Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Энтропия


Энтропия
Ночью Адонаю Троекурову приснились Часы Судного дня. Не в виде иллюстрированной таблицы с датами изменений, размещенной в Википедии, а как натуральный механизм, находящийся на полном издыхании. Время до полуночи отделяла одна трепетная секунда, порхающая вперед и назад — между жизнью и смертью. Похоже, что часы заело или кто-то умышленно издевался над ним, нагнетая ужас в вязкую духоту сна. Именно от этого он и проснулся — от удушья, со слезами на глазах, жадно глотая ртом воздух.

Адонай сел на кровати, тихо выругался, метнул взгляд в окно. На улице жалко брезжил рассвет. Он встал, сделал несколько дыхательных упражнений, затем подошел к раме и раздвинул ее. Лица коснулся влажный воздух осенней реки; он услышал карканье пролетающих ворон. По набережной уже кто-то совершал пробежку, прыгая на ходу, махая руками и нагибаясь.

«Такое ощущение, что все летит к чертям», подумал мужчина, переживая ушедший сон. Не включая свет, в полумраке он заварил кофе, сел за стол и включил компьютер. Открыл Википедию и посмотрел на таблицу. Ничего не изменилось. В этом году часы переводились на двадцать секунд к полуночи и сейчас показывали запас в одну минуту и сорок секунд. Самый короткий промежуток за всю историю. Адонай вздохнул. Тревожное чувство не покидало его. Следующие три часа он усердно шарил по интернету, выискивая упоминания о грядущем конце света. Десятки страниц пестрели броскими заголовками типа «Ученые о конце света», «Конец света перенесли», «Когда же наступит Великий Конец?..» и так далее. Среди вороха предсказаний ученых, прорицателей, больных обывателей и священных текстов он не нашел ничего нового. Это успокоило его, но не смыло лёгкого ощущения фатальности, притаившегося где-то сзади, у затылка. Когда Адонай оторвал взгляд от монитора, он уловил подступающую тошноту, слабость и то уникальное переживание, которое преследовало его последние месяцы — мироздание распадается на куски.

При других обстоятельствах он не пошел бы на работу, сославшись на нездоровье. Один день мир просуществовал бы без него. Но не в этот раз. Сегодня надо идти обязательно. Тревожный сигнал может быть вестником великой беды.

Контора, в которой работал Адонай Троекуров, находилось недалеко — в пяти минутах ходьбы от Банковского моста. Вся дорога занимала минут пятнадцать неторопливым шагом, которым он ходил на работу, когда не опаздывал. Но сейчас он спешил. Бегло взглянул у моста на двух чугунных грифонов с золотистыми крыльями, у которых обычно притормаживал, и быстро ввинтился в толпу митингующих на другом берегу.

Это задержало его на неопределенное время. Люди протестовали против престарелого диктатора, унижения, несправедливости и попрания своих прав. Адонай протискивался сквозь толпу женщин, молодых людей и стариков. Стоя плотными рядами, все скандировали: «Уходи! Уходи!». По краям толпы стягивались бойцы в камуфляже, за ними стояли автозаки. Адонай не успел выйти из этой сутолоки, когда не нее обрушилась первая волна ОМОНа. Рев толпы усилился, раздираемый криками, визгом и матерной бранью. Ему пришлось воспользоваться своим преимуществом, хотя он не любил этого делать. Вытянув вперед Указующий перст, Адонай прошел сквозь беснующихся людей, как свет сквозь тьму. Никто не обратил на это внимания. И неудивительно — в последние годы его мало кто замечал, со смирением констатировал он. У обочины мостовой трое бугаев в масках с остервенением избивали дубинками лежащего на асфальте паренька. «Кто-тебе-заплатил?.. Кто-тебе-заплатил?..», рычал один из них в такт ударам. «Фашисты! Сволочи! Своих калечите!..», истерично кричала стоящая рядом девушка. Адонай шевельнул пальцем, и отскочившая от парня дубинка хлестнула омоновца по лбу. Тот охнул и мягко осел на дорогу.

«Странно все это», — подумал Адонай, ускоряя шаг, — «Я сейчас вроде бы в Питере, а беспорядки в другой стране. Несоответствие места и действия. Похоже, сбой в системе».

Свернув за угол, он попал на мощеную камнем улочку Эль-Кувейта. Воняло мочой и гнилыми овощами. Прямо в проеме распахнутой двери старик-спонсор использовал молоденькую домработницу не по прямому назначению. Она покорно всхлипывала, опустив голову к грязному полу. Адонай скользнул по старику взглядом и тот, схватившись за грудь, с хрипом осел, елозя спиной по стене.

