрифугах, пять блочных подстанций вместо одной "россыпью", при этом резко сокращались сроки строительства и высвобождались замороженные под незавершёнку денежные средства.
Против меня ополчился весь Главк. Мои планы превращали в бесцельную деятельность многих служб и лабораторий. Пострадавшие, разумеется, жаловались Главному. Он недовольно кривился, мелко пакостил и смотрел на меня как на изменника, предавшего эксплуатационную братию. Я не спорил и не конфликтовал, чувствовал собственную правоту, уверенный, что с ней никогда не согласится Главный. Время рассудит, думал я, кто прав, а кто нет.
В 1992 году Главный умер. Он уже не был таковым - самостийное государство одним махом ликвидировало квоты на власть и ввело монополию. Последний год он был обыкновенным специалистом, но по-прежнему ратовал за дело, безропотно выполняя любые задания. Меня давным-давно изгнали из энергетики с волчьим билетом. О его смерти я узнал от бывших сослуживцев. Они рассказали мне, что умер он от удушья в какой-то ташаузской глуши, в командировке, когда под рукой не оказалось паршивого лекарства от астмы. Мои бывшие сослуживцы ошибались: он умер, надышавшись угарным газом свободы. Как много нас умерло в те годы, гораздо больше, чем в сталинских лагерях - целая страна, и некому составить скорбные списки.
Я пришёл на похороны, глядел в лиловое лицо и думал: "Ну вот оно и рассудило всё - по-своему"...
По обыкновению мне пришлось вникать в каждую мелочь. Двуликий Янус - я совмещал функции заказчика и подрядчика. Тяжёлая задача - одной рукой заказывать, а другой строить. Это всё равно, что играть на двух музыкальных инструментах разом. Зато через год с плохо скрываемым удовольствием принимал строителей, оспаривавших подряд.
К множеству обязанностей прибавилось участие в партийных посиделках, а так как уровней было несколько (райком, горком, обком, ЦК), отрываться от насущных проблем приходилось ежедневно. Сборища проходили вечером - днём, надо понимать, партаппарат готовил грядущие решения. Мне пришлось перестроить свой график: на службу я приходил ранним утром и до начала рабочего дня успевал упорядочить все текущие дела.
Трудно бы мне пришлось, если бы не связи в Минэнерго.
Политику в любом министерстве – и тогда, и сегодня - определяет среднее звено управленцев. Руководители из числа неприкасаемых при всей своей значимости выполняют сугубо представительские функции. Становой хребет отрасли составляют начальники отделов. На первом месте у них дело и кредо: "если не мы, то - кто?" И не по идеологическим соображениям, а потому, что это действительно так.
Начальниками отделов Минэнерго СССР работали в основном женщины. Они были прекрасными работницами, я с удовольствием вспоминаю их фамилии - Трефилова, Бывшева, Волкова...
Маргарита Васильевна Волкова возглавляла ведущий отдел Главного планово-экономического управления. Это был тот редкий случай, когда человек занимал своё место. В ней не было столичной чванливости, она обменяла её на феноменальную память. И логику - железную, как Феликс Эдмундович. О её неподкупности ходили легенды. Я убедился в этом сам. Я возил ей книги. На периферии, в аульных магазинчиках, среди отечественного ширпотреба - шире некуда - и продуктов, на ценниках которых стояли забавные надписи: "сир", "мило", "курва жареная", можно было откопать истинные шедевры. За эти книги Маргарита Васильевна платила подлинную цену. Я помню, как она бежала за мной по длинному коридору, дабы вернуть копеечную сдачу. Это был не принцип, это была врождённая порядочность. Как же не хватало её стране, которую я считаю своей родиной.
- Маргарита Васильевна, знаете в каком окружении лежал этот Уоррен? Среди набора кастрюль с такими этикетками - каструл, каструлка, каструлчик...
Не сразу, но довольно быстро, она распознала во мне родственную душу и прониклась доверчивой симпатией. При ежегодном формировании планов возникала разница между лимитами и сметными данными. Разница значительная, и оставалась она у Волковой, её некуда было деть - замучаешься распихивать. О ней никто не знал, только мы двое. Эти никому ненужные средства являлись источником финансирования внеплановых объектов, которые, возникали по мановению волшебной палочки местного ЦК. Как, например, юбилейные объекты великого Махтум-Кули, о котором вспомнили незадолго до официальных торжеств.
"Ему уже двести пятьдесят лет. Неужели в течение этого срока нельзя было заказать проект?" - спросил я у одного партийного деятеля, который долдонил мне о важности переживаемого Туркменией момента.
Или эпопея, связанная с переселением нохурцев, потомков Александра Македонского, рассаженных им по горным вершинам для охраны не менее горных перевалов. Боже мой, сколько сил и времени отняли у меня мероприятия по электроснабжению трёх новых совхозов, куда этих нохурцев решили поселить! А они так и не снизошли до равнины, побрезговали.
Не раз Маргарита Васильевна помогала мне в феерических ситуациях из цикла "Нарочно не придумаешь, и не мечтай". Однажды под занавес года, а именно 27 декабря, Локтев получил задание ЦК снять с ввода два жилых дома, строительство которых даже не начиналось, потому что тот же ЦК обязал Минстрой возводить другие объекты - на нас ему было насрать. Теперь мы портили благостную картину выполнения республикой социальной программы. Задание, как водится, абсурдное и невыполнимое. Я хорошо это понимал и потому во время перелёта в Москву молчал. Весь день 28 декабря мы мыкались по коридорам Госплана – том самом здании, где когда-то располагалось Правительство СССР, а ныне восседает Государственная Дума Российской Федерации.
Безошибочная примета: если ключ в дверях, значит, в кабинете кто-то есть. Встречали нас суровые и недовольные лица - от дела, понимаешь ли, оторвали! И у всех пустые столы, развёрнутые газеты.
От ходоков отмахивались:
- Да вы с ума сошли! Поправки 15 февраля закрылись, а сегодня какое число - знаете?
Попутно встречались оригинальные типы. Один из них похвалялся тем, что знает типоразмеры всех гвоздей, производимых в мире:
- Это мой хлеб...
К концу дня безнадёжность ситуации стала понятна даже Локтеву. Он поехал на Старую площадь покупать билет в кассе ЦК КПСС, а я поплёлся на Китайский проезд, в Минэнерго. Зашёл к Маргарите Васильевне.
- Что не весел, голову повесил? - спросила добрая женщина, и я поведал ей о своих мытарствах. Она хохотала до слёз:
- Ой, держите меня - сейчас помру! - Хваталась за бок под левой грудью. - В первый раз такое слышу! Они - что? – у вас все идиоты?
- А у вас?
- Через раз. Так ты здесь на Новый год останешься? - И тут в её глазах сверкнула догадка: - А наши поправки ваших идиотов устроят?
- Не знаю.
- Ну так звони в это... как его?.. ЦСУ (Центральное статистическое управление).
И я, чертыхаясь, начал крутить диск телефона, жалея об отсутствии тастатурного аппарата…
Набор злосчастного шестнадцатизначного номера из-за постоянных сбросов на линии казался пыткой…
Наконец, дозвонился.
- Говорят, привозите изменения, - сказал Маргарите Васильевне.
- Вот и ладненько.
Она тут же села за машинку, двумя пальцами отстучала письмо…
Сбегала-подписала у начальника Глав ПЭУ Панфилова…
Позвонила на "чистую" половину. Узнала какой из пятнадцати (!) замов на месте… -
и через десять минут вручила мне полностью оформленные поправки. Жилых домов как ни бывало. Их и не было. И я убедился в очередной раз: у нас никогда не было плановой экономики. Она всегда у нас была внеплановая. Как советское государство - оно тоже никак не укладывалось в прокрустово ложе логических умозаключений.

