Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Елена снайпер


Елена снайпер
Это дежурство на телефоне доверия было очень сложным, и я запомнила его в мельчайших подробностях, так потрясла меня судьба этой сильной, мужественной и одновременно сломленной женщины. Да, были и другие звонки. Но там было достаточно выслушать, попытаться успокоить и ненавязчиво довести человека до какого-то выхода из положения, которое он считает для себя приемлемым, до того решения, которое он должен был принять сам. Но эта женщина стоит перед моими глазами до сих пор. Стоит, потому что я, не видя ее, представила её образ по тому описанию, которое она же мне и дала в нашем долгом, более чем трехчасовом разговоре. Высокая, худая, в плечах – « косая сажень», с израненной душой в покалеченном теле.

Звонок прозвенел за одну минуту до окончания моей смены. Я могла бы не брать трубку. Но все же взяла. И случай оказался более чем серьезный. Я не могла оставить человека без помощи.

- Телефон доверия. Слушаю вас
- Я могу вам….. довериться?
- Да, конечно. Это специализированный телефон и мы оказываем помощь тем, кто пострадал от домашнего насилия или попал в другую кризисную ситуацию.
- Домашнее, говорите? Домашнее насилие со мной с детства. И не только домашнее. Живу с ним всю жизнь и мучаюсь. Но это так к слову. Я звонить не хотела. Соседи вот дали телефон. После того как из петли вытащили…
Я мысленно перевела дух. Таких пациентов у меня еще не было. Но сказала уверенным тоном:
- Это хорошо, что вас спасли и хорошо, что вы позвонили. Ведь выход и зачастую даже несколько выходов есть из любой ситуации. Из любой, кроме смерти. Расскажите о вашей проблеме. И я попытаюсь вам помочь.
- Мне не нужна помощь. Просто болит душа, - ответила женщина на другом конце провода. И продолжила через паузу: - От всего пережитого. И от того, что не нужна никому… Вот, и сегодня он сказал: «Тварь ты. Кончай с собой…». Доброго слова от него никогда не слышала. Но хотя бы на смерть не отправлял. А сегодня вот – отправил… Ну, я и покончила… да не до конца. Соседи помешали. Телефон ваш дали, чтобы я позвонила.
- Это ваш муж, партнер вам так сказал? С кем вы живете?
- Нет, он мне не муж. Старик, приютивший меня. Это для соседей так звучит. А на самом деле это тиран, деспот…в органах когда-то служил… Здоровый, как бык и сильный, не смотря на возраст.
- Вы не можете от него уйти?
- Я сильная. Могла бы защитить себя. Вот только насилие с некоторых пор не приемлю. Не могу даже замахнуться на человека, да и завишу я от него.
Мне сорок два, а ему семьдесят девять и для него я - тварь, живущая при нем. Без прописки, без паспорта. Как сторож, как секс-рабыня, как огородная работница. Два рубля кинет в месяц, чтоб совсем не сдохла и дачу его не оставила без присмотра. А сегодня вот на тот свет благословил… А что? Я и отправилась туда…. Потому, как никому в этом мире я давно не нужна. Был сын, да наркотики над ним верх взяли. Три дня денег у меня просил, а я не давала. С полицией его затем искала. Умирал на моих глазах. Кокаин плюс клофелин. Не спасли. Я виновата перед ним, перед своим сыночком….Как же давно это было. И давно. И недавно. Будто вчера. Я без него совсем опустилась. Не для кого жить стало.
Собеседница замолчала.
Я поддержала ее стремление выговориться:
- Продолжайте. Я внимательно слушаю вас. Только скажите, пожалуйста, как я могу обращаться к вам, если это не секрет?
- Меня зовут Елена. Это не секрет, а вот в жизни моей этих секретов было полно. Вся жизнь, как в клубок закручена. И детство, и молодость, да и сейчас. Все перекручено круче крутого. Вот такой каламбур получился.
Она издала глухой и короткий, абсолютно безрадостный смешок. Затем продолжила:
- Я ведь снайпером была. В Чечне. Не думайте, что на той стороне… Нет, на нашей. Я не из «белых колготок». Слышали, наверное, про такое подразделение «белые колготки»? Про женщин - наемниц, которые били наших в зонах боевых действий. Некоторые считают, что это миф. Но я с такой однажды встретилась. Вот только победила я…
Елена помолчала. А затем стала рассказывать о себе. Короткими фразами, с частыми перерывами, иногда сумбурно и невпопад. Но, я ее не перебивала свою тезку. Как то сразу я почувствовала, что ей не надо мешать, не надо расспрашивать, надо дать ей «выговорить» свое горе.
- Где я только не побывала и где только не работала… По профессии каменщик строитель, но была и снайпером, и кинологом – спасателем, и водолазом в МЧС и даже – ветеринаром… Была и в монастыре Колыванском. Спасалась там от душевных мук. Да, вот не спаслась… Душа, как птица в клетке, болит так, что никто и ничто эту боль не может остановить.
Но это все ненужные метафоры. Незачем они. А история моя простая. Простая и сложная одновременно.
И судьбу мою мне даже однажды предсказали, не прямыми словами конечно. Было это в середине девяностых. Астрология и хиромантия стали модными. Все увлекались. Стало и мне интересно. Пришли мы с сестрой к такому вот мастеру. А он и сказал, что у нас у обоих стоит «крест судьбы» в одном и том же астрологическом «градусе насилия». И в одном и том же доме. Много и другого говорил: что будет нас мотать по свету и опасностей будет много, но есть и «колесо удачи», которое и будет нас спасать на чужбине. А еще на линии наших рук посмотрел. Когда смотрел мою руку, то велел показать другую. И объяснил, что вот на левой руке линия жизни короткая, но что надо смотреть на обеих ладонях и если на второй руке она длинная, то опасаться не нужно. Думаю, что он тут же пожалел, что разъяснил нам это. Выяснилось, что у моей сестры на обеих ладонях линия жизни короткая. Он как мог, успокоил её, сказав, что рядом, почти параллельно идет «линия – спутник» и она сбережет. Мы тогда особо не задумывались над этими словами. Но, время показало, что он во многом был прав.

