Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Сталинградские сны. Том IV. Соразмерность


Андрей Геннадиевич Демидов
Сталинградские сны
Том IV. Соразмерность
Оглавление:
Предисловие к четвёртому тому
Пролог
Глава 1. Немцы
Глава 2. Оборона
Глава 3. Вурдалаки
Глава 4. Загадки русской души
Глава 5. Возвращение в будущее
Глава 6. Сражение в Москве
Глава 7. Аргентина
Глава 8. Октябрьские дни
Глава 9. Танки атакуют в час дня по Берлинскому времени
Глава 10. Штурм Кремля
Глава 11. Пространственно-временной бумеранг событий
Глава 12. Приведение Эльзы Грубер
Глава 13. Мёртвые и живые
Глава 14. Цепные псы хаоса
Глава 15. Последний бой батальона майора Рублёва
Глава 16. Русская лейб-гвардия против юнкеров
Глава 17. Святость, как она есть
Глава 18. Железная логика событий
Эпилог. Часть 1
Эпилог. Часть 2
Послесловие от автора к роману “Сталинградские сны”
Предисловие к четвёртому тому
Хорошее должно быть красиво. Изменение представлений о красоте напрямую зависит от изменения понятий о хорошем. Не может быть хорошим некрасивый кривой забор, а только прямой будет хорошим, не может быть хорошим человеком с надменным взглядом, будто он обыскивает тебя, c наглой маской на лице и пренебрежительной вызывающей интонацией, а может быть хорошим только человек с приветливым лицом, мелодичным голосом, со светлым взглядом. Если, конечно, это не притворщик, старающийся войти в доверие, или не наркотическое опьянение у него до начала ломки. Так во всём — в архитектуре, дизайне, литературе, на параде, на лице, в человеческом общении, государственном устройстве... Всё хорошее в природе, как правило, красиво: небо, море, горы, леса, поля, реки, озёра, звери, птицы, рыбы, погода, добрые люди... Всё в природе нехорошее, как правило, безобразно и отталкивающие: трупы, мухи, испражнения, злодеи... Добро — это то, что даёт, зло — это то, что отбирает. Хорошее не имеет право быть некрасивым, но если такое происходит, слава ему вдвойне, ломающему закон.
С людьми всё несколько иначе... Но очень хорошо — тоже не хорошо! Плохо — не хорошо, но и очень хорошо в мире человеческого вещизма, тоже не хорошо... Во-первых, слишком качественная вещь, потребительские свойства которой превышают функциональные и эстетически разумные требования, говорит о надуманной лишней функциональности, чрезмерности, излишестве, что в живой природе является уродством — пятая нога, двойной хобот слона, длинная, как борода, шерсть мартышки, перья на рыбе и так далее. То есть с точки зрения матери-природы лишнее — значит безобразное. Но больной тщеславием человек не таков — он наоборот воспринимает лишнее как прекрасное, и его технические устройства, и декоративные изделия, выпущенные капиталистами, являют собой выставку изобретений чрезмерности и ненужности. Мало того, что это режет глаз и разум, эта чрезмерность одного диалектически поражает обеднение другого. Если вы видите роскошный дворец, то можете быть уверены, что где-то множество людей живут в сараях и тростниковых коробках, если вы видите роскошный авто, знайте, где-то множество людей ездят на колымагах. А это тоже уродство капиталистической жизни, как и пятая нога урода. Товары, технически гипертрофированно совершенные, производят ощущение нездоровья общества их породившего, словно над ними люди работали под страхом смерти и голода, вне творческого поиска и права на ошибку, ведь именно рабы и голодающие могут отполировать мраморную статую и обелиск фараона до зеркального блеска, вызывающего зависть у других правителей, свободный же художник уже сто раз унесётся в новые дебри прекрасных творений. Во-вторых, при массовом производстве благ, чтобы хватало всем, сверхкачественное явно идёт не на пользу возможности удовлетворения нужд большинства. Это несправедливо. В вылизанном до лоска предмете или явлении всегда есть что-то нездоровое, нечеловеческое, мёртвое, занудное и рабски подчинённое неживому. Автоматизм русской рабыни-балерины неживой, она похожа на куклу. Ребёнок, воспитанный в идеальных и стерильных условиях нежизнеспособен в реальной жизни. Блеск и глянец светскости имеют признаки болезненности и идиотизма, словно искусственные цветы и венки на могиле. Очень хорошо — тоже не хорошо! Но зависть человеческая толкает его всё время под руку, хочет его доминирования во всём...
Для того чтобы понять природу культивирования в современниках зависти, нужно обратиться к базовым ценностям капитализма: иметь как можно больше собственности, роскоши и средств производства, иметь как можно больше возможности приобретения всего, чего бы то ни было, любыми способами. Конкуренция между разными собственниками составляет главный предмет жизни при капитализме всех формаций от рабовладельчества непосредственного до рабовладельчества через финансовые инструменты. Биологические корни зависти кроются в животных стадных инстинктах — делай как все, и будет тебе счастье! Зависть людская — прямое доказательство низменного отличия людей от Бога. Бог никогда не создал бы Вселенную, будь он жадным и завистливым, не стал бы он раздавать вещество и энергию направо и налево.
Зависть при капитализме чрезвычайно почитаемая и ценная вещь. Именно по силе зависти других жадный собственник определяет свою значимость применительно к своей собственности, а зависть других к его возможности чего-либо купить или украсть само по себе является ещё одним показателем его жизненного успеха. Для того, чтобы люди могли завидовать, богачам им свою собственность нужно показать, свои покупательные возможности раскрывать — это такое шоу вожделения ненужного. Какой прок в богатстве, какое от обладания им можно получить удовольствие, если о нём не знают другие и не завидуют? Вот и рождаются пышные мероприятия, заказные статьи про самих себя по любому поводу, даже разоблачающие их как взяточников и убийц, коррупционеров и подлецов, вот так возникают чередой придуманные скандалы, пирамиды, пышные свадьбы и похороны, экзотичные особняки и разные скандальные покупки, завещание миллионов собакам, короны и яхты размером с эсминец...
— Почему вы, журналисты, не пишете про меня разоблачительные стати?
— Я и так перегружен публикациями компромата, но всё без толку — юстиция назначается самими коррупционерами!
— Напишите про меня компромат в вашей газете, а то друзья думают, что я не могу украсть жалкий миллион долларов...
Жадность и зависть процветают не для того, чтобы хорошо есть или получать телесные удовольствия — личная бриллиантовая корона и яхта для тела удовольствия доставить не могут сами по себе — корона тяжёлая, а на яхте качка до рвоты — они для капиталовложений и генерирования этим зависти своей непомерной ценой. Зависть как рабство — человек, воспитанный в зависти каждую секунду находится под её гнётом, поддерживаемым с помощью кино, телевидения, газет. Наконец-то можно сделать вывод о причинах сумасшествия людей, которые не могут остановиться и уберечься от болезненного приобретательства даже тогда, когда размер их богатства в миллиард раз превосходит любые их жизненные потребности, что, безусловно, является сумасшествием само по себе — и имя этой причины сумасшествия — зависть. Они безумцы! Очевидно, что зависть — это род психического заболевания, и весьма опасного для окружающих. Зависть следует лечить принудительно. Вот только зависть — она как наркомания, табак и алкоголь — приносит огромные деньги. Да и кто будет докторами, проводящими лечение от жадности и зависти?
Поэтому издревле богачи день и ночь пекутся о приумножении зависти в обществе не меньше, чем пекутся об охране своих богатств и популярности. Кроме того, что зависть людская наполняет гордость сердца владельцев богатств, зависть является прекрасным инструментом вскрытия кошельков людей в интересах всё тех же владельцев собственности — предприятий и торговых компаний, позволяющих обогащаться на зависть опять же всё тех же людей.
Зависть как любая психопатологическая болезнь заразна, особенно в толпе, формируемой при помощи средств массовой информации. На зависти, как производной от жадности, построена и столетиями живёт вся реклама. Жадность и зависть у богачей приводит понятно к чему. Зависть у простолюдинов — это, к примеру, культ мускулатуры, сгон с дороги людей впереди, злые гудки автомобилей на светофорах, беспорядочные половые контакты, шумные премии, медальки, обжорство и пивное пьянство, любые излишества. Больше всего, всё равно чего!
Зависть к славе толкает богачей даже на благотворительность — организуя систему убийства миллионов детей, они дарят сотням несчастных детей конфеты, но нет чтобы миллионы не убивать, а лишь немного конфет под вспышки фотокамер оставшимся в живых! В городской толпе зачастую первый взгляд — это оценка, второй взгляд — генерация зависти — третий взгляд — уже ненависть. Потом однажды среди обычных людей можно получить и нож в сердце. Убийство рождается ненавистью, ненависть рождается завистью, зависть рождается жадностью, жадность рождается собственничеством — главным столпом капитализма всех времён. То есть капитализм и убийство — близнецы братья по своей матери зависти. Говорить, как Иисус Христос, что зависть — это плохо, значит, слыть коммунистом, врагом устоев капиталистической демократии. Просто даже бедный человек, отказавшийся от зависти, может найти своё счастье — главное сокровище любой жизни, а даже очень богатый человек, живущий в системе зависти — никогда не будет счастлив. И скажу вам истинно, братья и сёстры, что не тот человек по образу Божьему, кто весь в золоте и драгоценных камнях, с только тот человек подобен Богу, кто жизнью своей докажет, что жадность и зависть не властны над ним!
— Скажи учитель, ты мудр и знаешь жизнь, какая пытка самая страшная на свете? — спросили как-то ученики своего старого учителя, — одни говорят, что огнём, другие, что жаждой...
— Самая страшная пытка — пытка жадностью и завистью! — ответил учитель.
— Как же так? — удивились ученики.
— Пытка огнём всегда имеет конец, — ответил старик, — пытаемый либо умрёт, либо его освободят, а пытка жадностью и завистью не прекращается ни на минуту, она такая же жгучая, как жажда, но жажду можно утолить, а жадность и зависть неутолимы. Вот и получается, что пытка завистью и жадностью страшнее пытки огнём и жаждой...
Пролог
Явления истории и сегодняшнего дня, экономики, политики, войны следует рассматривать не с точки зрения эмоций, заказной или эзотерической истории власть имущих, или разных неумных и недальновидных, психически нездоровых, или обиженных чем-то индивидов, а рационально, с точки зрения вреда или пользы для отдельных людей или общества в целом. Польза — это добро, вред — это зло. Вот и всё...
Польза и вред человеческому организму, его душе — вот основные универсальные критерии оценки жизни человека всех времён и народов, именно они являются мерилом любых обещаний и событий в истории, сегодня и в будущем. Никакой политики, абсолютно один простой и святой вопрос всей истории эволюции живых существ — спасения от вреда и поиска пользы. Вот и всё… Если человеческому организму через существующий или прогнозируемый порядок вещей наносится вред неправильным и недостаточным питанием, отсутствием здоровой среды жизни, условий спокойного сна, отдыха, физической безопасности, постоянными страхами перед будущим по разным причинам — значит, человек живёт в обществе и климате, наносящем ему постоянный вред, он живёт во зле и жизнь такую нужно менять. Либо следует самому изменять место жительства, или изменить общество таким образом, чтобы максимально ликвидировать вред для себя и получать от жизни максимальную пользу. Люди, которые организуют нанесение такого вреда должны, носители зла, быть изолированы от любой власти, формальной или неформальной, а явления, наносящие вред ликвидированы. Вот и всё... Делается это, наверно, как то так:
Задаётся себе или кому-то ещё простой вопрос:
— Это событие (далее следует наименование некого события или жизненного процесса) для меня вредно (было, будет вредно) или полезно (было, будет полезно)?
Капиталистические основы жизни злы и звероподобны, они базируются на животных принципах пожирания слабых, а не на создания благ из природных ресурсов за счёт ума и труда для блага всех, и это недостойно человека, как высшего существа. Человек как высшее существо должен помогать слабым людям и своей силой оберегать их от произвола сильных, системно препятствовать появлению бедных и несчастных, то есть творить добро. Человек как высшие существо — строитель системы счастья для всех, а не только для тех, кто на некоторое время оказался сильнее других. Обычный человек, живущий не так — это низшее существо, он звероподобен, в какое бы золото он не наряжался, какие бы титулы и эпитеты для себя не придумывал. Этот злой низший, как все звери будет пожирать слабого финансово, психологически, потреблять его жизненные силы, отбирать у него разными путями деньги, свободу, еду, детей, здоровье, молодость, годы жизни, счастье. Не каждый хочет и может быть человеком добра, человеком-ВС — высшим существом. Человек зла, человек-НС — низшее существо, сейчас пока ещё преобладает на планете...
В мире миллиарды людей влачат нищенское существование без медицинской помощи, образования, надежд на счастье, а среди богачей в моде забота о редких животных, собаках в городе, кошках и так далее, они для этого организации создают, рекламу дают, литературу распространяют, акции проводят. Так выглядит респектабельное зло. Эти хранители природы, если рассуждать честно — сатанисты и фашисты, поскольку считают зверей более достойными своей благотворительности, заботы и финансовых трат, чем миллионы людей. Тигра спасать будут, а бороться за ликвидацию нищеты и снижения детской смертности людей — ни за что! Зверей они любят, а людей нет. Сатанисты...
Один из главных вопрос всех времён и народов, тревожащий всех и сейчас — справедливость и несправедливость жизни. Трудно себе представить, чтобы богач-чинуша или богачка-королевна не хотели передать своему ребёнку, выросшему в роскоши и вседозволенности, своё богатство. Что и происходит. Но будет ли такой ребёнок, случайно получивший слепым жребием от судьбы богатство, достойным, справедливым человеком, находясь с пелёнок в атмосфере неравенства и превосходства над другими за счёт родительского богатства и владычества? Нет, не будет он справедливым, не с чего ему стать таким. Попадая каждый раз во власть и доминируя там, такие люди не могут обеспечить никакому государству капиталистического мира демократического толка главной заявляемой демократической ценности — справедливости. Так же обстоит дело с другой ценностью капиталистической демократии — равенством граждан. Демократия капиталистического общества — если говорить реально и по понятиям — это орудие неравенства и несправедливости, что и доказывают его законы и судебно-процессуальная практика. Вывод: настоящая демократия — демократия справедливая при наличии в обществе богачей невозможна. Поэтому слово лорд изначально означает подлец. То же означает слово граф, принц, король, королева, принцесса, миллионер, миллиардер, владелец крупной компании, член совета директоров, крупный фабрикант и банкир, и так далее. Они изначально подлецы...
Является ли эгоизм — победившее мировоззрение, без устали рекламируемое практически как новая вера, безопасным для его обладателя? Нет, не является. Для молодого человека из бедной семьи в развитой стране идеология эгоизма — “всё для меня”, входит в конфликт с его бедностью и отсутствием возможности удовлетворить эгоистические устремления и потребности. Машины, квартиры, красотки, юг и так далее... Представление о том, что он сможет на свои потребности, диктуемые пропагандой эгоизма и примерами успешных эгоистов заработать, терпят фиаско, поскольку мир не для свободных предприимчивых граждан-одиночек, он поделён всевозможными мафиями на зоны грабежа до такой степени, что даже для открытия успешного шиномонтажа или пиццерии нужно входить в мафиозную группу, а показушная поддержка мелкого и среднего бизнеса от властей вообще — показуха и пропаганда. Власть и мафия — едины. Поэтому молодому человеку при отсутствии стартовых возможностей от родителей особо заработать не дадут однозначно. Жизнь внутри мафии в части эгоизма регулируются внутренними законами мафии и здесь не рассматривается. Таким образом, человек в любой развитой стране входит в состояние тяжёлого внутреннего психического конфликта между желаниями, диктуемыми эгоизмом и возможностью эгоистом быть физически. По этой-то причине и возникает всем хорошо видимая агрессия — из-за разочарования — фрустрации, и не имея полного выхода наружу, она направляется внутрь эгоиста, порождая у него тяжёлые депрессии, суицидальность, склонность к насилию, изнасилованиям, если больной не женщина, к наркотикам, ко всевозможным гадалкам и гуру, поскольку больной всё равно не хочет поверить, что он — эгоист — центр мира, на самом деле в реальном мире никто. Поскольку ни одна из сторон психического конфликта не может быть преодолена, эгоист по мере взросления и старения, становится психически полностью больным человеком — эгопсихопатом. Эгопсихопатия у женщин имеет особенности из-за наличия факта материнства и являет собой весьма отталкивающее явление, противоречащее понятию семья, поскольку семья — это альтруистическое сообщество. Не лучше обстоят дела и с богатыми, шкала эгоизма которых просто немного или много смещена в плане возможностей. Всё равно разница между эгоистическим “хочу” и реальным “могу” сводит их часто с ума. Коррупция, потеря чувства Родины, воровство, разводы, убийства партнёров, конкурентов и родственников, гаремы, наркомания и алкоголизм, издевательства над персоналом, прочие отвратительные проявления богатого скотства — вот проявления их психической болезни. Множество аспектов и нюансов вреда эгоизма для здоровья и даже опасности для жизни можно перечислять бесконечно. Об этом написаны, начиная с “Одиссеи” Гомера, миллиарды книг. Имея ключ к этой проблеме, любой может смотреть на мир сквозь матрицу эгоизма, пропагандируемого каждую секунду вокруг друзьями, врагами и родителями в виде рекламы машин и квартир, сериалов, чемпионатов, красующихся политиков и банкиров, всяких бородатых или волосатых личин и частей тела. Что же делать, есть ли альтернатива не болеть этой болезнью всем миром? Есть такая альтернатива. Есть жизнь вне эгоизма…
Все процессы, когда исходное состояние вещей преобразуется в результате каких-либо изменений, называется технологией. Технология — это способ, воздействие, преобразование. Главной технологией человечества, определяющей его жизнь с момента возникновения первых цивилизаций и по настоящее время, является технология эгоизма. Можно сказать, что технология эгоизма и есть мать цивилизации. Существование людей вне технологий эгоизма не порождает необходимости строить цивилизацию вообще. А что такое технологии эгоизма? Технологии эгоизма — это технологии неравенства — это способы такого постарения жизни, когда достижение личных благ одного человека ставится выше блага другого человека. Технологии эгоизма порождают всеобщую жадность, коррупцию, бандитизм, воровство, подлость, хамство, наркоманию, войны, революции, мегаполисы, экологические проблемы, свалки, глобальное потепление, пандемии, перенаселение, экономические депрессии и кризисы, безработицу и так далее. В обществе, живущем по законам звериного эгоизма, разжигающем в себе эгоизм всеми возможными способами с утра до вечера, бессмысленно пытаться менять какие-то отдельные части и аспекты жизни на человеколюбивые и альтруистические. Всегда такие замыслы будут уничтожены и извращены людьми, остающимися жить по-прежнему в логике эгоизма. Нужно менять всю систему жизни целиком революционно или эволюционно.
— Учитель, что такое хорошо и что такое плохо для людей? — спросили однажды ученики своего старого учителя.
— Если смотреть на мир через призму эгоистического мировоззрения, где благополучие одного может быть выше и важнее благополучия многих, тот всё в нашем мире построено правильно. Если же смотреть на мир через призму коллективизма, когда благо для всех важнее, чем благо для одного, то всё в нашем мире происходит неправильно. Какой мир лучше и правильней для людей — мир эгоистов или мир альтруистов — вот вопрос, ответ на который и являет собой главное мерило хорошего или плохого...
Наблюдаемые явления во всех сферах политической, экономической и личной жизни людей — это постоянно совершенствующиеся технологии жадности и эгоизма. Это навязано сверху и поддержано снизу. Кто считает наоборот, автоматически становится изгоем. Нужно очень большое мужество, подвиг, чтобы в мире эгоизма жить по законам альтруизма.
— Значит, наш мир плохой? — не унимались любопытные ученики.
Но учитель промолчал...
И он мне грудь рассёк мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверстую водвинул...
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
"Востань...
А.С.Пушкин
Глава 1. Немцы!
— Это что, мотоцикл? — вслушиваясь в окружающие шумы, спросил Петрюк, нарушая долгое молчание, — или мне мерещится от этой проклятой жары и не спамши?
— Наверное, немцы, — словно размышляя вслух, произнёс Виванов, — советские начальники на мотоциклах, наверное, все уже за Волгой или в Элисте...
— Но-но... Так, папаша, давай ещё раз сначала, дело такое — колхозники недавно проходили и сказали, что учительница Татьяна Павловна с детишками неделю назад уехала из Даргановки в Абганерово. То есть ты нам соврал... — начал говорить Гецкин, перестав совсем уже неприлично пялиться на декольте красивой женщины Наташи Адамович, — значит, ты мог соврать и про то, что пропавшую Машу я видел у Змеиной балки, чтобы нас на ложный след пустить. Значит, ты догадываешься, какой след не ложный! Говори нам правду, что ты знаешь, и что у тебя в свёртке? Что за пятна кровавые такие у тебя на одежде? Смотри-ка, Петруха, это же форменная кровь у него на одежде!
— Ай, какой умный товарищ, не иначе еврей! Как много вас природа наплодила... — вместо того, чтобы закричать, взволноваться, совершенно спокойно ответил учитель, всё так же сидя на своём велосипеде, — сразу на тыканье перешёл, небось комиссарский сын...
— Вообще-то у отца в Биробиджане артель — приклады для ППШ делает...
— Да, похоже на кровь! — сказал Надежди, подходя к Виванова вплотную.
Он ещё раз рассмотрел на его синей косоворотке, на груди, животе несколько бурых расплывшихся пятен. Пятна на брезентовом свёртке он даже потрогал пальцем и понюхал. Пахло просто пылью. Он невольно отметил чрезмерное спокойствие учителя, совсем не похожее на угодливую суетливость, заметную в нём в разговоре со стариком Михалычем и Андреевной на мосту у Пимено-Черни. Будто артист не сцене Гамлета играл:
To be, or not to be: that is the question:
Whether ′tis nobler in the mind to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune,
Or to take arms against a sea of troubles...
Вокруг люди в страхе и ужасе стремятся к Сталинграду, за Волгу, власть коммунистов шатается и теряет устойчивость, к Курмоярскому Аксаю от станицы Цимлянская и от железнодорожной станции Ремонтная подходят немецко-румынские войска, магазины пусты, школы не работают, связи нет, главком Сталин несколько дней назад выпустил приказ со словами о том, что отступать больше некуда, в Пимено-Черни вражеские самолёты расстреливают беженцев, пропадают женщины и дети, орудуют банды горцев и дезертиров, всюду по степи валяются обглоданные трупы... А вот учитель Виванов абсолютно спокоен... Вместо того, чтобы бежать а Сталинград, или запасать продукты, соль и спички, или помогать хоронить убитых, сидеть при командире заградотряда, он вот разъезжает на велосипеде по лесопосадкам вокруг станиц и хуторов, забрызганный чем-то бурым, со странным кульком, и похоже, что врёт прямо в глаза.
Странным образом не внешность, вроде чучела, всемерное сквернословие, неумеренность во всём, антисоциальность, супержадность или гипержестокость называется у людей сумасшествием, а только то называется сумасшествием, если человек не понимает, как будут оценены другими его дела и слова. Тогда он является для всех сумасшедшим, а если же он способен предугадывать, как он будет оценен, он может делать всё, что угодно в зависимости от ситуации и, значит, сумасшедшие — это не разные девиантные поступки или слова, а лишь невозможность предугадывать реакции других, фактически сумасшествие — это отсутствие предусмотрительности и предвидения. Таким образом, все, кто не предвидит трудностей жизни, своих замывслов, личных отношений, все, кто воспитан семьёй, обществом и государством в неведении и без навыка просчитать последствия своих действий — являются сумасшедшими. Но Виванов, похоже, был не таков...
Он странным образом пытается принять участие в судьбе одной единственной беженки с Украины — красивой женщины и её милой дочери, и ведёт их куда-то по глухой дороге в район Змеиной балки, пользующейся зловещей славой, в то время, как в его станице полно раненых, голодных и неустроенных людей, которым нужна помощь всем сразу и в большей степени, чем красавице-харьковчанке.
— Похоже на кровь. Свежую. Это что за пятна на одежде, гражданин? — спросил Надеждин уже требовательно, словно следователь НКВД, усматривающий уже повод для репрессий.
Виванов виновато посмотрел на Наталью Андреевну, словно извиняясь красноречивым взглядом за возникшее небольшое недоразумение из-за глупости красноармейцев, потом снял кепку, пригладил короткие седые волосы и произнёс целую речь, жестикулируя, играя голосом и выражением лица:
— Молодые люди, ваша игра в героя пограничника Карацупу с верным четвероногим другом Индусом, мне не очень нравится. Я в Пимено-Черни уважаемый человек. Учительствую десять лет. И не надо тыкать, и называть меня папашей или как-то ещё унизительно! Я вам не папаша, молодые люди! Я не знаю, что наплели вам на дороге даргановские колхозники и почему сказали, что Татьяна уехала в Абганерово. Я не знаю этого. Они пьяницы и казачья голь подзаборная, разве можно им вообще верить? Вчера Татьяна была в Даргановке, и я у неё был в гостях. Девочку Машу я видел, поэтому и сообщил о ней всем. Что, теперь нельзя по тропинкам вокруг станицы ездить просто так? В чём вопрос, товарищи? Чего вы ко мне прицепились? Я вот смотрю, что вы тут прохлаждаетесь в тенёчке, а там война грохочет! Вам генерал Чуйков поручил девочек искать, а вы тут разлеглись и отдыхаете! Отдыхаете... Вопросы провокационные задаёте... Вопросы задавать должна милиция, или хотя бы командир из войск НКВД. Вы сами ещё мальчишки, просто посыльные — дошли до Даргановки, проверили и всё, вернулись и доложили. Что вы тут устроили мне? И велосипеды свои где-то потеряли казённые, что вам товарищ лейтенант выдал. Разгильдяйство, товарищи, государственное имущество терять. Преступная халатность. Ну, хватит, передавайте привет Татьяне и шагом марш обратно в батальон, Родину защищать. Спасибо за помощь и счастливо оставаться! Нам с Наталией и её прелестной дочуркой нужно своими делами заниматься. Всё, au revoir — до свидания!
— Да, да, мы, пожалуй, пойдём! — сказала согласно Наташа, вставая и поглаживая руками синее платье в белый горох.
Подняв ладошку, она пошевелила тонкими пальчиками с аккуратным маникюром и нежно добавила:
— До свидания, мальчики! Постарайтесь вернуться без приключений…
— До свидания! — повторила за ней девочка пронзительным голосом.
Глядя на то, как Виванов опирается на руль своего велосипеда, отрывает от земли подошву сапога и начинает балансировать, постепенно надавливая на педали, Гецкин сказал:
— Смотрю, вы торопитесь, чтобы этот вурдалак из вас и вашей дочки котлеты поскорее нарезал.
— Мама, и я хочу котлету! — прогнусавила девочка, похлопав себя по животу, явно не понимая, что происходит сейчас вокруг неё на белом свете.
— Э-э! — крикнул Надеждин, — выставил перед собой винтовку как шлагбаум, — стоять, говорю!
— Слушай, товарищ! — прошипел Виванов, вынужденно останавливаясь, — я на тебя лейтенанту Джавахяну нажалуюсь. Чего ты тут в лесу бандитничаешь? По какому праву? Ну-ка, сынок, посторонись с дороги!
— Никаких сынков и никакой дороги. Покажите, гражданин, что находится в свёртке! — почти крикнул ему Надеждин и сделал знак Петрюку, чтобы тот осмотрел свёрток.
— Это уже переходит всякие границы! Я тороплюсь! Что за дурацкая идея? Что за произвол? — Виванов весьма сильно оттолкнул Петрюка, от неожиданности чуть-чуть не потерявшего равновесия, — по какому такому праву?
— Именем Советской власти! — ответил Надеждин, отмечая при этом, что со стороны Даргановки по-прежнему постепенно усиливается шум мотоциклетных моторов.
С дороги стало видно через промежутки в зарослях, как между деревьями вдоль реки, то скрываясь, то появляясь на неровностях рельефа, оставляя кургузые пыльные хвостики, быстро двигаются в их сторону несколько мотоциклов с колясками.
Виванов повернулся всем телом туда же и радостно спросил:
— Интересно, кто это там? Уж не немцы ли это едут сюда?
— Немцы! — женщина, придерживая шляпку, вытянула шею, слегка приподнялась на носках, — где немцы?
— Немцы, не немцы... Показывай свою поклажу! — сказал Петрюк, делая шаг и решительно хватаясь за верёвку, удерживающую куль на багажнике велосипеда.
Он, что было силы дёрнул липкую верёвку, брезент развернулся, и всё его содержимое разом высыпалось на дорогу. Красноармейцы увидели брезентовый фартук, мотки верёвки и проволоки, нож большого размера, мыло, молоток, полотенце, несколько пустых бутылок, небольшой узелок из носового платка. Всё это было покрыто бурыми пятнами и лесным сором.