5

И были другие красивые люди, соратники по свершениям. Например, Зубков Григорий Яковлевич, начальник московской механизированной колонны треста "Спецсетьстрой", семидесятилетний старик, сутулый, похожий на горбуна о длинных ногах, с носом-крючком и непокорными бровями. Дружил он с Гришиным и дорожил этой дружбой. Раз в неделю встречался с ним в парной. Там, обёрнутый полотенцем, Зубков решал многие свои проблемы, и где бы ни находился, всегда стремился возвратиться в Москву к урочному часу.
Я познакомился с ним на чужом объекте. Мехколонна строила линию для электроснабжения земснарядов на канале. Объект сооружался по титулу Минводхоза СССР. Когда Зубков позвонил мне, представился, а потом попросил сопровождать его в поездке, я удивился, но виду не подал. Прилетел в Мары рано утром. Зубков встречал меня с многочисленной свитой: его сопровождали прыткие мальчики-москвичи, главный энергетик Главкаракумстроя Кириченко и представители местных сетевых предприятий. Мы расселись по машинам и покатили в Захмет. По дороге завернули в придорожный ресторан. Угощаю, сказал Зубков. Трава, шашлыки, сюзьма, коньяк - из старых запасов, на французском спирту. Пили вяло - эдакая жара! Сам Зубков почти ничего не ел. Перед ним стоял стакан со сметаной, твёрдой как алебастр, и он изредка скоблил её столовой ложкой - другой не было. Но какими же глазами он смотрел на жующих и выпивающих!
- Григорий Яковлевич, а вы почему не едите?
- Язва, дружок, но я насыщаюсь, глядя на вас.
Потом на вертолёте мы летели вдоль канала. Мальчики глядели в иллюминаторы и уточняли подъезды к пикетам, обозначенным на планах. Зубков занимал присутствующих рассказами. Он был бабник, по крайней мере, на словах, и эта благодатная тема, казалось, поглощала всё его внимание. Изредка кидал взгляд на жёлтую полоску отороченную зелёным камышом, и лишь однажды хмыкнул вне всякой связи с контекстом беседы: "Смету, гады, выбрали, а теперь подбивают". Он имел в виду ташкентскую МК-71, которая, провозившись несколько лет, отказалась достраивать линию. Теперь её навязывали Зубкову.
Наконец мы приземлились в Ничке.
- Ладно, беру, - сказал Зубков Кириченко.
- Да вы что, Григорий Яковлевич! - загалдели мальчики. - Да мы всю технику угробим в этих песках!
- Цыц! - сказал Зубков. - Решение принято. Теперь всё зависит от него. - И он ткнул пальцем в меня.
Немая сцена, в которой я - главный герой.
- С какой стати, Григорий Яковлевич?
- Знаю, что говорю. Трест выкинет из плана какую-нибудь твою линию. Видишь ли, я перегружен первоочередными объектами - их трогать нельзя.
Меньше всего мне хотелось, чтобы выкинули мои, системообразующие линии. Никто не знал каких трудов стоило отстоять их на стадии формирования плана. Мысль работала быстро, как всегда в опасные моменты.
- Тогда включайте эту линию без ввода, а я поскребу по сусекам и вывернусь в пределах согласованного объёма.
- А это мысль, - сказал Зубков.
- Не получится, - буркнул Кириченко. - Финансирование не открою.
- А вы наверху - в Минводхозе СССР - ввод не показывайте, а здесь - в семёрке - покажите. Как сверхплановый ввод. Какой банк артачиться будет? - Я предлагал Кириченко применить годами отработанную тактику мелкого фола.
- Не получится.
Я взбеленился:
- Тогда вы эту линию не получите - буду стоять насмерть. Кому нужны ваши вонючие земснаряды? Жрут солярку - и пусть себе жрут. Что у нас солярки мало? А если мало, уменьшим помощь недоразвитым странам.
- Без ввода нам её не укомплектовать, - долдонил Кириченко.
- А это моя проблема, - пришёл на помощь Зубков. - Ладно, поехали.
Обратно летели на кукурузнике, ранее перевозившем химикаты. Как только оторвались от земли, самолёт затрясло, из всех щелей поползла пудра дефолиантов. Едкая отрава проникла в бронхи. Першило в глотке и щипало в носу.
- Дружок, - попросил Зубков лётчика, - поднимись повыше, может полегче станет.
Поднялись, открыли дверь. Не помогло: какая разница - душный ад или студёный?
Приземлились в Мары. Свита гамузом скатилась вниз, припала к колёсам, надрывно кашляя и извергаясь. Мы стояли в сторонке и жалостливо глядели на спутников.
- Хочешь, признаюсь, почему я согласился достроить эту линию? Я знаю как удешевить проект. Перевезу-ка я стволы на баржах. Как думаешь, помогут?
- Только не Кириченко. А вот Чарыев - начальник Главкаракумстроя - наверняка...
К середине следующего года были выставлены все опоры, но потом стройка застопорилась. Кириченко настучал руководству, оно, в свою очередь, пожаловалось в ЦК. Меня вызвали и, по традиции, не разбираясь, кто заказчик, всыпали по первое число. Я позвонил Зубкову.
- Вот ведь какая незадача, - сказал дед. - Год маловодный, водохранилища Енисейского каскада сработаны, гидрушки, по существу, встали, а вслед за ними алюминиевые заводы. Вся отрасль стоит. Нет провода, дружок. У меня ЛЭП-500 не укомплектованы. Но я что-нибудь придумаю.
И придумал. По межправительственному соглашению провод АСО-300 в срочном порядке получали из Болгарии, и дед исхитрился часть его отправить на заводы, где провод расплели и опять сплели, но уже в АС-95, то есть в тот, который и нужен был для линии Захмет - Карамет-Нияз. В намеченный срок ЛЭП была введена в эксплуатацию. Я позвонил и поздравил Зубкова.
- Всё это хорошо, - сказал он, - но как бы мне покрыть дополнительные затраты, связанные с перемоткой провода? Помоги, а? Я к тебе и мальчика с документами подошлю.
Я поехал к Кириченко. Он смотрел на меня выпученными глазами.
- Мы за него опоры возили. Он с нами за баржи не рассчитался.
- У него такие затраты, о которых вы даже не подозреваете.
- А мне чхать на его затраты.
- Скажите, какая у вас сметная стоимость четвёртой очереди ККК? <ККК - не Ку-клукс-клан, а Каракумский канал>
- Пять миллиардов. А что?
- Значит, непредвиденные затраты и временные сооружения тянут на пятьсот миллионов? Он просит у вас одну десятую процента - пятьсот тысяч. И не в карман, а для того, чтобы покрыть фактические издержки, понесённые на сооружение важной для вас линии. Не надо жмотничать.
- Копейка рубль бережёт.
Я записался на приём к Чарыеву. Вошёл, передал привет от Зубкова.
- Хороший дед! - сказа яшули. - Умный. Слово держит - настоящий мужик! Что надо?
Я рассказал ему как Зубков перематывал импортный провод.
- Ай, какой разговор! Кириченко - дурак. Что положено - отдай. Чужого нам не надо. Так говорю? Давай бумажка - подпишу. Деду привет передавай. Большой человек, джигит!..
Отношения с Зубковым испытывались на прочность и вшивость, и испытания эти порой принимали причудливые формы. Его мехколонна строила линию вокруг Ашхабада. Подобно кольцевой автодороге, замкнутый транзит, да ещё и двухрядный, представлялся апофеозом надёжности и гибкости. Когда строительство подходило к концу, в Ашлектросети сменили начальника ОКС. Отдел возглавил Игорь Калякин - образец русского молодца: золотые кудри, голубые глаза, во всю щёку румянец, который так ненавидел Осип Мандельштам. Игорь дневал и ночевал на объекте, добиваясь от подрядчиков устранения недоделок. А в первых числах января прибежал ко мне непохожий сам на себя.
- Беда! - сказал он. - Банк грозит санкциями.
- А в чём дело?
- Линия запроектирована на оцинкованных опорах, а мы её ставили на чёрных, и хотя покрасили в два слоя серебрянкой, банк считает разницу в стоимости припиской.
- Подожди, не горячись. Я сам подписывал у Локтева санкцию об изменении проектного решения по предложению подрядчика.
- Вот этого решения в документах оплаты и не оказалось.
- Так что же ты переживаешь? Бери мой экземпляр и всё будет о’кей.
Но банк документ не принял, посчитав подделкой, оформленной задним числом.
- Это мой предшественник постарался, паскуда! - сокрушался Игорь. - И документ уничтожил, и в банк настучал, а иначе откуда бы они узнали обо всех этих тонкостях? И как его земля носит!
- А чего они хотят?
- В банке-то? Известно что - денег. Они и сумму назвали.
- Надо Зубкову звонить.
Григорий Яковлевич принял весть спокойно.
- Значит так - завтра вылетает мальчик. Да, да, с посылкой. Сведите его с вымогателями. Сами не суйтесь. Понятно? Не ваше это дело, не пачкайтесь, для этого есть люди, которые знают толк в процессе "ты мне - я тебе". Но какие сволочи!
На следующий день инцидент был исчерпан. Взяточники получили своё, город – золотое колечко, а Игорь - очередную порцию незаслуженного унижения за добротно сделанную работу...
Когда я прилетал в Домодедово, Зубков неизменно высылал за мной машину, и она везла меня на Каширку, в резиденцию деда, расположенную наискосок от Онкологического центра. Я пытался артачиться:
- К чему это, Григорий Яковлевич? Я не привередливый. И потом мне нравится неспешная дорога среди берёзок. Они радуют меня больше, чем город. Что мне в нём? Те же люди, те же разговоры, алчность и зависть. И к кому? К себе подобным. Иногда кажется, что я уже не увижу ничего нового на этом свете, и даже умереть не страшно, будто всё уже в прошлом.
Но Зубков был неумолим. Он устраивал меня в собственной гостинице, расположенной на Коломенской в жилом доме, недалеко от того, что впоследствии взорвут чеченские боевики. По вечерам заезжал в гости. Мы выпивали по рюмочке коньяка, и дед доверительно рассказывал о своих победах на любовном фронте. В основном это были генеральши, вдовые и действующие. Высокие звания настраивало его на фривольно-батальный лад. И были в эротических сказах шёлковые халаты, комнатные собачки, женские уловки, пыльные шкафы и, конечно же, погони - феерические, как во сне. А однажды он спросил у меня:
- Ты знаешь, что я еврей?
- А это имеет значение – знаю я или нет?
Сегодня утверждают, что Гришин был антисемитом. Какая несусветная чушь!