Елена долго молчала. Затем продолжила:

Я любила парня. Очень сильно любила. Я была донором для него. И у меня, и у него третья отрицательная группа. В конце девяностых, его отправили в Чечню. Я помогала его семье, пока его не было. А затем он погиб. Это была первая потеря любимого человека, не считая потерь в детстве… И я отправилась в Чечню. Стала наемницей. Была полтора года в плену. В яме два месяца сидела. Я после этой ямы перестала видеть. Нет-нет не ослепла, как бывает, когда долго сидишь в темноте. Я глазами вижу, а сердцем - нет. Человек жив, пока сердцем видит…

Елена опять помолчала. Я только слышала ее дыхание: тяжелое и прерывистое.
Затем она продолжила свое повествование.

Моздок. Девятнадцать провожатых и сорок девять школьников, взятых в заложники… Боевики требовали, чтобы им разрешили вывезти кокаин. Полторы тонны. Мы им разрешили, но заблокировали вход. Часть заложников они не отпустили. Дети - младшие школьники, третьих –шестых классов. Их разнесло в разные стороны. Страшная картина: растерзанные тела детей. До сих пор перед глазами. От этого болит душа. И это больше, чем боль тела. Хотя этот взрыв перебил и мои ноги. Вместо стоп протезы. Но болят не ноги, а душа… За тех детей, которых мы не спасли…

- В три-четыре часа утра, ближе к рассвету, воздух сырее. Ущелье, туман… Там и убили мою сестру. Наводчицей была. Снайперы в парах работают. Один стреляет, другой наводит, учитывает скорость ветра, влажность, наблюдает за огнем противника. Одному сложно, да и невозможно, и стрелять, и наблюдать, как по тебе стреляют. А ведь это я позвала ее с собой на войну. Я и здесь виновата… «Наташа, поедем со мной», сказала. И через полтора года её не стало. Один генерал пустил нас на это дело. Потом его судили. Неразберихи тогда много было, а руководство бездарное, многие наши солдаты и офицеры оказались просто пушечным мясом. Мы девять суток себе тогда анаболики ширяли, держались, как могли. На рассвете пули догнали нас обеих. Ей прямо в сердце. А я очнулась утром. Помню, как кто-то крикнул: «А капитан-то жив!»
- А где Наташа, где моя Наташа? - закричала я
- А вот твоя тушка. Её уже черви едят.
- Я к Наташе хочу!
- Окстись! Ты еще в Грозном нужна.