— Ничего себе поклажа у учителя! — сказал Петрюк, даже рот открыв от удивления, — я думал, тетрадки с контрольными работами!
— Интересное сочетание предметов, с учётом места и обстоятельств! — воскликнул поражённый Надеждин, увидевший классический набор предметов серийного маньяка-убийцы, словно из пособия по судебно-медицинской экспертизе, — это что же такое, товарищ учитель, получается? Это же полный набор убийцы местных женщин и девочек, а также, наверное, беззащитных беженцев, которых никто не может сосчитать, обеспечить охрану и раскрытие преступлений в отношении них в обстановке боевых действий. Пользуясь хаосом и неразберихой в прифронтовой полосе, серийный убийца может безнаказанно вершить своё чёрное дело! Не хватает только вещей жертв! Ну-ка, Коля, что там в узелке?
Виванов даже не взглянул на вещи, а продолжал прислушиваться к нарастающему стрекоту мотоциклетных моторов со стороны Даргановки.
Петрюк подобрал кулёк из носового женского платка с вышивкой и развязал его на своей ладони. Внутри оказалась тонкая золотая цепочка с нательным золотым крестиком, и ещё одна цепочка с кулоном из простенького голубого камушка. Тут же оказалась пара серёжек-колец, так любимых казачками, несколько серебряных колечек, изящный гребень из китового уса...
— Это что, вещи с убитых? — спросил Петрюк, и голос его осёкся.
— Убитых? Каких убитых? — переспросила Наташа.
Факт не зависит от его доказательств — только знание людьми факта зависит от его доказательств, и доверие к нему зависит от доказательств, а факт и без доказательств может быть фактом, потому что он всегда объективен, а любые доказательства всегда субъективны и зависят от объекта и наблюдателя. Вера и знание вообще не требуют доказательств...
— Ай, да учитель! — произнёс Гецкин, скользнув взглядом по золотым изделиям.
Он быстро поднял и развязал свёрток из вощёной бумаги, похожий на маленькую почтовую бандероль. Внутри, словно в капустных листах, в нескольких слоях бумаги, оказалось несколько кусков свежего розового мяса. Куски были размером с котлету. Мясо было промыто в воде и почти не содержало крови. Кожа была очень тонкая, какой не было ни у одного из домашних или лесных зверей, ни шерсти, ни перьев, ни чешуи на коже не было. Так могла выглядеть только кожа человека или курицы, но у курицы кожа пупырчатая, а эта была гладкая совсем...
— Это что, человечина? — спросил Гецкин, и его карие глаза расширилось от ужаса до невозможности, — ты что, ещё и людоед, дядя?
— Бармалей! — сказала девочка, всё ещё не понимая, что происходит.
Петрюк положил украшения на дорогу, взял винтовку двумя руками, и угрожающе надвинулся на Виванова. У Гецкина заметно затряслись руки, отчего края бумаги дрожали как листья на ветру. Было очевидно, что его мутит.
— Вот и котлеты! — сдавленным голосом заключил Надеждин, — это он с тех девушек убитый срезал, груди и ягодицы...
— Боже мой, Василий Владимирович, что здесь происходит? — дрожащим голосом спросила женщина, а на глазах её выступили слёзы, — что за ужас они такой говорят? Мой муж — инженер, уважаемый человек, коммунист, его все знают, даже в ЦК Украины, лично товарищ Хрущёв и Каганович, он записался в ополчение только что, сражаться с фашистами. Я вам говорю — прекратите всё это безобразие!
— Причём тут треста “Харьковдормост”? — спросил Надеждин.
Он взял винтовку наперевес и наставил штык на учителя:
— Ты, гражданин, арестован по подозрению в убийстве. Мы тебя сейчас свяжем и отведём в Пимено-Черни к лейтенанту НКВД Джавахяну, как представителю власти. Показывай, что у тебя в карманах!
— Это бред какой-то, Наташечка! Они сумасшедшие, эти молодые люди! Ладно-ладно, не горячитесь... — ответил Виванов, явно стараясь затянуть время, — подумайте сами, предположим, что я был в Небыкове у хозяйки окраинного хуторка, вдовы Семёновой. Она просила помочь ей свинью зарезать. Вот я и помогал ей в этом. Для этого и инструменты, и фартук. Свинья была большая, дрыгалась, кровь брызгала, из-за этого пятна на одежду попали. Золотой крестик я взял как оплату за помощь, кулон и серёжки обменял утром на рынке у моста у беженцев на табак-самосад.
— Небыково отсюда даже не видно, до него километров двадцать по степи в один конец, так председатель говорил мне. Всего четыре часа назад ты был на мосту и вызвался помогать заградотряду отличать своих от чужих. Ты никак не мог съездить в Небыково, зарезать свинью, и после этого оказаться здесь так быстро. В вещах женские золотые украшения и подозрительные куски мяса. Я не знаток цен на забой скота, но этого явно слишком много для оплаты за забой свиньи. Что, в Небыкове свинью некому зарезать кроме пожилого учителя из Пимено-Черни? Откуда у учителя школы такие навыки по забою скота, что его даже в соседнее село приглашают? Золотом потом почему-то рассчитываются?
— Враньё всё это! Ты местный Джек-потрошитель! — закричал Гецкин, белея, — и не скотину ты забиваешь, а людей!
— Ой, товарищ еврей! Всех я убил, всех я зарезал! Ну, хорошо, ладно, скажу вам всё как на духу! Про свинью я сказал неправду — пошутил.
Не был я в Небыково. Туда двадцать километров только в одну сторону по степи, это верно...
— Ага, признался!
Виванов сменил холодность на язвительную усмешку, сдвинул кепку на затылок, картинно раскрыл белёсые глаза, развёл в стороны ладони с чёрными полукружиями земли под ногтями и продолжил речь:
— Настоящая правда в том, что это не мой велосипед!
— Как это так?
— И это не мой свёрток на этом не моём велосипеде, и я не знаю, что это за золотые цацки, что за мясо в вощёной бумаге было в кульке. Этот велосипед я несколько часов назад на дороге у беженцев на сало выменял. Я же говорил вам про это! Свёрток на велосипеде уже был, я в свёрток и не заглядывал, мне сказали, что там велосипедные принадлежности...
— Ничего себе — велосипедные принадлежности — набор людоеда!
— Подумаешь, свёрток какой-то был прикручен к багажнику, на скорость не влияет, думал его потом развернуть. Велосипед раньше принадлежал мужчине роста огромного, волосы косматые у него были, большая борода, в татуировках и шрамах весь, зубы золотые, хромой, один глаз всегда он щурит, на левой руке нет мизинца, говорит басом и не выговаривает букву "эр"! — произнёс Виванов и откровенно засмеялся, словно залаял, — как звать его я не спросил, откуда и куда шёл, не знаю. Я поехал на юг, он пошёл на восток. Всё. Хотите, ищите его, свищите его как ветра в поле, может, поймаете...
— По описанию просто клоун или Бармалей! — устало сказал Надеждин, понимая, куда клонит учитель, — велосипед же твой, не смей изворачиваться! Да-да, конечно, сказка какая, и у мужчины бородатого были козьи рога, а изо рта вырывалось пламя. А бабка на метле летала. Что-то портрет продавца велосипеда смахивает на книжного злодея Бармалея, а не на реального беженца. Откуда свёрток, и что за косматый мужчина тут велосипедами торгует с окровавленными ножами, вы расскажите позже лейтенанту Джавахяну. Вести дознание мы не имеем права, и дактилоскопического оборудования не имеем для взятия и сличения отпечатков пальцев на орудиях преступления. Джавахян может в Сталинград направить их, там наверняка оборудование есть. Обыск в доме, опрос свидетелей тоже сможет многое пояснить...
— Ой, какой сарказм... Сарказм — признак слабости! Нет, товарищи, велосипед не мой! Свидетель — бабка старая в платке. Как звать её тоже не знаю. Тоже ушла на восток. Если вещи из свёртка вам нужны, забирайте. Пустые бутылки, мыло, мясо — тоже. Не знаю, что за мясо — может, свинина. Пожарьте, поешьте, если не мусульмане и не кошерные евреи! Всё! Можно идти, господин Пинкертон?
— Да он просто время тянет, братцы, думает, что это немцы на мотоциклах к нему на выручку едут! — воскликнул Гецкин, поднимая штык на уровень глаз учителя, — описывает тут Бармалея.
— Ой, мама, Бармалей! — тонким голосом вдруг вставила девочка Ляля, а побледневшая мать взяла её за руку и отвела на несколько метров в сторону от мужчин.
Бесконечно напуганная и усталая десятилетняя девочка с кудрявыми золотыми волосами, в коротком голубом сарафане и белая тканевая панаме, улыбнулась вдруг широкой детской улыбкой и продекламировала известные всем с детства стихи Корнея Чуковского про доктора Айболита:
Не ходите дети
В Африку гулять.
Там живут гориллы,
Злые крокодилы,
Будут вас кусать,
Бить и обижать!
— Коля свяжи-ка гражданину руки за спиной — он арестован! — сказал Надеждин, старался сохранять спокойствие, но чем больше он старался это сделать, тем больше ненависти наполняло его сердце.
— Бармалей, не Бармалей, а карманов я вам, сопляки, показывать не буду. Арестовывать себя я не дам! — сказал Виванов, перестав смеяться.
Он оторвал ноги от земли, и хотел было покатиться на велосипеде дальше, но Надеждин схватился за руль и резко повернул его в сторону. Гецкин двумя руками поднял винтовку на уровень груди, и что было силы, резко ударил учителя в плечо. Удар получился смазанным, скорее сильный тычок, чем удар, но Виванов потерял равновесие, качнулся, с головы слетела кепка, но он всё же устоял и даже не вскрикнул от боли, хотя удар, был весьма болезненным. Он не стал кричать и возмущаться, не стал заискивать или искать примирения.
— Понятно... Безоружного бить — это по-советски... Однако, кончилось ваше время и ваша Советская Власть! — сказал Виванова, потирая плечо.
— Ах ты гад, глумишься над нами, людоед проклятый! — закричал еврейский юноша в бешенстве, занося приклад для следующего удара, — я тебе покажу кошерных евреев! Репрессирую сейчас безо всякого суда!
Но учитель не смотрел больше на него, он смотрел на то, как в полутора сотнях метров от пригорка, где разыгралась сцена разоблачения маньяка-убийцы, над камышовыми зарослями у реки, взлетела стая перепуганных савок, масса уток, и бестолковых, похожих на кур, стрепетов.
Моторы мотоциклов уже не просто шумели и тарахтели где-то там, в балках и оврагах, между домами Даргановки, а мощно завывали на повышенных оборотах совсем рядом.
— Немцы! — сказал Виванов радостно и с надеждой.
— Немцы! — одновременно воскликнули красноармейцы с таким выражением лиц и интонацией в голосе, словно говорили о нечистой силе.
Из-за зарослей камыша, поднимая клубы пыли, на открытое место выскочили два немецких мотоцикла с колясками. Каждый мотоциклист вёз ещё двоих солдат — одного в коляске и одного на сидении за спиной.
Передний мотоцикл повышенной проходимости BMW R75 Sahara с дополнительным приводом на колесо коляски имел на переднем крыле белый изогнутый номерной знак. Фара была закрыта светомаскировочной накладкой с узкой щелью. На коляске был нанесён жёлтой краской рунический знак Одал — род, похожий на плывущую вверх рыбу — весьма популярный в Вермахте знак дивизионной эмблемы, но в данном случае обозначающий принадлежность мотоциклетного подразделения к 14-й танковой дивизии из состава 4-й танковой армии генерал-лейтенанта Германа Гота. Мотоцикл был покрашен в цвет пустыни, хотя из-за навешанных на него тюков, канистр и сумок сам мотоцикл почти не был виден. На первом мотоцикле сидел очень коротко стриженный, щуплый немец в мотоциклетных очках и расстёгнутом на груди сером кителе с чёрными погонами, воротником с непонятными нашивками. На его груди матово мерцали знаки “За танковую атаку” — танк в дубовом венке с орлом, сжимающим в когтях свастику, и овальный знак “За ранение”. Через плечо на ремне висел стволом вниз пистолет-пулемёт МР-40 со складным прикладом. Немец улыбнулся или ощерился от постоянного лавирования змейкой между колдобинами и корнями. Положение дел явно его не устраивало: передняя вилка колеса с гидравлическим демпферами отлично справлялась с тряской, но похожий на каску воздушный фильтр на бензобаке был, видимо, сильно забит. От этого двигатель не без труда, с надрывным стрекотанием толкал по дороге почти тонну своего веса и груза.
Движение в зарослях для немцев резко отличалось от условий прошлого дня – видимость через очки была плохая из-за чередования солнца и тени. Только что вокруг была степь, полная дымами и пылью. Серо-голубая стена дыма поднималась из-за горизонта в небо. Курганы разбивали монотонность линии горизонта под куполом синего неба. В нём висело беспощадное солнце. Полосы полей, пятна степных разнотравий, то здесь, то там стога сена. В дрожащем воздухе длинные пылевые шлейфы в восходящих потоках горячего воздуха от разогретой земли витали как смерчи. Везде люди, лошади, овцы, верблюды, тракторы, повозки, грузовики, подводы…
Лицо водителя было тёмным от загара, пыли и гари, от чего зубы казались неестественно белыми. Глаза были закрыты круглыми противопылевыми очками с тёмными стёклами. В коляске, удерживая от качки ствол пулемёта MG-34 с характерным кожухом воздушного охлаждения, сидел ещё один солдат в такой же форме мышиного цвета, в противопылевых очках, в пыльном стальном шлеме, напоминающем ночной горшок. Он также улыбался. Может быть, они только что шутили о чём-то? Третий солдат за спиной водителя качался из стороны в сторону как тряпичная кукла, низко опустив голову, словно дремал. Второй мотоцикл, не имеющий из-за пыли ни одной блестящей детали, был без пулемёта на коляске. В ней сидел офицер или унтер-офицер в фуражке с серебряным шитьём на воротнике. За водителем сидел солдат без шлема и в чудной пилотке, а за спиной его виднелся ствол винтовки со штыком.
— Was maht du, Willi? — сказал пулемётчик первого мотоцикла, обращаясь к водителю.
— Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann, Adolf! — ответил водитель Вилли, перестав улыбаться и вглядываясь в появившиеся фигуры людей в зарослях впереди.
— Nischt so schnel, bitte! — проговорил пулемётчик Адольф, тоже всматриваясь вперёд.
— Aha-а! Wie du fur mich, und ich so dir! — усмехнулся Вилли.
— Немцы! — воскликнул Петрюк сдавленно.
Он замешкался, не решаясь бросить верёвку, приготовленную для связывания подозреваемого учителя, из-за чего удерживал винтовку подмышкой.
— Не так как на плакатах, но очень похоже на фрицев! Разведка... Едут как у себя дома, сволочи! Ложись, ребята! — воскликнул сдавленно Надеждин и бросился на траву рядом с дорогой.
Он выставил на локтях перед собой винтовку и оглянулся на товарищей.
— Ложись! — вторя ему, крикнул Гецкин и последовал его примеру, упав в траву по другую сторону дороги.
Петрюк заколебался, соображая, в какую бы сторону ему лучше двинуться. За эти несколько секунд вражеские мотоциклисты преодолели несколько десятков метров, и люди, стоящие на возвышенности среди яблоневых деревьев стали им, скорее всего, отлично видны.
По ниспадающему шуму мотора можно было понять, что первый водитель сбросил обороты…
— Was seen sie? — крикнул Вилли товарищу, немного привстав на ногах в движении.
— Was?
— Коля, ложись, дурак! — сдавленно крикнул Надеждин и замахал ладонью Петрюку вверх-вниз так отчаянно, словно это могло помочь исчезновению бойца с глаз врага.
Но было уже поздно — между женщиной в шляпке и с чемоданом, ребёнком в панаме и мужчиной с велосипедом, мотоциклисты разглядели вооружённого красноармейца. Немцы тут же остановились. Адольф в коляске у пулемёта приник к прицелу, а остальные замахали руками, закричали гортанно:
— Рюський, стафайся!
— Рюки верхъ!
— Komm hier!
Петрюк бросил верёвку и сделал несколько прыжков в сторону Гецкина.
— Простите нас! — сказал он почему-то Наташе.
Виванов толкнул перед собой велосипед, схватив Наталью Андреевну за упругую талию, потащил её за собой со словами:
— Бегите за мной, Наташа! И ты куколка-детка! Сейчас будет стрельба!
Он не переставал при этом наслаждаться видом её тела: волнующий воображение изгиб спины и груди был отчётливо виден.
— Мальчики, бегите, немцы убьют вас сейчас! — закричала взволнованно Наташа, которую Виванов тянул за собой, — они убьют вас, мальчики!
Ляля заплакала:
— Мама-а-а...
— Что, лежать будем, товарищи? — спросил Гецкин из травы, — их шестеро, у них пулемёт и автоматы. До них метров пятьдесят-шестьдесят... Может, отойдём к реке в камыши, пока не поздно?
— А советскую Родину кто будет защищать, людоед, что ли, или красавица Наташа? Кто кроме нас? — прокричал москвич из травы, — но ты можешь уйти, Аргентина, я никому не скажу! В конце концов, вы совсем недавно приехали в нашу страну, и она могла ещё не стать вам настоящей родиной!
— Я останусь, я не могу отомстить японцам за смерть отца, но фашистам за разорение моей советской страны, за Ваську Громова и других ребят, что он сегодня убили в Котельниково и на дороге, я отомстить хочу вполне! — ответил Петрюк, — и потом — я почти комсомолец, а комсомольцам стыдно убегать!
— Рюський, рюки верхъ! — немцы всё ещё махали руками, не особо готовясь к бою, поскольку предполагали встретить здесь только деморализованных бойцов без командования и воли к борьбе, — hende hoh!
— За Родину, за Сталина! — крикнул Надеждин, словно озвучил лозунг плакатов, листовок, газет и надписей на броне танков, фюзеляжах штурмовиков, совсем не понимая, как и откуда в нём, недавнем беглеце от преследований московского НКВД взялся сейчас этот клич, обозначающий приверженность к партийной линии индустриального и колхозного коммунистического строительства, — по фашистским захватчикам — огонь!
При всё при том, что Пётр Надежин был вынужден несколько лет до войны скрываться от розыска после ареста его дяди по делу Тухачевского, он вырос в стране под названием Союз Советских Социалистических Республик, включающую в себя теперь уже 15 союзных республик, и названия их были им заучены наизусть, а мама его тоже знала их, как “Отче наш, иже еси на небеси...”, и отец тоже знал, конечно... У всех людей, рождённых в большой стране, в доброй империи множества стран и народов, имелось своё мощное, великое имперское — властное сознание своей причастности к великому и прекрасному делу, заряжающему каждую свою составляющую, самую малую частичку мощным импульсом величия и нравственной силы: “От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей, человек проходит как хозяин необъятной Родины своей... Широка страна моя родная, много в ней лесом после и рек, я другой страны не знаю...”
— За Родину, за Сталина! — крикнул Петрюк, приподнимаясь, чтобы прицелимся получше, и для него — сына сахалинского охотника в этих словах была надежда на победу и построение лучшей, светлой жизни для всех людей.
Третий молодой человек, Гецкин, ничего не сказал, а только сильнее сжал винтовку.
— Рюки верхъ! Komm hier! — крикнул Вилли и замолчал, потеряв вдруг красноармейцев из виду.
Но с той стороны, где в траве на невысоком пригорке укрылись красноармейцы, ему в ответ синхронно ударили самозарядные винтовки СВТ-40. Могло показаться, что это стрелял пулемёт, настолько плотно легли пули вокруг разведчиков. Свист в воздухе, фонтанчики пыли на землю, звонкие щелчки о раму мотоцикла и глухие удары в тело немца случились одновременно. С шумом взлетели переполошённые птицы, другие птицы наоборот, притаились, прекратили щебет и стрекот. Адольф ойкнул, уткнулся лбом в приклад своего пулемёта и больше не двигался.
Сделав подряд по десять выстрелов, отклацав затворами, автоматические винтовки русских утихли, только дымок повис в жарком воздухе.
Вилли был готов ко всему, но на мгновение всё же растерялся.
— Scheise-e-e! Auseinanderziehe-е-en! — закричал он, пригнувшись к рулю так низко, что головы не стало видно за фарой.
Он, что было силы, нажал на акселератор и мотоцикл BMW взревел, выбросив в воздух облако сизого выхлопного газа, дёрнулся с места, развернулся и устремился обратно за поворот дороги под защиту зарослей. Пулемётчик Адольф замертво откинулся назад, уронив руки на колени. Стала видна кровавая рана на его груди около сердца — он был убит наповал. От тряски голова с очками на глазах качалась, глядя в высокое небо. Второй мотоцикл тоже быстро развернулся, выдав из-под заднего колеса шлейф перемолотой протектором покрышки пыли и травы, собираясь скрыться...
— Гранатами огонь! — закричал Надеждин, — ребята, гранатами огонь!
Гецкин, быстро отложив винтовку, достал из сумки гранату РГД-ЗЗ в оборонительном чехле с диагональными крестообразными насечками и замер.
— Зуся, у тебя же в сумке гранаты! — снова крикнул со своего мета Надеждин, — чего же ты?
Очнувшись, с неожиданной сноровкой и гораздо быстрее, чем он это делал на занятиях в Славянке, Гецкин взвёл пружину в рукоятке гранаты, вложить в неё запал, поставил на боевой взвод и бросил перед собой со словами:
— Шолом алейхем вам, гады!
За счёт взмаха капсюль с гремучей ртутью накололся и запустил горение запала. Граната пролетела сквозь облачко порохового дыма и стукнулась о грунт ровно посредине между красноармейцами и мотоциклистами.
Через положенные конструкцией 4 секунды взрыватель гранаты сработал и последовал резкий, оглушительный взрыв, выбросивший веер из 2000 осколков на 30 метров вокруг. Воздух вздрогнул, маленькая, яркая и злая вспышка, дым, комки земли, сор…
На Надеждина с яблони посыпалась листва и веточки. Несколько зелёных яблок оторвавшись, упали неподалёку со стуком, напоминающим попадание пуль в человеческое тело.
Немцы особого урона от взрыва РГД-ЗЗ не понесли — один осколок попал в плечо и так убитого пулемётчика, а другой осколок пробил канистру с питьевой водой. Гецкин и Петрюк перезарядили винтовки и опять принялись стрелять, но через мгновение мотоциклисты уже исчезли в зарослях.
— А чтоб вас! Патроны берегите! — крикнул Надеждин и приподнялся над травой, чтобы рассмотреть поворот дороги.
Было слышно, что мотоциклы там остановились. Обернувшись, Надеждин рассчитывал увидеть Наташу, Лялю и учителя, но их нигде не было видно.
— Чёрт возьми, женщина теперь в руках убийцы! — прошептал он, на секунду забывая о немцах, и крикнул уже в полный голос через дорогу:
— Коля, Зуся, вы Наташу и Лялю видите где-нибудь?
Гецкин с Петрюком начали привставать со своих мест, победно посматривая то на заросли, то назад, где должна была находиться украинская беженка с дочкой.
— Как я фрица прищучил! — дрожащим от волнения голосом воскликнул Гецкин, и было видно, что пальцы его слегка подрагиваю, — даже и не пикнул!
— Да это я его снял, Зусь! — радостно заголосил сахалинец, — мой был выстрел последний!
— А граната? Видел, как рванула?
— Кого-нибудь убило?
— Вроде!
— Хорошо!
В зарослях возник звук ещё нескольких появившихся немецких мотоциклов. Там что-то происходило. Будто даже слышалась речь и отрывистые слова команд. И вдруг прямо сквозь последние ряды камыша по пригорку, где находились красноармейцы, ударил немецкий пулемёт. Пулемёт MG-34 бил короткими очередями, но Надеждину сначала показалось, что пулемётов было несколько, настолько часто следовали выстрелы, будто крутилась оглушительная металлическая трещотка или циркулярная пила со свистом распиливала бревно. Но по вспышкам в камышах было ясно, что пулемёт был один. Воздух наполнился свистом пуль, жужжанием, глухими ударами о землю, треском крошащихся стволов и веток яблонь, шорохом облетающей листвы.
В пулемётной ленте винтовочные патроны Mauser 7,92x57 с лёгкой пулей были заражены поочерёдно через два на третий с трассирующим Spitzgeschoss, поэтому воздух был наполнен как бы жуткими полосами летящего огня.
Справа от Надеждина, совсем рядом, несколько пуль вывернули большой кусок дёрна вместе кустиком астрагала. Надеждин сразу осознал, что огневой бой с этим пулемётом с помощью трёх винтовок СВТ-40, пусть и самозарядных, вести бесполезно, а оставаться на месте — убийственно. Как требовал в таких случаях на тренировках в Славянке старшина Березуев и младший лейтенант Милованов, бойцы должны были сейчас обойти пулемётчика справа и слева, продолжая сдерживать его огнём с фронта, пользуясь укрытиями на местности, приблизиться на дистанцию 30-20 метров и бросками гранат пулемётчика и других номеров его расчёта убить или ранить. На учениях силами взвода это получалось вполне уверенно, но для выполнения такого сложного тактического приёма втроём, нужно было к нему быть готовыми, а девятнадцатилетние юноши растерялись — сумбур в их головах от радости, что они смогли дать отпор ненавистным фашистам, сменился паникой и страхом смерти под пулемётным огнём практически в упор. Тем более молодые советские люди ещё не были ожесточены, не имели привычки убийства, что требовалось для фронтовика, и увидев перед собой живого человека, какого-нибудь голубоглазого восемнадцатилетнего Питера или Мартина, вряд ли смогли бы ударит его штыком в лицо. Одно дело — стрелять из винтовки с тысячи метров в двигающиеся чёрные точки, или с пятисот метров в чёрные силуэты, а другое дело застрелить в упор живого человека, после того, как тебя всю жизнь учили обратному — человеколюбию, дружбе, учили, что драться и обижать людей плохо, нужно всем делиться, защищаясь слабых и помогать взрослым, а уж убивать...
Надеждин сейчас был с одной стороны дороги, Гецкин с Петрюком с другой, и времени что-либо обсудить или решиться на что-то организованное, у них не было. Они убили одного немца и, может быть, ранили ещё разведчика, но к оставшимся пятерым немцам с пулёметами и автоматами только что, судя по звукам, подошло подкрепление. Немцы вот-вот сами могли начать обход и тогда уже было не спастись никому. Следовало убираться отсюда немедленно. Надеждин приложил ладонь ко рту, чтобы звук не шёл в сторону немцев и закричал сквозь траву:
— Зу-уся-я-я! Ко-оля-я-я! Уходи-ите отту-уда!
— У нас патронов больше не-е-ет! — крикнул ему в ответ Гецкин, сквозь треск пулемётных выстрелов из камышей.
— Уходи-и-ите! — снова прокричал Надеждин и начал пятиться назад, стараясь не поднимать спину, помня, как старшина Березуев бил его по ягодицам прутом во время занятий по ползанию по-пластунски со словами, что это, мол, “пуля задницу отстрелила, а ты не поднимай её, как давка жениху!”
Надежин развернулся и прополз метров десять назад, тараня пилоткой стебли пырея и астрагала. После этого он встал на корточки и оглянулся: в том месте, где должны были находиться Гецкин и Петрюк, под яблонями, мелькнули два холмика их спин, и в тот же момент туда ударил пулемёт. Там разразилась целая буря из комьев дёрна и брызг травы, мелких кусочков коры. Кто-то вскрикнул, или, может быть, юноше послышалось, что кто-то вскрикнул...
Мир застыл надолго в таком положении: жара, пыль, гарь, кислый запах пороха, гудение самолётов в небе, гул фронта со стороны Котельниково, пилящий треск немецкого пулемёта, чавкающие звуки ударяющихся в препятствия пуль, огненные полосы. Настоящий мудрец не боится смерти, потому что смерть — это просто пустое слово, настоящий мудрец боится самой жизни, имеющей бесчисленное количество вариантов прекратить жизнь его тела и разума, потому что не смерть убивает, убивает жизнь, смерть — это часть жизни, её инструмент...
Пулемёт вдруг замолчал. Надеждин осторожно приподнялся и увидел, как несколько немцев с винтовками и автоматами в руках осторожно вышли из зарослей камыша и направились к пригорку, пригибаясь и тихо переговариваясь:
— Das ist meine Schuld... Ich war unvorsichtig!
— Scheisse!
После грохота выстрелов, вокруг стояла такая тишина, что казалось малейший шорох может быть слышен за сотни шагов, хотя над яблонями летали птицы, крича на все голоса, совсем рядом стрекотали мотоциклетные моторы и разговаривал враг.