6

Совсем скоро я стал членом коллегии Главка. Должность номинальная, не дававшая ни властных, ни материальных преимуществ - на заседаниях коллегии решались сугубо хозяйственные вопросы. Не довольствуясь достигнутым, Локтев тащил меня в партию. Я упирался: зачем?
Самая характерная черта моих взаимоотношений с партийными органами - постоянные угрозы отлучения от партии, в которой я не состоял. И неизменное удивление: а что ты здесь делаешь, б/п <беспартийный или бесправный, что, в принципе, одно и то же>? Чего явился? И недоумение: как заставить меня выполнять решения партии, если мне нечего положить на стол. И я тоже недоумевал: неужели партбилет может заставить меня исполнять любые партийные прихоти? И стал задумываться: а не попробовать ли - ради эксперимента - надеть петлю на шею?
Меня окружали люди, исповедующие коммунистические идеалы. Они жаждали вступить в партию. Среди них были искренние. Все они - к счастью или нет - так и не дождались своей очереди. В стране советов было много допусков. Как в детали, оказавшейся непохожей на чертёж. Может быть чертёж был неверен? или конструктор ошибся? Заблудилась истина в допусках, обернулась вымыслом.
Общество - живой организм, наделённый инстинктом саморазрушения. Этот инстинкт подтачивал партию. Она придумывала нормы комплектования своих рядов противные здравому смыслу. Чтобы пришла моя очередь требовалось изыскать и принять в партию двух туркменок, безусловно молодых, незамужних, из рабочей среды. И самое удивительное - нашли!
Сдался я, когда началась перестройка - я поверил в неё. Год вступления - апрель 1985 - оправдывал меня в моих собственных глазах и глазах окружавших, знавших о моём отношении к партии. Между тем, партия упорно увязала в хозяйственном болоте. Посиделки производили гнетущее впечатление. Забавляли придворные реверансы - сиречь неуклюжие ужимки председательствующему в данный момент партийному неучу. Вопиющая безграмотность сквозила в каждом обсуждаемом вопросе. Люди, сидевшие у власти, занимались не своим делом, и потому любые аргументы и доводы противные идеологическим воззрениям, воспринимались ими как оголтелый саботаж. Перестройка усугубила деградацию партии. Всё это было бы смешно, когда бы не было паскудно. Сам того не подозревая, я лицезрел в президиумах элиту будущего суверенного государства...
Как-то прибежал ко мне зам. главного инженера Главка и попросил убежища. Нет, не политического, временного, на часок.
- В чём дело, Александр Степанович? – "К нам приехал Ниязов".
Сапармурада Ниязова только что назначили персеком (единица астрономического масштаба). Был он горбачёвским протеже и, значит, маяком перестройки, или прожектором, я уже и не помню. Что же так испугало убелённого сединой ветерана энергетики? Оказывается, в бытность его главным инженером Безмеинской ГРЭС явился к нему молодой специалист. "Я порадовался, - рассказывал Александр Степанович, сидя в углу, за шкафом. - Туркмен, выпускник Ленинградского политеха - это ли не торжество нашей национальной политики? Но когда он в пятый раз провалил экзамен по технике безопасности, я вспылил и сказал ему: - А не пойти ли тебе, Сапар, по партийной, так сказать, линии?"
- И что? - Мне было жутко интересно.
- И пошёл, - ответил Александр Степанович. - А начал он с инструктора Безмеинского горкома. Курировал нашу ГРЭС. Меня на дух не переносил.
И сидел Александр Степанович у меня в кабинете и трясся: а вдруг вспомнит? Но даже представить себе не мог, что дал путёвку в жизнь первому и единственному пожизненному президенту, память о котором переживёт века. Государство, может, и не просуществует столь долго, но вот профиль Божественного Сапара, оттиражированный на множестве монет, археологи будут узнавать и через тысячелетия. Кстати, строит он государство по единственной известной ему модели – большевистской, хотя бы потому, что у коммунистов нет монополии на этот грех...
В конце восьмидесятых это была гармонично развитая энергосистема. Её ждало прекрасное будущее. В своей деятельности я опирался на собственный опыт и интуицию, ни с кем и ни с чем не согласованные. И ощущал пугающую свободу действий - высшую из свобод, куда до неё свободе трёпа! Приходилось придумывать искусственные ограничители - уж слишком бросалась в глаза независимость моих суждений и поступков.
А потом случилось то, что происходит с теми, у кого выросли зубки. И начал я кусать груди кормилицы своей, которые она с маниакальным упрямством тянула к моим губам.

7

Локтев мерил кабинет малыми шажками и скрещёнными руками мял ноющий затылок. Затылок у него ныл постоянно, просто разрывался от интриг.
- Как думаешь, - спросил он у меня, - на строительстве Марыйской ГРЭС есть приписки?
- Безусловно.
- Откуда такая уверенность?
- Работая по расценках тридцатых годов, невозможно не делать приписок.
- Вот и поедешь в Мары в составе ревизионной комиссии. Проверишь объекты строительства.
- Вообще-то я завален работой. Может быть пошлём кого-нибудь вместо меня?
- Кого?
- Калякина, например. Парень - толковый, справится.
- Готовь приказ.
Я ушёл от него озадаченный. К счастью наступил обеденный перерыв и можно было в одиночестве обдумать создавшееся положение, в котором угадывалась опасность, грозившая перерасти в крупные неприятности. Контрольно-ревизионный отдел Главка являлся сугубо ведомственным образованием, подчинённым Локтеву - рефери. Он мог или раздуть выявленные нарушения или, наоборот, дезавуировать результаты. Всё было в его власти. Это - во-первых, а во-вторых, директор Марыйской ГРЭС Нурыев находился в привилегированном положении: он был из числа неприкасаемых. Поговаривали о его дружеских отношениях с Ниязовым. Команда могла исходить только из ЦК, но кто осмелился дать такое указание? Неужели Нурыев в чём-то проштрафился и навлёк гнев всесильного покровителя? А, может быть, в ЦК шли какие-то разборки между группировками, и он стал разменной монетой? Кто знает...
О Нурыеве следует сказать особо - он был самым умным из тех туркмен, кого я знал. Думаю, самым умным из всех. Возглавлял дирекцию строящейся Марыйской ГРЭС - с чистого листа. После пуска первого энергоблока стал её бессменным руководителем. Был прагматичным националистом. Стал ли оголтелым - не ведаю. Я многому у него научился, в частности, чтению между строк. Межстрочечное пространство есть истина в последней инстанции - здесь обитают юристы. Истина - она ведь, как таракан, обязательно забьётся в словесную щель.
В моё время финансирование объектов социальной сферы по отрасли "Энергетика" практически не велось. Существовала система тотальных запретов - нельзя и всё, без объяснений. Нурыев не любил этого слова, я тоже. Мы садились, открывали приказы Минэнерго и искали, сами не зная чего, - и вдруг –
- Смотри, - говорил Нурыев, - как тебе эта лазейка? И читал: "разрешить в пределах утверждённого плана капитального строительства за счёт изыскания материальных и трудовых ресурсов". То, что надо. Не нужны мне ваши капвложения - дайте право. Я сам всё сделаю.
И делал, и строил - то профилакторий, то базу отдыха, то пионерлагерь. Подсобное хозяйство кормило весь трудовой коллектив. Я помогал ему лимитами по труду - и только. Как он строил я не знал - это было вне моего внимания и полномочий. Зато я видел плоды его трудов - он с удовольствием показывал мне новые объекты, и я радовался за него и чувствовал сопричастность созданному - приятно, чёрт побери!..
И было ещё одно удручающее меня обстоятельство: ни я, ни мои подчинённые никогда не участвовали в ведомственных ревизиях, удачно открещиваясь от этого неблагодарного занятия: не к лицу двуликому отдавать предпочтение одной из личин - рожу перекосит...
Подписывая приказ, я спросил шефа:
- Скажите честно, Юрий Тимофеевич, зачем вам это надо? Вы получили указание свыше?
- Что ты! что ты! - испугался Локтев и, сложив ладошки, высокопарно заявил: - Мне нужна истина.
- А-а-а...
Первыми словами на земле были междометия. Они ёмко выражали чувства существ, не умеющих говорить. В исключительных случаях я прибегал к варварской лексике.
Игорь Калякин слушал мене не перебивая.
- Здесь больше политики, чем дела, - согласился он. - Что же мне проверить? Там же закопаешься... Может изготовление КВО и НСО <котельно-вспомогательное и нестандартное оборудование>? Паровой котёл или водогрейный, который я недавно принимал, - разница лишь в объёмах, даже субчик тот же – "Кавказэнергомонтаж". За неделю управлюсь.
Я втуне порадовался своему выбору - взаимопонимание полное.
- Давай договоримся: прежде, чем фиксировать нарушения, позвони мне. Объясняемся так, чтобы нас никто не понял. Якши?..
Когда в прошлом году вводили жилой 56-квартирный дом, Игорь отказался подписать приёмо-сдаточный акт, потому что панельный дом собирали "всухую". Сначала его уговаривали, потом уламывали, потом вытащили в обком. Не помогло - Игорь остался непреклонным. За два часа до Нового года он пришёл ко мне.
- Спасаешься бегством?
- Да пошли они! Давай проводим старый год.
Мы выпили по пятнадцать грамм. Я поведал ему, что Локтев уговаривал меня подписать акт вместо него. "Это юридически невозможно, - сказал я шефу. - Даже если вы включите меня в состав госкомиссии, никто, кроме Калякина, не имеет право подтвердить выполненные работы".
И Локтев скис.
- Спасибо за подсказку, - сказал Игорь.
- Устоишь?
- А то нет.
Дом сдали без его подписи. Игорь не роптал, не кипятился, он просто не подписывал процентовки. Строители хотели кушать и потому начали бузить. Его опять вызвали в обком. "Партбилет на стол", - сказали ему. - Пожалуйста, - ответил Игорь, - только вы сначала подумайте, что вам будет выгодней, когда дом сложится как книга, чтобы я был в партии или чтобы я в ней не был.
А через месяц, когда отзвучали фанфары, дом без лишнего шума исключили из числа принятых в эксплуатацию, а потом и вовсе разобрали - впервые в моей практике! - и начали собирать заново, теперь уже по всем правилам домостроения. Игоря хотели уволить, но его поддержал зам. директора Шапуренко:
- Тогда и меня увольняйте!
Директор Ашэлектросети Мамедов испугался, что останется без тягловой силы, побежал в обком и вымолил прощение оппортунисту и провокатору...
В понедельник Игорь был в Мары и в среду вечером позвонил мне.
- Есть, - сказал он.
- Сколько?
- Триста. Если надо - добавлю.
- Подожди, не вешай трубку.
Я связался по прямому телефону с Локтевым и сообщил о выявленных приписках.
- Отлично, - сказал он. - Приобщайте к акту ревизии.
- Вы хорошо подумали, Юрий Тимофеевич? Ещё не поздно спустить всё на тормозах.
Он бросил трубку.
Через несколько дней я в присутствии Игоря изучал привезённые им документы. Не было сомнений, что одни и те же объёмы выполненных работ подтверждались дважды. Нурыев в момент подписания акта удивительным образом отсутствовал. Внизу стояла подпись его заместителя, который, естественно, выражал категорическое несогласие с выводами ревизии. Свои возражения он обещал прислать в письменном виде.
- Вообще-то, - разглагольствовал Игорь в своей обычной манере, - объёмы завышаются безбожно. У меня создалось впечатление, что они всеми правдами и неправдами стремятся выбрать деньги, предусмотренные финансовым планом. И ничего не боятся.
Я слушал его вполуха. Меня интересовали контраргументы, и я нашёл некоторые натяжки в акте, которые позволяли, если последует команда, спрятать концы в воду.
- Что ж, будем ждать ответного хода.