Елена опять сделала паузу и перевела дыхание. Я слышала, как ей трудно было говорить, голос перед паузами менялся, и я понимала, что она пытается скрыть от меня слезы. Через некоторое время она продолжила:
Я села на Мацура и вдавила его голову в грудь. Меня еле оттащили. Тогда и случился первый мой инфаркт. Затем был второй, когда стали ребятишек выгружать. - Мне потом с год не давали оружия в руки. Боялись, что застрелюсь. И я стала переговорщиком.

Речь Елены стала бессвязной. Она была вся в своих воспоминаниях. Я не переспрашивала, чтобы уточнить детали. О чем это она? Кто такой Мацур? Была ли это фамилия или это было имя? Может, это был не Мацур, а Мансур? И почему Елена набросилась на него? Возможно, это он назвал сестру «тушка» и от этого она рассвирепела. А возможно это был боевик, которого они захватили в плен. Я поняла из её сбивчивого рассказа, что чеченские боевики брали в заложники мирное население, и особенно детей. Задачей Елены, как «переговорщицы», было спасти хотя бы часть этих детей.

- Глаза открываю: «Почему я живая?». И слышу: «Тебе еще много на чеченской земле ходить»
А затем все переговоры были чистые. Без потерь. Мы предлагали им сдаваться: «Ребята! Кто сдался, тот не виноват!». Они оружие сдавали, до трусов раздевались, фамилия и имя. Я всех записывала.

Больше я не потеряла ни одного! Всего 1882 человека из заложников. И все живые! И теперь у меня офицерское звание… Паспорт восстановлю, прописку, награды…

- Конечно. Елена. Все нужно восстановить. И вы это сделаете. Начнете новую жизнь.
Я обрадовалась переменой настроений в нашем разговоре.
Но Елена осекла сама себя…
- Нет, этого не может быть. Я как-то пыталась. Участковый приходил. Расспрашивал. А мой сожитель что-то ему наплел про меня, что тот и разговаривать потом не захотел. А я и не настаивала. Да и кому я нужна?! Бездомная, искалеченная бомжиха…

- Что же дальше было? – спросила я Елену.
Я осмелилась продолжить беседу уже не как психолог и слушатель, дающий человеку выговориться и излить душу, а как человек, которому интересно, чем же закончились чеченские события в судьбе Елены.

- Я, возможно, повторяюсь, вы извините меня. И еще не думайте, что я играю вашими чувствами. Я не стремлюсь вызвать сочувствие. Нет. Всё это был мой выбор. И я его прошла сполна. Вот только боль живет и живет и совсем не утихает…. Я ведь в Чечне почти семь лет пробыла. С 1999 по 2006 –ой. В 99 - ом убили моего первого любимого парня. Я полгода пила. С горя. А было мне тогда семнадцать лет. До этого капли в рот не брала. Насмотрелась на мать. Не хотела стать такой же. И вот сломалась…А потом поехала в Чечню. Там снайпера убили. Я пошла вместо него. На стрельбище была всего неделю.
Да и вы, поди, знаете, что были две чеченские компании. Как снайпер я была на второй. Мало нас было. Да и плохо обучены мы были, многие погибли. Хоть и говорят, что во второй компании специальное подразделение для снайперов создали и обучали, как следует. Только вот на мое обучение была одна неделя на стрельбище. Пришлось учится на ходу. Я худая, высокая, но ловкая и глаз меткий. И судьба меня берегла. Вот только зачем? Не знаю. Вся битая, перебитая, но живу. За семь лет из простой наемницы выросла до капитана.
Чечня снится каждую ночь. Это ПТП. Посттравматический психоз. После Чечни я долго не могла придти в себя.
Как-то прихожу в чеченскую школу, а они меня узнали и накинулись. Детишки эти. Я была в больничной пижаме. Они свалили меня и кричали: «наш командир». Подошли женщины- чеченки. Красивые такие. Глаза у них большие и влажные, не обязательно черные, есть и светлые, ресницы длинные и густые. Благодарили меня.

- Елена, вы сильная и мужественная женщина, вы столько людей спасли. Спасите и себя. Прошу вас, не опускайте руки, найдите в себе силы на новую жизнь!