— Зуся! — почти шёпотом позвал товарища Надеждин.
В запасе оставалось не больше минуты до того момента, когда нельзя будет уже и пошевелиться, чтобы не быть замеченным. Надеждин решил, что ничего другого не остаётся, как только снова стрелять по немцам, чтобы они остановились и залегли на время. Он рисковал вызвать на себя новый шквал пулемётного огня, и к тому же он уже был на расстоянии броска немецкой гранаты, а у самого гранат не было. Две гранаты оставались ещё у Гецкина, и сейчас самое время было пустить их в ход. Однако гранаты в немцев не полетели...
Немцы остановились. Снова послышались непонятные слова:
— Das Feuer ohne Befehl!
— Ich weis alles...
Надеждин бесшумно ввёл обойму патронов через открытый затвор винтовки в магазин, и начал осторожно выдвигать ствол через стебли травы перед собой, стараясь себя не обнаружить до первого выстрела. Сзади послышался шорох. Оглянувшись, юноша увидел между яблонями полусогнутые фигуры Гецкина и Петрюка. Низко наклонившись, они шли быстро, насколько только могли, прочь от немцев, семеня полусогнутыми ногами.
— Что же это они, убегают? — прошептал Надежин одними губами, — а гранаты?
Он подтянуло винтовку себе под живот, немного отполз назад, приподнялся над землёй и гусиным шагом двинулся по своей стороне дороги вслед за товарищами. Через минуту он уже поднялся на ноги и побежал. Немцев было теперь не видно и не слышно. Мотоциклы только по-прежнему тарахтели в зарослях камышах.
Надеждин пробежал, согнувшись, не менее ста метров, и едва не задохнулся от невозможности нормально дышать при быстром передвижении в таком скрюченном состоянии. Зато от усталости не осталось и следа. Тело перестало ныть, натертые ноги больше не отвлекали, даже прилипший от жажды к нёбу язык не доставлял неудобств. Едва не упав, споткнувшись о валяющийся чемодан Натальи Андреевны, красноармеец пересёк дорогу. Здесь он увидел товарищей...
Коля Петрюк был ранен: правая рука его безжизненно висела, плечо, рукав и грудь гимнастёрки были чёрными от крови. Лицо Петрюка было белого цвета в серых веснушках. В широко раскрытых голубых глазах застыл ужас и страдание. Вены на шее и лбу вздулись. Он сжимал зубы, чтобы не закричать от боли. Кровь непрерывно капала с посиневших пальцев висящей как плеть руки, вместо плеча была густая кровавая масса, похожая на то, как если бы в смородиновое варенье опустили куски ткани. Винтовки при нём не оказалось. Ремень с лопаткой, флягой, патронной и продуктовой сумками он сбросил на ходу.
Зуся Гецкин тоже был ранен: вся левая сторона головы, шея и грудь были в крови. Бледный, он тяжело дышал, однако взгляд его карих глаз был зол и собран. Винтовку он держал в руках, но часть приклада была отбита пулей. Гранатной сумки на его левом боку не было, как не было и ремня со снаряжением. Зуся сказал, Петру, словно пролаял:
— Вот уж шлимазл... Покоцал нас с Колюней немецкий наводчик пулемёта первой же очередью!
— Уходим отсюда скорее к Пимено-Черни, ребята! — подавленно сказал Надеждин, вслушиваясь в перекрикивание немцев и рокот мотоциклов за своей спиной.
Он дрожащими пальцами вытащил из своей сумки перевязочный пакет, зубами надорвал край вощёной бумаги и вынул белоснежный бинт с ватной подушечкой.
— А как же учитель-убийца? — спросил Гецкин, ошалело глядя на свои пыльные ботинки, закапанные кровью, — как же Наташа и Ляля?
— Мы не можем их сейчас искать в зарослях! — ответил Надеждин, пытаясь быстро приладить бинт к голове Зуси, — давай сам помогай бинтоваться и пошли скорее отсюда!
Гецкин просто взял бинт и прижал его к виску. Больше перевязочных пакетов у них с собой не было. Советские бойцы двинулся прочь от дороги к реке, в сторону густых камышовых зарослей. Яблони между дорогой и рекой росли довольно далеко друг от друга, кусты дикой смородины и орешника встречались редко, и сад просматривался на значительное расстояние. Поднявшись на пригорок, немцы с минуты на минуту могли легко заметить красноармейцев, несмотря на глубокие тени от высоко стоящего солнца, и добить их. До спасительных зарослей камыша и осоки было метров сто, и эти сто метров показались бесконечной дорогой. Этот путь показался более длинным, чем пройденная с момента выгрузки ночью из эшелона на станции Котельниково дорога.
— Давай... Давай, Коля, не отставай! — взмолился Надеждин, видя, как Петрюк то и дело теряет равновесие, едва не падает, — давай, товарищ мой дорогой...
Гецкин повесил винтовку с помощью ремня на плечо, подхватил товарища освободившейся рукой, не прекращая зажимать рану на голове. Наконец они вошли, вломившись с шумом и треском в густые заросли камыша. Почти сразу под подошвами ботинок начала хлюпать вода. Упругие стебли с большими коричневыми головками нещадно хлестали по лицам, оводы, стрекозы и мошкара носились перед глазами, из-под ног разбегались перепуганные мыши, нырнула в воду змея, появились и исчезли две маленькие цапли. Живности до войны не было никакого дела...
— Стойте! — тяжело дыша, сказал Надеждин товарищам, остановившись и опираясь на винтовку, — теперь нас не видно ни откуда!
Сердце его бешено стучало, в голове звенело, перед глазами плыли яркие круги. Петрюк упал на колени, не обращая внимания на чёрную грязь под собой, держа себя за локоть он завыл сквозь зубы:
— Мамочка, как же так, что же теперь будет? Руку мне отрежут, братцы?
— Но мы их тоже здорово шуганули! — сказал зло Гецкин, опускаясь на корточки.
Со стороны дороги послышался и быстро стих шум мотоциклов.
— Отрежут руку?
— Да не отрежут, заживёт всё до свадьбы!
— Надо как-то нашего Колю перевязать, — произнёс тихо Надеждин, — нужно добраться до Пимено-Черни, рассказать своим, что немцы в Даргановке, найти врача или санитара. Там и расскажем про учителя, доложим нашему старшине или младшему лейтенанту. Они пусть решат с нашими ранами и поисками девочек — что дальше делать!
Положив винтовку на кочку, он расстегнул и сбросил ремень с сумками и флягой, стал стягивать с себя через голову мокрую от пота гимнастёрку, а потом и рубаху. Зубами оторвал сначала один рукав, потом другой, рукава разорвал вдоль по шву. С двумя короткими, но широкими кусками хлопчатобумажной ткани он подступил к ране Петрюка и стал старательно прилаживать импровизированный бинт.
— Ничего не выяснили мы в Даргановке о судьбе Маши, — тихо сказал Зуся, — но пока мы дойдём в Даргановку и вернёмся, Коля тут кровью истечёт, тем более там, наверное, немцы уже...
— Оставьте меня, м-м-м, я сам к Пимено-Черни дойду, м-м-м, а вы догоните, — прошептал Петрюк, — в телеге в ранцах есть ещё перевязочные пакеты. М-м-м... Невозможно как больно... Жжёт так! Хоть как перевяжите, братцы... Хоть немного кровь остановить... Плечо и рука распухли так сильно. Словно кувалдой ударило. И кровь не останавливается. Нужно фельдшера мне какого-нибудь...
Он старался придать голосу бодрость, хотя через каждое слово стонал, едва не кричал, и лицо его при этом было таким бледным, как лунный свет. Он храбрился, но нарастающая слабость от потери крови, неспособность самостоятельно двигаться была очевидной.
— В одних бинтах толку мало, в телеге нет ни йода, ни марганцовки. Вода чистая в бидоне была, чтобы рану промыть только. А нужно рану чистить, мыть, убирать кусочки кожи и мусора, у тебя в ране нитки, листья и земля. Нужно найти и пережать кровеносный сосуд, помнишь, как санинструктор говорил на занятиях, чтобы остановить кровь... Ну-ка мы тебя перевяжем хоть как, кровь поутихнет! Рану бы промыть бы и йодом обработать, — проговорил быстро Гецкин, глядя, как Надеждин пытается зацепить пальцами и вынуть из раны Петрюка кусочки кожи, нитки и лесной сор.
Он тоже снял свою залитую кровью гимнастёрку из хлопчатобумажной рогожки, нательную рубаху, и оторвал от неё рукава.
— Хорошо бы хорошо...
— А может быть немецкая разведка сейчас уйдёт, и Колю можно будет довезти до Даргановки, добыть там чистой воды, бинт и йод? Хоть какого коновала, ветеринара, фельдшера там бы отыскать... Отрезать надо шматки кожи с раны, всё почистить, иначе попадёт гадость в рану и всё, пиши — пропало. Рана у ключицы, и даже отпилить в случае гангрены нечего, если только тело на две части! — продолжил говорить Гецкин, передавая Надеждину свой импровизированный бинт.
Он занялся своей головой, вернее ухом. Пуля оторвала нижнюю половину уха, из раны вытекло много крови, однако кровь как-то быстро запеклась сама собой.
Надеждин как мог, замотал рану Петрюка кусками разорванных рубах, и ткань мгновенно пропиталось кровью...
Некоторое время они прислушивались к шуму на дороге. Рокот мотоциклов как будто стих.
— Я сам дойду, дойду... — прошептал Петрюк и в его глазах заблестели слёзы, — я думал повоюю с фашистами, отомщу за нашу Советскую Родину... Простите...
— Давайте так: идём в Даргановку, если немцы уже ушли. Дойдём до крайнего дома, оставим Колю хорошим людям, найдём фельдшера, найдем учительницу, у которой Маша может быть, или расспросим про Машу, возьмём там телегу и отвезём Петрюка в Пимено-Черни. Там гада учителя прищучим. Или ещё так можно сделать — вы с Колей идите к телеге и езжайте в Пимено-Черни, а я пойду в Даргановку один искать Машу, — проговорил Гецкин, приободряясь и напяливая на себя рубаху без рукавов, а затем и гимнастёрку, — только патронов мне оставьте ещё...
Он решительно поднялся. В этот момент Петрюк потерял сознание от кровотечения и боли, и повалился лицом в воду, словно мёртвый. Товарищи бросились его поднимать, укладывать на бок. Ему под голову, чтобы она не уходила в воду, подложили винтовку Гецкина, ремень с сумками Надеждина, и подвернули ладонь здоровой руки самого бойца. Безмятежным выражением лица он теперь был похож как бы на спокойно спящего ребёнка с рукой под щекой, но белёсые ресницы и бледное лицо были закопчены порохом и забрызганы чёрной грязью, мухи садились на кровавое месиво на его плече,
— А ты чего тогда не стрелял, когда те двое немцев на тебя пошли? — спросил Гецкин сдавленным голосом, когда раненый был наскоро устроен — ты струсил, Петя?
— А ты чего в них гранату не бросил вторую? — так же зло ответил москвич вопросом на вопрос.
— Да я не успел ничего сделать после того, как нас ранило, а ты не стрелял, хотя мог!
— И тут же показал бы вспышками, где я есть, чтобы они меня в упор расстреляли из автоматов?
— Ну-ну! Как суслик в норке сидел — трусил! Или ты сдаться в плен хотел? Не пойму что-то!
— Это секунду было-то всего! Слушай, Аргентина, я тебе сейчас за такие слова все зубы выбью, не посмотрю, что ты раненый! — огрызнулся Надеждин, — что делать-то теперь, лучше скажи?
— Ну, всё же!
— Что мне нужно было, “No pasaran!” кричать, чтобы они меня сразу заметили и убили?
Посмотрев на лежащего на сломанных стеблях камыша раненого юношу, в чёрно-коричневой жиже и среди роя мух, Надеждин поднял свой ремень с подсумками и протянул его Гецкину.
— Хочешь идти в Даргановку, иди… На вот, здесь три обоймы к винтовке! — сказал он, — на-ка, держи, Аргентина, немцам только не попадайся. Они еврея сразу убьют. Слышал, что беженцы на дороге рассказывали, как немцы и предатели в Прибалтике, на Украине и на Дону евреев расстреливают, и стариков и детей? А у тебя уж больно внешность выдающаяся — нос длинный и горбатый, узкое лицо и круглые карие глаза… Прямо юный комический актёр Аркадий Райкин из ленинградского эстрадного театра миниатюр! “Светка” твоя исправна? Смотрю, приклад пулей разбит!
Гецкин кивнул и, взяв боеприпасы, с трудом примирительно улыбнулся. Несмотря на свою показную бодрость, он был весьма слаб и стоял, покачиваясь от усталости.
— Я скажу, что я осетин. Да и не будет их разведка в Даргановке долго ошиваться... — ответил он, — проедутся разок, понюхают и уйдут. Я этих немцев ещё в Аргентине отлично выучил: им бы “Кока-Колы” или “Фанты” холодной напиться и заползти в тенёк подремать до вечера, а вечером шнапс или пиво... Не любят жару очень немцы! Я осторожно поищу эту учительницу Татьяну Павловну, расспрошу про Машу и Лизу. Постараюсь найти транспорт для Коли и всё, бегом обратно! А ты иди в Пимено-Черни, расскажи там, что немцы уже в Даргановке. Ещё скажи командиру заградотряда про учителя, доложи младшему лейтенанту про девочек...
— Я ещё попробую Наташу с Лялей по дороге найти и отвести обратно в станицу! Эх, на телеге-то нашей патроны ещё есть. Много! Будь у нас эти патроны, чёрта с два, немцы нас с дороги бы согнали. Сейчас бы мы ещё обстреливались их, и никто бы из них из камышей не высунулся!
— Да, да, а учителя, если встретишь, арестуй и отведи к лейтенанту Джевахяну! И будь осторожен с этим мясником!
— Если пойдёт ногами...
— Припугни винтовкой!
— Ты же видел, какой он ушлый!
— Тогда прикончи сатану, репрессируй сатану. Я уверен, что это он тут детей убивает. Убей его! Он же гад, не ровен час, останется на немецкой территории, а нас ухлопают, или ранят через день-два. И никто не узнает про то, что у него в сумке отрезанные соски женские были, и то как он врал расскажи, чтобы нас на ложный след направить, а самому Наташу с дочкой в лес заманить! Джавахян и Михалыч тебе могут не поверить, скажут, что ты фантазируешь, Виванов наплетёт небылицы... Потом уже при немцах он будет убивать без остановки, а потом, когда Красная Армия вернётся и выгонит гитлеровцев, снова при Советской власти будет убивать. Убивать всех этих Зоек, Наталий Андреевен, Машь, Лиз и так до бесконечности, пока сам не умрёт от старости... — сдавленно проговорил Гецкин, его глаза засветились яростью, а на бледных щеках с чёрной суточной щетиной выступили пунцовые пятна, — сколько жизней он ещё загубит!
— Тише!
— Это он убийца, точно он... Убей его, если увидишь!
— Я вот не знаю теперь, как оставить одного нашего парня без сознания? — спросил как бы самого себя Надеждин, глядя на шаткую постель из винтовки и сумок наполовину в воде, — того гляди, он упадёт в воду или рвота его задушит собственная! Может, мне остаться с ним, пока ты из Даргановки не вернёшься?
— Нет! Лучше я останусь, идти и сообщить в батальон о немцах и заградотряду об убийце важнее!
— Сейчас бы мо... — тихо прошептал Петрюк, приходя в сознание, белёсые ресницы распахнулись, и он уставился на товарищей, — мороженого... Где я?
— Ты с нами, ты ранен в бою с фашистами! — ответил Надеждин, наклоняясь к нему, — мы уходим за помощью!
— Больно мне...
— Потерпи, браточек!
— Сейчас бы мо... Мороженого! — прошептал раненый, — сейчас бы...
— Ещё будет в твоё жизни мороженое, крем-брюле сколько хочешь! — сказал Гецкин, — тогда мы пошли! Всё! Бывай, Москва, бывай Сахалин, как говориться: “No pasaran! Pasaremos!” Они не пройдут — я пройду!
Гецкин сунул патроны в карман, закинул разбитую винтовку на плечо, поднял сжатый кулак. Он и впрямь сейчас как будто погрузился в романтический образ солдата интербригады Республиканской Испании во время Гражданской войны против фашистов генерала Франко, а дело происходило вовсе не на берегу Курмоярского Аксая, а в Испании, в Арагоне, в долине реки Эбро... Оборванному, раненому, бледному и осунувшемуся, ему сейчас нельзя был дать восемнадцати лет — он выглядел не больше, чем на шестнадцать, он казался долговязым нескладным подростком.
— Pasaremos! — отозвался Надеждин, продолжая игру и тоже поднимая сжатый кулак.
Тяжело вдохнув жаркий влажный воздух, Гецкин повернулся и стал пробираться через камыши в сторону Даргановки...
Когда Гецкин ушёл, Надеждин поправил под раненным сумки, и спросил, стараясь не смотреть на страшную рану:
— Подождёшь меня, Коля?
— Да... Так совсем и не повоевал я, хотел Родину нашу советскую от фашистов освободить, дойти до Берлина... — тихо прошептал юноша в ответ.
— Дойдёшь ещё до Берлина!
— Нет... Умру я здесь!
— Не дури, мы спасём тебя, рана-то в плечо!
— Нет, крови много ушло и сил, у меня так знакомый в тайге погиб за несколько часов от перелома, что вену порвал...
— Нет-нет...
— Похороните меня по-человечески, не дайте лисицам меня обгрызть и опарышам, прошу... — юноша горько и беззвучно заплакал.
— Ты не умрёшь, ты не умрёшь, не плачь, братишка! — воскликнул Надежин и почувствовал, что у него тоже выступают слёзы и, перемешавшись с пороховой гарью, начинают жечь кожу как кислота.
Он опустился на колени прямо в чёрную жижу и потихоньку обнял товарища, стараясь не сильно тревожить рану, скорее прикоснулся к нему. Сильнейшее чувство. Что они видятся в последний раз, овладело им. Чем больше узнаёшь мир, тем более иллюзорным и бессмысленным он кажется, и если двинуться в обратную сторону по шкале рассуждения, то получится, что разумным и прекрасным он кажется только невеждам и глупцам…
— Я вернусь, Коля! — он снял с винтовки СВТ-40 штык-нож и вложил в руку раненого, — на-ка, если вдруг лисица прибежит!
— Иди... Я не буду больше плакать...
Глава 2. Оборона
Самые драконовские меры должны применяться за обрыв или потерю связи штабов с фронтовыми или тыловыми частями. Приказы на войне запаздывать не должны — это принцип и первейший закон... А они?
Рассуждая о том, как оно должно быть, и как оно было на самом деле, майор Рублёв огляделся по сторонам, оценивая ход подготовки к неизбежному бою. Одна часть мобилизованных заградотрядом на оборонные работы гражданских всё ещё работала между первой и второй линиями траншей. Пёстрая и светлая одежда гражданских, мелькающие шляпы, кепки, панамы и платки напоминали о праздничных коммунистических субботниках по благоустройству городов и посёлков в довоенное время. Другая часть эвакуированных, беженцев и жителей окрестных станиц и хуторов, всего около тысячи человек, после полутора часов земляных работ на жаре, уже не организованно, группами и поодиночке уходили к переправе и в лесок, бросив копать и кидать проклятый грунт, трудный даже для растений — грунт сальских степей — каштановый солонцеватый и солончаковый или вообще солонец. Мобилизованных на оборонные работы никто не охранял, не организовывал толком их работу и не задерживал. Всё было на усмотрение совести людей. Было бы хорошо с их помощью устроить ложные позиции и провести ложные оборонительные работы, но, ни времени, ни сил на это уже не оставалось...
Невыносимая жара, духота, пыль, чёрная гарь, висящие в воздухе, рычание вражеских моторов неподалёку, гул самолётов и глухие удары авиабомб у Дона, отдалённый звук артиллерийской канонады и совсем недалёкая ружейная и пулемётная стрельба в зарослях у Аксая Курмоярского, создавали гнетущую атмосферу приближающейся огромной беды и вакханалии смерти.
Является ли эгоизм — победившее мировоззрение, без устали рекламируемое практически как новая вера, безопасным для его обладателя? Нет, не является. Для молодого человека из бедной семьи идеология эгоизма — “всё для меня”, входит в конфликт с его бедностью и отсутствием возможности удовлетворить эгоистические устремления и потребности. Поместья, квартиры, красотки, курорты Европы и так далее... Представление о том, что он сможет на свои потребности, диктуемые пропагандой эгоизма и примерами успешных эгоистов честно заработать, терпят фиаско, поскольку мир капитализма не для свободных предприимчивых граждан-одиночек, мир поделён мафиями на зоны грабежа до такой степени, что даже для открытия шиномонтажав гараже или пирожковой нужно входить в мафиозную группу, а показушные сделавшие себя сами дельцы и поддержка мелкого и среднего предпринимательства от капиталистических властей вообще — показуха и пропаганда. Гитлер на пути во власть обещал лавочникам закрыть универсальные магазины, а универсальным магазинам закрыть лавочников. Обманул он всех. Власть и мафия едины. Это и есть фашизм. Поэтому молодому человеку при отсутствии стартовых возможностей от родителей особо заработать не дадут однозначно. Жизнь внутри мафии в части эгоизма регулируются внутренними законами мафии и нигде не преподаётся, и не рассматривается. Таким образом человек входит в состояние тяжёлого внутреннего психического конфликта между желаниями, диктуемыми эгоизмом и возможностью эгоистом быть физически. По этой-то причине и возникает всем хорошо видимая агрессия — из-за разочарования — фрустрация, и не имея полного выхода наружу, она направляется внутрь эгоиста, порождая у него тяжёлые депрессии, суицидальность, склонность к насилию, изнасилованиям, если больной не женщина, к наркотикам, ко всевозможным гадалкам и гуру, поскольку больной всё равно не хочет верить, что он — эгоист — центр мира, на самом деле в реальном мире никто. Поскольку ни одна из сторон психического конфликта не может быть преодолена, эгоист по мере взросления и старения, становится психически полностью больным человеком — эгопсихопатом. Эгопсихопатия женщин при капитализме имеет особенности из-за наличия факта материнства и являет собой весьма отталкивающее явление, противоречащее понятию семья, поскольку семья — это альтруистическое сообщество. Не лучше обстоят дела и с богатыми, шкала эгоизма которых просто немного или много смещена в плане возможностей. Всё равно разница между эгоистическим “хочу” и реальным “могу” сводит их часто с ума. Коррупция, потеря чувства родины и семьи, одиночество, воровство, разводы, убийства партнёров, конкурентов и родственников, гаремы, наркомания и алкоголизм, издевательства над персоналом, прочие отвратительные проявления скотства — вот проявления их психической болезни. Множество аспектов и нюансов вреда эгоизма для здоровья и даже опасности для жизни можно перечислять бесконечно. Об этом написано много, начиная с “Одиссеи” Гомера, миллиарды книг и статей. Имея ключ к этой проблеме, любой может смотреть на мир сквозь матрицу эгоизма, пропагандируемого каждую секунду газетами и радио, интернетом, друзьями, врагами и родителями в виде рекламы машин и квартир, сериалов, чемпионатов, красующихся политиков и бизнесменов, всяких бородатых или волосатых личин и частей тела. Что же делать, и есть ли альтернатива не болеть всем миром? Есть такая альтернатива. За неё и собиралась сражаться ни на жизнь, а на смерть молодёжь с Дальнего востока советской страны в жаркой сальской степи...
Молодые бойцы-дальневосточники всё ещё балагурили и шутили, занимали траншеи и готовились к бою, как и было приказано: обкладывали дёрном стрелковые амбразуры, складывали неподалёку ранцы, вынув из них перевязочные пакеты, сухари и галеты сухпайков, устанавливали пулемёты, противотанковые ружья, раздавали боеприпасы сверх носимого боекомплекта, бережно складывали рядами бутылки с зажигательной смесью КС в ниши в земляных стенках, утрамбовывали ногами рыхлые комочки движениями, похожими на танец-чечётку, надевали обратно гимнастёрки и каски, курили, как обычно смеялись над неловкими друзьями, кто-то торопливо дописывал письмо, используя приклад винтовки как столик, кто-то наоборот, читал, облокотившись на бруствер. Они весело бегали к отхожему месту и обратно, иногда зубоскалили и жмурились, тревожно поглядывая на запад, где в пылевом облаке перемещался едва различимый враг, готовился к атаке, готовился прийти сюда, на отлично просматриваемое место, чтобы убить их или покалечить...
Рублёву было тревожно. Если немецкие и румынские пехотинцы под прикрытием танков подойдут на бросок гранаты и начнут метать свои гранаты в траншеи, если начнут использовать огнемёты, то что сделают эти молодые красноармейцы? Пойдут в контратаку по приказу своего ротного, чтобы отогнать врага от траншеи? Будут сидеть как тетёрки в траве, пока все не погибнут, или попытаются отступить, и снова попадут под убийственный огонь на открытой местности? Немцы и румыны их перебьют весьма быстро — убивать людей боевым оружием весьма просто, не то, что в уличной драке или в потасовке в кабаке. Один человек за день может убить сотню, экипаж бронемашины и того больше, расчёт гаубицы может где-нибудь на переправе убить полтысячи человек в день, даже не видя этого. Работу делают умные и высокотехнологичные устройства, выпущенные уважаемыми фирмами под руководством респектабельных господ — ничего личного — только бизнес. Один просто изготовил изделие, другой просто продал, третий просто привёз и установил, четвертый просто нажал на спуск, выполняя приказ — ничего личного — просто сверхмассовое убийство, совершённое группой лиц по предварительному сговору за деньги...
Слева в первой линии из трёх траншей батальона, расположенных в одну линию и соединённых сквозным ходом сообщения, размещалась первая рота, справа от них третья казахская рота. Устав требовал при открытом фланге одну роту расположить на фланге уступом назад, но оба фланга были сейчас открыты, и рота позади первой линии расположилась слева уступом за первой, почти перекрывая дорогу к мосту. Ротных уставных опорных пунктов как таковых не было. Те места, где располагались станковые пулемёты, запас воды и боеприпасов, командиры рот или политсостав с ними, ординарцы, санинструкторы, и были такими опорными пунктами. По одному станковому пулемёту комбат разместил на флангах первой линии окопов. Пулемётные расчёты должны были без помощи командиров самостоятельно определить полосы обстрела перед передним краем и на фланге, внутри района обороны.
Казахская рота работала молча, её бойцы старались не подставлять открытую кожу под обжигающие лучи солнца. Их боевое охранение — одно отделение в стрелковых ячейках было выдвинуто правее позиции противотанкового взвода. Такой роскоши, как уставное усиление боевого охранения пулемётами и орудиями, создание полосы препятствий и поддержка огнём дивизионной артиллерии и думать было нечего. Колючая проволока у сапёров имелась, но не было времени на её установку, да и при наличии танков у фашистов она была бессмысленна на равнине. Средств и времени для оборудования препятствий не было, как не было артиллерии дивизии и самой дивизии, погибшей в Котельниково. Минировать передний край пока не было сил, поскольку сапёры минировали в первую очередь овраг. По одному отделению от каждой роты было размещено у КП батальона, вместе с добровольцами истребительного батальона, составляя резерв. Командиры, возничии, красноармейцы нестроевых специальностей и все, кто был постарше, кого ночной марш-бросок вымотал и выжал до капли, сидели или бродили с каменными лицами, безразлично и почти безучастно делая своё дело. Даже близость смертельного врага, накапливающегося в западной части балки Караичева, казалось, не могло заставить их встрепенуться. Из балки слышались звуки танковых моторов и тракторных тягачей. В пыльном облаке там двигались вражеские грузовые и легковые машины, мотоциклисты, всадники, сверкали стёкла кабин, искрили линзами на ослепительном солнце бинокли. Позиции батальона оттуда были видны как на ладони...