8

Он последовал незамедлительно. В письме, адресованном начальнику Главка, Нурыев, вынырнув из небытия, выражал сомнения в профессиональных качествах проверяющего и настаивал на создании комиссии, которая должна "объективно и беспристрастно опровергнуть результаты ревизии".
Локтев довольно потирал ладони.
- Возглавишь комиссию. Включишь в её состав Топоркова и Гончарову. Договорись с ними и завтра - послезавтра выезжайте на место.
- Нельзя мне быть председателем: я должен быть над междоусобицей, которую вы поощряете. Я поеду в Мары, но только не председателем.
Локтев не возражал.
Олег Топорков курировал эксплуатацию зданий и сооружений. Проработав много лет в Минстрое, он наконец-то нашёл место тихое и благодатное, плодил многочисленные предписания и параллельно оформлял рацпредложения, позволявшие с минимальными финансовыми затратами и с выгодой для себя реализовывать эти предписания. От прежней работы у него остался нервный тик: время от времени он поводил головой вправо и тем чаще, чем больше нервничал. Знакомый с закулисной стороной строительной индустрии, Олег проникся неистребимым презрением к сильным мира сего и не верил в лозунговую страстность. Вместе с тем, он был человеком порядочным. Как трудно оставаться порядочным, если всю жизнь верил в иные порядки.
Моё сообщение повергло его в уныние.
- Это с твоей подачи мне всучили погоны председателя?
- Ну что ты! - Ложь порою не порок, а бездымный порох.
Столь же удручённо встретила весть Татьяна Михайловна Гончарова:
- Только этого мне не хватало для полного счастья.
Работала она начальником ОКСа Красноводской ТЭЦ и всем своим видом и поведением соответствовала образу женщины, командующей стройкой. Громоподобный голос с матерными вкраплениями будоражил окрестности, производя на строителей гипнотический эффект - слушались они её беспрекословно. Весёлая, шумная, она не могла испортить общества даже, если б захотела. Работы у неё было невпроворот - шла сдача второго энергоблока - точно такого же, на котором обнаружились приписки.
Они сидели в моём кабинете и слушали Калякина. Игорь рвал и метал - Нурыев нанёс ему личное оскорбление, обвинив в некомпетентности. Такого не прощают.
Реакция на материалы ревизии и у Олега, и у Татьяны Михайловны была схожая.
- Твою мать! - сказала Гончарова (типичное начало её патетических речей). - Я каждую копеечку считаю, ебуки получаю за невыполнение плана, а эти ... <неприводимая игра слов>. Хочешь, покажу какие я процентовки закрываю по тем же самым работам?
- А зачем ехать в Мары? - удивился Топорков. - Мне и так всё понятно. Скажи, чего ему надо?
- Говорит - ему нужна истина.
- Фью-ю-ю... - присвистнул Олег. - Тады нам кранты - сливай воду. Истину ищут или мудрецы, или подлецы. Сразу признаюсь: мудрецов я ещё не встречал. Не хочу я быть председателем.
- Пойди к нему и откажись.
- Да ты что? Он же меня с говном съест! Намажет, как повидло, и схавает.
- Всё не так страшно как кажется. Есть в акте - ты уж извини, Игорь, - некоторые некорректности, которые надо уточнить дополнительными проверками. - Я показал им о чём идёт речь. - Но мы их проверять не будем, лишь укажем в своём заключении. Умный - поймёт, глупый - купится, а мы выиграем время.
- Но ведь приписки всё равно есть! - сказал Топорков, а Игорь добавил: - А разве в этом кто-то сомневается?
- Есть, и мы это подтвердим в конце заключения. Но не в последнем абзаце, а в предпоследнем. Читают обычно последний...
Два дня продолжалось застолье в Мары. Гостеприимство потому и зовётся восточным, что обращено на нужных людей. Если оно обращено на ненужных, его называют западным (шутка). В момент подписания заключения директор тактично отсутствовал. Заместитель директора Джумадурдыев не обладал его тактическими способностями и стратегическим талантом, и потому со спокойной совестью поставил бармак (подпись).
Мы вернулись в Ашхабад вечером, а ранним утром, когда я уже был на рабочем месте, позвонил Нурыев.
- Слушай, а нельзя убрать предпоследний абзац. Он явно выпадает из контекста.
"Браво!" - подумал я, а вслух сказал: - Нельзя, документ уже у шефа…
Локтев собрал нас в полдень. Он был зол.
- Что за галиматью вы сочинили? Я дважды перечитал, но так и не понял, есть приписки или нет.
- Ну почему же, - возразил Топорков и зачитал вслух злополучный абзац.
- Его и надо было оставить, а всё остальное выкинуть к чёртовой матери! Ладно, идите.
Все ушли, а я остался - тяжела ты, шапка миротворца.
- Это я настоял, чтобы заключение было составлено именно так. Не играйте с огнём, Юрий Тимофеевич. По-моему, это лучший выход из создавшегося положения.
- Это по-твоему, - буркнул Локтев и положил документ проверки на стол, слева от себя.
Вроде бы ситуация разрядилась, если, разумеется, не было давления сверху. Так или иначе в течение трёх месяцев вопрос о приписках не возникал. И всё-таки чувствовалось, что-то должно случиться.