- Новой жизни уже не будет. Я вся - в старой. И она не отпускает меня. Видать, пора и мне туда же… К тем, кто уже давно на том свете дожидается… Мои любимые парни, два их у меня было, и моя сестра. И мой сын. Все ушли молодыми. Это я зажилась. Но скоро с ними всеми встречусь…

Речь Елены опять стала малопонятной…

- Эй, вы слушаете меня? - вдруг почти крикнула Елена
- Да, конечно, я слушаю вас. С огромным интересом и сочувствием к вам.
- Не уходите. Не отключайтесь. Побудьте со мной, пока я ухожу.
- Куда вы уходите?
- Туда, откуда не возвращаются. Хотя я возвращалась неоднократно…

Я попыталась скрыть волнение в голосе:
- Елена, не молчите! Вы слышите меня?
- Слышу… Но очень хочется спать… Я ведь таблеток напилась...
- Каких таблеток? Сколько вы выпили?
- Много. Очень много. Нет смысла жить. А вы просто побудьте со мной. Пока я ухожу, уплываю в мир иной… Чтобы не так страшно было…

У меня похолодело сердце. Я была уверена, что опасность уже миновала и мне удастся вытащить человека из состояния безнадежности, разговорить, дать надежду на будущее. Но сейчас я поняла, что все мои ожидания - это иллюзии и Елена запросто может наложить на себя руки еще раз. Вернее уже сделала это. На сей раз – через лекарства…

Я собрала все свои силы в кулак и крикнула:
- Нет, Елена, так не пойдет! Вы же позвонили, значит, что-то еще держит вас в этой жизни. И вы будете жить! Иначе я себе не прощу вашего ухода.

- Поздно, - тихо ответила Елена
Голос ее шелестел, словно их промежуточного мира, тусклый, отсутствующий, равнодушный…

Я испугалась не на шутку и, стараясь держать себя в руках, проговорила четким, уверенным голосом:
- Нет, Елена, не поздно. Вызовите «скорую помощь» прямо сейчас, сходите к соседям. Пусть они вызовут врачей.

Она также тихо ответила:
- Какие соседи. До них полчаса идти, да и ночь уже.

А продолжала напирать голосом:
- Немедленно промойте желудок. Надо выпить много воды и вызвать рвоту. Вы слышите меня?

Елена долго молчала. Затем произнесла:
- Что-то я куда-то ухожу…уплываю… Страшно … как страшно вдруг стало.

У меня похолодело сердце, а душа ушла в пятки… В первый раз я поняла это выражение: «душа в пятках». Будто это не Елена, а я балансирую между жизнью и смертью… Но я приказала с нажимом в голосе:
- Пейте воду немедленно!
Я слышала как она пила, затем ее рвало. Затем спросила:
- Алло. Вам легче?
- Да, полегчало…
- Надо еще выпить воды. И рассказывайте дальше.
- Вам действительно интересна моя жизнь? Скажите, зачем я вам нужна? Зачем вы возитесь со мной? Неужели вам это интересно?
- Конечно, интересно. И вы мне нужны. И я буду слушать вас. Вам нельзя сейчас засыпать. Надо полностью прочистить желудок.
Я понимала, что должна держать свою пациентку, стоящую на краю могилы и раскачивающуюся над ней… Держать до последнего, чтобы она не рухнула туда.

А как держать? Чем отвлечь? Только разговором. Ведь между нами только телефонная связь. Тонкая и незримая, проходящая через много - много километров. Но стоит нажать кнопку и не будет и её, даже такой почти иллюзорной нити, связующей только наши голоса и наши души.

И я стала разговаривать с Еленой, выводя на все новые и новые темы. Это не было профессиональной обязанностью, для суицидников был другой телефон. И я должна была просто перенаправить ее на другую службу. Но я не могла это сделать, понимая, что если я сейчас упущу эту женщину, доверившуюся мне, то она уже никому и никогда не перезвонит… Это было простым человеческим желанием – помочь ближнему, а также - искренним интересом к её необычной судьбе.

Елена опять выпила два стакана воды, и ее опять вырвало. Через некоторое время она продолжила свой рассказ.