Большинство разговоров теперь сводились к одному — как хорошо, что у батальона есть гаубицы в лесочке у реки, много питьевой воды, арбузная бахча и яблоневый сад неподалёку. Другие энтузиазмом не блистали, а сетовали на оторванность от своего полка и дивизии. Майора Рублёва, прекрасно сведущего в артиллерийском деле, тоже радовала мысль о двух 122-миллиметровых гаубицах лейтенанта Беридзе. Остановленные несколько часов назад в степи генерал-лейтенантом Чуйковым и подчинённые теперь батальону, эти артиллерийские орудия разбитой и рассеянной 302-й стрелковой дивизии могли решить исход дня. Разговор о заградительном огне не шёл по причине малого количества снарядов, а вот огонь по месту сосредоточения и накопления фашистов перед атакой мог быть весьма эффективным. Но артиллеристам нужно было давать команды по корректировке огня, иначе куцый их запас в сорок снарядов будет потрачен зря. При отражении назревающей атаки на средней дистанции в основном нужно было надеяться на два батальонных 82-миллиметровых миномёта БМ-37 и на мощные, но архаичные пулемёты системы Максима. Самозарядные винтовки СВТ-40 большинства стрелков батальона, тем более винтовки Мосина и карабины у ездовых, связистов и сапёров, были малым утешением: патронов было всего по четыре обоймы на бойца в носимом боекомплекте и столько же в возимом запасе. Подвоза боеприпасов не намечалось вовсе по причине потери всех запасов дивизии из-за опустошительных бомбёжек Люфтваффе. В первом же бою, в состоянии сильнейшего волнения и ещё под обстрелом, эффективность огня самозарядок в руках молодых бойцов будет невелика. Ручные пулемёты Дегтярёва у командиров отделений могли бы это компенсировать на дистанции 400 метров, имей они значительный запас патронов, тем более, что на таком расстоянии они сами становились точками притяжения огня вражеских пулемётов и время их жизни в бою могла оказаться небольшой. Пистолеты-пулемёты ППШ командиров рот и старшин вообще годились только для огня в упор, и могли быть пущены в ход лишь на дистанции броска гранаты. Что касается борьбы против вражеской бронетехники, то у майора Рублёва было чёткое представление, что удержать её перед траншеями не получится никак.
Две 45-миллиметровые противотанковые пушки К-53 образца 1937 года под командованием не труса, не дурака, но очень молодого младшего лейтенанта Семёнова были размещены уступом на правом фланге батальона, имели хороший сектор обстрела, перекрывающий всё фронтальное пространство перед линией обороны, но их было только два. Бронебойный снаряд пушки К-53 образца 1937 года на дистанции 500 метров по нормали пробивал 45-миллиметров крупповской брони. Осколочная граната и картечь сорокопятки против пехоты тоже были неплохи при умелом использовании.
Только 50-миллиметровая лобовая броня танков Pz.Kpfw.III Ausf H и Pz.Kpfw.IV Ausf F1 не могла быть пробита из К-53 без подкалиберных снарядов с вольфрамовым сердечником. Но их в наличии к великой досаде не было.
Семёнов отлично стрелял по движущимся мишеням в Славянке, ему ещё не приходилось стрелять в танки, быстро двигающимся по складкам местности и стремящимся убить противотанкистов. За минуту растерянности или заминки быстроходный танк пройдёт 200 метров или больше, заставляя менять прицел или вообще доворачивать всё орудие, а ещё через минуту танк окажется на позиции артиллеристов, убивая людей из пулемётов и давя позиции гусеницами. Если за танком в атаке удержится вражеская пехота, то у противотанкистов будет после этого всего один выстрел для поражения цели, а то и его не будет. Кто сможет тут не побежать, не струсить, кто не впадёт в ступор? Это ведь у восемнадцати, двадцатилетних пареньков будет первый в жизни бой! Первый в жизни бой... Первый... И сразу против мощной боевой группы, против танков и бронемашин! А ведь их может быть и десяток и больше. И двигаться они будут в разных направлениях и не прямолинейно. После первых выстрелов противотанкистов по танкам и бронемашинам, они начнут яростно стрелять в ответ, откроет огонь из своих пулемётов и вражеская пехота, для которой спасение танков значит в бою — это спасение себя. Можно себе представить, с какой яростью десять пулемётов МG-34 каждой немецкой роты из четырёх идущих в атаку будут пытаться убить красноармейцев-противотанкистов Семёнова на правом фланге батальона.
Именно из-за применения немцами танков большими группами советской Ставке Верховного главнокомандования пришлось месяц назад приказом НКО N 0528 создавать отдельные крупные противотанковые батареи, направляя их на участки танковых прорывов. Статус противотанкистов тоже повысили — двойной денежный оклад, за подбитый танк премия 500 рублей, особый отличительный нарукавный знак в виде чёрного ромба с красным кантом со скрещенными стволами пушек. Правда, за быстрый ремонт среднего танка Т-34 ремонтникам тоже платили 500 рублей, а за эвакуацию тяжёлого танка КВ-1 вообще 5000 рублей, но это всё равно было неплохо. Но если они не справятся, то...
Тогда противотанковые ружья и бутылки КС с зажигательной смесью должны будут решить в этом случае дело. Но одно — стрелять из противотанкового ружья на учениях по мишени, а другое — стрелять в настоящем бою. Для того чтобы прицельно стрелять в танк из противотанкового ружья со 100 метров, нужно приподняться над бруствером при шквальном вражеском огне, а для этого необходимо иметь незаурядное мужество. После вспышки выстрела и появления облака пыли от мощного 14,5-миллиметрового боеприпаса противотанкового ружья, немцы будут тут же обстреливать расчёт, чтобы убить людей или не дать им стрелять снова. Если придётся бороться со средним танком с толстой лобовой бронёй толщиной в 50 миллиметров, то стрельба из противотанкового ружья должна происходить по гусеницами или в упор в борт. Поэтому позиции противотанковых ружей майор разместил не по-уставному, а равномерно среди рот первой линии. В бою они должны будут сами перемещаться по мере надобности — траншеи и ходы сообщений это позволяли. Два ПТР майор оставил на выходе из оврага у КП как резерв и для того, чтобы заблокировать овраг.
Этот овраг сильно тревожил Рублёва, потому что позволял танкам и пехоте подойти к самой переправе, минуя открытое пространство. Поэтому овраг нужно было как следует заминировать. Минирование оврага и разведка западной балки Караичева были поручены взводу младшего лейтенанта Милованова и старшине первой роты Березуеву. Будучи ранен при авианалёте, Березуев не стал просить оставить его на подготовительных работах. Наоборот, лицо его просияло — наконец-то в бой! Минное дело он знал отлично, тем более знал его командир взвода сапёров, идущий с Миловановым.
Размышляя так, Рублёв вместе с комиссаром, начштаба и ординарцем дошёл до правого фланга и позиций противотанкистов. Размещение пушек на одном фланге не противоречило Боевому уставу артиллерии РККА 1938/40 года, да и не было смысла ставить орудия по одному на флангах или в центре, уменьшая сектор выгодного косоприцельного огня. У младшего лейтенанта на позиции всё было как надо по уставу: на огневых позициях отрыты ровики для командира орудия, ровик для снарядных ящиков, аппарель для вкатывания орудия на огневую позицию с выжидательной укрытой позиции, ровик-щель для расчёта из четырёх бойцов. Бойцы затенили снарядные ящики от солнца дёрном и брезентом. Маскировку Семёнов осуществил ветками и пучками травы. Маскировочную сеть использовал для укрытия лошадей, натянув её по верхушкам кустов. Всего за полтора часа артиллеристы с помощью гражданских помощников оборудовали ещё и запасные позиции для перекатывания в бою туда орудия на руках. Кустарник был расчищен для беспрепятственного передвижения. Мотопила МП-220 в руках умелых сапёров на удивление казаков и гражданских, с треском, визгом и хрустом просто выпилила за десять минут дорогу среди кустов. В тылу позиции в двухстах метрах была река Курмояровский Аксай, наилучшим образом обеспечивая тыл. Лошади Семёнова были разамуничены, отведены в заросли орешника, двухколёсные ходы универсальные от орудий — передки и зарядные ящики в одном устройстве отведены туда же. На выжидательной позиции тоже был порядок. В резиновых резервуарах питьевая вода. Фильтры на месте. Сухпаёк роздан. Противогазы в сумках приготовлены на случай возможного применения немцами химического оружия, сведения о котором приходили от разведорганов всё чаще. Люди младшего лейтенанта работали слаженно, относились к нему с симпатией, и он в бою точно не получил бы от них выстрел в спину…
Семёнов родился после Октябрьской революции и не увидел уже издевательств заводчиков, казачьих плёток и помещичьих поборов, унижения от хозяйчиков и царских чиновников. Он даже спекулянтов и лавочников НЭПа помнил плохо, не видел шумные демонстрации троцкистов, поджоги и взрывы заговорщиков и саботажников не сильно его коснулись. Его семье, семье простого рыбака, Советская власть дала всё, и другой жизни он не знал и не хотел. Значок КИМа на его гимнастёрке был не данью стадному инстинкту и карьеризму, а искренним выбором сторонника социального равенства. Главный вопрос всех времён и народов, тревожащий всех и всегда — справедливость и несправедливость жизни. Трудно себе поставить, чтобы богач или богачка не хотели передать своему ребёнку, выросшему в роскоши и вседозволенности, своё богатство. Что и происходит. Но будет ли такой ребёнок, случайно получивший слепым жребием от судьбы богатство, достойным, справедливым человеком, находясь с пелёнок в атмосфере неравенства и превосходства над другими за счёт родительского богатства? Нет, не будет он справедливым, не с чего ему быть таким. Попадая каждый раз во власть и доминируя там, такие люди не могут обеспечить никакому государству капиталистического мира демократического толка главной заявляемой демократической ценности — справедливости. Так же обстоит дело с другой ценностью капиталистической демократии — равенством граждан. Демократия капиталистического общества — если говорить реально и по-понятиям — это орудие неравенства и несправедливости, что и доказывают его законы и судебно-процессуальная практика. Вывод: настоящая демократия — демократия справедливая при наличии в обществе богачей невозможна. Поэтому слово лорд изначально означал для Семёнова слово подлец. То же означало для него слово граф, принц, король, королева, принцесса, миллионер, миллиардер, владелец крупной компании, член совета директоров, крупный делец и банкир...
Точкой наводки расчётов младший лейтенант Семёнов выбрал чёрточку какого-то совхозного длинного строения на горизонте за западной балкой Караичева. Наводчик и бойцы-правильные у орудий следили за установкой ориентиров-вешек, а наблюдатели пошли ставить вешки для обозначения секторов. Командиры орудий и воентехник, раздетые по пояс, стараясь спрятаться в тени бронещитков, проверяли выступы бойков, работу противооткатных устройств, под рукой у них были принадлежности, маслёнки, шприцы.
— В бою пушка должна работать как часы! — сказал серьёзно усатый воентехник 2-го ранга со следами ожогов на лице, копаясь в ящике с инструментами, не замечая подошедшего комбата, — от этого наша жизнь будет зависеть, и жизнь всего батальона тоже. И всё, если заклинит затвор, пиши пропало — сообщение о потерях прямо в Москву в Центральное бюро по персональному учету личного состава действующей армии! Жалко, что за ремонт пушки так мало платят, не то, что за ремонт танка…
— Особенно, когда полевая касса неизвестно где теперь находится! — сказал кто-то сзади, — зато агитаторы от немцев уже час битый стараются вовсю!
— Не каркайте про московское Бюро учёта, товарищ Ничейнов! — сказал бодро младший лейтенант Семёнов, красный от загара и волнения, — а немецкую агитмашину не слушайте, врут они всё!
Семёнов быстро и взволнованно ходил вокруг воентехника, глядя то на одно орудие, то на другое. В руках с видом студента держал он коричневую книжку руководства службы пушки образца 1937 года. Увидев командира и комиссара с ординарцем и начштаба, он остановился, приняв положение “смирно”.
— Как дела, товарищ младший лейтенант? — спросил его майор.
— Вот, всё должно блестеть, товарищ командир! — по-мальчишечьи улыбаясь, ответил Семёнов, указывая на установленные на пушках сияющие колёса ГАЗ-А на усиленных спицах, — противотанковый взвод к бою готов!
— Молодец, комсомольца всегда видно! — сказал одобрительно комиссар.
— Ну-ну... — вздохнул Рублёв, — невольно прислушиваясь к музыке и воплям из немецкого агитационного громкоговорителя в степи.
Из немецкой агитационной машины напористый бодрый голос с взволнованной интонацией уже давно говорил под звуки песни “Катюша”:
— Большевистская партия и её карательные органы — ГПУ — НКВД — являются марионетками в руках всемирного еврейского заговора, цель которого — порабощение народов мира. Евреи развязали эту войну, они нация-паразит, живущая за счёт других; евреи, захватив власть в России, создали советскую тюрьму народов… и Большевизм и еврейство — одно целое, то, и другое является врагом народов России и подлежит уничтожению. Работай и сражайся и дальше за жида, чтобы он в тылу мог спокойно продолжать загонять товары втридорога и набивать себе карманы. Могучей и богатой была Русь, пока в Кремле не завёлся жид. Он развязал эту войну, поссорив русских с немцами, сам спрятался в тылу и гонит оттуда простых ребят на бойню. Целый год ваши жёны и дети не знают сытого дня, а города и сёла переполнены жидами-спекулянтами, которые живут за счёт труда ваших семей. Эти жиды-спекулянты принуждают русских и украинских женщин и девушек, жён командиров и красноармейцев за кусок хлеба продавать им своё тело. Командиры РККА сами безнаказанно занимаются в тылу пьянством и развратом, в то время как на передовой любой солдат за малейший проступок может быть репрессирован, приговорён к смертной казни...
— Во врут-то... — покачал головой ординарец комбата.
Он уже два часа бесцельно носил в руках блокнот для записей за майором, но записывать было нечего — всё и так было понятно на этом маленьком фронте без флангов и тыла шириной в полтора километра. Вот и сейчас он поднял, было, открытый блокнот в чёрном коленкоровом переплёте, чтобы сделать запись химическим карандашом, но никаких других замечаний, распоряжений важных и существенных от комбата не последовало и приказов тоже.
Рублёв внутренне порадовался за отличное настроение юноши-артиллериста. Он на собственном опыте знал, что первый врагом был сейчас не столько немец и румын, сколько генерал Страх, способный обратить ребят в бегство. Весь личный состав полубатареи, нестроевые повозчьи, писари и санинструкторы были при деле и, несмотря на жару, работали насколько могли активно. Майор был прекрасно знаком с артиллерийским делом, и мог бы легко заменить любого артиллерийского начальника до командира артиллерийского полка включительно из-за знаний, полученных в течение нескольких лет, проведённых в проектно-конструкторской группе Грабина на артиллерийском заводе N 92 в городе Горький.
— Подройте грунт под колёсами, товарищ младший лейтенант, — сказал он, наконец, — подпрыгивание у этой пушки небольшое, но будет ещё меньше, и поправлять прицел вообще не придётся — заряжай и стреляй как из автомата.
— Есть! — ответил младший лейтенант, — у пушки отдача небольшая, можно и так вести частый огонь без исправления наводки.
— Исполняйте.
— Есть! А танки у него имеются?
— Скоро мы это узнаем... — вместо комбата ответил ординарец, немолодой красноармеец с грустными умными глазами, пряча блокнот за спину.
Он тут же принялся стряхивать с гимнастёрки майора сор, семена травы и пыль после хождения по траншеям и зарослям.
— Хорошо бы узнать заранее, товарищ Бывалов, — ответил ему Рублёв, — и не жмись ко мне, думаешь, в майора немцы стрелять не будут?
Чтобы избавить командиров, начиная от командиров рот и выше, от бытовых дел: стирки, топки, получения довольствия, отправления и получения почтовых отправлений, денег, чистки оружия, обуви, ухода за верховой лошадью и так далее, весной директива Верховного Главнокомандующего сделала небольшое отступление в социалистическом мировоззрении в РККА — узаконила существование ординарцев — командирских помощников-завхозов вместе с наёмной прислугой из числа гражданских. При этом в армии были снова введены комиссары, как это было в Гражданскую войну, практически исключив единоначалие. Подбор ординарца, состоящего на довольствии в одним из подразделений командира, было его личным делом. Поскольку санитарки, связистки и другие женщины-военнослужащие и наёмный персонал редко, когда могли устоять перед мужскими требованиями командиров и начальников с большой зарплатой и привилегированным положением, превращаясь часто в любовниц, сожительниц, военно-полевых жён, ординарцы занимались и их вопросами тоже, были завсегдатаями медсанбатов и пунктов связи, общались там с пассиями командиров. Это вызвало зависть, ревность и недовольство других красноармейцев. Приходилось ординарцами добывать своим советским господам и дефицитные продукты и вещи, спекулировать, обмениваться с местным населением, пользоваться связями с другими ординарцами. После гибели в прошлом году множества кадровых и сознательных бойцов и командиров, добровольцев-ополченцев, армия пополнялась новыми людьми, и многие из них ненавидели социализм, не хотели за него воевать, мечтали сдаться в плен при первой же возможности, вредили, даже стреляли в бою в спины командиров, комиссаров и коммунистов. Ординарцы оказывались в таких пополненных частях, словно между молотом и наковальней. Враги народа ненавидели их не меньше командиров и комиссаров, и те отвечали им взаимностью. В бою зачастую недовольные социализмом бойцы стреляли в спины ординарцам тоже. Особенно часто в начале войны под огонь своих бойцов попадали командиры РККА и даже генералы в обстановке драпанья, панического бегства целых полков и дивизий с поля боя, когда командиры пытались всеми силами остановить это бегство. Особенно отличились в этом драпе запандноукраинские, западнобелорусские, литовские, латышские и эстонские части РККА. Они просто целенаправленно убивали своих советских командиров и разбегались ждать немцев дома, грабить и убивать там евреев и советских активистов. Но было так, что и 25-й советский стрелковый корпус из трёх полных дивизий из донецкой области, Харькова и Мариуполя, занимавший оборону год назад у Витебска, тоже полностью разбежался, бросив всё вооружение и убив ряд своих командиров, притом, что сам высший и средний командный состав этого корпуса просто вредительски отказался сражаться, полностью дезорганизовал корпус, разбежался, а командующий корпусом генерал-майор Честохвалов, начальник штаба полковник Виноградов сами сдались в плен немцам, открывая дорогу немцам на Москву, как это предусматривал план Тухачевского, как выяснилось, не искоренённый даже суровыми репрессиями. Оба предателя-тухачевца были из Рязани, оба до революции были в царской армии унтер-офицерами, оба закончили советскую Военную академию имени Фрунзе, сначала ненавидели гнёт богачей и не хотели возвращения их власти, но хотели сами быть такой же властью, и вот подняли руки и предали советскую Родину. В возникшей страшной панике начала войны только пограничники НКВД, войска по охране тыла и заградотряды НКВД никогда не стреляли в своих командиров, будучи гораздо хуже вооружённые, чем стрелковые части армии, они стояли насмерть. Танкисты и моряки тоже...
В случае с ординарцем Бываловым такое тоже не могло произойти. Он сам не стал бы ни за что стрелять в Рублёва, и никто в него не стал бы стрелять из воинов-дальневосточников его батальона. Отец шестерых детей, трусоватый и тихий, среди молодёжи батальона, Бывалов пользовался репутацией скорее дурачка, чем проныры-лакея. Он с трудом мог выполнять на занятиях нужные для стрелка действия, и возможность чистить сапоги или верховую лошадь комбата Звёздочку, для него была явно предпочтительнее гимнастических упражнений и стрельбища, или бега с ранцами, наполненными боеприпасами во время ночных учений.
— Да, да! — рассеянно ответил ординарец комбата, делая шаг назад, — есть не жаться, товарищ майор!
— Не да-да, а есть! — машинально поправил его майор.
— Это как бы мне теперь денег переслать жене, ведь тысячи три у меня скопилось, а на станции Абганерово оправить не получилось, — совсем невпопад проговорил начальник штаба майор Нефёдов, — думал, в Котельниково отправлю, а теперь где отделение Госбанка найти? Немцы там...
— Теперь уж после боя поговорим об этом, товарищ майор, — ответил Рублёв таким голосом, словно заупокойную молитву закончил читать, — и жёны и деньги, не нужно себя тешить лишними надеждами, теперь всё уже потом...
Правда причиняет ежеминутные страдания тому, кто в ней живёт, и ею руководствуется в реальном мире, построенном на непрерывной лжи. Такие люди святые — они страдальцы, словно трезвенники, не позволяющие себе и капли спиртного, когда ломит кости или тоска гонит в петлю, в то время как все остальные постоянно пьют вино, чтобы снять усталость и неприятные ощущения в теле, и веселятся по поводу и без него в обнимку с бутылкой. Знать правду — тяжёлый крест, а жить по правде — святой подвиг…
Оценив позиции противотанкистов, комбат понял, что младший лейтенант может сделать пять-шесть прицельных выстрелов за минуту по быстро движущейся цели в главном секторе, без разворота орудий в сторону, без затрат драгоценного времени и без демаскировки позиции. Если сразу ему удастся подбить танк, это может заставить немцев начать маневрирование и даст ещё пару минут выигранного времени для прицельной стрельбы в боковые проекции, где броня у танков тоньше, а возможность рикошета меньше. Будет это так или нет, он не знал, но надеялся на лучшее, в конечном счёте — не боги горшки обжигают! Три, четыре выбитых танка могут охладить пыл наступающих и заставит их маневрировать перед позициями противотанковых ружей и под огнём миномётов, а там уж как повезёт. То, что танки и бронемашины пойдут по центру позиций, прямиком на переправу, Рублёв не сомневался, поскольку местность была открытая, удобная для этого, а переправа и начало восточной балки Караичев была, видимо, их главной целью. Но если танки пойдут в обход левого фланга и оврага, или справа, вдоль реки, или одновременно с трёх направлений, практическая скорострельность противотанковых пушек будет вдвое, втрое меньше. При попытке обстреливать самые близкие цели, а не один сектор, игнорируя два остальных, можно не успеть поразить все опасные и близкие цели, и тогда всё, кричи:
— Прощай Родина!
И смерть... Страшная... Умирающие, если они не осознают умом, что умирают, никогда не пытаются избежать смерти, а это значит, что умирать не больно, а смерть выглядит вполне привычной, скорее всего похожей на засыпание, но когда ты знаешь, что вот-вот умрёшь... Даже долетев до самой далёкой и последней звезды, человек всё равно не будет знать, что его ждёт по ту сторону собственной смерти, и поэтому она останется самым главным страхом для него...
Как только заговорят сорокапятки, немецкие танки и бронемашины, их многочисленные пушки и пулемёты, и пулемёты пехоты начнут интенсивно сорокапятки обстреливать, чтобы как можно скорее повредить орудия и убить артиллеристов, или хотя бы помешать им прицеливаться. Сколько раз тогда сможет выстрелить лейтенант, сколько целей уничтожит, было не ясно...
Жара путала мысли, от едкого дыма и сухого ветра слезились глаза. Майор жмурился, утирал лицо рукавом, то и дело сдвигал фуражку на затылок. Когда солнце начинало особенно допекать своим светом и жаром, он надвигал фуражку почти на нос, а потом, когда брови намокали от пота, снова сдвигал фуражку на затылок...
Успеть бы овраг заминировать!
У КП кроме ополченцев из добровольческой роты, казаков и калмыков из Пимено-Черни, беженцев, привлечённых на сапёрные работы, находился командир взвода 82-миллиметровых миномётов, воентехники, радиосигнальщики, радисты, перевозочные повара и писари, интенданты, политруки, проводящие нештатное партийное собрание. Рассеянно выслушал Рублёв доклад заместителя командира сапёрного взвода о готовности траншей и ходов сообщения, отправил начштаба и комиссара к артиллеристу Беридзе, а сам остался у КП, ожидая известий о действиях по минированию оврага, поскольку считал его ключом оборонительной позиции, и ещё он с нетерпением ждал данных разведки, поскольку Брезуеву с Миловановым было поручено ещё и провести разведку в направлении расположения противника.
Рублёв тяжело вздохнул и пробормотал:
— Эх, сюда бы хотя бы одну нашу пушку грабинскую ЗИС-3 или ЗИС-2, немцы из балки Караичева и носа бы не высунули, не то, что атаковать нас!
Судьба случайно забросила Рублёва за восемь лет до войны в испытательную группу Грабина, просто когда-то давно в коридоре командирских курсов его остановил один смешливый капитан НКВД и сказал быть через час у машины во дворе, поскольку нужный взвод не прибыл вовремя для испытаний вооружения и требуется помощь. Он тогда был не женат, от своей части откреплён, и вот так, случайно, с образцом важной детали в ящике оказался в городе Горьком в бюро конструктора Грабина. Ящик с деталью и смышленого лейтенанта Грабин быстро пристроить к делу — в 1933 году умные, грамотные и честные люди были на вес золота.
Там, кроме знаний по артиллерии он столкнулся с тем, что перевернуло полностью его веру в людей. Он увидел высокопоставленного военного, маршала, делающего всё, чтобы отличное оружие не попало в советские войска. Это было для молодого коммуниста громом среди ясного неба — понято, бывшие белогвардейцы и потерявшие всё собственники разных мастей были врагами народа и врагами армии, но красный маршал Тухачевский? Как же так? Получается, что есть две страны России — одна Россия строит социализм, а другая Россия этому противится всеми силами и старается снова страной завладеть, снова стараются завладеть страной люди, для которых деньги не пахнут, лишённые чести и достоинства, подобные духовным деградантам, готовым ради денег съесть и проглотить всё, что угодно, даже из помойки. Одна Красная армия маршала Ворошилова хочет победы над капиталистическими армиями, а другая армия маршала Тухачевского хочет поражения в войне с ними.
Обойдя вокруг вырытый квадратный котлован КП батальона с брустверами, двумя входами и двумя поворотами, защищающими от прямого выстрела или броска гранаты, с ходами сообщения, майор оказался среди ополченцев с лопатами и ломами в руках. Среди них он узнал двух интеллигентного вида мужчин из автоколонны харьковчан, чьи грузовики чуть было не отобрал у хутора Нижние Черни. С ними тогда была ещё очень красивая блондинка в платье с большим вырезом на полной груди…
— Что, товарищи, уморились? — по-отечески спросил ополченцев Рублёв.
— Есть немного, товарищ майор, хорошо бы передохнуть и пожевать чего-нибудь, а то съестные припасы остались у товарищей в колонне, а здесь у наших ополченцев нет ни кухни своей, ни хлеба, ни вообще ничего, только винтовки, что у товарища лейтенанта Джавахяна получили, и немного патронов ещё к ним, — ответил высокий харьковчанин за всех, — сейчас покрытие из жердей положим и перед тем, как грунтом его засыпать, самое время перекусить бы немного...
— Патронами обеспечим, а вот с едой и отдыхом не получается. Немцы в трёх километрах отсюда и могут начать атаку в любую минуту. Они пойдут крупными силами со всех сторон, и если мы не зароемся, как следует в землю, то нас перебьют на раз-два. Ты здесь старший? Как звать тебя, товарищ?
— Доброволец Николай Адамович, назначен командиром отряда товарищем Будным командиром взвода из десяти человек, — ответил мужчина и, показывая на стоящего рядом мужчину, добавил — а это мой помощник и друг, тоже мостостроитель из Харькова.
— Присядьте, товарищ майор! — воскликнул ординарец, подставляя Рублёву одну руку, а второй потягивая к нему перевёрнутую, невесть как оказавшуюся здесь корзину из ивовых прутьев, хотя у сапёров всегда было с собой множество неуставных вещей в хозяйстве, — присядьте, что-то вы совсем бледный! Может быть, воды?
— Да уж, на таком пекле и помереть недолго, если сердечник! — со знанием дела сказал усатый сапёр, снимая с конной повозки, привезённые только что длинные жерди, составляющие наверняка раньше ограждение от коз и коров овощных грядок у реки, позади артиллерийских позиций лейтенанта Беридзе.
Грабин... Простые люди, создавшие технические устройства для вольного или невольного максимального выравнивания комфортности в жизни богача и бедняка, и их возможностей, или для облегчения труда и жизни, такие как Эдисон с электричеством, Попов с радиосвязью, Форд с автомобилями или Грабин с артиллерийскими орудиями и так далее, если, конечно их целью не является закабаление других — это добрые гении человечества, а цари и капиталисты, задерживающие вольно или невольно научный прогресс в своих странах, и есть главные злодеи и враги добрых людей...
Рублёву воочию представился далёкий в пространстве и времени артиллерийский полигон под Горьким осенью 1936 года, конструктор Грабин в парусиновых ботинках и соломенной шляпе-канапе с синей крепдешиновой лентой на тулии — совсем не по погоде...
Вся эта история с пушками Грабина и вредительством в артиллерии Рублёву снилась потом много раз и в камере следственного изолятора ОГПУ НКВД, и по ночам уже в армии, и в эшелоне по дороге в Котельниково. Он просыпался, вскакивал в холодном поту и бормотал:
— Этого нельзя допустить, иначе нас немцы и японцы побьют, у них и деньги и технологии американские в избытке, а у нас по сусекам скрести надо!
Прямо как Левша из “Сказа о тульском косом Левше и о стальной блохе” Николая Лескова, когда мастер, будучи в Англии, бредил желанием предупредить атамана Платова, чтобы русские солдаты ружья кирпичом не чистили, потому как англичане так не делают, потому что ружья приходят от чисти кирпичом в негодность...