— Как все запущено, — шептал Адонай, выныривая к кварталу Атланты, где у перегородившей дорогу баррикады стояли две полицейских машины. Пивная банка летела в его голову, и он автоматически уклонился. — Точечная помощь не спасет. Это сдвиг по всем направлениям. А если посмотреть шире… Глобальное потепление, ядерные испытания, эпидемии, искусственный интеллект…

И опять тошнота подкатила к горлу, земля поплыла под его ногами, полетели перед глазами куски разорванного мира… Он глубоко вздохнул, заученно повторив дыхательное упражнение, и быстро пошел к зданию своей конторы. «Быстрее, быстрее. Не хватало еще попасть в сердце ИГИЛа. Ох, блин, как же я устал…».

У проходной сидел усатый старик с хитрыми глазами. Перед ним лежал шмат сала с хлебом и, видимо, он только собирался поесть.

— Доброе утро. Ваш пропуск, пожалуйста, — сказал он, двигая усами.

Адонай притормозил, нашаривая в карманах пропуск. Его нигде не было.

— Дома забыл, похоже. А вы что, меня не узнаёте? Не первый день видимся, вроде.

— Порядок такой, — развел руками вахтер. — Много вас ходит тут, все при делах… А кто на самом деле, не поймешь.

— Я Бог.

— Кто, простите?

— Бог.

Лукавое лицо старика вдруг стало серьёзным, цепкий взгляд ощупал лик стоящего перед ним, и подобострастная улыбка раздвинула широкие скулы.

— Прошу прощения, господи… Боже. Проходите, пожалуйста. Впредь буду знать. Не повторится…

Адонай Троекуров поднялся по лестнице на второй этаж, прошел через огромный холл со множеством дверей и зашел в ту, на которой висела табличка «Отдел планирования миропорядка».

— Мария, привет. Будь добра, кофе, — бросил он секретарше и юркнул в кабинет.

На большом бюро, за которое он сел, лежала аккуратная стопка незакрытых проектов. На верхнем было написано: «Коронавирус». Адонай наперечет знал, что было ниже, потому что постоянно их перекладывал по мере значимости. «Беларусь», «Донбасс», «Афганистан», «Ливия», «Йемен», «Эфиопия» и далее по странам и регионам. Религиозные, межрасовые, гендерные, природные, научные и другие проекты находились в нижней части. «Рабство в азиатских странах», «Сексуальное рабство в мире», «Развитие искусственного интеллекта», «Ядерные испытания», «Изменения климата» и вовсе лежали в самом низу, редко выплывая на поверхность.

«Как много проектов собралось… И в последнее время они растут, как грибы на поляне», с жалостью к себе подумал Адонай, растерянно глядя на внушительную стопку бумаг.

Он тут же вспомнил ночной сон и переживания, связанные с ним. Встал из-за стола, достал из кармана ключи и открыл небольшой сейф, что стоял у стены. Достал книгу, которую обычно читал в безмятежной тишине кабинетной прохлады, и за ней старый, покрытый пятнами ржавчины раритетный будильник, заведенный еще в 1947 году. Повернув его, он посмотрел на циферблат.

Дверь открылась и вошла секретарша с чашкой дымящегося кофе. Адонай быстро сунул часы в ящик стола.

— Ваш кофе, пожалуйста. — Девушка посмотрела на стопку проектов и на неуклюже застывшего начальника у стола. — Вы уж следите за собой. Столько работы на вас навалили, надо же… Может, вам еще чего-нибудь? Перекусить, например?

— Спасибо, Мария. Я дома поел, — соврал Адонай. — Знаешь что, позови Михаила. Поговорить надо. Он уже пришел, надеюсь?

— Конечно. Вносит правки в проекты. Сейчас позову.

— Спасибо.

Когда вошел его зам, Адонай делал вид, что читает проект «Беларусь». Он тут же отложил его в сторону, но Михаил уже увидел название.

— Что скажешь? — кивнул он на папку. — Нехилая завернулась ситуэйшн, все в шоке.

— А ты какие правки вносил? Я вроде по этому поводу никаких решений не принимал.

— Как обычно, ориентировался на исторический дискурс, здравую логику и волю народа. Сложившаяся ситуация рассматривалась как одна из интерпретаций возможных вероятностей, но чисто гипотетически. Скажу честно — у меня такое впечатление, что кто-то вмешивается в ведение дел, а мы этого даже не знаем.

— И ты тоже это чувствуешь? — встрепенулся Адонай и достал из ящика стола будильник. — Тогда вот, смотри!