- Да что вам еще рассказать? Нечего рассказывать… Мало в моей жизни было хорошего и светлого…
Насилие, боль и смерть сопровождали меня всю жизнь. Так и ходили по пятам. С самого детства. Не только в Чечне. Я росла в сибирском городе в очень неблагополучной семье. Когда мне было шесть лет, из семьи ушел отец. Осталась с матерью. Она пила. Собственно из-за этого отец и ушел. Хоть и любил её. Красивая она была и стерва. Держаться могла и полгода. А затем уходила в запой на месяц, а то и более… За любое пойло хоть кого продать могла. В том числе и меня однажды продала. И предала… У нее еще двое детей было, старше меня. От другого мужа. Один из них и изнасиловал меня. В двенадцать лет. Но мать не верила. Я родила сына Алексея. Он прожил полтора месяца… Мать так и не поверила, что это от него… Жила я в основном с бабушкой Варей, это мать моей матери. Где-то с шести до одиннадцати лет у неё жила.
Бабушка моя когда-то восстанавливала поезда во время войны, а дед был сапером.
Затем батя к себе взял, до шестнадцати лет с ним жила. У матери была наездами. В один такой наезд и случилось это насилие со стороны единоутробного брата. Никакого наказания ему за это не было. И матери тоже. Да и не помню я, были ли какие-то разбирательства тогда. Начало девяностых… В стране неизвестно, что творилось, люди на улицу вечером боялись выйти. Появились многочисленные бандиты: братки в малиновых пиджаках и с золотыми цепями на шеях и первые бомжи и бродяги. Много беспризорников жило на улицах, прятались в теплотрассах. Не помню, опрашивали ли меня тогда в милиции или в больнице. Я была в то время, как в тумане… Несколько раз уходила из дома…. А когда мне было четырнадцать, мать продала меня за ведро браги соседским мужикам, насиловали несколько часов. И как только осталась жива, не знаю. И опять матери ничего не было за это. Баба Варя пожалела её, не хотела, чтобы дочка в тюрьму попала. Меня же никто не жалел. Лишь с сестрой мы были близки, хоть отцы у нас были разные.

Отец тоже много пил. И однажды его парализовало. Нашла его соседка. Все, что он смог мне сказать, это «прости». Мне было тогда семнадцать. Одно слово «прости» я получила за то, что жила впроголодь, с вечно пьяной матерью, не зная от родителей ни любви, ни заботы. Одевалась я с помойки. Найду, что получше, отстираю и одеваю. И странное дело- выглядела хорошо… С шестнадцати до семнадцати я опять жила с матерью. Бабушки уже не было в живых. А с Денисом я познакомилась в восемнадцать. В мои девятнадцать его убили. В 1999 году. Я его похоронила. Во вторую чеченскую он был в разведроте. Полгода я пила изо дня в день…

А потом приходит его командир Сысоев и говорит: «Давай руки в жопу и в Чечню! Хочешь за мужа отомстить? Собирайся!»
«Месть - удел слабых. А вот помочь чеченскому народу хочу, - сказала я. Юношеский максимализм и патриотизм так и лезли из меня.Много лет спустя, я прочитала такое описание патриотизма: «это готовность убивать и быть убитым ради заурядных причин». Так сказал Бертран. Я запомнила это имя и эти слова.
Сысоева убили. А меня он спас, вытащил из-под вагона. Только отъехали, как все взорвалось. Тогда и первые ранения получила. У меня их видимо-невидимо. Перечислять – несколько минут надо. Первая рука полностью прострелена, начало ладони и начало кисти, все запястье. Снаружи кисти была пуля с вхождением вовнутрь. Дырка насквозь. В районе ладони крестовина. И левое колено пробито насквозь. Левая сторона брови пробита осколком гранаты с мизинец, выход – к переносице. Левая сторона от плеча до локтя сожжена бензином. Но это уже в плену было.
Еще пуля, в два пальца от соска прошла. На первой ноге кость на стопе – автоматная очередь насквозь до второй кости с внутренней стороны. Спина, лопатки, две проходные насквозь в районе позвоночника. Еще огнестрельная рана между пуповиной и копчиком от автомата Калашникова - АК-1 и в районе солнечного сплетения. Выход со стороны спины.
На левой ноге – две снайперских пули в районе пальцев. Ну и ножевое ранение в печень. Шов от пупа до паха девять сантиметров.

Ну, да вам, наверное. не интересно про все мои болячки слушать… Это я просто так перечислила, чтобы вы поняли насколько я вся шитая – перешитая…И живучая…Для чего Господь оставляет меня на земле?!

Елена опять помолчала, возможно, ожидая от меня ответа. Но я молчала, потрясенная услышанным. В тот момент я представила себе её: высокую, угловатую, из-за широких плеч похожую на мужчину, с многочисленными ранами и ожогами не только на теле, но и на лице, ходящую на протезах. Большинство людей, встретив такую на улице, поморщатся и отвернутся или подумают: алкоголичка, бомжиха, надо ж до такого себя довести… Может, поэтому она не хочет никуда обращаться, не хочет унижаться, просить, кому-то что-то объяснять и доказывать… И все, что она хочет, это просто выговориться, но не «глаза в глаза», чтобы не увидеть во взгляде собеседника возможной жалости, а кому- то невидимому, кто просто готов её выслушать.