9

Далеко-далеко от Москвы, в Богом забытом посёлке рассорились две женщины. Одна из них - главврач местной больницы, вторая её зам. Ругань перешла во взаимные оскорбления и даже рукоприкладство. Очевидец инцидента - яшули по паспорту, сторож по трудовой книжке - качал головой: "Ай, зачем женщине снять яшмак разрешили!" Как в воду глядел.
И всё бы ничего, да только женщины оказались не простые, а, по местным меркам, золотые: главврач - женой директора Марыйской ГРЭС Нурыева, а её оппонентка - Базарова - женой помощника этого самого Нурыева. Главврач пожаловалась мужу. Тот рассвирепел и, действуя по принципу "лучше сразу, чем поздно", мгновенно уволил Базарова с работы - а теперь иди и доказывай, что не ишак (в арсенале Нурыева было много тактических уловок). И Базаров начал доказывать - сел и написал письмо-жалобу. И не куда-нибудь, а в Комитет партийного контроля, лично товарищу Соломенцеву. И назвал он своего бывшего башлыка вором и перерожденцем, а в доказательство приложил упомянутый ранее акт ревизии.
КПК - недремлющее око партии - поручил МВД СССР проверить факты, изложенные в заявлении. МВД обязало ГУБХСС создать соответствующую комиссию. Оно, в свою очередь, попросило Минэнерго СССР назначить экспертов. Минэнерго переадресовало просьбу в Туркменглавэнерго, и Локтев, не раздумывая, сообщил в Москву телетайпом наши фамилии - Топоркова, Калякина, Гончаровой, мою и Байбарака - начальника КРО. Получив соответствующий приказ из Минэнерго, Локтев собрал новоиспечённых членов комиссии и поведал о возложенной на нас важной государственной миссии. Круг замкнулся.
Локтев ликовал и в самом радужном настроении оставил нас наедине с уполномоченным ГУБХСС капитаном Сапрыкиным.
Капитан Сапрыкин заявил присутствующим:
- Вы поступаете в полное моё распоряжение и на период работы комиссии освобождаетесь от исполнения должностных обязанностей. - Был он молод и потому словоохотлив. Глаза глубоко и близко посаженные напоминали двустволку. Когда он взирал на собеседника, из стволов вылетали голубые искры. - На место выезжаем завтра. Работать будете столько, сколько потребуется.
- Ты хоть представляешь, на кого замахнулся и куда потянется ниточка? - тихо спросил Топорков. Обращение "ты" было подхвачено всеми присутствующими и не потому, что Сапрыкин был значительно моложе каждого из нас: иногда "ты" создаёт между собеседниками дистанцию большего размера, чем любое "вы".
- Гарантирую доступ к любым документам и нормальные условия для работы.
- А безопасность ты гарантируешь? И то, что мы вернёмся на свои рабочие места? - напирал на него Топорков.
- Вам нечего бояться, - хорохорился капитан, - вашу безопасность гарантирует государство.
- А я могу выйти из состава комиссии? - спросил Топорков.
- Нет, но повторяю, вам нечего бояться. И потом, вы обязаны исполнить свой гражданский долг.
- Я всю жизнь только этим и занимаюсь. И весь в долгах. Значит, нет?
- Нет, - сказал Локтев, вбежав в кабинет (он никогда не ходил - только бегал). - Состав комиссии утверждён приказом Минэнерго. И моим тоже. Разговор окончен. Идите, сдавайте дела.
И опять я задержался в кабинете.
- Вы хоть бы посоветовались, Юрий Тимофеевич, прежде чем вносить предложения в министерство.
- А зачем? Вы уже всё проверили, вот и подтвердите выявленное.
- Но теперь я в рамках и не в силах что-либо изменить.
- И не надо.
Дальнейший разговор терял всякий смысл и, выходя из комнаты, я громко хлопнул дверью...
Был сентябрь и было жарко. До дождей оставался месяц. Зной изъел листья, лето припорошило язвы дешёвой пудрой. В кабинете Нурыева гудели кондиционеры. Башлык казался спокойным, щёки покрывал серый налёт. Как листья за окном. Он молчал, слушал Сапрыкина, рассматривал членов комиссии. Встретившись взглядом со мной, улыбнулся. Умный мужик. С понятием. Дело не в нём и не в Базарове. Кто-то большой и серьёзный начинал катавасию, вовлекая в мятежный оборот новых участников.
Потом была выемка документов. Главный бухгалтер электростанции Ладыгина помогала с охотцей, играя ямочками на ланитах. Она была на ножах с Нурыевым, и потому её угодливая предупредительность казалась гадкой.
Дела грузили в рафик. Их было много - папок, аккуратно переплетённых и надписанных. Нам места не хватило. Потом рафик укатил, поскрипывая рессорами, и мы, палимые и гонимые, поплелись через территорию к воротам. У шлагбаума сидел юродивый. У каждого народа есть юродивые. Этот блестел плешью и пел, адресуя, конечно же, нам хорошо знакомую песенку: "Меня зовут Мирза, работать мне нельзя, пускай работает Иван, перевыполняет план". Модифицированный марш коммунистических бригад. Что ж, мы привычные.
Нас поселили в коттедже - длинном одноэтажном здании. В точно таких же, рядком, жили руководители ГРЭС. Наш коттедж выполнял функции гостиницы для высокопоставленных приезжих. Дела свалили на бильярдный стол, стоящий в узком зале. Капитан Сапрыкин ушёл спать - он был непривычен к такой жаре, а мы уселись вокруг стола, молчаливые и угрюмые.
- Никогда не думала, - прервала молчание Татьяна Михайловна, - что приписки бывают с акцентом.
- Все приписки - с акцентом, - сказал Олег.
- Да будет вам! Я всегда гордился, что мы не такие как эти. Наше дело - выявить нарушения и зафиксировать. И потом... - Я обвёл взглядом присутствующих. - Мы здесь, кажется, все коммунисты?
Переглянулись. Действительно - авангард гегемона.
- И значит нам принадлежит власть.
- Крайняя плоть тебе принадлежит и ту скоро перегрызут - в националистическом запале. Бульон сварят.
- Только не у меня! - откликнулась Гончарова.
- И у тебя найдут, не радуйся, дай срок. И вообще, дело - швах. Они своего покроют, как пить дать, а мы - интернационалисты хреновы - по миру пойдём за светлым будущим. Ау! Где ты, даль коммунизма?
- И всё же он волновался, - сказал Сергей Байбарак. - Побледнел, аж серый стал.
Игорь молча мусолил страницы одной из папок.
- А хорошо, - сказал он, - что мы дела сюда привезли. Будет чем вечерами заняться. У них приписки сплошным шлейфом тянутся. За эти деньги можно ещё одну электростанцию построить. Такой же мощности.
- Где? Покажи... - засуетились члены комиссии и начали рассматривать документы подобранные с тщанием, не допускавшим и мысли о возможной проверке.

10

Утром Сапрыкин улетел. Ему предстояло завершить прежние дела, а потом уже погрузиться в наши.
- Ничего не бойтесь. В сношении ни с кем не вступайте.
Какие тут сношения!
А ближе к вечеру к коттеджу подкатила "Волга" цвета белой ночи. Это в Москве власть предержащая предпочитала чёрный цвет. В южных регионах башлыки ездили на светлых машинах: они меньше нагреваются, экранируя солнечный свет. Номер содержал три нуля и единичку, скромно завершавшую четырёхзначную цифру.
- Ого! - сказал Олег и нахмурился.
Нас приглашали в обком. После короткого совещания решили ехать. Командировали Топоркова и меня. Целый час мы ждали в приёмной…
Дождались - партайгеноссе бросился на нас аки коршун и соизволил когтить:
- Что вы себе позволяете? Второй день в командировке и не доложились!
- Кто - мы? - растерялся Игорь.
- Вы, вы! Я отвечаю за всё, что происходит в области. Только я могу разрешить или запретить проведение ревизий, проверок и прочих акций на вверенной мне территории! <видать, он здорово её пометил> Я - хозяин области. И ничего здесь не совершается без моего участи. Вы понимаете это? Я! Один!
- Понимаем. - Я говорил тихо - так говорят врачи с душевнобольными. - А за приписки вы тоже отвечаете?
- Какие приписки? - голос партайгеноссе утих, словно кто-то невидимый приглушил динамик.
- Многомиллионные, - очухался Олег. - Мы не можем - пока! - назвать точную величину: сумма с каждым днём увеличивается.
- Я ничего не знал о приписках, - промямлил партайгеноссе. Когда он рассматривал копию поручения Соломенцева, руки его дрожали.
- Меня дезинформировали… Мне доложили, что у вас полнейшая самодеятельность... Я разберусь... И накажу... Чтоб неповадно было...
- И всё-то он знал, - сказал Олег, когда мы вернулись к своим. - На пушку брал. Все они заодно. Дождались, когда Сапрыкин уедет, и решили пугнуть. Ан нет - не получилось.
- А ты за них не переживай. Они ещё что-нибудь придумают.
- Да уж, за ними не заржавеет...
Целыми днями с утра до позднего вечера, а иногда и ночью, мы классифицировали выявленные приписки, сводя в пространные таблицы. Проверку ограничили шестым и седьмым энергоблоками. Нарушения оформляли промежуточными актами. Редакцию документов взял на себя я, ибо знал цену слову и старался не допустить неточностей в формулировках.
Нам докучали наши соседи по коттеджному ряду: Базаров - виновник треволнений и Джумадурдыев - заместитель директора по капстроительству. Оба, выслуживаясь, достигли уровня некомпетентности, были хвастливы, надменны и удручающе глупы. Большевики пытались взорвать естественный уклад жизни этого народа - подобострастный взгляд и смиренное ожидание милости. Не получилось. И не получится, как ни тасуй колоду. Умным был царь и глупыми большевики, но разве объяснишь это Базарову? Он, вылив ушат грязи на шефа, преступил клановую иерархию и теперь искал спасения от расправы у советской власти. Все они вспоминали о ней исключительно во время внутренних разборок. Но не это раздражало меня. Базаров возомнил, что комиссия призвана защищать его личные интересы вплоть до восстановления жены в должности. Он подгонял нас: "Чего вы ждёте? Я уже всё написал в письме Соломенцеву. Вы лишь подтвердите написанное и достаточно".
Обидно, когда тебя держат за подкидного дурака, особенно если ты джокер. Наконец я не выдержал:
- Слушай, дорогой, я срать хотел на тебя и тебе подобных. Понял? Я - не продажный адвокат и никогда не буду защищать убожество и мразь.
- А кого же ты защищаешь? Нурыева что ли?..
Его сменял Джумадурдыев: "Кого вы слушаете? Да он выродок! Собака! Твар безродный! Сволош!" – это про Базарова. Искренне удивлялся, как можно найти приписки по документам: "Ай, я тебе любая бумажка нарисую".
- Не надо, - говорил Игорь, - у нас достаточно.
- Ты на стройка иди. Там найди. А бумажка у нас много. Если надо, ещё нарисуем.
Теперь уже не выдержал Игорь:
- Хорошо. Я завтра по территории пройдусь, посмотрю что к чему. А ты подготовься, убери лишнее, ладно? Чтобы потом обиды не было.
- Пжалуйста. Иды - ищи, может, что найдёшь...
С утра Игорь ушёл. Пропадал недолго, часа два - не больше. Прибежал: "Дай СНИПы". Листал, хмыкал, что-то считал. Потом оживлённо спросил: "Ну что? Зовём Джумадурдыева?"
- Соскучился?
- Я у него две тысячи тонн неоприходованного металла - навскидку! - нашёл. И знаешь, какой? Уголок - 25, 40, двутавр, швеллер. В общем, самый ходовой из всех возможных...
Пришёл долгожданный Джумадурдыев.
- Ты, когда котёл для последнего энергоблока получил, упаковку приходовал?
- Это же тара.
- Ага. Тара подлежит возврату.
- Какой возврат? Металл - возврат?
- А металл - приходовал?
- Не знаю.
- Я знаю. Ни хрена ты не приходовал, весь налево пустил. А тару под ротор, статор, вспомогательное оборудование - приходовал? Нет, конечно. Ну да ладно, я всё подсчитаю и актом оформлю. Так как? Ещё походить-посмотреть или достаточно?
- Не надо...
Когда он ушёл, я удивлённо спросил:
- Куда же они этот металл дели?
- А ты по посёлку пройди - увидишь, - угрюмо сказал Сергей Байбарак. - Кучеряво живут! Тысячи тонн металла налево пустили!