— Ни фига себе! Что это значит?..

Тонкая длинная стрелка на бледном циферблате часов с механическим стрекотом жевала последнюю секунду мироздания — зловеще, неотвратимо, с упрямой размеренностью циклических повторов.

— Что́ это значит, мы должны сейчас выяснить. Немедленно, — глядя в глаза заместителя, тихо и твердо произнес Адонай. Он заметил, как мгновенно побледнел Михаил, лицо его вытянулось, в глазах застыли растерянность и испуг.

— Ты ничего мне не хочешь сказать?

— Так сразу? Даже не знаю. Надо подумать…

— Некогда. Понимаешь, чем это грозит?

— Сначала нас уволят. Потом закроют все остальное. Глобальный проект сдадут в утиль.

Адонай открыл сейф, достал пузатую бутылку и две рюмки. Налил в них коньяк. Быстро и молча они опрокинули его в себя.

— Теперь садись и говори. Какие предположения?

— Думаю, Падшего следует исключить сразу. Он и так лет двадцать, как рулит, — сказал Михаил. Он уже взял себя в руки. Многолетние опыт и выучка давали о себе знать. — Если только не захотел все ускорить. Но я в этом не вижу смысла.

— Это отметаем. Дальше.

— Влияние и поглощение другими религиями. Сублимация наступает, когда какая-то религия занимает ведущую роль в мире. Создается главенствующее ментальное облако, которое меняет ход событий вероятного будущего в сторону своих канонов и убеждений, — Михаил опрокинул еще одну рюмку и выдохнул. — Но мы пока на первом месте. Последние годы дышит в затылок ислам, однако наши позиции сильны. В Коране говорится, что Киямат наступит внезапно, но сначала будет два трубных гласа. Пока таковые не зафиксированы.

— Что по индуизму и буддизму? — тут же переключился Адонай. Он владел всей необходимой информацией, однако повтор ключевых моментов помогал ему размышлять, выискивая нюансы там, где, казалось, нет никаких погрешностей.

— Индусы считают, что мы живем в веке Кали-юги, черной жены бога Шивы. Миром правит богатство, стерты грани между добром и злом. Кали, собственно, богиня смерти. Так что вывод очевиден. Что касается буддизма, то здесь все не так плачевно…

— Мир — это сон Брахмы, а жизнь — череда бесконечных реинкарнаций, — продолжил за него Адонай. — Все призрачно и непостоянно, все умирает и возрождается. Конца не существует, так же, как и начала. Гипотетически. Мы ни к чему не пришли. Но разложили видимое по полочкам. Теперь осталось нащупать невидимое, — подвел он итог.

Михаил налил себе еще рюмку коньяка. Адонай его не сдерживал, зная, что у того отлично работают мозги в любом состоянии.

— А что, если обратить взор к науке, — медленно, словно самому себе, проговорил Михаил. — Последний век она движется слишком быстро, поглощая огромные мировые ресурсы. Сегодня уже тягается с религией, а в некоторых случаях затмевает ее, объясняя то, что недавно считалось божьими чудесами. Что, если…

Адонай вдруг почувствовал подступивший к груди холодок, рой беспорядочных мыслей ворвался в сознание, заскакал, пытаясь выстроиться в одну непрерывную логическую цепь. Так бывало всегда в преддверии открывающейся истины, душевного куража, вслед за которым возникали зрелые плоды настоянной временем мудрости. «Не стоит тратить время на поиски истины. Когда-то она приходит сама» — так он когда-то сказал Михаилу, указывая на симбиоз наблюдения, опыта и интуиции. Правда, сейчас была другая ситуация — необходим был легкий укол, толчок к размышлению. А дальше уже, как говорится, дело техники…

— Продолжай.

— Что, если этот порыв технократии забрал слишком много ресурсов. Природных — само собой, но вот умственных... Насколько я знаю, такие исследования в области силы ментальных структур и возможного мирового дисбаланса не проводились. А ведь это, в сущности, огромный взрыв, произошедший за короткое время. За каких-то сто лет… От простой лампочки до нейронной сети. До эффектов, природу которых человек еще не разгадал, но уже применяет в современных технологиях. Как эффект спутанных частиц, например…

— И этот взрыв… — начал было Адонай, уже следуя по складывающейся в его голове цепи мыслей, — этот взрыв нарушил естественное течение миропорядка, увеличив, таким образом…

— То, чему подвержено все в замкнутой системе! В нашем мире! — вскрикнул Михаил, опрокидывая очередную рюмку коньяка. — Сколько лет мы ждали черта там, где его нет! А п….ц подкрался незаметно! Второй закон термодинамики. Помнишь наизусть?