Елена продолжила свою исповедь:

- Когда работала переговорщиком, было даже страшнее, чем снайпером. Смерть продолжала ходить рядом...
В Грозном нам сдали музей без боя. Я тогда кинула мачете. Это такой кинжал. И пробила шею насквозь их командиру. А сама от страха описалась, когда увидела это. Они сразу все сдались.
Переговорщик ведь должен сначала дойти до объекта, пообещать что-то в обмен на заложников, чтобы спасти хотя бы человек десять. Это страшно и трудно, и не всегда удается. Со мной потом работал психолог боевых действий. Это такой специальный психолог для реабилитации солдат локальных войн. Был третий инфаркт после этого музея…

Теперь я не могу улыбаться. Мне говорили, что у меня глаза седые. Виктор Алексеевич в Чечне говорил, что ни у кого не видел таких глаз. В них и боль, и пустота…

После войны я стала кинологом. Снайпером уже быть не могла, появился тремор - дрожание в руках. Но нравилась работа спасателем МЧС, полтора года была им. Но сняли по состоянию здоровья. Как-то случился приступ прямо на работе, когда вновь увидела растерзанные от взрыва тела… Затем работала охранником, затем сторожем… Все ниже и ниже… Сейчас ни работы, ни денег.

- Елена, а вы обращались с органы социальной защиты, в кризисные центры для женщин? – спросила я.

- Нет. Да и зачем, ответила Елена и продолжила:
- Я сейчас в семидесяти километрах от областного центра. Не на чем ехать, да и незачем. Что я буду там им рассказывать? Я бомж. Без прописки. Без паспорта. Без бумажки ты букашка. Знаете такое выражение? Для них я маргинал.

Я ответила: - Зря вы так. Эти организации как раз и помогают людям, попавшим в трудную, кризисную ситуацию. Это их главная задача. К тому же сейчас много не государственных организаций: различных общественных и благотворительных фондов, помогающих людям в трудной ситуации. И церкви помогают. И приюты уже есть во многих городах. И документы можно восстановить и прописку. И даже - с военкоматом связаться. Ведь, судя по вашему рассказу, у вас есть звание и должна быть инвалидность. Вы можете получать пособие по инвалидности.

- Должна, да не обязана. Так говорится в народе. Да и зачем им с таким инвалидом, как я возиться? Я пропащий человек. Если не побрезгуете, я вам еще кое-что расскажу…

- Говорите.

- У меня кровь на губах. Теплая кровь. Я её до сих пор чувствую…
В плену загрызла человека… зубами. Два месяца плена. Сидела в глубокой яме. Он принес мне воду и еду. А я его убила! Во мне была злость. Я ощущала пустоту. Как будто это не его не стало, а не стало меня. Это был мой охранник. Он принес даже курево. Яма была три метра. Он захотел, чтобы я стала его женой. А я ответила, что не предам свою Русь. Он стал бить ногами…Я укусила его за жилку на шее. Пошла кровь… Я поднялась по лестнице и вытащила его. Я плакала над ним долго. Все чеченцы были потрясены. И ничего мне не делали. Я просто сидела и ревела. Затем попросила лопату, чтобы похоронить его. Я сама унесла и похоронила. Я сидела и ревела как ребенок на его могиле. Мне даже дали автомат, чтобы я могла выстрелить вверх… Нет, они не боялись, что я выстрелю в них или в себя. Наверное, поняли…
Потом ко мне никто не спускался в яму, меня четыре дня не кормили и не поили, пила свою мочу. Может, забыли обо мне или некому это было делать, Могла бы и тогда с жизнью распрощаться. Да судьба опять вывела. Российские ребята вывезли из плена. И я поклонилась в пояс тому парню, что вытащил меня из этой ямы.

- После всех инфарктов и ранений, я сердце свое завожу кулаком. Потому что и там пуля сидит. Вот такая я пуленепробиваемая, - пошутила Елена. И опять осеклась.
Затем продолжила:
- И нож меня не брал тоже. Ни чужой, ни свой…
Я ведь вены резала на гражданке. Когда сына не стало. Незачем жить стало. Два литра семьсот граммов крови вытекло. А я все в сознании… И анекдоты травила в машине скорой помощи. Врачи удивлялись. И отключилась только тогда, когда стали переливать кровь.