И действительно, к этому всё и клонилось с помощью Тухачевского и его хозяев из Нью-Йорка, Лондона, Берлина и Парижа, мечтающих максимально, критически снизить боеспособность Красной Армии перед предстоящей войной, одновременно лихорадочно усиливая всеми возможными способами гитлеровский Вермахт. Одним из направлений такого фатального ослабления РККА было лишения войск 45-миллиметровой артиллерии, лишения их полковых и дивизионных орудий калибра до 100 миллиметров, заменяя их малокалиберными орудиями. Если Германия и Япония имели в войсках пропорцию — 5 лёгких пушек на 3 пушки среднего калибра, и 1 тяжёлую, то Тухачевский хотел иметь для рабоче-крестьянской армии 11 легких пушек всего на 2 дивизионные пушки — “рабочих лошадей войны” — самых нужных полевых орудий калибров 76 – 100 мм и одно мощное тяжёлое орудие калибра до 203 мм. И это притом, что лёгкие орудия были заранее малоэффективны против пехоты и средних танков, не говоря уже про тяжёлые танки и полевые укрепления. Войска страны рабочих и крестьян должны были по замыслу Тухачевского остаться безрукими. Когда на поле боя враг будет применять мощные полевые пушки, гаубицы и танки, то лёгкая советская артиллерия будет массово давиться и разбиваться, а уцелевшая будет брошена отступающими по всему фронту за негодностью. На такой исход и рассчитывал Тухачевский, озвучивая в ЦК партии предполагаемые цифры потерь лёгких орудий в гипотетической войне с западной коалицией — 122 тысячи штук за год. Когда в 1930 году Тухачевский, тогда командующий войсками Ленинградского военного округа — красавец-сердцеед с пролетарскими орденами на груди, холёной внешность царского офицера лейб-гвардии, с золотым оружием, провозгласил своё видение реконструкции артиллерии РККА, в зале послышались смешки, и только старые военспецы поняли, куда клонит бывший гвардейский поручик. Но его когда-то рекомендовал Свердлову сам Ленин в критический момент организации Красной Армии в начале 1918 года как пример красного гвардейского поручиках на службе в армии революции, тем более, что именно русская лейб-гвардия смела правительство сначала царя, а потом и правительство капиталистов. Отойдя как-то раз от письменной конторки в Москве на Пречистинке в здании бывшего штаба московского военного округа с бумагами по комплектации частей командными кадрами, поручик сам себе обеспечил воистину наполеоновскую военную карьеру, и в одночасье оказался командармом. А ведь он знал, что именно тяжёлая германская артиллерия выбила весь его гвардейский Семёновский полк и кадровых офицеров-дворян на фронте при царе, пока он был в плену вместе с другом Шарлем де Голлем, бродя по подружкам и пивным заведениям тихого германского тылового городка. Тяжёлая и многочисленная германская артиллерия на его глазах сокрушила царскую армию, потом красная артиллерия сокрушила белую армию и восставших кулаков, а теперь пришёл черёд Красной армии быть сокрушённой артиллерией фашистов Гитлера и его союзников по замыслу предателя. Когда Тухачевский, спровоцировав дело “Весна”, лично составлял репрессионные списки бывших царских генералов и офицеров, служивших в РККА, он убирал в ГУЛАГ или на тот свет не только тех, кто понимал его военное ничтожество, тех, кто не ненавидел немцев всей душой, готовых против них пойти хоть с чёртом, но прежде всего тех, кто мог аргументировано доказать его предательство. Став потом маршалом, Тухачевский особо занимался вопросом по недопущению в войска советской дивизионной пушки с хорошими показателями, а деятельность конструктора Грабина по созданию этой хорошей отечественной “дивизионки” делала РККА сильнее и устойчивее в боях против танковых и механизированных соединений Польши, Румынии, Германии и Японии. Особенно против Германии. Такое положение было очень невыгодно и для его сообщников по заговору в Генштабе — Левичева и Меженинова, и для его хозяев за границей.
Именно в это смутное время — осенью 1934 году в КБ Грабина и попал как молодой работник Рублёв. Конструкторское бюро как раз закончило разработку полууниверсальной пушки Ф-22 и выставила её на полигонные испытания в присутствии начальника вооружения РККА Тухачевского, его заместителя комкора Ефимова, являвшегося начальником Главного артиллерийского управления…
Шёл мелкий дождь, над испытательным артиллерийским полигоном синела туманная дымка. Тухачевский с брезгливой гримасой осмотрел экспериментальное орудие, окрашенное для заметности весёлой жёлтой краской в цвет любимых Грабиным кубанских подсолнухов, покрутил подвижные части механизма наводки.
— Поворотный механизм работает с большим усилием! — сказал он и вопросительно посмотрел на своего заместителя комкора Ефимова, — это не годится, товарищи…
Ефимов кивнул, обычная хитрая его улыбка стала совсем лисьей, и он произнёс зло:
— У нас на Украине в Чернобыле, откуда я родом, сказали бы: Казав Наум: візьми на ум!
— А у нас на ерике Ангелинском на Кубани, говорят так: мал-ти поедим, гляди и доедим, — упрямо наклонив голову, ответил Грабин, при том стало видно, что правый глаз его стал косить сильнее от волнения, — давайте я на кубанскую балакачку перейду, раз вы такие разговорчивые на намёкам...
— Товарищи, товарищи, не горячитесь... Пушка превосходит тактико-технические требования ГАУ! — сложив костистые ладони перед грудью, сказал на это всё Лендер, пожилой инженер-расчётчик завода N92, чем-то напоминающий доктора Айболита в круглы очках с иллюстраций к детской книжке стихов, — в частности, пушка на 200 килограмм легче требуемого, а это очень важный показатель для полевого орудия — от веса зависит манёвренность в бою. Других замечаний ведь нет, товарищи командиры?
— Хорошо, ладно, уговорили, товарищи, давайте будем стрелять! — сказал нехотя Ефимов.
— Давай! — обернувшись к Рублёву, скомандовал Грабин, и было видно, что он сильно разочарован, — дайте нам, Алёша, из “жёлтой” дюжину!
Все отошли на десяток метров. Лихо работая с механизмами орудия, Рублёв и два техника произвели 12 выстрелов подряд металлическими болванками в защитную насыпь. Рублёв в бюро занимался всем подряд, но больше всего занимался вопросами температурного расширения: излишний нагрев ствола при стрельбе снижает его долговечность, препятствует удалению гильзы, требует больших зазоров между деталями, чтобы избежать заклинивания, вызывая тем самым большое рассеивание снарядов, нагретый восходящий поток воздуха от ствола препятствует точному прицеливанию через оптику, из-за неравномерного нагрева охлаждения ствола в дождь или снег, происходит его непредсказуемый изгиб, снижающий точность стрельбы, нарушается сопряжение снаряда со стволом, возникают задержки в стрельбе, приводящие к самопроизвольному выстрелу или разрыву боеприпаса в пушке. Каждый элемент проблемы требовал применения большого количество разных формул, расчётов, экспериментов, а проблема температурного расширения тем более. В царской артиллерии на фронте за время войны с Германией с 1914 по 1917 год, произошло 300 преждевременных взрывов снарядов в стволе 76-миллиметровых пушек и 150 взрывов в стволах более крупных орудий. Люди погибали, пушки ремонту не подлежали. Имея боевой опыт гражданской войны и войны с китайцами, Рублёв сам вызвался проводить все стрельбы...
Тухачевский побледнел, когда пушка Ф-22 сделала свой первый выстрел, и послышался сдвоенный ударный звук, похожий на быстрый удар вагонной каретки по стыку рельс ”пу-бум”, только громче и резче — звук выстрела и звук удара железной болванки в насыпь в километре от пушки. Было понятно, что у снаряда сверхзвуковая скорость — около 800 метров в секунду, пушка уникальная, имеет дальность гаубицы и силу всесокрушающего противотанкового и штурмового орудия. С такой пушкой любая пехота становится сильнее вдвое...
Пушка Ф-22 отработала серию безо всяких нарушений или намёка на сбой. Грабин улыбался. Он ждал от Тухачевского какой-либо предварительной оценки, критики, замечаний. Однако тот молчал. Он подошёл к орудию, несколько раз обошёл вокруг, потрогал раскалившийся ствол, открыл и закрыл затвор.
— Теперь холостыми давай! — скомандовал Ефимов.
Оглушительно отстреляли и дюжину холостыми. Позицию заволокло дымом. Механизмы пушки по-прежнему работали без сбоев.
— Так-так, понятно... — только и сказал Тухачевский.
Грабин с Елисеевым переглянулись недоумённо: “жёлтенькая” Ф-22 была развитием ранее показанной на испытаниях Ф-20. Конструкция пушки была современной: ствол — моноблок с казёнником и дульным тормозом, поглощающим треть энергии отдачи, клиновый полуавтоматический затвор, спуск кнопочный, поворотный механизм винтовой, рукоятки подъёмного и поворотного механизмов размещены с дней стороны ствола для быстрой наводки по движущимся целям, рессоры, колёса с резиновыми шинами от ГАЗ-АА, панорамный прицел и отличный отечественный прицел прямой наводки ПП1-2...
— Ну, давайте теперь посмотрим в движении, только дождь мешает, давайте завтра... — сказал Ефимов.
— Товарищи, голубчики, чего откладывать, грузовик АМО готов, передок прицеплен, пушка на месте! — сказал, снова всплеснув руками Лендер, — чего время тянуть? Заводчане без премии останутся, без зарплаты и госзаказа...
— Завтра, значит завтра! — ответил резко Ефимов и пошёл за Тухачевским к его служебному роскошному автомобилю Л1 “Красный путиловец”, напоминающему буржуазный Buick-32.
Ни одной отметки начальники советского вооружения не сделали, документов с собой не взяли.
— Чего делать-то? — спросил Рублёв своего главного конструктора.
— Скажи механикам, пусть завтра отрегулируют поворотные механизмы, которые не понравились начальнику вооружений! — ответил Грабин.
— Да, странно, Вася, — сказал директор 92-го завода Елисеев, — всё так странно и непривычно для испытаний. Прежние комиссии из оборонного отдела ЦК партии или Наркомтяжпрома от товарища Орджоникидзе на таких испытаниях задавали тьму вопросов, лезли к орудию с измерительными приборами, сверяли бумажные данные, просили конструкторов разобрать тот или иной узел, повернуть пушку так и эдак, стрелять разными зарядами, а тут...
Хлопнули дверцы чёрной лакированной машины, мотор зарычал и Тухачевский с Ефимовым прекратили исполнение скучного и ненужного им ритуала испытаний. Грабин, конечно имел достаточный житейский опыт, чтобы уверенно ориентироваться в разветвленных бюрократических структурах советского военного ведомства, но такого на самом верху и он не ожидал.
На следующий день на полигоне орудие испытывали буксировкой по дорогам различного профиля за автомобилем АМО-2 — крепким экспериментальным грузовиком для армии, сделанном из американских комплектующих фирмы “Ottokar”. Снова шёл мелкий дождь. Пробег орудия прошёл без происшествий. После достижения установленного километража орудие завезли в цех, куда приехал и Тухачевский. Вылез неспешно, попросил чаю с лимоном. Не спеша выпив чаю, Тухачевский снял шинель, осмотрел пушку, снова попробовал поворотные механизмы.
— Чем смазали механизм? — спросил он директора завода, глядя мимо Грабина.
— Мы его отрегулировали, товарищ комкор, а в целом конструкция и технология изготовления гусеничного механизма дорабатываются, есть уверенность, что и этот механизм будет работать не хуже других! — ответил поспешно Грабин, упрямо наклонив голову, — но это несущественный, мелкий дефект, который требует совсем небольшой производственной доработки.
— Ой, ли... — с сомнением произнёс Тухачевский, — тогда давайте, из орудия произведите беглый огонь.
Рублёв с техниками выкатили орудие наружу и установили на площадку. Дали серию из 15 выстрелов. Пушка хорошо справилась, замечаний не было ни у кого. Но комдив Дроздов, начальник 2-го отдела ГАУ приказал дать ещё одну серию. Дали ещё одну серию. Тухачевский снова осмотрел орудие и опробовал механизмы. Замечаний снова не было, комиссия молчала, хотя стало окончательно ясно, что пушка перекрывает все технические требования ГАУ. Рублёв глазам и ушам своим не верил: вместо общей оценки орудия по наиболее важным показателям — стрельбе, точности, откату, устойчивости, манёвренности, мощности выстрела, Тухачевский и Ефимов завели длинные речи исключительно о том, как плох поворотный механизм.
Потом все участники испытаний собрались в заводском клубе. Рублёв хотел всё записывать, но Дроздов сказал, что дело секретное и записей вести не нужно. Уборщицы, работницы столовой, чертёжницы вдыхали, глядя на красавцев военных из Москвы в президиуме, особенно на знаменитого начальника вооружения Красной Армии за конторкой докладчика, а Тухачевский стал долго говорить о задачах артиллерии, о пролетарских принципах конструирования, он открыто не отвергал Ф-22, но и не одобрял, причём, безо всяких объяснений своей позиции, не формулируя, какое именно дивизионное орудие нужно, по его мнению, рабоче-крестьянской армии. Он как бы подталкивал КБ и завод на путь универсализации пушки Ф-22, которая должна быть и полевой, и зенитной одновременно.
Дроздов, выступил коротко, но вообще не по теме:
— Я был на прошлой неделе на заводе, поговорил, посмотрел... Что сказать? Труддисциплина низкая. Рабочие пьют как в царские времена, и иногда очень здорово, являются на работу, особенно после получки, в нетрезвом виде. Обошёл рабочие места... У любого станка открываешь стол — там бутылка, грязные тряпки. На станках валяется проволока, обрывки, как у свиньи... Ряд станков поломаны из-за того, что к ним относятся безобразно...
Когда техники и инженеры, ничего не понимая, разошлись, Тухачевский сказал Елисееву, собираясь уже уезжать:
— Вам надо ещё поработать над пушкой, товарищи, и постараться уменьшить вес!
— Пушка и так на 200 килограммов легче, чем задано в тактико-технических требованиях ГАУ!
— Это хорошо, но нужно ещё снизить вес...
— Хотелось бы знать предел, к которому нужно стремиться.
— Предела нет! Чем меньше, тем лучше, — ответил Тухачевский и мило улыбнулся, думая о чём-то своём — он явно играл на какой-то ещё клавиатуре, размещённой за сценическими занавесями.
— Чем меньше, тем лучше — технически означает, что из дивизионной полууниверсальной пушки нужно сделать новое лёгкое малокалиберное орудие!
— Как-то так, товарищ конструктор! Хватит вам копировать немцев! — со змеиной улыбкой сказал Ефимов, — вы совсем не понимаете современной артиллерии, конъюнктура вынуждает нас приспосабливать эту пушку для стрельбы и по зенитным целям тоже.
— Изуродуем мы её тогда! Я понял так, товарищи, что пушка Ф-22 нашей армии не нужна, и тяжело работать, когда понимаешь, что занимаешься бесполезным делом! — хмуро сказал на это Грабин, — мы будем вынуждены как коммунисты обращаться дальше не как положено по команде, а в Наркомат тяжёлой промышленности, к большевику Орджоникидзе. Он идею специальной дивизионной пушки поддерживал в ЦК перед товарищем Сталиным. А я при докладе руководителям партии и правительства обязательно скажу, что нашу пушку закрыли в сарае как металлолом, и все мои просьбы, вплоть до обращения лично к начальнику вооружения, не привели к положительному результату!
— Это неприемлемо, товарищ конструктор! — резко воскликнул Ефимов.
— Так и скажете? — спросил Тухачевский, брезгливо поджав губу и уставляя на конструктора большие совьи глаза.
— Да, так и скажу! Кубанцы, за словом в карман не лезут!
Грабин в тот момент уже перестал винить в таком положении дел лишь пережитки прошлого — тяжкое наследие царского режима, когда не все и не всегда решаются говорить начальству правду, зная, что правда будет неприятна слуху начальника. Страх говорить правду начальству — это мелкобуржуазный страх за карьеру и тёплое место. В советской стране же одновременно с индустриализацией шла острейшая классовая борьба по всем направлениям жизни, она затрагивала и армию, и артиллерию. Всеобщая холопская тысячелетняя боязнь говорить правду начальству и попугайское поддакивание ясно показывало, что в советском Артиллерийском управлении честная большевистская линия работа не проводилась, там всем заправляли враги, вели за собой болото других сотрудников. Многими из них двигала ненависть к рабочему классу, социализму и партии большевиков, давлело огромное желание поскорее реставрировать в стране эксплуатацию людей и капитализм, частную собственность на заводы и недра, чтобы можно было вновь удобно сесть на шею пролетариату и трудовому крестьянству.
— Хорошо, мы ещё раз посмотрим вашу дивизионную пушку, когда исправите недостатки... — ответил, наконец, Тухачевский после некоторого раздумья.
— Да-да... — ответил Елисеев, — хорошо!
Он пообещал всё исправить, удержав Грабина от ещё большей вспышки гнева. После такого отказа все испытывали состояние, близкое к отчаянию. Рублёв думалось только об одном — в армии и партии измена! В самом деле, можно ли было спокойно отнестись к тому, что созданное с таким трудом чудо, с таким напряжением перечёркивалось одним махом даже без объяснения причин?
А потом Рублёв стал свидетелем попыток Тухачевского и Ефимова склонить Грабина и ещё одного передового инженера-конструктора — Магдасеева на свою сторону в части замены ствольной артиллерии РККА динамореактивными безоткатными орудиями. С конструкторами беседовал сам Тухачевский, а с инженерами, чертёжниками, токарями и прочими членами конструкторского бюро беседы проводил Дроздов и другие его приближённые саботажники.
Вместе с вредительством в бурлящей борьбой и переменами, некогда совсем отсталой и безграмотной стране, буйным цветом разрослось техническое шарлатанство. На фоне стремительного расширения производственной базы страны, множеству малокомпетентных советским руководителей из бывших рабочих, солдат и батраков, вдруг оказавшихся во главе огромных производств, коллективов и процессов, многочисленные и разнообразные шарлатаны прежних времён старались из корыстных или иных побуждений предложить альтернативные формы решения сложных технических проблем. Уровень квалификации пролетарских директоров часто не позволял сразу понять нелепость предлагаемых проектов, а на заключения знающих специалистов шарлатаны отвечали обвинениями во вредительстве со стороны старых буржуазных инженеров. В эпоху кадровой болезни роста экономики проходимцам и шарлатанам, особенно в конце капиталистическо-социалистического НЭПа, пользуясь низким образовательным уровнем большинства руководителей-большевиков, удавалось за счёт бюджета создавать огромные организации по разработкам бесперспективных военных “ноу-хау”, разного “чудо-оружия”, блуждать десятилетиями по ложным дорогам псевдонауки. Расходовались и разворовывались колоссальные государственные средства, так нужные новой стране, а результата был ничтожен, отвлекались силы от более перспективных разработок, от трудов честных специалистов. Особое Техническое Бюро шарлатана Бекаури с бюджетом больше всего бюджета военно-морского флота под крылом Троцкого занималось минами и торпедами, теле и радиоуправляемыми торпедными катерами, не принеся никаких ощутимых плодов, в результате в минно-торпедном и трально-противолодочном вооружения советский ВМФ значительно отстал от иностранных флотов! Там же вредители работали над подводными лодками по проекту 1914 года, выдаваемых за современные, построив три дорогостоящие, но негодные лодки Асафова вместо шести современных лодок типа “Щ”. Украденные у рабоче-крестьянского государства деньги на виду у всей небогатой страны, эти взяточники и казнокрады вместе со своими покровителями тратили на рестораны, продажных женщин, жилищные кооперативы, предметы роскоши, поездки за границу и на зарубежные курорты, как это принято было для воров и коррупционеров при Николае II. Другим шарлатаном от техники был изобретатель без высшего образования Курчевский — писатель-фантаст, большой друг организатора государственного переворота 1917 года по свержению царя, председателя военно-промышленного комитета Гучкова. Попытка царя судить Гучкова за воровство кончилось для царя печально. Именно в этом дореволюционном ведомстве Гучкова, поставившим на поток хищения из царского государственного бюджета, начал в 1916 году свою карьеру Курчевский как директор конструкторского бюро. Наркому Красной армии и флота Троцкому такой легкий способ изымать деньги из бюджета через липовые научные разработки сразу приглянулся, и при новой власти Курчевский получил созданную специально для него лабораторию при Комиссии по делам изобретений. При Ленине он был осуждён за растрату казённого имущества, но благодаря высокому покровительству вернулся к своей деятельности. После высылки Троцкого за рубеж, он получил другого хозяина, которому тоже нравились большие государственные деньги в своём кармане — Тухачевского. Будучи главным конструктором ОКБ-1 при ГАУ из ведомства заместителя наркома обороны Тухачевского, писатель-фантаст возглавил ещё и Управление уполномоченного по специальным работам. Здесь развернулась деятельность по созданию и производству динамо-реактивных — безоткатных артиллерийских орудий по дореволюционной идее изобретателя Рябушинского. Пушки эти проигрывали традиционным артсистемам по всем параметрам, кроме малого веса, но Тухачевский упорно проталкивал чудо-пушки в массовое производство. Его германские и французские хозяева к тому времени требовали более существенных результатов в деле ослаблении РККА, и внедрение металлолома вместо пушек как нельзя лучше соответствовали их пожеланиям. Сами немцы в этот момент на американские кредиты ускоренно занимались совершенствованием нормальной ствольной артиллерии среднего и крупного калибра, вплоть до 380 миллиметров с дальностью стрельбы до 70 километров и массой снаряда в 400 килограмм. Вермахт усиленно совершенствовал тяжёлую полевую артиллерии калибром до 220 миллиметров. Характер боевых действий тяжёлой артиллерии в Испании и Китае показывал, что проламывать оборону германские и японские генералы планировали именно массированным и концентрированным огнём тяжёлой артиллерии, а только потом в дело должны были вступать танки. Разговоры Тухачевского про отмирание такой артиллерии были явной работой на лютого врага.
Алексею Рублёву хорошо запомнился этот мутный вал лжи и мерзости вокруг пушек Курчевского. Прочитал он к тому времени труды многих известных специалистов артиллерии: Лазарева, Жуковского, Чаплыгина, Забудского, Граве, Рдултовского. В работах “О производительности стрельбы” и “Основы расчёта и проектирования лафетов” ему виделась даже некая поэтика формул. Эта была практическая наука, далёкая от фантастики Курчевского, типа электрической машины — вечного двигателя, использующего энергию атмосферного электричества. Как и Грабин, Рублёв считал, что в артиллерии главное — быстрое и эффективное разрушение целей противника. Это и определяло принципы конструирования любой пушки.
Все в КБ Грабина, как и в Артиллерийском комитете, Комиссии особых артиллерийских опытов, Артиллерийской академии знали, что на западе усиленно работают над вопросами роста дальнобойности традиционных орудий. Основная германская полевая 7,5 cm пушка образца 1916/1937 года FK16 имела дальность стрельбы 10 километров, тяжёлая немецкая 10 cm пушка sK18 стреляла на дальность 20 километров. Это давало немцам большие возможности по выбиванию советской артиллерии и маневрировании огнём на значительную глубину в ходе боя. В это время внедрять повсеместно 76-миллиметровые пушки Курчевского с дальностью выстрела всего 6 километров, чтобы они погибли на фронте и своей гибелью губили и свою беззащитную пехоту и укрепления, как это случилось с русской императорской армией ранее? Однако Тухачевский добился от ЦК, как начальник вооружения Красной Армии, чтобы советские заводы половину всего производства сосредоточили на выпуске этого металлолома. Пусть у пушки Курчевского был меньший вес, то есть лучшая подвижность, пусть заряд в 3-4 раза больше обычного, но точность стрельбы была значительно ниже, чем у классической, и скорострельность тоже. Для решения одной и той же боевой задачи безоткатной пушке требовалось больше времени и снарядов, чем для классической. А враг дал бы это время в бою? А дал бы враг подвозить лишние снаряды в бою? Безоткатная пушка — пожиратель снарядов. Пушки Курчевского не годились для танков, бронемашин, казематных установок, автоматических и зенитных пушек — реактивная струя убивала танковый экипаж и орудийный расчёт, сжигала танк и каземат изнутри. Не годилась безоткатная пушка и как основная пушка для сопровождения пехоты. Демаскирующий громкий звук и демаскирующее облако пыли и газов при выстреле были неприемлемы. Безоткатные орудия — это пушки узкоспециальные, для пограничных катеров, партизанских отрядов, малых подводных лодок, например...
Позиция КБ Грабина шла вразрез с желаниями Тухачевского и его заграничных кукловодов. Маршал долго давил на конструктора, чтобы тот одумался, бросил Ф-20 и Ф-22 и взялся за безоткатные орудия. Грабин стоял как скала, как ретраншементы и фельдшанцы Кубанской пограничной линии графа Суворова. Он понимал, что его вербуют, вербуют враги, для создания ложной военной дороги, ложных знаний. Грабин переживал и волновался не зря. Его непосредственный заказчик — Тухачевский, имел теперь звание маршала, то есть имел высшую военную квалификацию, был как бы самым сведущим и умным специалистом. Тухачевский много раз посещал учения Германской армии, читал зарубежную военную периодику, был знаком лично со многими иностранными коллегами и инженерами, имел доступ к опыту Испанской, Абиссинской войны. Но он настойчиво убеждал наркома обороны Ворошилова и ЦК партии в том, что нужно готовить лавину лёгких танков с минимальным количеством лёгкой артиллерии, применять, прежде всего, безоткатную артиллерию, призывал отказаться от насыщения войск ствольной артиллерией разных назначений, в том числе дальнобойной, сверхмощной. Германия и Япония при этом действовали совершенно иначе. Предательская сущность этой теории была вскоре ярко доказав в войне с осколком бывшей Российской империи — Финляндией, когда войска не смогли быстро прорвать оборону без тяжёлой артиллерии, не смогли без дальнобойной артиллерии бороться с быстро перемещающимися по труднодоступной местности лыжными отрядами врага.
Однако история пушки Ф-22 счастливо закончилась в 1937 году с началом назревших репрессий, с арестом Тухачевского, Якира, Гамарника, Курчевского и других вредителей и заговорщиков. Вредительство в части вооружения было не главной их целью — главной их целью было убийство политического руководства, развязывание в стране новой гражданской войны по типу Испанской с широким привлечением иностранных интервентов: немцев, поляков, румын, финнов. Остатки Красной Армии по их замыслу должны были быть дезорганизованы, оставлены без связи и быстро погибнуть.
Артиллеристы после репрессий вредителей, наконец, вздохнули свободно — армия, промышленность и конструкторские бюро в целом освободились от людей, мечтавших оставить РККА без массовой современной артиллерии, и поставить её под расстрел многочисленной германской артиллерии, как это произошло с императорской армией в прошлую большую войну, а оставшиеся вредители затаились.