— Только своими словами. Энтропия в замкнутой системе не может уменьшаться со временем. Она находится только в равновесии или постоянно возрастает в случае любых происходящих в ней процессов. Как-то так, вроде.

— Ну вот, я думаю, дальнейшие комментарии излишни, — выдохнул зам и было видно, как он осунулся, постарел, лицо стало похоже на каменный лик с печатью тысячелетий, прошедшихся по нему.

— О том, чтобы что-то исправить…

— Не может быть и речи, — закончил Михаил, разливая по рюмкам остатки коньяка. — Примем неизбежное, как уже случившееся.

Они молча чокнулись и выпили.

— В любом случае, нашей вины здесь нет, — словно уже оправдываясь перед Директором, развел руками Адонай. — Всему приходит свой конец. Рано или поздно. Введи в курс сотрудников. Напряги, чтобы аргументированно составили отчет о погрешности. Проверь сам и к концу дня принеси мне.

— Без вопросов, — Михаил встал со стула и направился к двери. — Спасибо за коньяк.

Тяжесть предстоящей утраты стянула грудь Адоная Троекурова, он помедлил, но все же глухо, дрогнувшим голосом спросил:

— Не жалко всего, что было?

— Ай, не спрашивай, — в тон ему быстро ответил зам. Понятно было, что у того тоже скребут на душе кошки. — Сколько времени отдали, сколько сил… Куда пойдешь после увольнения?

— Не думал еще. Все так неожиданно. Надо осмыслить.

— Вот и я о том же. Ладно, до вечера.

Оставшись один, Адонай убрал в сейф пустую бутылку и рюмки, закрыл его и сел в кресло. Горькое предчувствие неизбежной катастрофы не покидало его; мало того, оно стало расти, отдавая болью в груди. Он хотел было писать докладную Директору, выдернул лист бумаги и ручку, но тут же отбросил их, переложил папки на столе, взял в руки книгу, которую читал в последнее время, открыл в заложенном месте. «Второй принцип биоцентризма: наши внешние и внутренние ощущения неразрывно связаны. Они не могут быть разделены, как две стороны одной медали».

— Что верно, то верно, — ни о чем не думая, тупо произнес он в пустоту. Посмотрел в бледный проем окна, встал, и уже двигаясь к нему, на полпути его накрыла третья волна панического приступа. Во рту стало кисло, подступила тошнота, он судорожно вздрогнул, доковылял до окна и ухватился за подоконник.

Под голубоватым небом Бейрута ячеистым ковром расстилались сотни многоэтажек, отделенных от горизонта неровной полосой моря. Он увидел, как в одном из отдаленных кварталов возник серый дымок и тут же невидимой ракетой метнулся вверх, к облакам. Всю местность опоясало темное жерло взрыва, из середины выскочил белый коллапсирующий шар огня, мгновенно раздулся до невероятных размеров и тут же схлопнулся. Прикрыв глаза, Адонай почувствовал сокрушительную мощь ударной волны, пронизавшей его тело. Взъерошив волосы, она тут же улетела дальше.

И опять мир стал распадаться на куски, на отдельные элементы некогда единого бытия. И в унисон с этим хаотичным движением мириадами осколков разлеталось сознание Адоная. Душа все еще сохраняла единство, как бы со стороны наблюдая за всемирным дроблением, в каждой части которого заключалась чья-то хрупкая жизнь. Все они были в нем, и он был во всех. Он чувствовал страдание безликой девушки из Гоа, пригнутую к полу толстым спонсором; гнев чернокожего рабочего из Атланты, метнувшего пивную банку в чью-то тень на мостовой; боль паренька, уткнутого лицом в асфальт, дрожь его тела от каждого удара дубинки, ненависть его исступленно кричащей подруги и животный страх гэбэшника, с которого сорвали маску, выставив зло напоказ… Вместе с этим лицо его кривила злая усмешка диктатора, глядящего из окна на электорат; он испытывал удовлетворение темного магната, заключившего удачную сделку на продаже живого товара; праведную ярость моджахеда, поджигавшего автомобильную покрышку на христианском мученике… корыстную любовь, безразличие и нездоровую страсть к зрелищам со стороны, досужим рассуждениям, черному пиару и пустому гуманизму… «Корабль никогда не плывет в неизвестность. Он всегда попадает в гавань», подумал Адонай и понял, что еще немного — и вслед за дробящимся сознанием душа его так же лопнет и разорвется в клочья беспорядочного хаоса. Тогда, возможно, он сойдет с ума и перестанет существовать как индивид. Где-то на уровне подсознания щелкнул защитный механизм самовыживания, он сконцентрировался, собрал волю в кулак и выдернул тот осколок, что был ближе к нему, натужно вздохнул, втягивая в него все свое существо, и придал ему законченную целостность.