Ночь. Просыпаешься в три часа от кошмара: Много ребятишек погружают в вертушку. И вот этот вертолет взрывается прямо в небе. Более сотни чеченских ребятишек от трех до семи лет заживо сгорают в воздухе. А с ними и наш русский летчик. И я ничего не могу сделать, ничем не могу помочь. Также, как не могла помочь им наяву. И знали об этом только трое, я и еще двое… Этот кошмар постоянно со мной. Он вылазит время от времени и душит меня. Мучил и там - в больнице, куда привезли на скорой. Ночью будила всех своими криками.
А утром ко мне целая делегация врачей пришла. Посмотреть на такой уникум. Руку мне жали. Впервые они видели столько ранений на теле женщины, да еще в мирное время…

- Ну, вот видите, Елена. Ваша история вызывает у людей уважение. И надо жить дальше, за любой черной полосой всегда идет белая. Надо только верить в это и не сомневаться. И не стесняться просить помощи. Ведь мир - не без добрых людей. В нашей стране в каждой семье кто-то воевал, был в плену и часто после плена фашистского, попадал в плен советский. И им также после войны и всех её испытаний было трудно восстанавливать свою психику. Но ведь жили же. Растили детей, пахали землю, сажали сады. И пусть это звучит пафосно, но любили жизнь.
И еще: вы можете написать о том, что вы уже пережили. И вам станет легче, вы оставите боль на бумаге, а люди узнают правду о той войне.
Знаете, как у Маргариты Алигер про пулю в сердце. Давайте, я сейчас найду в интернете эти строчки и зачитаю их вам. Я нашла и зачитала несколько строк из стихотворения «Пуля в сердце»

С пулей в сердце я живу на свете. Мне еще нескоро умереть. Снег идет.
Светло. Играют дети. Можно плакать, можно песни петь.
Только петь и плакать я не буду. В городе живем мы, не в лесу.
Ничего, как есть, не позабуду. Все, что знаю, в сердце пронесу.
- Как же ты не умерла от пули, выдержала огненный свинец?
Я осталась жить, не потому ли, что, когда увидела конец,
частыми, горячими толчками сердце мне успело подсказать,
что смогу когда-нибудь стихами о таком страданье рассказать.
Далее последовал такой диалог:
- Я очень надеюсь, Елена, что и с пулей в сердце и в душе у вас будет долгая жизнь, и вы больше не повторите попытку уйти из нее. Ваша биография очень интересная. И рассказчица вы хорошая.
- Что вы. Кому я интересна. Никому. И не факт что я буду жить, тем более долго. Я итак слишком долго живу, судя по событиям в моей жизни. Иногда и десять человек не смогут прожить всего того, что прожила я. Судьба все время испытывала меня, ну а я – её. Да и человек вправе сам решать время своего ухода. Жалею, что в нашей стране нет эвтаназии…
- Человек, который перенес много горя, конечно, может и устать от жизни. Но вы столько раз уже уходили от смерти, так стоит ли самой спешить к ней? Тем более, что это осуждается абсолютно всеми религиями мира. Значит, в этом что-то есть и человек должен прожить все положенное ему.
- А если это положенное - так мучительно для человека? И даже не физически, нет. Я привыкла к боли тела, к старым ноющим болячкам… Мне невыносимо от боли души.
- Не все цепляются за жизнь ради себя самих. Многих останавливает долг перед близкими людьми или перед делом всей жизни.
- У меня никого не осталось. Был сын, я уже рассказывала вам. Умер у меня на руках. От передоза Я еще промывала ему желудок, вместо того чтобы сразу вызвать скорую. Вызвала, конечно, но врачи приехали, когда было уже слишком поздно. «Мама, родная, прости». Это его последние слова. А делом всей моей жизни, как ни странно, была война. Сейчас его нет, этого страшного дела. Но оно мне снится и не дает покоя… Снятся дети, погибшие в Чечне и которых я не смогла спасти. Это когда удается уснуть. А так просто лежу в ночи. И всякие картины из прошлого стоят перед глазами.
- Вы еще нужны другим людям. Хотя бы тем, чтобы написать книгу. Ведь эта история нашей страны глазами женщины, попавшей в мирное время на войну.
- Книгу я не напишу. Стихи когда-то писала. …Помните такие тетради в девяносто шесть листов? Вот у меня их три и все мелким почерком. Про все, про любовь, про войну. «Вот и старость уже маячит, и о личном забыть пора, я люблю тебя милый мальчик, и желаю тебе добра».