Но и Рублёва арестовали тогда по горячим следами убийства секретаря ЦК Мирона Кирова и разоблачения заговора Тухачевского, как арестовали на всякий случай многих невиновных, но причастных к созданию вооружений, имевших постоянные рабочие контакты с троцкистами и людьми Тухачевского. А их было тогда много везде. Молодая жена Рублёва родила сына уже без него. Она боялась, что он не вернётся, что вредители в ОГПУ НКВД его погубят, ведь враги рвались работать в правоохранительные органы прежде всего. Она назвала сына, как и его — Алёша. Пока разбирались с вредителями в НКВД — виновниками незаконных репрессий, прошло почти полгода. Какие-то следователи из недавних выпускников училищ вели себя прилично, какие-то из бывших фронтовиков Гражданской войны его били от бессилия что-либо доказать, от злости за свою малограмотность и скудоумие. Выбили зубы, повредили ухо, сломали несколько пальцев. Тот следователь, кто его пытал, бил пепельницей, завёрнутой в полотенце, потом и сам был репрессирован и расстрелян — как выяснилось позже, в революцию он служил в гайдамаках у гетмана Скоропадского, потом служил у палача Задова в контрразведке украинской армии анархиста Нестора Махно. Делая в ОГПУ привычную для себя работу, он даже продвинулся по службе, при этом люто ненавидя коммунистов. Были и такие следователи, кто просто писали, что сами хотели и подписывали за него похожей закорючкой. А была в стране просто масса завистливых и злых соседей, сослуживцев, знакомых, которые писали доносы на всех подряд и решали свои личные дела, удовлетворяли зависть, ревность, карьерные амбиции и так далее, и вал несправедливых репрессий, поднятый ими, лёг на их совесть навечно предательством Иуды. В результате из-за нескольких встреч с японскими коммерсантами, имевшими место в годы японской оккупации Сахалина, Рублёв был признан торопливым следствием японским шпионом. Было заявлено, что он проник в бюро Грабина, чтобы вредить делу разработки артиллерийских орудий. Но всё было ровным счётом наоборот. Поскольку в стране оказалось людей, ненавидящих социализм, не меньше, чем горячих его последователей, при подавляющем преобладании инертной массы, репрессии вышли из-под контроля, и пришлось их сначала тормозить введением квот на расстрелы, требованиями предоставлять списки, а потом и разбираться с самими гипертрофированно ретивыми исполнителями. В капиталистических странах и монархиях репрессии всегда велись проще людей просто убивали и всё, и ни каких списков или судов, и никаких реабилитаций. С каким должно быть наслаждением какой-нибудь бывший белогвардеец или нэпман — затаившийся враг, пролезший в НКВД, пытал, избивал или стрелял в затылок ревностному коммунисту, заранее зная, что обвинение ложно! Это тормозило и вынесения приговоров особыми судебными органами — тройками, состоящими их прокурора, начальника регионального НКВД и руководителя местной парторганизации. Вакханалия закончилась только после прихода вместо Ежова на пост наркома внутренних дел Берии. Полгода следствия показались Рублёву длиннее всей прежней жизни. В партии Рублёва восстановили, в звании тоже, седой капитан НКВД извинился перед ним в присутствии жены, когда его отпускали, и сказал, что заговор был очень разветвлённый, и пришлось быстро арестовывать очень многих, чтобы они не скрылись, а уж потом разбираться. Многими истинным коммунистами тогда, за четыре года до войны, овладело отчаяние — распутывание нитей заговоров Тухачевского и Троцкого показало, что даже в столицах, даже в органах НКВД и Красной Армии количество противников Советской власти, несмотря на яркие победы по преодолению в фантастически короткие сроки разрухи, неграмотности, беспризорщины, болезней, голода, промышленной и научной отсталости страны, оказалось не меньше, если не больше, чем строителей коммунизма, притом, что большая часть населения оставалась исконно инертной и безразличной ко всему массой. Три четверти населения вообще равнодушно относилось к идеям коммунизма, воспринимая его как данность, вроде татаро-монгольского ига, царизма или власти своих местных бандитов-кулаков... Как после этого следовало Рублёву жить дальше, как воевать с сильнейшим врагом, который уже стоял у ворот, было непонятно. Перед ошибочно арестованным поляком комдивом Рокоссовским, за два года тюрем и лагерей извинялся глава компартии Сталин, а перед Рублёвым капитан НКВД из Казани, но всё же...
Горечь упущенного времени, разочарование в людях с ним осталась навсегда, как и частые головные боли, и стальные коронки на мостах на половину рта. Жизнь мудрого человека подобна сидящей на ветке с бананом обезьяне, под которой страшные хищники режут стада парнокопытных, безумных от обильной травы, а в реках крокодилы рвут свои жертвы, неосторожно пришедшие к благодатному водопою, но главный его интерес — это рассматривание облаков. Но он не мог сидеть на ветке, он не был обезьяной, он был коммунистом. И что, теперь он будет насмерть защищать такую неласковую по-крестьянски Родину-мать? Будет…
— Погодите, ребята, не напирайте, комбату плохо от перегрева на жаре, давайте под тент его! — услышал Рублёв над самым своим ухом взволнованный голос ординарца, — не напирай, жеребцы, комбат без сознания от жары!
— Одна пушка ЗИС-2, и немцы с румынами из балки и носа не высунут! — пробормотал майор, постепенно приходя в сознание, — погодите...
Тут только он понял, что некоторое время был без сознания, повалившись на руки ординарца и начальника штаба. Воспоминания его были такими яркими, как и ослепительный степной день. Некоторое время он даже не понимал, что из них было явью, а что сном...
Глава 3. Вурдалаки
Когда из зарослей вдоль Аксая Курмоярского со стороны хутора Даргановского появились вооружённые мотоциклисты, не румыны, не итальянцы, а немцы, Виванов сразу узнал серо-мышиную немецкую форму, пилотки и характерные каски, как шлемы кнехтов в кинофильме Эйзенштейна 1938 года “Александр Невский”. Несмотря на то, что немецкие модельеры старательно поработали над ней, она была весьма похожа на форму M1907/10 Feldrock кайзеровской армии II-го Рейха, запомнившуюся ему царскими плакатами, газетными фотографиями и воочию по 1918 году в Ростове-на-Дону и на Кавказе. Сейчас на неизвестных солдатах были чуть менее громоздкие шлемы М1940, чем кайзеровские M1918 с рожками для крепления дополнительной налобной пластины, чуть более насыщенный серо-зелёный цвет feldgrau кителя, чем кайзеровский каменно-серый steingrau. Несмотря на то, что немцы были обвешаны оружием и знаков различия нигде не было видно, чудные белые изогнутые номера на крыльях мотоциклов с буквами WH, сами мотоциклы с колясками, похожие на горьковские или тюменские М-72, но не совсем такие, плоские канистры вместо обычных советских бочкообразных, маскировочные сетки в скатках и характерные лица мотоциклистов не оставляет никаких сомнений — это немцы! La scеne change!
У русских славянского происхождения черепа были круглые с широкими скулами, покатыми лбами и покатыми подборками, у русских финно-угоров вроде рязанской мокши, эрзи, московской голяди и новгородской чуди, тоже самое. У русских северных словен, поморян челюсти были более развиты, но скулы всё равно оставались широкими, и глубоко были посажены глаза. Про антропологию, френологию калмыков, кавказцев, сибирских народов и говорить было нечего — они были весьма узнаваемы. А немцы имели черепа преимущественно удлинённые, с высоким лбом, массивной челюстью и узкими скулами. Это немецкий облик, доминирующий в воспоминаниях применительно к дореволюционным, довоенным годам, был настолько отчётливым, что срабатывал мгновенно. Наконец-то немцы! Виванов с удовольствием ожидал, когда он увидит испуг на лицах трёх ретивых красноармейцев, дрожание их пальцев, их ладони, поднимающиеся вверх. Бедняги — оccuper le devant de la scеne, и вдруг такое! Он тогда сможет с огромной радостью ударить еврея Гецкина, этого comique acteur со всего маха кулаком в горбатый нос, а молодца с правильным московским русским выговором он ударит ногой в пах: чтобы мучился и не пялился больше на красивую грудь Наташи... Сахалинского парня он заставит нести её чемоданы до поры до времени, и потом будет истязать оглушённого и связанного, как взбунтовавшегося раба, если до этого дойдёт, и если будет на то охота.
Разве не за таким вот развлечением и удовольствием он, вместо того чтобы запасать продукты, соль и спички, разъезжает теперь день-деньской на велосипеде по лесопосадкам, ищет как волк свои жертвы, а теперь принимает участие в судьбе единственной в округе красивой женщины и её дочери, ведёт их по глухой дороге к Змеиной балке?
— Немцы! — одновременно воскликнули красноармейцы.
— Ой, это немцы, да, товарищ Василий? — вздрагивая всем телом, удивлённо воскликнула Наташа, — откуда они здесь?
— Из Германии, откуда ещё, не из АССР НП — немецкой автономной республики немцев Поволжья, правда ведь? — с чувством невероятной, распирающей изнутри радости, будто внутри le rossignol chante, ответил сельский учитель, и белёсые глаза его засветилось зеленым огнём из-за попавшего на лицо солнечно пятна-зайчика, — наконец-то свершилось!
Над яблонями радостно летали птицы, крича на все голоса. Он снял кепку и пригладил короткие седые волосы...
Всё! Здесь и сейчас заканчивается история Советской власти вместе с властью партийцев. Если бы у Советской власти были даже три четыре партии в надзирателях, как до лета 1918 года — эсеры левые и эсеры правые, анархисты и меньшевики: всё равно Советы — коллективы по месту проживания или работы развалили бы и разворовали все остатки старого строя и разорили громаду нового государственного добра. Тысячелетия и столетия жития в понимании абсолютной святости своего собственного имущества и ущербности общего имущества, подлежащего разграблению наиболее смелыми и сильными, не могли не угробить любое обобществленное советское добро. Как только репрессивная система защиты общественного добра давала по какой-нибудь причине сбой, общественное в тот же момент присваивалось собственниками. Ведь только большое вещественное добро даёт столько угодно молодых женщин и мужчин для удовлетворения любой похоти, сколько угодно детей, солдат для уничтожения конкурентов и охраны, удовольствие от решения чужих судеб, присуждения жизни или смерти, создание саркофагов величиной с гору и прославления себя различными искусствами. И источник всего — вещественное добро.
Разве может быть какая-то идея о добре умозрительном, способная с этим соревноваться? Конечно нет! Только в воспаленном мозгу немецкого еврея Карла Маркса, адвоката полукалмыка Ульянова-Ленина, или грузинского сапожника Джугашвили-Сталина такое возможно, только от безнадёжности можно было всерьёз провозгласить такое, только в нищей стране, разбитой на мелкие общины крестьян, от бедности живущих в деревнях как в доисторические времена — фактически большими семьями или группами семей, чуть ли не как лесные племена со своими старостами и понятиями о законах справедливости. У них действительно была одна борона на три двора, один амбар на всех, и если соседским детям хлебца не подашь, с тобой никто больше словом не обмолвится, хоть ты помирай, хоть татарин тебя побери! Часть русских рабочих, только несколько десятилетий назад выбравшиеся из крепостной русской деревни, где их пороли баре и казаки, насиловали несовершеннолетних в барских гаремах, кормили собак грудью крестьянских женщин и продавали как скот, в промышленных городах ещё не успели вкусить радости собственничества. Они пали лёгкой жертвой идей социальной справедливости на базе владения всём поровну, исторгаемой этой коммунистической троицей Маркс — Ленин — Сталин по типу христианского святого духа, отца и сына.
Так было до царя, при Великих и удельных князьях Рюриковичах c VII по XIV век, при русских царях от Ивана IV Рюриковича до Николая II Романова, с первых секунд жизни буржуазного Временного правительства, после его свержения социалистическими силами эсеров, большевиков, анархистов и меньшевиков. Всё общественное за это время всегда расхищалось собственниками, или сначала частное собиралось в одно место, и только потом расхищалось. Итог один. С убийствами или нет, с разорением страны или нет, не суть. Нужно было очень сильно и свято верить в доброе начало человеческой сущности, чтобы попытаться грязное человеческое животное российское стадо сделать божественно добрым и справедливым — только в этом случае альтруистическая теория могла превратится в практику, позволяющую построить рай коммунизма на части Земли под лозунгом — от каждого по способностям, каждому по потребностям. Так вот потребности каждого всегда были устремлены в соответствии с дремучим животным инстинктом вперёд в бесконечность, а способности устремлялись в соответствии с другой частью инстинкта, подразумевающего экономию сил и затрат организма в совершенно другую сторону, в минус бесконечность. Только бог мог действовать наоборот — отдавать все силы и блага другим, а не себе, не брать себе лишнего, когда мог взять вообще всё.
Если бы бог был жадным, он бы собрал всё вещество и всё электромагнитное поле в одну точку Вселенной в одну сверхмассивную чёрную дыру вокруг себя. А бог вместо этого создал мириады звёзд везде, и даже одну маленькую звёздочку, около которой в жидкой воде появилась жизнь и её производная — современный человек — Homo sapiens из рода Люди из семейства гоминид в отряде приматов — жадное, безжалостное, мерзкое и тупое создание. Homo sapiens — жалкие черви, потратившие миллион лет на то, чтобы преобразиться из Homo erectus и до этого ещё три миллиона лет, чтобы этот Homo erectus преобразился во что-то стоящее из шимпанзе. Ещё семь миллионов лет до этого в круговороте рождений-смертей было потрачено слепой природой на создание шимпанзе из горячего раствора минералов и аминокислот. Конечно же, откуда у такого утомлённого жизнью существа может возникнуть альтруизм бога — живущего вечно и бывшего всегда? Homo sapiens может только так, как научило его время десяти миллионов витков планеты Земли вокруг звезды Солнце — сильный пожирает слабого, умный дурака, старший младшего, мужчина женщину или наоборот.
В писаной истории человечества, и в его предыдущей неписаной части, всё, что и объявлялось общественным, потом всё равно растаскивалось. Вечной иллюстрацией такого перетекания частного в общественное и обратно известно со времён Древнего Рима и Афинского военного союза греческих городов — этому действу служили налоги. Пройдя великолепный дореволюционный университетской курс истории, да ещё и частный, да ещё и самообразовываясь непрерывно, Виванов всегда вспоминал в этом случае римские дороги, многие из которых строились только для того, чтобы истратить налоги, повсеместно похищая деньги республики на завышении цены работ, стоимость материалов и приписках. Извечным объектом для расхищения были военные расходы, военные трофеи и земли, захваченные римской армией. Земля, отнятая у чужих народов, являлась общественной собственностью, и её части выделялись гражданам на время и за заслуги перед римской республикой. Но часть богатых сенаторов однажды приняли нужный закон и приватизировали эти огромные республиканские территории. Когда же народный трибун и военный герой римского народа Тиберий Гракх через некоторое время, в ситуации усугубления нужды простого народа, начал кампанию за возвращение приватизированной земли республике для справедливого раздела, его убили богачи. Убили сенаторы и его соратников, а потом и его младшего брата Гая Гракха во время малой гражданской войны за его призывы к принятию закона о пересмотре приватизации. Воровство из бюджета в рабовладельческом древнем Риме было настолько открытым и очевидным, что на выдвижение в систему управления допускались только богатые люди для того, чтобы они воровали меньше. Зарплаты же им не платили вовсе. Служение государству считалось почётной обязанностью, которую ещё нужно было заслужить. Но и это не помогало.
Это для тёмных крестьян и полуграмотный рабочих их Октябрьская революция 1917 года и социализм — откровение гения их вождей, а древнеримский социализм Гракха в 163 году до нашей эры для них такое же фантастическое событие, как полёт на Марс в романе Алексея Толстого ”Аэлита” или отрезанная говорящая голова из романа инвалида Беляева “Голова профессора Доуэля”.
Так как же всё-таки решились революционеры в разорённой полностью, разрушенной Российской империи, где осталась из активов лишь земля, по-прежнему способная родить пшеницу — пойти на такой странный и бессмысленный шаг как построение социалистического общества? Это делалось не в пику кому-то, а от страшной нужды и всеобщей нищеты, ситуативно. Наличие весьма стройной теории ступеней общественного развития в соответствие с техническими и экономическим реалиям Маркса пришлись кстати, но не более того. Карл Маркс заблуждался в этом, притягивая теорию к бурлящей революционными идеями Франции и Германии, вводя в заблуждение других. Порок теории был в том, что капиталистические отношения, то есть использование наёмной за плату рабочей силы, денежный оборот, собственность на средства производства, центры кредитования существовали и в древнем мире, и в Средние века, и в эпоху Возрождения. Просто нужно внимательно смотреть на детали. Революционная ситуация во Франции прошлого века нарядилась Парижской коммуной, а потом кровавыми баррикадными боями в Париже и бойней на Монмартре, а немецкая революция разрядилась тем, что масса молодых и талантливых немцев эмигрировали в США, отдав свою энергию идущей там Гражданской войне, и построив свободную и мощную страну на другом материке, а не в родной в Германии. Таким образом Карл Маркс неверно классифицировал стадии общественного развития, пытаясь оправдать свой тезис смены формаций и неизбежного наступления социалистической стадии — накопление капитала, собственность на средства производства существовали независимо от технологического уровня или нюансов общественной жизни, капитализм не был ступенькой между феодализмом и социализмом, он был всегда, объединяя в пространственно-временной континуум времена от первого фараона Менеса до канцлера республики Гитлера. Карл Маркс не хотел слишком плохо думать о людях, он не хотел признавать, что капитализм проистекает не из экономических и технологических реалий, а из присущих каждому человеку изначально родовых свойств всех людей из рода гоминидов — патологической жадности и безжалостности...
— Немцы! — воскликнули трое красноармейцев.
Виванов с удовольствие сейчас вслушивался в симфонию из артиллерийской канонады, гула самолётов и стрекота мотоциклетных моторов. Его ноздри хищно раздувались, втягивая аромат горящего пшеницы, смрада пожарищ, бензиновых выхлопов, горячего ковыля и тлена от близкой реки — крушения Союза ССР. Всего несколько лет назад немцы в Испании уничтожили республику социалистов, посмевшую замахнутся на святую частную собственность, дать вольные права всем женщинам и рабочим. Немцы и итальянцы в Испании, фактически отстранив фашистского генерала Франко от ключевых решений по ведению войны, уничтожали целые города, бомбили Мадрид чудовищными бомбами, поливали местность отравляющими веществами, расстреливали, сжигали дома с детьми и женщинами, давили танками, поощряли предателей и подкупали колеблющихся. Город басков Герника, талантливо изображённый Пабло Пикассо на одноимённом художественном полотне, был не одним таким местом, где реально происходило массовые убиения и уничтожение непокорного населения с помощью наёмных убийц из легиона ”Кондор” немецкого генерала Хуго Шпеерле и его начальника штаба Вольфрам фон Рихтгофена. Это, как если бы инквизиционные самолёты с зажигательной термитной смесью и римский папа Александр VI Борджиа вместо угроз отлучить Флоренцию от церкви за отказ выдать знаменитого проповедника Савонаролу, ратующего за коренные социальные преобразования, полили бы город зажигательной смесью и забросали тысячекилограмовыми бомбами с распылённым одновременно жидким кислородом. У Борджиа не было самолётов, как сейчас у итальянского короля Виктора Эммануила III или канцлера Гитлера, и монаха Савонаролу после пыток сожгли на обычном костре свои же флорентийцы по указанию Медичи, не желавшего ссориться с Бороджия. Немцы же взяли, прилетели на самолётах, сделанных на американские деньги Моргана и Рокфеллера, в очередной раз убили женщин, мужчин, детей в чужой стране, разрушили город басков и ничего им за это не было. Так потренировались они перед нашествием на Союз ССР...
Так фашисты в конце концов уничтожили социализм в Испании. Как только Союз ССР не помогал испанским республиканцами, он не смог пересилить помощи фашистам со всего капиталистического мира. 5 тысяч советских танкистов, артиллеристов и лётчиков-добровольцев показали чудеса героизма, жертвовали собой, но тщетна была их борьба против 200 тысяч германских и итальянских военных, составляющих чуть ли не половину армии испанских мятежников генерала Франко. За три года испанской войны Советский Союз продал республиканцам 700 самолётов, 250 танков, полевые и зенитные орудия, винтовки, пулемёты, поставил миллионы единиц боеприпасы и тонны продовольствия, на возмездной основе обучал испанских военных специалистов — хватило бы на две танковых армии. На испанскую республику работала вся агентура Советской разведки. Когда у республики кончились средства для оплаты советского экспортного оружия, поставки осуществлялись в кредит, оставшийся не оплаченным после гибели правительства-заёмщика. Но испанское социалистическое правительство было коалиционным, как правительство в России в Гражданскую войну, и оно постоянно менялось по составу. Испанское правительство после свержения испанской монархии, как и Временное правительство в России после свержения самодержавия, не осуществило быструю национализацию помещичьих земель, как это сделал декрет Ленина через день спустя после свержения министров-капиталистов Временного правительства: помещичья собственность на землю отменялась немедленно без всякого выкупа, помещичьи имения, земли монастырские, церковные с инвентарём и скотом, усадебными постройками, принадлежностями, переходили к местным земельным Комитетам и Советам Крестьянских Депутатов, за порчу конфискуемого имущества, принадлежащего теперь всему народу — революционный суд, а земля рядовых казаков и крестьян не конфисковывалась...
Поэтому-то социалисты с коммунистами в России победили в Гражданской войне, а социалисты в Испании нет, потому что они отказываться от аграрной реформы, и кроме феодальной знати их врагами стала и сельская беднота, разочарованная их колебаниями. Теперь всё! Немцы с итальянцами и в России наведут отчётливый порядок, как только что они сделали это в Испании! Разбомбят, сожгут, раздавят гусеницами коммунистические крепости и бастионы. Инертное большинство, освобождённое от коммунистического ига, окажется во власти новых господ? И что с того? И пусть окажется! Не впервой ему! Норманны Рюрика руками русских посадников столетиями правили огромной территорией, потом золотоордынцы руками московских князей правили сотни лет, потом правили немцы по велению Петра I, его прибалтийской жёны и немецких родственников, и потомков вплоть до Николая II — племянника германского кайзера Вильгельма II.
Вот сейчас эти пареньки положат свои новенькие винтовочки на землю и всё, никто никогда не узнает про то, что у него в сумке отрезанные женские соски, и уже при немцах он будет убивать без остановки, а потом, если Красная Армия вернётся и выгонит гитлеровцев, снова при Советской власти он будет убивать. Убивать всех заблудших Зой, Наташь, Машь, Лиз и так до бесконечности, пока сам не умрёт от старости... Они его разоблачили, эти парни, назвали вурдалаком, Джеком-потрошителем, людоедом, грозились отдать заградотряду, игрались в следователей НКВД, в пограничника Карацупу, били прикладом винтовки, собирались репрессировать. И что? С появлением немцев всё его остаётся при нём: брезентовый фартук, мотки верёвки и проволоки, большой нож, мыло, молоток, полотенце, несколько пустых бутылок, узелок из носового платка с вышивкой. В платке его трофеи сегодняшнего утра — тонкая золотая цепочка, золотой крестик, ещё одна цепочка с кулоном, пара золотых серёжек-колец, серебряные колечки, гребшок и лакомство — кусочки отрезанной женской груди. Сам он это не ел никогда, брезговал, он кидал кусочки собакам или кошкам и смотрел...
— Мама, я в туалет хочу! — не сообразуясь с величием момента своей жизни и смерти, произнесла Ляля, поправляя панамку, — пойдём!
— Да, пойдём! — сказала Наташа, вставая с чемодана и оглаживая руками синее платье в белый горох на бёдрах тонкими пальчиками с аккуратным маникюром.
— Всё, вопросы закончились, товарищи? — спросил Виванов злорадно красноармейцев, но тут понял, что они его уже не слышат, а заняты приготовлением к бою.
Он толкнул перед собой велосипед, схватил Наташу за талию, не переставая наслаждаться видом её тела: волнующий изгиб спины и грудь были подчёркнуты облегающим платьем, и потащил её, крикнув:
— Бегите за мной, Наташа! И ты куколка! Сейчас тут будет стрельба!
Он давно наметил путь отхода: от дороги к реке, в сторону густых камышовых зарослей. В другую сторону отходить было менее правильно: яблони между дорогой и рекой росли довольно далеко друг от друга, кусты смородины и орешника встречались редко, и сад просматривался весьма далеко, а до зарослей камыша и осоки было всего сто метров. Золотоволосая Ляля — напуганная и усталая десятилетняя девочка едва успевала бежать за матерью.
Жара, пыль, гарь, гудение самолётов в небе, гул фронта со стороны Котельниково дополнились криками: кричали что-то красноармейцы, в отдалении кричали по-немецки мотоциклисты, потом началась стрельба, оглушительно взорвалась граната, застрочил как бешеный пулемёт, и воздухе возник кислый запах пороха и взрывчатки, а потом, после грохота выстрелов, вокруг настала тишина, и малейший шорох стал слышен за сотни шагов.
И вот, наконец, они остались одни, и Василий с наслаждением схватить Наташу за волосы, рванул, повалил молодую женщину на траву и поволок, как лев сбитую с ног антилопу, как палач тащит ведьму на костёр. Туфелька соскочила с её правой ноги, чемодан остался в стороне, соломенная шляпка отлетела в сторону...
Наташа даже не поняла в первую секунду того, что с ней произошло — ад злой мачехи-России, шедший за ней по пятам с самого её детства, через нападения бандитов-кулаков на имение отца, через гибель в московских октябрьских боях старшего брата, через смерть от тифа родителей, голод, попытки изнасилования белогвардейской сволочью, тяжелые роды, через бегство из Харькова в Барвенково, потом через Цимлянскую к Котельниково, ограбления, жажду, стыд и позор скотской жизни беженцев, злорадство казаков, авианалёты немецких убийц, теперь настиг её здесь, в зарослях у Аксая Курмоярского в калмыцкой степи. Этот ад явился в виде старого учителя Василия, встреченного утром на дороге между станицей Нижние Черни и калмыцким селом Караичевым.
— Ну, что, узнаешь меня, кокотка большевистская? — ликуя воскликнул Виванов, чувствуя как жар наслаждения наполняет его тело, — узнаешь меня? Я-то тебя сразу узнал! Помнишь, как прокляла ты меня в Москве в октябре 1917 года?
— Что, вы что? — задыхаясь от вдруг нахлынувшего ужаса, крикнула Наташа, цепляясь рукам за траву, — Ляля! Лялечка!
Наташа вдруг осознала, что её утреннее странное чувство, что она когда-то давно видела этого человека, оказалось верным. Теперь прошло лет двадцать пять, и они оба очень сильно изменились, но водянистые, полные ненависти глаза мужчины не изменились. Он прятал их там, на дороге, играл, вкрадывался, притворялся святым в Пимено-Черни у моста, когда предлагал бескорыстную помощь с поиском временного наёмного жилья. Будучи семилетней девочкой, эти глаза убийцы Наташа видела хмурым московским осенним днём 31 октября 1917 года на перекрёстке улиц Малая Никитская и Спиридоновки у кованной ограды храма Большого Вознесения. Шёл мелкий противный дождь. На площади горели и дымились дома, вокруг шла стрельба. Её любимый старший брат Александр умирал тогда на холодной булыжной мостовой, истекал кровью, пробитый красногвардейской пулей, из-за попытки заработать жалкие 250 рублей за боевой день как участник офицерско-юнкерского отряда. Лоскут белой ткани на его рукаве для отличия от красногвардейцев с красным повязками, был от крови вполне уже красным. А этот человек, тогда совсем молодой, в каракулевой модной шапочке, лежал рядом и стрелял куда-то из винтовки по крышам домов за особняком банкира Рябушинского, вместо того, чтобы помочь раненому Саше, попытаться отправить на извозчике в первую Градскую больницу, или хотя бы в штаб офицерско-юнкерских отрядов и солдат-боевиков в кинотеатре “Унион” на Никитской площади, где у них был штаб. Из окна доходного дома напротив какая-то женщина истерично кричала:
— Убейте, убейте их всех, этих нищих сволочей!
Потом со стороны Леонтьевского переулка прибежали ветераны-юнкера и офицеры, привезли пулемёт на орудийном лафете с большим щитом, и совсем юная девушка-прапорщик, смеясь, стала обстреливать длинными пулемётными очередями из Максима окна домов вокруг, где должно быть скрывались инсургенты, а заодно кучку любопытных штатских зрителей у кладбищенской оградой перед домом графа Суворова, а её Саша умер там... Потом появился со стороны Пресни отряд неизвестно чьих солдат, и она едва сама не погибла во время перестрелки...
Если бы она узнала его раньше, этого человека, она ни за что не доверила ему бы свою судьбу и никуда с ним не пошла, ни в какую Даргановку, ни за какие посулы. Коля! Ах, Коля, Коля Адамовича, ах, зачем только ты после такого героического пути от Харькова оставил её, ради долга защитника Родины, в то самое время, когда спасение — Сталинград, был так близко — всего полдня езды на машине...
— Мама! — расширяя глаза и собираясь разрыдаться, крикнула маленькая девочка, и бросаясь к матери, — зачем дядя тебя бьёт?
Виванов свободной рукой схватил девочку Лялю за чудесные золотые волосы и с силой ударил головой о колено.
— Молчать! — произнёс он ледяным голосом.
Крупное только на вид, из-за воздушного платьица и копны волос, а на самом деле лёгкое, словно кукла из опилок артели “Всекохудожник“, тело девочки без сопротивления поддалось резкому рывку. Виском Ляля ударилось о твёрдое колено и потеряла сознание. Не посетили её никакие грёзы, сны, видения, а только чёрная бездна наполнила детский мозг, будто она уже умерла. В момент удара Виванов не удержал её за волосы, и она упала на землю. Не оглядываясь по сторонам, зная, что всего в нескольких метрах начинается вполне густой орешник вперемешку с акацией, Виванов снова схватил Лялю за волосы и потащил за собой уже две жертвы вместе: мать и дочь. Хорошие у них были волосы, густые, сильные и породистые — не лопнули, не оторвались от луковиц, не выскользнули...
Как ждал он этого чувства снова, как неугасимо горела в его сознании мысль — опять стать богом-вершителем, ангелом-мстителем, святым спасителем заблудших душ!