11

Вернулся Сапрыкин. Приезжали и уезжали члены комиссии - их собирали со всего Союза. Ахали, ознакомившись с документами, и удивлялись, как это нас заставили проверять свою собственную энергосистему. "А вы у него спросите", - отвечал Топорков, указуя на капитана. "А что я, что я? - кипятился опер. - Это – Локтев", что вызывало у спрашивающих ещё большее удивление.
Я завершил составление промежуточных актов и приступил к заключительному.
И тут пожаловал Джумадурдыев, сказал: "Бумажка принёс" и вывалил на бильярдный стол кипу документов. Это были решения, подписанные Локтевым и утверждённые руководством Минэнерго - двумя первыми замами и двумя простыми. Решения двухлетней давности, оформлены честь по чести, с печатями и подлинными подписями.
Олег присвистнул. "Ни фига себе", - сказал Игорь, а Гончарова вспомнила присказку о листьях ясеня, упавших с дуба. Решения разрешали выполнение дополнительных объёмов работ и утверждали прилагаемые сметы.
- А сметы где?
- Вот. - Джумадурдыев выложил сметы.
- Но они же не оформлены.
- Ай, ГИП отказался.
- И письменный отказ имеется?
- А как же.
ГИП предельно чётко мотивировал несогласие: указанные объёмы не являются дополнительными, а просто-напросто повторяли те, что предусмотрены проектом.
Когда он ушёл, Олег ошарашено произнёс:
- Он - дурак или прикидывается?
- Ни то, ни другое. Они вовлекают в противостояние руководство Минэнерго и отходят на заранее подготовленные позиции. Теперь нам будут противостоять две линии, я только не пойму - оборонительные или наступательные. Одно ясно: мы - в ловушке, думаю, не только мы.
- Срочно заактируйте эти документы, - засуетился Сапрыкин, что и было сделано под его диктовку.
- Пора звонить Локтеву, - сказал Олег.
Я набрал до боли знакомый номер и услышал почти что родной голос.
- Здравствуйте, Юрий Тимофеевич. Здесь выплыли документы, узаконившие приписки. Под ними стоит ваша подпись.
- Не может быть! Это - фальшивка, - сказал Локтев, чуток помолчал, а потом добавил: - Не давай им ходу. Через два часа я буду.
Час лёту на самолёте, час на дорогу из аэропорта. Локтев всегда был пунктуален, на сей раз тоже...
Он сидел в окружении комиссии и рассматривал документы.
- Мне подсунули, - наконец сказал он. - В коридоре Минэнерго...
- А вы руководству тоже подсунули? - Олег был безжалостен. - В коридоре министерства?
- Подписал не глядя... Я всегда доверял...
- Это не меняет дела, - сказал Сапрыкин. - Да вы не волнуйтесь, мы разберёмся: знали - не знали, доверяли - не доверяли.
- Вы не понимаете, что говорите! Не понимаете! - вскричал Локтев и увлёк меня в соседнюю комнату.
- Надо дать бумагам обратный ход.
- Как?
- Уничтожить документы! Сделай что-нибудь, прошу тебя.
- Это - невозможно. Впрочем, поговорите с капитаном.
Ах, как мне хотелось напомнить ему о многочисленных предупреждениях, но я подавил в себе это бессмысленное желание. Мы уже находились по разные стороны баррикады, которую возвёл он. Своими собственными руками. И понимал он это не хуже меня.
Вернулись к остальным. Потом Локтев увёл для рандеву Сапрыкина.
- Что он сказал? - поинтересовался Олег.
- Потерпи. Опер расскажет.
Сапрыкин вернулся и затараторил.
- Весёлый у вас начальник! Изымите, говорит, документы. Как это, говорю, изымите? В них о больших деньгах речь идёт. Воздух это, говорит, а не деньги. Для кого-то, говорю, может и воздух, а для государства - деньги!
- Вот гад! - сказал Олег. - И что дальше?
- Попрощался и уехал.
- Я ему не завидую, - сказал Игорь. - Под ним теперь земля гореть будет, не простят они ему, замминистры эти. Ой, не простят!
- Ты о себе подумай. Что с нами будет, когда эта армада мощью своей на нас навалится.
- Не бойтесь, ребята, отечество вас не забудет! - напыщенно изрёк правозащитник в погонах.
- Шёл бы ты... в ГУБХСС! - сказал Олег. - Впрочем, куда тебе ещё? Уедешь - и трава не расти.
Потом он набросился на меня:
- Ты-то ему сказал всё, что думаешь? Что предупреждал и вообще? Не сказал? Пожалел? Нюни распустил?
- Не обучен я, Олег, людей топтать - воспитание не то. Думаю, однако, что больше в Главке я работать не буду.
- С ума сошёл! И куда же ты денешься?
- Не знаю, да это и не важно теперь, но, если мы это дело до конца не доведём, плохо нам будет, ой плохо...
Уже шли дожди тоскливые, затяжные. Голые ветви царапали стекла. Всё неказистое выползло наружу. Гнилостный запах копился под окнами, и только жёлтый плод на скрюченной айве скрашивал пейзажное уныние. Мы расшивали пухлые бухгалтерские книги, изымали документы, приобщая к оформленным актам. Члены комиссии потихоньку разъезжалась, возвращаясь в привычный круговорот. Татьяна Михайловна покинула нас - на Красноводской ТЭЦ-2 полным ходом шли пуско-наладочные работы, и только мы - Топорков, Байбарак, Калякин и я спешно завершали начатое.
Для себя я давно уже определился. Цикл завершён - он и так затянулся. Семь лет я кувыркался в этой должности. Пора бы и честь знать. Работа мне нравилась, хотя и не было уже чувства полёта, того самого, что пьянит и завораживает. Что дальше? А ничего, пока не закончится эта абсурдная эпопея. Должна же она когда-нибудь кончится?
Наконец, когда дождь обратился в сухую мелкую фракцию, мы вошли в кабинет Нурыева. "Ознакомьтесь", - сказал Сапрыкин и протянул башлыку несколько глянцевых папок.
- Ознакомлюсь, - улыбнулся Нурыев, - хотя заранее, не читая, знаю, что выводы комиссии, как бы это помягче сказать, не соответствуют действительности. Кстати, проверка деморализовала коллектив, напугала подрядные организации. Ввод энергоблока сорван и в этом прямая вина сидящих тут товарищей. Мнение моё разделяет руководство Главка и Минэнерго, о чём мы незамедлительно сообщим в МВД СССР.
- Ваше право, - сказал Сапрыкин. - Распишитесь, пожалуйста, и до свидания.