В трансе от пережитого, стоя у окна, он наблюдал за тем, как все остальное черным мусором уносится в бесконечные воды небытия…

— …Эй, Троекуров!.. Я тебе говорю! Ты что, глухой?..

Адонай обернулся. Рядом стоял Директор, впившись в него змеиным взглядом.

— …Что за дела такие, я спрашиваю?.. Почему такой завал? Почему работа стоит на месте? Булками шевелить надо, а не любоваться в окно на баб!

Он подошел к столу и хлопнул ладонью по стопке папок.

— У тебя непроверенных проектов гора, а ты все мечтаешь! Гуманист тоже нашелся… Переживатель хренов. Я в курсе о том, что ты болтаешь в курилке. Про конец света, неправильную жизнь и все такое… Ты часом не свихнулся, а? Я понимаю, что везде неспокойно. Катастрофы, потепление, люди друг другу морды бьют. Но как это касается архитектуры и планирования? Ты что, депрессивную секту тут хочешь устроить?.. Не хватало еще!..

— Да я что… это я так, не берите в голову… В свободное время. Поделился мыслями. А они уже и повелись… — неудачно оправдывался Адонай. Быстро подошел к столу и попытался спрятать лежащую на виду книгу в ящик. Директор тут же ее перехватил.

— Что за манускрипт? «Биоцентризм. Как жизнь создает Вселенную». Что это такое? Про что?

— Современное видение мира. О том, что мы сами его создаем и видим созданное собой, —заплетающимся языком произнес Адонай. — Читаю в свободное время… Чтобы быть в курсе…

Директор молчал. Его бледное лицо медленно зеленело.

— В свободное время… Сами создаем мир… — зашипел он и вдруг перешел на визгливый фальцет:

— Мне интересно, как ты будешь создавать мир, когда вылетишь из этого кабинета! Ты уволен! Всему есть предел! Пиши заявление или пойдешь по статье. Создавай, ваяй, проектируй! Но только не здесь! Усек?

Адонай Троекуров застыл на месте, отдавшись во власть унижению. Тут же накатила тоска и ощущение того, будто пол под ногами всколыхнулся и стал жидким. Он схватился за спинку стула. По привычке сделал дыхательное упражнение. Поднял глаза на Директора. Тот наблюдал за ним и улыбался.

И опять в недрах его сознания что-то произошло, как это было совсем недавно, но уже по-другому. В голове зазвучал хрипловатый куплет популярной питерской группы. Вторя такту мелодии, Адонай передёрнул плечами, сделал замысловатый реверанс и вскинул вверх подбородок.

— А знаете что? Я сам увольняюсь! Сам!!! И идите вы все на х..!

Под злорадным взглядом Директора, который успел достать смартфон и все снимал на камеру, Адонай прошелся хромым вальсом круг, второй по кабинету, совершил еще один реверанс и медленно поплыл к выходу.

— На х..! И ты на х..! И вы на х..! — громко кричал он, хлопая с остервенением дверями в большом холле и заглядывая внутрь, откуда на него таращились испуганные и восхищенные глаза служащих. Выдохнувшись, иссякнув, испытывая усталость и огромное облегчение, уже не торопясь и вразвалку стал спускаться по лестнице.

На проходной сидел тот же вахтер, что и с утра. Мутный свет обтекал круглое лицо со щеткой усов, две жестких линии у носа и круглую плешь. Он вздрогнул, завидев проходящего Адоная, прогнулся и залебезил слащавой скороговоркой:

— Это ж надо, какой сбой в системе… Посылают на х.., как воду пьют… Господи прости! Вы бы приструнили их, а то не приведи… дойдет до анархии…

Нисколько не слушая его, даже не глядя, весь уйдя в себя, как черепаха в панцирь, Адонай небрежно кивнул, расправил плечи и, распахнув дверь, смешался с толпой скандирующих арабов, орущих на непонятном ему языке.

Сентябрь, 2020
--------------------------------
В иллюстрации использована картина Сальвадора Дали «Мягкие часы в момент первого взрыва», 1947 г.





Рейтинг работы: 4
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 09.09.2020 Владимир Гребнов
Свидетельство о публикации: izba-2020-2893624

Рубрика произведения: Проза -> Мистика


Анна Васильева       19.09.2020   15:08:16
Отзыв:   положительный
Здорово,Владимир!
Мне очень понравилось!
















1