Убийство утром диверсанта из батальона “Бранденбург“, некстати оказавшегося на его звёздном пути, потом изнасилование малолетней девочки Маши с одновременным удушением, прошедшее слишком скомкано из-за суматохи на переправе, из-за заградотряда НКВД лейтенанта Джавахяна всего в ста шагах от дома, из-за командарма-64 Чуйкова со своей чеченской охраной, трёх красноармейцев, чуть было не отправившиеся обыскивать дома в Пимено-Черни в поисках Маши. Всё изнасилование произошло слишком быстро, утомительно и не так, как ему грезилось раньше. Но это было простительной помаркой такого момента, когда одна власть ушла, а новая не пришла, когда всё решает сила и решимость, больше такого случая может и не быть. Состояние полной личной свободы, испытываемое им в Гражданскую войну, и с трудом поддерживаемое убийствами в советский период, когда власть всё больше наводила порядок. Появления средств связи, транспорта, обученных кадров правоохранителей, затрудняли получение удовольствия, но теперь фортуна всё вернула сполна. Нужно было не лениться, торопится, напиться кровью виновных жертв на годы вперёд потому, что такого времени могло больше не случиться на его веку. Тем более, что он был не один такой вурдалак. Охотники на человека в смутное время родятся сотнями, и он встречал таких, встречал дело рук их, безошибочно узнавая сатанинский кураж и блеск глаз таких людей при взгляде на потенциальные жертвы. А потом новое такое время достанется уже другим охотникам.
— Я вспомнила тебя! — пытаясь вырваться, схватившись за руку Виванова и вписываясь ногтями в его кожу, закричала женщина, — из-за тебя умер Саша, проклятый вурдалак! Ребята-красноармейцы тебя раскрыли!
— Да-да, помню... — ответил Виванов, не чувствуя боли от укуса, а только повергнув кулак, намотав на него волосы покрепче.
Он действительно помнил фотографически тот день, как наваждение или звуковой кинофильм, помнил, как и день убийства матросами-анархистами его семьи в Кронштадте за полгода до того.
Теперь Наташина грудь оказалось не такой объёмной и рельефной под тонким платьем, как это всегда бывает, когда женщина стоит, или сидит, а не находится на спине.
Ну, это не беда — теперь грудь красивой женщины была полностью в его распоряжении, и как объект визуально-эстетический, и как объект похоти, и как объект гастрономический, если захотелось бы ему стать каннибалом.
Виванов прекрасно помнил часто встречающийся плакат с черепом, поедающим людей и их дома, призывающий в 1921 году советских людей приложить все старания для реквизиции серебра и золота у буржуев и церкви для закупки за границей хлеба, и плакат тот гласил:
— Падаль едят люди! Мёртвых едят люди! 10000000 вымрет, если хлеба не будет! Для еды и сева нужно 1300 пудов: собрано 700 миллионов пудов, нехватка в стране 600 миллионов пудов!
В 1921 году в Казахстане, Северном крае, в Нижне-Волжском крае, на Северном Кавказе людоеды по своей привычке, унаследованной от времён царизма и более ранней истории России, ели трупы и убивали людей, женщин, детей. В большинстве своём людоедами были сельские жители — кулаки, единоличники-середняки, единоличники-бедняки, исключённые из колхозов и колхозники, русские и не русские. Дети ели матерей и выкопанные на кладбищах трупы, жены ели мужей, братья сестёр, арендодатели убивали постояльцев, ели мясо сами, продавали на рынке в сыром и варёном виде, передавали заключённым в передачах, жарили на сковородках, делали колбасы, варили супы, холодцы. Такая страна досталась коммунистам от царя и помещиков, такие в ней жили люди, которых предстояло за шиворот тащить в светлое будущее с помощью репрессий и советского изобилия. Людоеды, родившиеся все как один при царе-батюшке в разгул эпохи эгоизма и собственничества зазывали жертвы в квартиры, отрывали трупы на кладбищах, похищали из моргов, душили, пробивали головы топорами. Люди, родившиеся ещё до революции, делали то, что умели всегда при царе в периоды голода, делали тупо и свирепо, сообразно своим дремучим и тёмным душам. Эта дикость было у них в крови задолго до Союза ССР, даже задолго до первого русского царя Ивана Грозного — каннибализм общечеловеческий подраздел людоедства. При князе Дмитрии Донском ели людей русские и не русские люди, и при Александр I употребляли в пищу, и при Николае II не брезговали, и коммунисты их аппетиты остановить не сумели, пока не повысили сбор хлеба с помощью коллективизации и репрессивные сроки вплоть до высшей меры социальной зашиты. Тон в людоедстве при царях задавали, прежде всего, степняки и сибирские народы: якуты, остяки, эвенки и другие, очень напрасно цивилизованные великорусской культурой.
Людоедство для Виванова, как для любого образованного человека было такой же частью человеческой культуры и цивилизации, как рабство и философия. Звериный оскал сумасшедшего человечества, еле остановленный социалистическими идеалами в Союзе ССР впечатлял: английские короли регулярно пили настойку из измельчённых человеческих черепов, считая наиболее целебными черепа из Ирландии. Крестоносцы ели трупы врагов-арабов. Монголы и русские князья делали из черепов чаши для вина, эпилептики при обезглавливании людей на плахе старались попасть под брызги крови — до эпохи Возрождения это считалось верным способом излечить эпилепсию. Аристократы времён Микеланджело и Рафаэля в Италии, включая Пап Римских регулярно пили кровь, сцеживаемую от трёх мальчиков для долголетия. Церковь не запрещала брать жир умерших людей для втирания живым, в том числе знатным девушкам при кожных заболеваниях. Целые городские средневековые цеха в Европе работали для приготовления лекарств из мумий. Ели человечину и так: вымытый труп держали один день и одну ночь под солнцем и луной, разрезали на куски и посыпали миррой и алоэ, чтобы он не был горьким, держали мясо в маринаде из винного спирта, и вешали вялиться в тенёчке на ветерке. Получалось что-то типа испанского хамона. Поскольку внешний вид трупа неотвратно вызывал позывы тошноты, мясо вымачивали в оливковом масле. Англичане тоже были большие мастера в этом деле: если воздух были при вялении человеческого мяса слишком влажный или шёл дождь, то мясо вешали в трубе камина и сушили при не сильном огне из можжевельника, с иголками и шишечками, до состояния солонины, которую моряки берут в плавание. Только спустя три века после открытия Америки европейцы стали принимать законы и ограничивать поедание частей трупов, но более ли менее всё затихло только в эпоху Наполеоновских войн. Но и позже не возбранялось съесть умершего ребёнка до его крещения для поправки здоровья и сохранения молодости, как в Ирландии и на Сицилии. Переработка трупов на мыло, кожу, удобрения была нормой много архаичных веков и перешла в концлагери нацистов, построенные с использованием американских инвестиций и технологий их фирм. Задолго до этого, когда ополченцы Минина и Пожарском вошли в московский Кремль, их взорам предстала адская картина: в множестве котлов польских захватчиков и бояр-олигархов, среди которых был первый царь кровавой династии Романовых, варилась человечина! Польский полковник Будзило не препятствовал своим людям в этом. Он просто отмечал фамилии съеденных, их количество: такой-то лейтенант и гайдук съели каждый по двое из своих бойцов, другой офицер съел женщину и часть продал боярам… Людоеды, попавшие в руки Минина и Пожарского, остались живы, разъехались по домам с награбленным, спаслись, благодаря благородному купцу и князю, как спаслись тогда и все сдавшиеся в Кремле русские предатели, как и немцы и венгры, включая и боярина Михаила — первого царя из рода Романова, тоже вместе с поляками в Кремле евшего человечину. Немцы, французы, поляки из армии Наполеона в 1812 году тоже ели тела своих умерших от холода и тифа товарищей. В 1913 году в России потребление всего: еды, промтоваров на душу населения составляло меньше, чем на жителя Италии в 1300 году! Поэтому людоедству в России была по-прежнему прямая и явная дорога. Традиции живут долго… Когда при обысках в печах селян милиционеры ОГПУ НКВД находили обгоревшие детские головы, то смысл сказок про Бабу-ягу наполняется иным смыслом, хорошо понятным жившим тогда советским людям. Мальчика или девочку на лопату и в печь! Сам Виванов не любил есть человечину, он делал это крайне редко, всякий раз совершая над собой усилие, только как акт высшей власти над людьми, как ритуал и символ полной свободы.
— Падаль едят люди! Мёртвых едят люди! 10000000 вымрет, если хлеба не будет! Для еды и сева нужно 1300 пудов: собрано 700 миллионов пудов, нехватка 600 миллионов пудов! — пронзительно пронеслось в его голове, будто бы это был голос Ляли.
Брезгливость к людоедству не покидала Виванова и после того, что он узнал о людях, к несчастью родившись в России, и он не пересмотрел свои взгляды. Бешено стучащее сердце как-то по-особому толкнула кровь, и напряжённое до крайности сознание его помутилось, или так только показалось, но этого было достаточно, чтобы оно, работая сейчас за гранью повседневного, смогло увидеть воочию тот октябрьский день 1917 года. Его теперь тошнило. Опасаясь, что может от жары и усталости последних нескольких бессонных дней, он может потерять сознание, он скрутил Наташе руки за спиной, надавливая что есть силой коленом ей на позвоночник. То же он сделал с Лялей, и весьма вовремя. Виванов грузно сел на траву под кустом, скрестив ноги по-портновски, и его сознание на секунду померкло...
Всё это началось за шесть дней до той их встречи на Малой Никитской, а именно 25 октября 1917 года...
В тот день II-й съезд Советов в Петрограде объявил Временное правительство низложенным и создал своё правительство — Центральный Исполнительный комитет во главе с находящимся в розыске за сотрудничество с немцами Лениным. Посол США Фрэнсис укрыл у себя в посольстве перепуганного насмерть Керенского, вовремя сбежавшего с ночного заседания правительства в Зимнем дворце, а комитет Временного правительства, продолжил нелегально заседать на частной квартире в Петрограде, ожидая денег от Центробанка на наём офицерских отрядов для решительных контрмер. Власть капиталистов и банкиров была свергнута, и это их привело в ярость. Управляющий Госбанка Шипов, несмотря на то, что здание Госбанка в Петрограде было занято красногвардейцами, выдал Вышнеградскому и Путилову для активизации их офицерско-юнкерских отрядов, вербовки новых солдат-ударников и организации боевых действий для возврата власти, 40 миллионов рублей — огромные тогда деньги. Половина этих денег выделялась Москве. В то же время Шипов отказался заводить карточку на новое правительство Ленина, и у правительства рабочих пока не было серьёзных денег для организации противодействия контрреволюции. Шипов был крепким орешком — ставленник казнакрадов и иностранный агентов Витте и Столыпина, бывший царский министр, переживший революцию в своём кресле в Госбанке неприкосновенным. Вышнеградский — это один из авторов вместе с руководителем Минфина господином Барком внешнего катастрофического долга императорский России в 7700 тонн золота, тоже по-прежнему продолжал руководить самым крупным в России банком — Петроградским коммерческим банком, главными акционерами которого были немецкие банки и французские финансовые структуры барона Ротшильда. Распавшаяся империя и арестованный царь — не беда, отделения банка на отделившейся территории по-прежнему работали как часы. Большевики — это ничтожное меньшинство в России. Как смеют они называться правительством! Что такое — II-й съезд Советов, чтобы объявлять о назначении легитимный такого правительства?
Двадцатилетний Василий Виванов принял известие об уходе правительства Керенского в подполье и информацию о поступлении Гучкову денег Шипова через Вышнеградского с некоторой грустью. Сначала он потерял мечту о собственной счастливой жизни, потом мечту о великой Родине, принадлежностью к которой он когда-то гордился, потом потерял свою семью, веру в людей, потом веру в разум своих идейных вождей. Теперь он с ужасом и грустью понимал и видел, как жадность и безжалостность одних русских сталкивается с отчаянием и злобой других русских людей. Снова...
Деньги Госбанка были уже в Москве — они вот-вот начнут лить кровь, стрелять из пушек и пулемётов. Ну и пусть! Он потеря всё и другие пускай получат ту же долю! Добро пожаловать в клуб разочарованных русской жизнью! Его блестящее образование и эрудиция играла сейчас против него. Лучше было бы ничего не знать и не понимать, как и все. Чувство стыда, горя, жалости к себе, печаль и жажда действия блуждали и перемешивались в нём в разных пропорциях и днём, и ночью...
После ареста царя генералом Алексеевым, гибели матери, отчима, сестёр и слуг во время резни в Кронштадте, после бегства оттуда, Василий, благодаря знакомому своего отчима, публицисту и предпринимателю Завойко, оказался с апреля месяца в самом центре событий — в организации экономического возрождения России магнатов Вышнеградского, Путилова, Каменки. Организовал всю работу у них Гучков, при царе возглавлявший все промышленные закупки для армии. Оказавшись на волосок от ареста за хищения и коррупцию, он приложил титанические усилия к организации свержения царя, чем спас себя от суда и тюрьмы, но погубил страну. Он взял себе после этого крайне доходный пост военного министра в новом демократическом правительстве России князя Львова. Спустя пару месяцев его сменил в военном министерстве известный террорист-эсер Савинков, а чёрный гений разрушения России коррупционер Гучков углубился в подготовку нового переворота во главе с будущим военным диктатором Корниловым, как это решили Путилов с Вышнеградским. Хаос возникшей свободы требовал укрощения, и по-азиатски жестокий и жадный генерал-калмык Корнилов отлично для этого подходил.
— Разбушевавшееся быдло нужно загнать обратно в клетки! — сказал на встрече в апреле Корнилов с военной прямотой, и Путилов понял, что нашёл нужного диктатора для остатков России.
Более того, Василий благодаря протекции Завойко оказался в святая святых — в распределяющей кассе общества Возрождения в качестве доверенного курьера и счётчика. Он поехал в июле с Путиловым в Гурзуф на встречу с господином Финистовым из “Республиканского центра”, также поддерживающим кандидатуру генерала Корнилова.
Боже, как быстро всё кончилось! Да и не могло не кончится быстро! Свержение царя не было революцией, а было только сменой властителей. Место правящей династии заняли всё те же капиталисты и банкиры, помещики и военные, определявшие и до этого действия и царя, выставив теперь перед собой ширму из разномастных политиков. Экономика осталась прежней, война продолжалась, дворянские титулы и деление людей на сословия сохранялись. Возврат отпавших или оккупированных территорий Финляндии, Польши, Кавказа и Закавказья, Молдавии, Украины, Белоруссии, Прибалтики, Средней Азии был более невозможен, и уже кого не волновал. Поскольку налоги теперь можно было не платить, и с царской семьёй доходами не делиться, прибыли узурпаторов власти даже возросли. Теперь капиталистам и банкиром нужно было загнать обратно в кувшин вырвавшегося на свободу во время свержения царя яростного джина простонародья — рабочих и деревенскую бедноту, в том числе составляющую значительную часть солдат в армии. Использованные как таран для свержения царя, рабочие, солдаты и крестьянская беднота теперь должны были быть загнаны обратно в свои клетки и стойла. Но они не хотели быть загнанными в клетки и стойла...
Капиталисты голосом одного из своих лидеров — Рябушинского озвучили курс на сворачивание общественных реформ, курс на сохранение существующего положения дел. Пролетариат и беднейшее крестьянство должны были навеки остаться в положении полурабов, полукрепостных, отсталых, неграмотных, под игом жадных и безжалостных предпринимателей и банкиров, кулаков-бандитов, казаков-карателей и новых жандармов. Кровавая война, разруха в промышленности и на транспорте, запустение на селе, отколовшиеся европейские территории с половиной наиболее образованного и здорового населения, культивирование отсталости, гиперинфляция, внешний долг страны в 7700 тонн золота и так далее, стали и причиной и декорациями продолжения драмы весны 1917 года...
И вот, Временного правительства больше не было, а был только его подпольный комитет. Глава правительства бежал в посольство США, а потом на деньги Шипова и Путилова начал готовить наёмников — офицеров, юнкеров и казаков в Гатчине, чтобы ворваться обратно в Питер и кровавыми репрессиями вернуть власть. Правительство хитрого, жадного и безжалостного Керенского, назначившее себя править страной девять месяца назад, изначально не собиралось урегулировать проблемы, ради решения которых участвовали в свержении царя рабочие и крестьянская беднота — освобождение от произвола капиталистов и собственников всех мастей, избавления от спекулянтов, от живодёров-банкиров. Рабочим изначально нужна была пенсия, 8-и часовой рабочий день, регулярная справедливая зарплата, выходные дни, оплата сверхурочных. И только! Но нет, капиталисты не захотели это даже обсуждать...
Ничего запредельного, невыполнимого или несправедливого рабочие не просили. Им нужно было такое правительство, которое не станет своими законами и действиями гнать их на войну для того, чтобы капиталисты могли бесконечно воровать и получать сверхприбыли на их крови и слезах, роскошествовать и бесконечно вывозить за границу богатства на фоне их нищеты. Но Временное правительство всё сделало наоборот, против чаяний рабочих и сельской бедноты — при этом правительстве фабриканты, банкиры и чиновники потеряли все ограничения и пределы, даже малые, существовавшие при царе. На забастовки рабочих хозяева отвечали немедленно локаутом — увольнением сразу всех, зарплату не выплачивали, по сговору соседние предприятия тоже закрывались, объявлялось ложные банкротства, чтобы выгнать рабочих, объявляли ложно об убытках, чтобы не платит зарплату, оставить рабочих и их семьи без средств существования. Наёмные бандиты и охранные отряды заводчиков расправлялись с лидерами забастовок и профсоюзов, разгоняли рабочие демонстрации, избивали, убивали, запугивали по примеру гангстеров Моргана и Рокфеллерав США. Московские рабочие — вчерашние крестьяне, были упрямы — нужда делала их упрямыми. Им банкиры и капиталисты всех мастей обещали свободу и справедливость при свержении царя, и они не смирились с обманом. Они наращивали сопротивление — проводили контроль над деятельностью собственников через заводские комитеты. Суть контроля была такова — при отказе фабрикантов платить деньги за работу, проводилась проверка бухгалтерии, складов, устанавливая прибыльность или убыточность. Капиталисты с помощью охраны и бандитов сопротивлялись, не пускали рабочий контроль, возникали драки, иногда перерастающие в кровавые побоища. Начало говорить и оружие. Созданная в таких условиях рабочими Красная гвардия при массовом участии рабочих снимала охрану администрации и расставляла свои посты, фактически захватывая предприятие. Потом участились и акты взаимного мщения, настоящей вендетты. Рабочие выходками фабрикантов и заводчиков были поставлены перед необходимостью частичной национализации заводов. Подал пример московский завод “Мотор”...
Созданный и управляемый французами из промышленной группы барона Ротшильда производственный комплекс по сборке авиамоторов из французских деталей, поскольку Россия не производила подшипники и высококачественную сталь для моторостроения, включал в себя и эвакуированный в Москву завод “Мотор” из Риги. Он собирал пять моторов в день. Обманутые рабочие завода “Мотор”, в том числе латыши, не получив в очередной раз обещанной зарплаты, после собрания с управляющими и акционерами завода, призвали инженеров, мастеров и служащих пустить завод и работать без управляющих и собственников. Были силой отобраны ключи, договора, чертежи, выставлен караул Красной гвардии у кассы и ворот, выбрано правление из рабочих и инженеров. Завод заработал и рабочие стали получать зарплату, да ещё и повышенную, и так продолжалось полтора месяца, пока собственники не пошли на уступки. Аналогичные события произошли на заводах Гужона, Второва, и на других. Во время Госсовещании в Москве забастовало 400 тысяч человек. Капиталисты России и Франции были в ярости — их собственности, свободе быть царями и хозяевами чужих жизней, угрожали теперь их же рабочие — полурабы. Для этого, что ли, они разрушали Российскую империю и арестовывали царя с царицей, отправив их в сибирские дебри? Керенский, Савинков, подталкиваемые капиталистами и банкирами Вышнеградским, Путиловым, Каменкой, Рябушинским и другими, ответили на сопротивление рабочих в духе сидящего под арестном царя — расстрелом демонстраций, террором, массовыми репрессиями, как будто последствия расстрелов демонстраций и массовых репрессий ничему русских предпринимателей не научили...
Расстрел царём толпы в Питере 5 января 1905 года и последовавшие массовые репрессии по всей стране закончился революцией, восстаниями на флоте и в армии, боями по своей стране в течении двух лет. Расстрелы царём толпы в марте этого года закончился восстанием столичного гарнизона и отречением царя. Расстрел в июне, спустя четыре месяца после отречения царя, чем должен был закончиться, по мнению Керенского и его кукловодов? На этот раз стреляли в людей уже не гвардейские полки стройными винтовочными залпами, а офицеры и юнкера свободной Российской республики, солдаты-ударники и наёмники из Общевоинского Союза. Стреляли из пулемётов, с чердаков, с крыш и из окон, и снова залпами с колена. Казаки рубили шашками и сбивали конями с ног толпу, гонялись по улицам за знаменосцами. Если царские гвардейцы при царе стреляли в безоружных людей, имея за спиной послушную армию, откормленную полицию и жандармов, преданных казаков, то российские демократические офицеры и юнкера стреляли уже не только в рабочих и мелких служащих, но и в людей, имеющих оружие — в солдат запасных и лейб-гвардейских полков столичного гарнизона, в раненных из лазаретов, в их младших командиров. И те начали отвечать казакам, офицерам и ударникам с помощью своих винтовок. Спонтанное масштабное восстание 4 июля в Питере для рабочих было ошибкой. Пролетариат был ещё не организован в военные отряды и не смог бы удержать власти, ни физически, ни политически, хотя Питер был в июле фактически в их руках.
Правительство Керенского, стреляя в народ, сильно ошибалось. В это время в США гангстеры и службы безопасности миллиардеров Моргана и Рокфеллеров тоже убивали рабочих во время забастовок, и просто так избивали, и запугивали, но никогда правительство США, будучи на стороне капиталистов и являясь их протеже, пока ещё не расстреливали манифестации американцев из пулемётов с помощью Национальной гвардии, или с помощью американской армии! Американская полиция убивала рабочих, да, но полиция была муниципальной! Но диктатор Керенский решил, что он с русскими рабочими и солдатами может позволить себе больше, чем президент США Рузвельт. Банкир Вышнеградский с торговцем Рябушинским решили, что они могут себе позволить с русским народом больше, чем некоронованные короли Америки Барух, Морган и Рокфеллер с народом американским.
Четыре месяца назад рабочие не были готовы драться и умирать за обладание Питером. Не имели они ещё озверения, нужного градуса кипучей ненависти к Керенскому, Корнилову, капиталистам, банкирам и фабрикантам, к их наёмникам всех мастей, не имели ещё сильных военных отрядов. Теперь, в октябре, эта ненависть была вполне и окончательно созревшей, а боевые отряды созданы.
После 4 июля правительство из революционного органа надежды народов стираны на освобождение от гнёта переродилось в реакционное сборище, в кровавых палачей на службе капиталистов. Социализм Керенского вылился только в распределение между бедными слоям всё убывающих ресурсов, в реквизиции у крестьян хлеба и дров, на приватизацию царской собственности, но не распространился на прибыли жадных и безжалостных капиталистов. Войну, разоряющую страну и убивающую людей на фронте оно продолжило, нормы отпуска хлеба по карточкам уменьшило вдвое, топлива на зиму не заготовило сколько надо, повальное воровство усилилось, землю правительство крестьянами не отдало. Попыток собрать отпавшие территории правительство даже не предприняло. Польша, Прибалтика, Финляндия, Украина, Белоруссия, Кавказ и Закавказье, Средняя Азии, Дон и Кубань были утрачены безо всяких надежд на их возвращение. Сибирь и Дальний Восток тоже жили самостоятельно, игнорируя деятельность местных комиссаров правительства. Безумие жадности, очевидно, победило всё! Царь, имея Украину, Кавказ и Среднюю Азию войну немцам проиграл, а Керенский, не имея их, собирался войну с немцами как бы выиграть! Война шла не ради победы, а ради прибыли богачей Вышнеградского, Шипова, Рябушинского, Путилова. И в этой ситуации Керенский, вместо поиска компромисса с униженными и оскорблёнными, развязал массовые репрессии против большевиков — выразителей чаяний рабочий и крестьянской бедноты: аресты, убийства, бессудные тюрьмы, высылки, разгром и запрет печатных изданий, собраний и митингов. Ленина лживо обвинили в шпионаже в пользу Германии. Все органы массовой информации капиталистов и банкиров повела травлю Ленина и рабочего движения. Ему пришлось скрыться в Финляндии и руководить рабочими из подполья. Капиталистами и некоторыми социалистическими партиями был создан единый фронт против рабочих, бедноты и их вождей — большевиков.
Вождь социал-демократической партии меньшевик Милюков и вождь среднего крестьянства и кулачества социал-революционер эсер Пуришкевич, получив колоссальные деньги от Путилова и Вышнеградского вместе с российскими офицерами, черносотенцами и попами 15 июля участвовал в похоронах карателей-казаков, убитых во время расстрела ими рабочих и солдат в Питере. Социалистические партии бросили рабочих. По просьбе генерала Корнилова Временное правительство, всего лишь четыре месяца назад своим первым декретом отменившее дисциплину в царской армии, теперь ввело в армии драконовские репрессии и смертную казнь по прихоти командного состава. За арест семьи царя и содействие февральскому перевороту в Питере, калмык Корнилов был назначен главнокомандующим российской армией. Верные ему дивизии из казаков, туркмен и чеченцев, стали как бы его личной гвардией. Через два дня от имени съезда торговцев и промышленников Рябушинский призвал военных спасти свободную Россию от разлагающей её революции — для них революция заключалась в устранении контроля царя и конкуренции со стороны его семьи, не более, для них она закончилась. Забудьте!
— Русские люди, возвращайтесь в Москву, к своим истокам! — провозгласил Рябушинский, — и вообще, господа, Учредительное собрание по учреждению новой власти должно происходить в Москве, а не в Питере! Подальше нужно быть от центра смуты!
Боже! Благодаря их стараниям государство было разрушено, беженцы, беспризорники, инвалиды, вдовы, дезертиры, империя уничтожена почти полностью, великороссы на отпавших территориях подверглись резне, а теперь жадные и безжалостные богачи вели дело к распаду уже и самой Великороссии. Они глумливо выбросили свои красные революционные флаги, с которыми свергали царя, на помойку, и подняли старый имперский триколор с двуглавым орлом, но только без короны. Символика их как бы говорила всем:
— Всё будет как при царе, но без царя!
Глава 4. Загадки русской души
25 июля 1917 года Временное правительство в Москве созвало совещание. Вроде бы собралось множество образованных, богатых, холёных, лощёных господ, в глазах мысли, аккуратные причёски, бородки, усики по моде, котелки и цилиндры, сверкающая обувь и красивые костюмы, всё прекрасно по форме. Жадность, безжалостность и жара побила тогда все рекорды — 22 июня воздух в Москве прогрелся до 31,8 градуса Цельсия. Погода тоже сошла с ума — в Петрограде за два месяца до этого — 20 мая внезапно и сильно повалил снег...
Жаркий июльский ветер гонял по мостовой вороха измятых и рваных газет, серые смерчи из подсолнечной шелухи, трепал на стенах десятки обличительных, призывающих к благоразумию воззваний, трепал полинявший красный флаг, привязанный к поднятой бронзовой сабле памятника Скобелеву перед Моссоветом. Воздух пропах керосиновым запахом типографской краски, лошадиного навоза, деревенского ржаного хлеба и махорки. Над двухмиллионной Москвой висела пелена пыли и умопомрачительства. День и ночь горели жёлтые фонари, их забывали гасить, но для экономии электроэнергии часы по приказу Временного правительства сильно передвинули назад. Солнце заходило теперь в четыре часа дня, совершенно инфернальным образом. В Питере были Белые ночи, в Москве появились Чёрные дни...
Большой Театр, вместивший элиту российских капиталистов охраняли в те дни отборные силы — юнкера 4-й школы прапорщиков — две роты по 250 человек, все фронтовики-боевики, в том числе подпрапорщики пехотные, артиллерийские, имеющие медали и полные колодки Георгиевских крестов. Отборные юнкера дежурили даже под сценой. Начальник 4-я школы прапорщиков — полковник Шашковский, совсем недавно осуществил карательную акцию в Тамбовской губернии по усмирению стрельбой, штыками и нагайками восставшего полка в Козлове. В Москве же со времени 1905 года ещё пока не было расстрелов из пулёметов демонстрантов, как только что в Питере. Бить — били, убивать — убивали. Но группы черносотенцев и отряды “Союза офицеров” демонстрации профсоюзов из пулемётов пока не расстреливали.
Кроме бравурных рассуждений о ценности демократии и необходимости защиты её твёрдой рукой диктатуры, призванной провести Учредительное собрание, главной темой Госсовещания была разруха на транспорте, в сельском хозяйстве и в топливно-энергетическом секторе экономики остатков России. Только одной Москве ежедневно требовалось 150 вагонов угля, или 450 вагонов дров! Из-за угля и энергетического кризиса, из-за дров-дровишек всё и началось...