12

Вернувшись в Ашхабад, я взял отпуск, первый за семь лет. Состояние ничегонеделания тяжёлой ношей легло на плечи. Ну, чего ты горюешь, говорил я себе, ты всегда начинал с нуля - тебе ли привыкать? А то, что имя твоё вычеркнуто из списка победителей - эка невидаль! и не такие вымарывали. "Слово о полку Игореве" - безымянно. И какое Слово! Так чего же ты маешься? Ты сказал своё веское слово - и пошли они к чёрту! пусть пользуются от щедрот твоих, из рук твоих и ума твоего. Аминь.
Я перечитывал любимые книги, пытался следить за политическим шоу, похожим на эксгибиционизм потерявших ориентацию государственных мужей, но это времяпрепровождение не задевало чувств, скользило поверх барьера. Изредка я перезванивался с товарищами по несчастью. Все мы жили, предвкушая неприятности и ожидая известий от Сапрыкина.
В конце декабря лёг в больницу Сергей Байбарак. Это был первый звоночек, вернее звон лопнувшей струны - инфаркт. Я поехал в больницу.
- Расклеился, - сказал Сергей и разлепил серые губы, пытаясь улыбнуться. В глазах открылись такие пробоины, что я отшатнулся, дабы не заглядывать в зиявшую бездну.
- Не дрейфь, - сказал я ему и добавил - только для того, чтобы законопатить дыры в глазах: - Хочешь, накатаем письмо Соломенцеву? Так мол и так, по вашему поручению приняли участие в проверке... обнаружили... считаем... просим... Ну и так далее, как и положено в этом паскудном мире лжи и притворства. Хочешь?
- А ребята подпишут?
- А то ты ребят не знаешь. Конечно подпишут. Так как?
- Давай...
Письмо адресату доставляли по всем законам жанра, нарочным, откомандировав его на Старую площадь. Альманах "МетрОполь", судя по воспоминаниям современников, потребовал меньшей конспирации, почему и показался режиму страшнее каких-то там приписок. Письмо приняли. А дальше - тишина...
Сразу после нового - 1988 - года меня вызвали в МВД на улице Житникова. В кабинете начальника УБХСС уже сидели Топорков и Калякин. Отдельной стайкой восседали три незнакомца, явно приезжие, скорее всего москвичи, судя по лицам обтянутым холёною замшей.
- Все в сборе? - спросил начальник. - А Байбарак ещё в больнице, да? Тогда начнём. Познакомьтесь, это члены новой комиссии, образованной Минэнерго СССР.
- Какой-какой комиссии? - спросил Олег. - Новой-преновой?
- Мы уполномочены проверить ваши выводы, - сказал один из пришельцев. - С результатами мы ознакомлены и прямо скажем - не согласны.
- Так уж и прямо, - сказал Игорь. - Первичные документы смотреть будете?
- А зачем? Не видим необходимости. Так? - обернулся пришелец к собратьям по разуму. Те кивнули - важно, не оставляя сомнений в солидарном единодушии.
- Понятно, - сказал я. - Мы-то вам зачем понадобились?
- Чтобы ознакомить вас с нашим решением.
Мы по очереди прочли решение, отпечатанное на двух листочках, без даты и подписей, заготовку. Смысл её был предельно прост: Минэнерго является директивным органом и имеет право распоряжаться выделенными средствами по собственному разумению - как хочет.
- Чушь какая-то! - сказал Топорков. - Абракадабра.
- Видишь ли, Олег, парадокс заключается в том, что государство наше, владея всем и вся, не является хозяином. Хозяйничают все, кому ни лень, в том числе поименованный директивный орган. Ну как тут не воровать?
- Какая интересная мысль! - сказал Олег.
- Всё понятно? - вмешался в наш диалог главный пришелец. - Ну, тогда наше вам - с кисточкой.
Я тут же позвонил улыбчивому - из песенки - капитану.
- Не обращайте внимания, - сказал оптимист за наш счёт. - Минэнерго обращалось к нам с просьбой изменить состав комиссии, расписывая вашу некомпетентность. Мы отказали. Подождите немного - продолжим.
- Чего продолжим?
- Приеду - расскажу.
- А я не хочу продолжения! - закричал Топорков, когда я положил трубку. - На меня и так все смотрят как на врага народа. А ты, - спросил он, успокоившись, - ты действительно не вернёшься?
- Олег, куда я вернусь? К подрядчикам, у которых обнаружил, мягко выражаясь, завышения выполненных объёмов работ? Да они меня на порог не пустят - в лучшем случае. Или в Минэнерго, к замам, обвинённым мною во всех мыслимых и немыслимых преступлениях?
- Извини, - сказал Олег, - об этом я не подумал. Чёрт! Так ты влетел по полной программе?
- Не обращай внимания. Прорвёмся - огородами на Дрезден…
Сапрыкин приехал, когда с крыш, разомлевших в весеннем томлении, закапала мутная любовная жидкость. Покоритель морей размахивал корабельным флагом - улыбкой.
- Руководство ГУБХСС выражает вам глубокую благодарность и просит оказать содействие в следующем этапе работ. Теперь нам надо доказать, что они, руководители ГРЭС, клали деньги в карман.
Его ждало разочарование.
- Кукиш тебе! - закричал Топорков. - Я ухожу и никакие силы меня не остановят.
У дверей он остановился и сказал:
- Ребята, вы хоть понимаете, куда он вас тащит? Проверять заработную плату у подрядчиков - на это жизни не хватит!
И ушёл.
- Он прав, - сказал я Сапрыкину. - Эта работа не на один год. Тут нужна бригада специалистов - двадцать-тридцать человек, не менее. И потом - это преждевременно, сначала надо довести до завершения первый этап - приписки.
- В том-то и закавыка, - сказал капитан. - Приписки уголовно не наказуемы. Да и приписки ли выявленные вами нарушения? Нет, я, разумеется, буду продвигать заключение комиссии в законном порядке, но параллельно не мешало бы проверить выплату денежных средств. Раз есть приписки, значит есть умысел и злоупотребления.
- Не обязательно. Что ж, давайте проверим...
Основные завышения приходились на Туркменское управление треста "Кавказэнергомонтаж". Его многочисленные подразделения, разбросанные по территории республики, отказались представлять документы первичного учёта. Тогда я явился к начальнику ТМУ. Он встретил меня как торгаш незнакомца, пришедшего изгнать его из Храма.
- Вы меня знаете много лет, - сказал я ему. - По своей воле я никогда бы не согласился участвовать в комиссии. Меня втянул в эту историю Локтев. Я не мазохист, но у меня есть принципы - своеобразная разновидность психоза. Как говорил герой прекрасного романа Амирэджиби: "На том стою". Вы знаете меня - я не отступлюсь. Так не лучше ли по-доброму, без эксцессов, представить комиссии все необходимые документы?
- Локтев излагал мне вашу историю иначе, - сказал начальник ТМУ. - Во всяком случае, спасибо за откровенность.
И потянулся к телефонной трубке, чтобы дать указание.
И понесся мутный поток подставных лиц и гоголевских душ - сплошными ведомостями, выплаты наличными и переводы на сберкнижки. Вклады по последним выявлялись элементарно: работники УБХСС включали подозреваемых в состав открытых уголовных дел и получали из сберкасс исчерпывающие сведения о движении денежных средств по счетам.
- А как же тайна вклада? - удивился я.
- Только не для нас, - сказали менты и на следующий день представили справку о том, что счета на моё имя в сберкассах республики не обнаружены.
- Баста! - не выдержал я. - Зря мы послушались нашего ангела-хранителя из ГУБХСС. Мы захлебнёмся в этой грязи. Они сомневаются, что выявленные нарушения являются приписками? Мы докажем им это.
- Как? - спросил Игорь.
- Единственной инстанцией, наделённой правом устанавливать приписки, является Промстройбанк. Едем в Москву.
Мы объявили Сапрыкину своё решение и попросили договориться с руководством банка об экспертизе материалов проверки. Оформили командировки: я - в Главке, Игорь - в Ашэлектросети. Накануне отъезда мне позвонила одна из моих подчинённых и предупредила, что в Главке обеспокоены нашей командировкой. Решено воспрепятствовать поездке. Пришлось сдать билеты на самолёт и ехать поездом. Для конспирации садились в вагон на маленькой станции в райцентре Аннау.
Тогда ещё ходили пассажирские поезда - независимый Туркменистан оборвал эту ниточку. Путь был долгим - семьдесят часов, без малого трое суток. Кондиционирование не работало, окна по обыкновению были запечатаны намертво. Игорь в одних плавках истекал потом на верхней полке. Он читал что-то весёлое и ничем не напоминал отягчённого заботами человека. Я часами пропадал в тамбуре, курил, озирал геенну огненную и прислушивался к послушным ритму сомнениям.
Инвалид-афганец высадил костылём стекло и, сунув прибежавшему проводнику зелёную бумажку, погасил конфликт. Я вернулся в купе. Горячий воздух царапал кожу, высушивал пот.
- А помнишь линию вокруг Ашхабада? - спросил я Игоря. - Помнишь эту историю с заменой оцинкованных опор на крашеные серебрянкой?
- Ну? - свесился Игорь
- Разве это не приписка?
- Но мы же не вылезли за сметную стоимость.
- Но объёмы - подарили!
- Экономию. Всё - честь по чести, как и предусмотрено действующими правилами. Эту оцинковку воткнул в проект ваш Главный. Мы три года не могли начать строительство. Еле ГИПа уломали. И, согласись, легче смонтировать оцинкованные опоры, чем поставить чёрные, а потом окрасить их в два слоя.
- Но, может быть, действительно невозможно работать с такими расценками?
- А Гончарова работает. И с теми же подрядчиками. Брось, не сумлевайся! Всё - правильно. Вот если бы эти деньги были не государственные, а Нурыевские, тогда бы мы не сидели в этом поезде и не мучились сомнениями.
- Ребята, да ну их всех на х... ! - сказал афганец. - Давайте выпьем! За нас. За то, что ковыляете на двух, а я на одной, но своей, и еду домой не в оцинкованном или дважды крашенном, а сам по себе, самочинно, и всё в прошлом, а самое главное - только начинается... В Афгане были?
- Бронь была, - признался я, - но всё равно прятался. У нас ведь как, сначала - режут, потом - считают.
- И правильно сделал, что прятался. Вся эта бодяга никому на хер не нужна, ни им, ни нам. Им - что надо? Гонять баранов по барханам да друг перед другом выделываться. А цивилизация, дороги там, линии электропередачи, заводы - зачем они им? А вот что нам там надо, в этом Афгане, я так и не понял и никогда не пойму...