Эти строчки, простые, и незатейливые, напомнили мне стихи, которые переписывали все школьницы в свои личные дневники. Но в тот момент они тронули меня своей простотой и наивностью, ведь прозвучали они из уст умудренной жизнью женщины.
Елена помолчала. Возможно мысленно вспоминая продолжение стихотворения о том человеке, которого когда-то любила…
Затем проговорила:
- Спасибо вам за все. Что вытащили меня, не дали умереть… Хотя возможно и зазря…
Голос у нее изменился снова, он был усталый и безжизненный…
- Ну, вот опять вы за свое, Елена, сказала я своей тезке. Давайте договоримся, что вы будете звонить мне. И начнете писать о себе. Так вы и выговоритесь, и боль перенесете на бумагу, и память оставите о себе – пусть и не для родных потомков, а для других людей. И да, можно я тоже напишу о вас рассказ?
- Делайте, что хотите. В трубке послышались гудки…

Был четвертый час утра…. К концу нашего общения я была выжата, как лимон. Не было уже не физических, ни душевных сил. Глаза слипались и закрывались сами собой. Но заснуть я так и не смогла. В голову лезли всякие страшные мысли о том, что Елены возможно уже нет в живых. Она, скорее всего, плохо промыла желудок, и таблетки все-таки подействовали. А возможно, она опять полезла в петлю… Ведь боль, с которой она живет столько лет, одним разговором не вылечить. Можно лишь на время приглушить. Я размышляла и о масштабе личности свой собеседницы. Кто она? Спившаяся и опустившаяся женщина, которая махнула на себя рукой или сломленная обстоятельствами солдатка, которая живет в прошлой жизни и не видит настоящую. Там - в пылу сражений, она была нужна, приносила пользу и считала, что она служит Родине и мстит за своего погибшего парня. А здесь - она никому не нужна, даже самой себе…. А может, её мучает вина, и не только за не спасенных ею заложников, но и за тех, кого она сама лишила жизни. Ведь, в отличие от своего любимого парня, убитого во время службы в армии, она отправилась туда добровольно. И сколько еще того, с чем столкнулась Елена там - на войне, я не знаю. И от всего этого ужаса и насилия, с которым она встретилась в своей жизни, начиная со своего неблагополучного детства, она и вымерзла вся. Заиндевела, как дерево, побитое морозом. Вроде стоит. Не падает. А листочка ни одного по весне нет. Не хочет оно новой жизни…
Я ворочалась и ворочалась в постели, но, поняв в конце-концов, что все равно не засну, встала и включила свет. Мне захотелось написать об этой женщине. Прямо сейчас, пока мысли и впечатления еще свежи. А затем я искала и читала в интернете все, что могла найти про так называемые чеченские войны. И понимала весь ужас людей, попавших волею судьбы в эту бессмысленную бойню и мясорубку. И вдруг нашла там песню, в которой есть все то, что так характеризует эту странную и во многом противоречивую войну, про которую очевидцы говорили, что она началась с ошибок, а кончилась позором. Песня "Я убит под Бамутом" была написана солдатамив/ч 5598 26 ОСН в 1996 году:
«Так скажите мне, люди, в этот смертный мой час: кто послал нас, мальчишек умирать на Кавказ?
Об одном попрошу: всем народом судите, всех кто вызвал войну! Вы о них не молчите
Кто заставил бомбить города и людей, и свинцом поливать стариков и детей,
Кто отдал тот приказ - нам в своих же стрелять, кто послал на Кавказ - в двадцать лет умирать»

В десять часов утра на следующий день с замиранием сердца я позвонила своей ночной собеседнице по указанному ею телефону. Она взяла трубку. Я перевела дух. Значит, все-таки жива! Значит, не зря я работала с ней. И не зря нарушила правила: разговаривать не более получаса, никогда не перезванивать самой и с личного телефона. Ведь жизнь человека важнее правил. Вот только нужна ли ей самой такая жизнь?! Радость вскоре сменилась глубокими философскими раздумьями о том, а может ли человек сам уйти из жизни. Мы плохо относимся к человеку, совершившему суицид. Осуждаем его. Но ведь и выбор им какой-либо опасной профессии, часто является бессознательным стремлением к смерти…









Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 9
© 08.09.2020 ЕНИСЕЯ
Свидетельство о публикации: izba-2020-2893190

Метки: женщина-снайпер, чеченская война, насилие,
Рубрика произведения: Проза -> Остросюжетная литература


















1