13

Тверской бульвар, 13, Промстройбанк СССР.
П-образное здание. Массивный портик над главным входом. Мрамор, золотые буквы. Получив пропуск, мы поднялись в кабинет начальника Управления инженерно-технического контроля. Невысокий мужчина преклонных лет встретил нас радушно, сказал, что просьбу ГУБХСС получил.
- Эксперты ждут. Когда приступите?
- Немедленно.
Вытянутая комната - зал заседаний. На длинном столе разложили многочисленные папки. Эксперты лихорадочно листали документы, куда-то бегали, пытались звонить - консультировались. Меня это раздражало.
- Читайте подлинники. Кому нужны разжёванные бредни сионских мудрецов – комментарии? Все постановления, инструкции и правила у нас с собой. Пожалуйста, какой пассаж вас интересует?
Время от времени приходил начальник УИТК, садился, прислушивался к разговору, как окурок в пепельницу втыкал вопрос, и уходил. К концу дня треть промежуточных актов была рассмотрена. Выводы комиссии не вызывали сомнений. Решили продолжить на следующий день.
Мы приехали в Дурасовский переулок и поселились в тихую гостиницу Минэнерго. Против ожидания нас никто не искал. Странно. И только потом мы узнали, что такой наглости наши оппоненты не ожидали и безуспешно объезжали и обзванивали другие гостиницы Москвы.
С утра продолжили. Напор и цепкая хватка приезжих провинциалов москвичей удивила. Они и рады были бы затянуть экспертизу, по крайней мере, посещением буфета, ан нет: мы настояли на работе без перерывов. К трём часам всё стало ясно. Я сел оформлять решение, потом заставил каждого эксперта согласиться с моей редакцией и одним пальцем отстучал выводы на бланке управления. Собрал визы и отдал готовый для подписи документ секретарше.
- Приходите завтра, - сказала она. - К одиннадцати часам, всё будет готово.
По бульвару мы прошлись до Калининского проспекта. Из телеграфа позвонили Байбараку.
- Ой, ребята! - обрадовался Сергей. - Был бы рядом - расцеловал! Все сто процентов подтвердили? Не может быть! - И разговор прервался. Только по приезду мы узнали причину - лопнула ещё одна струна. Сколько их в сердечном инструменте - две, как на дутаре, или? Выходит больше.
И последний день в Москве. На бульваре цвели липы - всамделишно, наяву. Русские.
- Что-то меня ноги не держат, - сказал Игорь. - Знаешь что? Давай-ка я посижу, а ты сходи один.
Секретарша отдала мне подписанный и зарегистрированный документ.
- А ещё, - сказала она, - вас просил зайти наш начальник.
- Одного из вас, - сказал Четыркин, увидев меня, - я хочу пригласить на работу. Обещаю хорошую должность, жильё, прописку. Мне нужны такие специалисты. Кто это будет - определите сами.
- Хорошо, я передам ваше предложение Калякину. Сам же вынужден отказаться - пока не будет завершена проверка, я не имею права даже рассматривать ваше предложение.
- Имейте в виду: я готов ждать и месяц, и полгода, и год. Вы только предупредите.
Я выскочил на бульвар, сходу пересёк проезжую часть, перепрыгнул чугунную ограду. Это был самый счастливый момент в моей жизни. Из тех самых, после которых ничего уже не имеет значение. В моих руках был документ, который защищал всех нас, невольников абсурда - индульгенция.
- А ещё, - сказал я, когда Игорь в энный раз прочитал охранную грамоту, - а ещё нас с тобой оценили. - И вкратце поведал ему о состоявшемся разговоре.
- Соглашайся, - сказал Игорь, - какие могут быть сомнения?
- А ты?
- С ума сошёл? У меня высшего образования нет.
- Знаешь, меня уже столько раз приглашали в Москву, что я со счёта сбился. Откажусь и на этот раз. Почему? Не буду говорить высокопарных слов, ты и так знаешь.
- Ага, - сказал Игорь, откинул голову на округлённую спинку скамейки и довольный, как кот, улыбнулся…
Наконец, дело передали в Прокуратуру СССР - и начались новые ожидания. Республиканская прокуратура считала, что дело должна вести именно она. Шла тяжба, от исхода которой зависела наша судьба. Сергей выздоравливал. По традиции недуг излечили письмом в КПК. Теперь её возглавлял функционер с пугливой фамилией Пуго.
В комиссии нас осталось двое. В этот период я сблизился с Сергеем. Он стал моим другом, и я надеюсь останется им до конца нашего бренного существования. Целый день мы работали в прохладной комнате УБХСС, в перерыв шли на Русский базар. Он был рядом - две минуты дворами. Покупали горячую лепёшку, арбуз или бахарманку. Арбузы Сергей выбирал безошибочно по каким-то неведомым мне признакам. Щёлкал по коже арестанта пальцем, взвешивал на ладони, сжимал руками, будто хотел раздавить, вслушивался в треск, крутил хвостик, рассматривал глянец.
- Ты как в ресторане...
- Я же тедженский...
Может быть от этих манипуляций они и созревают? Столь же искусно он выбирал дыни. Виртуозно вскрывал, выскабливал, нарезал и раскладывал. Подносики выстругивал из кожуры. Кусочки сочились. Эстетствующие пчёлы выбирали наилучшие по форме, содержание их устраивало априори. Я любовался действиями аккуратиста, у которого всё было под рукой, будто к неожиданностям он готовился загодя.
- Я познакомился со спецкором-правдистом, - сказал Сергей, когда мы, покончив с бахчевыми, пили терпкий кок-чай. - Пойдём?
- А почему нет? - Я уже ни во что не верил. Всё наше государство прогнило на корню. Собственно говоря, оно изначально было обречено на гибель. Естественный ход беременности Российской империи был предрешён в семнадцатом. Недоношенное дитя умирало, несмотря на отчаянные старания докторов и нянечек, жалостливых и милосердных.
Сергей верил, несмотря ни на что - он мужик упёртый.
- И вообще всё надо доводить до логического конца.
- Это точно, но сколько продолжений таит в себе неоконченная партия...
Они - собственные корреспонденты газет "Правда" и "Известия" - искренно пытались нам помочь. Сочиняли и слали в редакции статьи, звонили, обнадёживали: скоро, вот-вот, как только, так сразу...
Даже не сомневайтесь: напечатают!
Бессмысленное ожидание, скрашенное дискуссиями о свободе слова.
Они - собственные корреспонденты газет "Правда" и "Известия" - мечтали о независимости СМИренных СМИ - СМИх один!
- Этого никогда не будет, - было моё мнение. - Ни в нашей стране Великой Иллюзии, ни в какой иной - столь же конкретной. Вы всегда будете зависимы. От учредителей-хозяев, кто бы они ни были. И даже, если повезёт, и орган ваш обретёт финансовую свободу, вы - журналисты - будете зависимы от воззрений редактора, от его симпатий и антипатий, принадлежности и происхождения, от собственных взглядов наконец. Нет независимых СМИ, есть независимое множество, да и то гипотетическое, потому что общественное мнение - не есть мнение этого множества, даже если его пытаются навязать.
Они - собственные корреспонденты газет "Правда" и "Известия" - негодовали и спорили, горячились и убеждали, уверенные в своей правоте, и были не правы, потому что правда рождает ложь. А откуда ей ещё взяться?..


14

А потом нас вызвали в республиканскую прокуратуру. Только нас двоих - остальные уже были не в счёт. И высокопоставленный чиновник в звёздчатом мундире, поблагодарив за работу, сказал, что дело передано ему.
- Если понадобитесь, я вас приглашу. - И улыбнулся. Широко и заразительно, как улыбаются победители.
Ну вот и всё. Мы рассказали о случившемся Топоркову и Калякину.
- Твою мать! - тихо сказал Олег.
- Славная была битва, - откликнулся Игорь.
Сапрыкина мы больше не видели. Весёлый капитан исчез из нашей жизни так же внезапно, как и появился. Минэнерго издало два приказа, меченные одной датой. Первым - ликвидировался Главк, вторым - создавалось производственное объединение "Туркменэнерго", утверждалась структура и штатное расписание. Наших с Сергеем должностей в новом образовании не было. Позже эту накатанную схему возьмут на вооружение многочисленные директивные органы страны Советов. Через полгода убрали Локтева и на его место посадили Нурыева. Впервые было нарушено национальное распределение номенклатурных должностей.
Олег умер через год. От скоротечной саркомы - спутницы тревог. Красные гвоздики лежали рассыпанные на земляном холме с надломанными, чтоб не украли, стеблями.
Бывшего шефа я встретил совершенно случайно через девять лет. Я давно уже жил в Москве и прилетел в Ашхабад похоронить отца. Локтев - всё такой же юркий, перебежав проезжую часть, сказал, что уезжает к дочери то ли в Нижний, то ли в Самару - не помню. Лепетал что-то ещё, зачем? не знаю. О прошлом не вспоминал. Я внимал ему равнодушно.
- Нам по пути? - спросил он. – "Нет, мне в другую сторону".
Но всё это будет потом, а тогда - 1 октября 1988 года светило солнце и скользили тени. Фонтаны на площади Карла Маркса писали тонкими параллельными струйками - вверх, рядком, штук сто - не меньше. Прямоугольный бассейн попахивал мочой.
- Ты не переживай, - сказал я Сергею. - Береги арфу, она у тебя поношенная. Ведь это же здорово, что из-за нас ликвидируют целый главк. - И чуть позже: - Вот мы с тобой и безработные…
А знаешь, в нашем положении есть какая-то светлая струйка, не в пример этим писающим. Словно получили мы с тобой свободные дипломы, о которых так мечталось в юности, и всё у нас только начинается, как сказал мне возвращающийся из Афгана калека. Я тебе не рассказывал о нём?
Тогда слушай...

06 - 18.04.06

(продолжение следует)







Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 21
© 02.10.2020 Виталий Кочетков
Свидетельство о публикации: izba-2020-2910036

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары


















1