С началом войны в Питер и Москву прекратилась поставка угля из-за границы. Прекратилась поставка и Домбровского угля из российской Польши, захваченной Германией у царя вместе с самым современным металлургическим заводом Российской империи — Хута Баркова и вместе с крупнейшей в мире системой трамвайного сообщения между всеми городами этого региона. Капитализм в самодержавном исполнении не только вступил в войну под давлением своих французских кредиторов неподготовленным с точки зрения мобилизации и технической отсталости, он даже не удосужился рассчитать свои энергетические и транспортные возможность для ведения войны одновременно с тремя империями — Германской, Австро-Венгерской и Турецкой. Только свой личный барыш он рассчитал. Ввоз товаров и сырья через западную границу, через Чёрное и Балтийское моря стал невозможен. Железнодорожные линии через российскую Финляндию, из Владивостока или Архангельска в центр оказались не приспособлены для интенсивного движения военной поры. Вместе со снарядами для пушек, винтовками и сапогами для пехоты, в России не стало вдруг германских паровозов и вагонов — три четверти всех паровозов в царской России и демократической России были немецкими или американскими, не стало вдруг германских станков и запчастей, не стало немецкого и польского качественного угля для промышленности, угля для работы импортных котлов отопления, широко распространённых в крупных городах. Попытка поднять в первый год войны добычу антрацитового угля в Донецке дало кратковременный эффект, но усилия были сведены на нет коллапсом на железной дороге. Всё пытки доставить в Питер и Москву этот уголь из Донецка в условиях использования железных дорог для перевозки военных грузов, для стратегической, а часто и тактической переброски войск, не увенчались успехом. Вагоны застревали порожними на оконечных станциях без паровозов, паровозы не узловых станциях простаивали без вагонов, частные владельцы части железных дорог и акционеры различных компаний задирали цены не перевозки, ломали координацию движения, совершенно выпустили вопросы своевременного ремонта подвижного состава и путей в погоне за прибылью. Существование многочисленных жадных собственников железных дорог в России помимо государственных железных дорог, обескровило транспортную систему своими спекулятивными тарифами, правилами и своими стыковочно-пересадочными узлами. Прибыли ушли на счета собственников за границу, их ненасытным семьям, а Российское государство умерло из-за этой жадности, зависти и злобы, убивая при разрушении своём множество своих граждан, и виноватых в этом и невиновных. Манёвр наличными ресурсами в интересах всей страны был для капитализма царского образца практически невозможен. Чрезвычайно низкий уровень всеобщего российского образования, технической грамотности населения, низкие зарплаты и не заинтересованность людей в своём труде быстро сказалась на ухудшении обслуживания паровозов и вагонов — они быстро начали выбывать из строя. Оставшийся парк паровозов и вагонов эксплуатировался без ремонта на износ, на дороги выпускались часто неисправные паровозы и вагоны, потому что их просто нечем было заменить — восполнения для выбывших из строя почти не было.
За второй год войны выбыли из строя каждый пятый паровоз и вагон, за 1916 год ещё двадцать процентов паровозов стали непригодны для эксплуатации и тридцать процентов вагонов тоже. К моменту отречения царя, несмотря на закупки паровозов и вагонов за рубежом, количество паровозов в империи уменьшилось вдвое по отношению к довоенному количеству, то же самое произошло с вагонами. С пассажирскими вагонами дело было ещё хуже — осталась только треть от довоенного количества — из каждых трёх пассажирских вагонов из строя выбыли два. Армии воевала без сапог из-за того, что совершала передислокации пешим порядком, уничтожая этим миллионы пар сапог за недельный марш, вместо того чтобы ездить на поездах, а новые сапоги нельзя было сшить из-за отсутствия кожи, хотя в Сибири на станциях гнили горы сапожной кожи, не вывезенной на фабрики из-за отсутствия вагонов. Царские чиновники по продразверстке изымали у кулаков урожай хлеба, а в столице вводили карточки, и огромные очереди за хлебом их не могли отоварить из-за невозможности хлеб доставить в столицу. Тогда очередь женщин, отойдя после суточного ожидания от захлопнувшейся у неё перед носом хлебной лавки, становилась разгневанной демонстрацией. Нужно было доставить из Архангельска на фронт купленные в Англии бронемашины, но не было железнодорожных платформ. И так далее...
Железнодорожники, ремонтники, рабочие заводов, производящие паровозы и вагоны стали массово покидать города из-за невозможности жить в условиях карточной системы и гиперинфляции, они стали возвращаться в деревню, или прогуливать работу, занимаясь подработками на стороне. Когда в начале года Министерство путей сообщения сделало на Брянском заводе, например, заказ на 164 паровоза, было построено всего 38, на Путиловском заводе из 64 паровозов в срок было построено 11. И так на всех предприятиях победившей демократии.
Надежда на поставки паровозов и вагонов из США тоже не оправдала себя. Транспортировка американских паровозов из Нью-Йорка производилась через Тихий океан во Владивосток. Более короткий путь через Атлантику в Архангельск и Мурманск был невозможен из-за их неспособности их принять такой груз. Англия, Франция и Швеция в паровозах отказали. Пассажирские перевозки теперь представляли собой хаос. Посадка даже в столице была похожа на штурм, с драками, поножовщиной и стрельбой. Степень озлобления и остервенения людей была полной. Пассажиры ездили по России толпами в до отказа забитых вагонах, войти и выйти было зачастую невозможно, вылезали через окна, через разобранный пол. Часть пассажиров ехала на крыше, как в какой-нибудь Индии, Шри-Ланке или другой отсталой Азиатской или Африканской стране. В большинстве случаев вопрос о билетах даже не стоял — проверить их было физически невозможно. Люди зачастую справляли нужду прямо из окна, тоже вполне в туземном духе. Не редкими были случаи захвата поездов дезертирами или бандитами, и тогда машинисты и начальники станций были вынуждены подчиняться им из страха смерти и вести их состав в нужном им направлении. Солдаты-дезертиры и бандиты часто вели себя одинаково, просто выталкивали обычных лишних людей из вагонов, силой заставляли грузить уголь, дрова в паровозы, заливать воду...
На Госсовещании в Москве среди всеобщей шумихи по этому поводу и вообще по поводу судьбы демократической Родины, вместе с обсуждением вопросов приватизации казённых предприятий, вполне ожидаемо раздавались трезвые голоса о необходимости национализации транспорта и национализации всей системы распределения топлива — если железнодорожный и речной транспорт окончательно встанет — поставки в Питер и Москву угля упадут в четыре раза, а нефти в три. Вторая из главных бед России — железные дороги, здесь решила всё наихудшим образом. С началом войны сократилась на треть заготовка другого важного вида топлива — дров — рабочие руки были забраны царём на фронт, а реквизиция и изъятие на второй год войны лесных участков и дров царскими чиновниками встретили яростное сопротивление торговцев дровами, владельцев дач и лесных участков. С дровами для отопительного сезона дела обстояли при демократии тоже не лучшим образом. После отречения царя по стране последовал повсеместный самозахват кулаками помещичьей, церковной и царской земли и самозахват ими лесов, и заготавливать дрова для обогрева Москвы стало весьма затруднительно. Крестьяне и кулаки стали смотреть на лес как на своё. А после отречения царя весной в Донбассе на частных шахтах начали работать в основном подростки, женщины и военнопленные, и выработка в Донецке упала вдвое ниже довоенной, а поезда к зиме 1916/1917 года и так почти перестали ходить регулярно в Питер и Москву. Российские железные дороги и паровозы остались без антрацитового угля, промышленные предприятия тоже остались без качественного угля, чугунные импортные котлы отопления российских городов остались без качественного топлива. Изношенность оборудования, жадность владельцев, ухудшение питания и забастовки вообще остановили производство угля в Донбассе в первое лето демократической России. Если к моменту отречения царя Россия за три года утратила транспортную возможность вести полноценную войну, бесперебойно снабжать промышленность материалами, а население продовольствием, потеряв половину паровозов и вагонов, то за полгода своего правления демократическое Временное правительство утратили ещё половину паровозов и вагонов от оставшейся половины. Москва была в числе пострадавших. Подвоз нефти по Москве-реке в танкерах тоже остановиться по причине мелководья из-за аномальной жары лета 1917 года, забастовки судовых команд, забитости реки плотами поставщиков древесины. Нефть, составляющую треть потребляемого в Москве топлива повсеместно принялись менять на подмосковный уголь-богхед, что давало неплохой результат, но меньшая теплоотдача богхеда снова приводила к лишним затратам на транспортировку, не говоря уже стоимости погрузки-разгрузки и технических сложностей при переоборудовании импортных котлов, что в условиях блокады было само по себе делом непростым. При норме тепла в московских квартирах 17 градусов Цельсия, половина кубатуры отапливалось именно чугунными котлами. Богхед годился безусловно только для железных котлов, а отсутствие опытных истопников и ремонтников для переделок чугунных котлов с угля и нефти на богхед и дрова всё портило. Половина довоенного топлива для Москвы — это донецкий уголь, треть от всего московского довоенного топлива — нефть Нобеля, Рокфеллера и Ротшильда из Баку и Грозного. Если начать заменять нефть дровами, это получается, как человека кормить только молоком — умереть он не умрёт, но и сыт не будет, и делом не позанимается, а будет только беспрерывно пить и мочиться, пить и мочиться, пить и мочиться...
Газовый московский завод и электростанция, трамвай с их бельгийским и американским оборудованием вообще невозможно было переделать на дрова. Москва могла погрузиться во тьму, а транспорт мог остановиться вообще. Во время Госсовещания несколько раз а Большом театре гас свет, и пафосные обсуждения судеб Родины велись при свечах и керосиновых лампах...
В первое лето жизни без царя в Москву поступило в 12 раз меньше топлива по железной дороге, чем требовалось, а это было уже была настоящей топливная катастрофа для капиталистической промышленности. Крупные московские заводы остановились, остановились стройки, десятки тысяч иногородних рабочих в один миг остались без работы и средств пропитания. У многих даже не осталось денег для того, чтобы уехать в свои города и деревни. А улучшений в работе железных дорог не намечалось, а совсем даже наоборот. Гигантские долги России делали её непривлекательным заёмщиком для стран, побеждающих в войне...
А ведь на Москву надвигалась зима!
Дрова для частных домов, оборудованных дровяными печами, то есть без канализации и без водопровода были доступны для заготовки в зоне действия конных повозок — 25 вёрст. И в случае порожнего движения товарных вагонов, что случалось уже редко, и из 200 верстовой зоны лесозаготовок. Осенью заготовку на местах ожидаемо могла оставить распутица. Вместимость станций Москвы — 2800 вагонов, максимальный срок вывоза дров с московских станций — 3 дня. То есть Москва могла принять максимально 700 вагонов в день. 700 вагонов дров в день — это равно необходимому количеству топлива в дровяном эквиваленте при отказе от угля и нефти. 400 вагонов дров в день — потребность Москвы, если не учитывать нужда промышленных предприятий. Капиталисты, управляющие экономикой России после царя, напрягли все силы, чтобы справится с топливной и транспортной разрухой и удержаться у власти, но ими же созданная разруха экономики страны во время войны ради личного обогащения не давала им шансов.
В ответ на все нападки на работу МПС со стороны министров Временного правительства, председатель Всероссийского исполнительного комитета железнодорожного профсоюза напрасно жаловался на репрессии, обрушившиеся в конце июля-начале августа на железнодорожников. В этих фактах нет ничего удивительного, репрессии, террор, ужесточение порядков в России после июльского расстрела в Питере рабочих и солдат, и назначения Корнилова Верховным главнокомандующим началось повсеместно. В исполнительный комитет союза железнодорожников, ведающий теперь всеми вопросами организации движения поездов в стране входило 40 человек — 5 правых и 9 левых эсеров, 8 меньшевиков, 3 большевика, 3 энесовца и 10 беспартийных, и взгляды железнодорожников не совсем совпадали с позицией Временного правительства, и тем более не совпадали с позицией кандидата в военные диктаторы генерала Корнилова. Однако с позицией исполкома железнодорожников в свою очередь не совпадали позиции владельцев самим железных дорог. Вопрос о том, кто больше хозяин коня, владелец или наездник, постоянно вводило ситуацию в тупик…
Но главным было то, что Госсовещание в Москве было явной репетицией управляемого Учредительного собрания, где должна была победить воля капиталистов и помещиков, должен был победить их взгляд на устройство жизни в новой либеральной России. Питер с его революционными массами предстояло нейтрализовать и дезинфицировать с помощью военной диктатуры Корнилова, для чего его и сделали главнокомандующим армией.
Траурные речи хозяйственников всем портили бравурное настроение. Керенский сильно нервничал и впадал от этого в истерику, особенно из-за положения дел в столице. Центральная продовольственная управа столицы заявила, что кроме проблемы нехватки продовольствия даже по карточкам, глава градуправления Питера не может подтвердить наличие к началу отопительного сезона даже половины необходимого на зиму топлива — одни будут жить в тепле, а другие в холоде. Часть многоэтажных домов придут в аварийное состояние из-за того, что от мороза полопается водопровод, отопление и канализация. Делать потом ремонт некем и нечем, ни материалов, ни специалистов нет, строительный бум последних лет на бешеных прибылях от военных заказов не вызвал бума подготовки квалифицированной эксплуатационной армии сантехников, электриков и тепловиков. Городским служащим город опять задерживает зарплату. В кассе города осталось всего 300 тысяч рублей — даже на содержание электростанций не хватает. Норму по карточному распределению сахара в 0,4 килограмм в месяц на человека обеспечить не удаётся, карточки остаются не отоваренными. После 15 августа по карточкам столичный житель будет получать в день 200 граммов хлеба — вдвое меньше, чем весной. Бесчисленное количество фальшивых карточек на хлеб и другие продукты наводнили страну. В магазинах и кооперативах, отпускающих по карточкам продукты треть карточек фальшивые.
Социалистическая деятельность Временного правительства по распределению продуктов логически пришла к постановлению, принуждающему лавки, рестораны, трактиры, гостиницы, банки, заводы, фабрики, ремесленные училища, приюты и даже благотворительные учреждения два раза в месяц подробно отчитываться о запасах продовольствия, даже чая и кофе в интересах своевременного, более справедливого и равномерного распределения продуктов среди населения. Обе столицы представляли теперь собой огромные голодные чудовища, с бесконечным количеством очередей. Длинные очереди за хлебом стали неотъемлемой частью городского пейзажа сначала царской, а потом и демократической России. За обувью по карточкам очереди у магазинов столицы стояли и по 48 часов. Продовольственная управа взывала к Госсовещанию:
— Надо что-то делать, господа!
— Репрессии! Власть военных! Массовые репрессии! — кричали с мест хорошо одетые и упитанные господа, — да здравствует генерал Корнилов!
Многим в зале Большого Театра казалось, что всё наладится, что всё уже налаживается, всё будет хорошо! Наживаться коррупцией, мошенничеством и воровством в отсутствии царской полиции и жандармов стало совсем легко и безопасно, и никогда ещё сладкая жизнь не выплескивалась так явно на улицы Москвы. Однако ценность рубля по отношению к иностранной валюте по-прежнему снижался — рубль теперь стоил как 3-4 довоенных копейки. Возник сильный спрос на иностранную валюту. Состоятельные люди как сразу после отречения царя начали переводить свои капиталы за границу и сами уезжать из России, так и продолжали это делать. Такая же паническая картина наблюдалась на рынке продовольствия. Скупали в запас всё, что только доставали и на рынке и по карточкам, и цены росли неимоверно быстро. В то же время начинали закрываться заводы и фабрики из-за недостатка топлива и остановки транспорта, всё более разрушалась хозяйственная жизнь вообще.
После отречения царя Госбанк, оставшийся под управлением бывшего царского министра Шипова продолжил линию царского Минфина и сбежавшего в Париж министра финансов господина Барка по финансированию войны путём бумажно-денежной эмиссии и внутренних займов. Масштабы этих операций резко возросли в связи с дезорганизацией экономики. За четыре месяца с момента отречения царя до начала Госсовещания глава Госбанка денег напечатал столько же, сколько при царе за два года войны! Осколок Российской империи наводнился бумажными деньгами нового образца — 250 и 1000 рублей с изображением Таврического дворца, где заседала Госдума и керенками в 20 и 40 рублей упрощённого образца, на плохой бумаге цельными, не разрезанными листами. Инфляции раскручивалась день ото дня. Денежный станок “Экспедиции заготовления государственных бумаг” работал и днём, и ночью. Безумное печатанье денег привело, как ни парадоксально, к острому дефициту денежных знаков. Началось периодическое закрытие отделений Госбанка, не имеющих возможности выдавать наличные. Причина — опережающий рост цен на товары: за четыре месяца без царя денежная масса увеличилась второе, а общая цена всех товаров вдвое превысила сумму всех денег. Зарплаты рабочих и служащих остались на месте, мгновенно сделав их нищими. Налоги и пошлины никто не платил, большая часть денег оставалась на руках населения. Богатые прятали деньги в крупных купюрах. Крестьяне, напуганные изъятием правительством по продразвёрстке хлеба, а на остальной объём введением закупочных твёрдых цен при росте цен на промтовары, придерживали хлеб, перегоняя зерно в самогон. Продовольственный налог — продразвёрстку крестьяне и тем более кулаки не выполняли, комиссаров Временного правительства били, хлеб прятали в ожидании лучшей рыночной цены и исчезновении ценовых ножниц. Со стороны кулаков
это вообще было предательством Родины. Хоть как это назвать предательством? Ведь кулак как единоличник и шкурник, и задумывался царём и Столыпиным таким в противовес сельской общине, когда кулак ради выгоды ограбит ближнего своего, заморит голодом детей собственного соседа. Кулаки, которых царь взрастил, защитил от соседей военно-полевыми судами — виселицами под названием "Столыпинские галстуки" и поощрил разорением бедных хозяйств, безумными переселениями, фактически депортациями русских — "столыпинскими вагонами", шкурным образом теперь предали интересы государственности, как когда-то по-русски предали своего царя.
Всё это, однако, не смущало российских и иностранных капиталистов — они не собираются продавать акции своих предприятий, зная, что всё пройдёт и стоимость предприятий снова вырастет, а если при этом между жерновами экономического кризиса будет раздавлена революция, то любой биржевик этому будет только рад. Начальник Генштаба Каледин заявил о необходимости отделения Дона как наследника казачества до Петра I, то есть без насаждённой царями украинщины, о необходимости скорейшего отделения Дона в самостоятельное государство. Будучи атаманом Войска Донского, он призвал фронтовиков-казаков возвратиться на Дон для его защиты, а других казаков послужить генералу Корнилову в деле борьбы с рабочими. Украинская центральная рада в то же время объявила автономию Украины от России и отозвала с фронта украинцев.
Не все украинцы поспешили вернуться на родину, поскольку на Украине назревала междоусобная война. Даже ополченческая дружина в московском Кремле, состоявшая из пожилых украинцев под командованием полковника Апонасенко, решила в полном составе остаться пока на российской службе. И так забитый до отказа различными воинскими частями, госпиталями, военными производствами и складами, военными школами и училищами, город Москва к тому-же заполнялся солдатами-дезертирами, застрявшими здесь по дороге на родину, бегущими в тыл, несмотря на крикливые приказы Керенского. Москва стала военным становищем, где неуправляемые никем солдатские толпы оккупировали пространство вокруг вокзалов, и привокзальные площади курились, как развалины завоёванных Батыем или Наполеоном русских городов. А с фронта уже приходили телеграммы об угрожающем армии голоде. На Самаро-Златоустовской железной дороге застряло 1200 вагонов с зерном продразвёрстки — продовольственным налогом из Самарской, Оренбургской и Уфимской губернии — грузом продовольствия для армии, столицы Питера и первопрестольной Москвы.
— Везут ли хлеб? — был главный вопрос в Москве во второй половине лета 1917 года.
— Хлеб везут! — был ответ, хоть немного вселивший в умы московских обывателей некоторую уверенность в завтрашнем дне.
Опасность голода, как и в момент свержения царя, по общему мнению, нужно было ждать в Москве осенью. В Москву возвратились агенты центральной продовольственной управы, ездившие в провинцию для сбора продразвёрстки. Они утверждали, что хлеб на местах грузится удовлетворительно. Карточки населения будут вот-вот отоварены. Хлеб, вроде бы, уже начал прибывать.
Домовые комитеты в Москве устроили самоохрану. С момента отречения царя весной и роспуска полиции и жандармов демократическим правительством, порядок в Москве отсутствовал. Освобождённые из тюрем по амнистии уголовники и хлынувшие на легкую поживу проезжие из Подмосковья, дезертиры с фронта и просто психически ненормальные люди принялись за грабежи складов, магазинов и квартир. Даже с отделившегося Кавказа приезжали угрюмого вида странные люди-горцы поправить свои дела за счёт грабежей в Москве.
Милиция, организованная Мосгордумой из студентов, безработных, разных сомнительных личностей, в том числе и с уголовным прошлым, работала исключительно плохо, кое-как обеспечивая защитой только центральную часть города. Гражданам самим пришлось заботиться о своей безопасности, что вылилось в рабочих районах в образовании рабочей милиции при своём органе самоуправления — Совете рабочих депутатов. В отдельных домах в разных частях города страх заставил создавать отряды самообороны из жильцов, дворников, швейцаров. Возникли и этнические боевые группы. Вооруженные револьверами, охотничьими ружьями и холодным оружием, они дежурили в подъездах своих домов.
Вооружённые сторожи, разного рода охранные службы пользовались повышенным спросом. Юнкерские училища, воинские части, школы прапорщиков охраняли себя сами, имея боевое оружие. Суды фактически бездействовали, и правосудием люди занялись сами, как в средневековье.
Тысячи самосудов, аналогичных американским судам Линча, выработали и свои правила, и меры пресечения. Например, поймав вора на московском Смоленском рынке, толпа избивала его и определяла голосование: какой смертью казнить: утопить или застрелить? Решив утопить, мужчины бросали вора в ледяную воду Москва-реки с Бородинского моста. Но если он кое-как выплывал и вылезал на берег, тогда один из толпы подходил к нему и стрелял как в собаку.
В средние века на Руси, если преступник, приговорённый к повешению, срывался с виселицы — его оставляли жить, но в демократической России 1917 года этого не наблюдалось. Людьми овладел Сатана. Если кто-то попытался бы защитить репрессированного — его тоже убили бы. Московская улица всегда любила бить. Этим хвастались. Людей издревле били родители, хозяева, офицеры, полиция, теперь им самим, как бы дано было безнаказанное право истязать друг друга. Они пользовались безнаказанностью со сладострастием, со звериной жестокостью. Уличные самосуды стали обыденностью. Но линчевание всё равно никого не устрашало, и уличные грабежи и воровство становились всё нахальнее и кровавее.
По России шли массовые погромы, передел собственности, паника, реквизиции имущества. Особенно страшные погромы произошли в Самаре, в Минске, Ростове-на-Дону, Юрьеве. Повсюду царили дикие выходки русских и не русских солдат на станциях железных дорог, кулаков, бандитов, всеобщая распущенность, обалдение, хамство. Погромы царских времён, евреев и не евреев, включая погром немцев в Москве, были ещё более зверскими и кровавыми, и оттуда тянулась это средневековщина. При погромах в Кишиневе, Одессе, Киеве, Белостоке, Баку, Тифлисе и десятках мелких городков произошло бесчисленное количество отвратительных убийств, изнасилований и глумлений над милосердием. Нужно было немедленно делать что-то против этого, делать очень решительное. Но кто это мог сделать добро, авторы разрухи хозяйства и разрухи души — капиталисты и банкиры?
А Москва бурлила. Ночи напролёт шли митинги, люди слонялись от бессонницы по улицам, спорили в скверах, на панели, в пивных. Незнакомые люди, встречаясь на митингах, в одно мгновение становились милыми друзьями или страшными врагами. Прошло уже четыре месяца с начала революции, но всеобщее возбуждение только нарастало. Тревога будоражила сердца.
Царизм был разрушен, но все понимали, что это не завершение революции. А где он, конец? Отречение Николая II было только перевальным этапом. Всё, без труда достигнутое и наспех сколоченное после этого, было только началом новых времён, это чувствовалось во всём, сразу происходило так много феерических событий каждый день, что не хватало ни душевных сил, ни времени, чтобы разобраться в молниеносном полёте Валькирии-истории. Грохот обвала частей конструкций старого государственного устройства сливался в сплошной гул. Идиллия и благодушие первых дней революции померкло — люди входили в грозную эпоху создания своей новой гражданственности. В отличие от всё хапающих капиталистов, интеллигенция растерялась. Великая, гуманная русская интеллигенция выяснила, что она умеет создавать высокие духовные ценности, но за редкими исключениями беспомощна в создания государственности. Русская культура выросла главным образом из заказа богачей, она выросла в борьбе с абсолютизмом царя и только. В заказах богачей оттачивалось мастерство, а в борьбе с жандармами оттачивалась мысль, высокие чувства и гражданское мужество. Теперь, вместо того чтобы снова сеять разумное, доброе, вечное, надо было немедленно и своими руками создать новые формы жизни, умело управлять вконец запущенной и необъятной страной в состоянии войны. Смутное, почти нереальное состояние и ожидание чего-то главного у всей страны не могло длиться очень долго. Народ требовал ясности цели, точного приложения своей жизни, мыслей и труда. Оказалось, что справедливость и свобода требует тяжёлой и гигантской ежедневной чёрной работы и даже жестокости, требует воли и репрессий. Оказалось, что эти вещи не рождаются сами под звон колоколов и восхищенные крики сограждан. Таковы были уроки революции. Это была горькая чаша. Она не миновала никого. Сильные духом выпили её до дна и остались со своим народом, а слабые выродились и погибли. Множество людей поплыли по воле событий с одним только желанием прожить подольше, чтобы увидеть, как обернётся всё и к какому причалу придёт наконец корабль...
У Моссовета тоже была своя милиция — в местах компактного проживания рабочие поддерживали самоуправление. Как противовес черносотенцам, охранным отрядам хозяев заводов и офицерско-юнкерским отрядам банкиров, рабочие создали и группы партизанской Красной гвардии, накапливали оружие. На складах Сибирского банка они похитили эвакуированное оружие варшавской полиции — 200 револьверов Нагана и Кольта и 24 ящиков патронов, шашки. Много оружия было захвачено при разоружении в Москве полиции, городовых, одних винтовок отобрано было 120. Делались и закупки оружия — покупали вскладчину револьверы, винтовки и даже пулемёты у солдат гарнизона и разного рода спекулянтов и дельцов чёрного рынка. После отречения царя и роспуска жандармов, железные дороги создали свои вооруженные отряды для охраны складов от грабителей. Только на Курской железной дороге охрана из числа рабочих получила 150 винтовок разных систем. В Орехово-Зуеве, пригласив офицеров 21-го полка на спектакль и угостив их хорошенько водкой, рабочие вывезли из полка на грузовиках 300 винтовок и 60000 патронов. По ордерам полковых солдатских комитетов 55-го, 193-го и других полков рабочие получали оружие из полковых цейхгаузов. Готовился захват оружия с оружейных заводов Тульского. Владимирского, Кунцевского, Мызо-Раевского, Симоновского. На заводе Второва скрытно производили гранаты и бомбы. Там же похищался тротил, динамит, пироксилин. В случае вооружённого противостояния с капиталистами, рабочим нужно было совершать подрывы на железных дорогах и мостах, чтобы не допустить в город враждебные войска.
Москва полнилась слухами о подготовке рабочих к вооружённому выступлению. Терпение любдей иссякало. Это был главный московский слух конца лета. Рабочие силой оружия хотели добиться передачи власти своему Моссовету, устроить водворение социалистического строя в размерах небывалых, исключая жалкую попытку французских коммунаров в 1871 году в Париже. Моссовет существовал как легитимный орган власти с момента отречения царя вместе с Мосгордумой. В Моссовете было 700 депутатов от всех районов и большинства крупных общественных организаций города и области — 230 большевиков, 221 меньшевиков, 132 эсера, 54 беспартийных, 63 депутата из прочих партий. Если и был орган власти, в тот момент наиболее полно представляющий простой народ в Москве, то это был именно Моссовет.
Газеты Москвы опубликовали список городов, наиболее подверженных опасности нового восстания рабочих, вроде июльского, и введения рабочего контроля на заводах — список не очень велик: Петроград, Москва, Киев, Нижний Новгород, Харьков, Одесса, Екатеринослав, Самара, Саратов, Казань, Ростов-на-Дону, Владимир, Ревель, Псков, Минск, Красноярск, Подольск, Орехово-Зуево, Серпухов, Царицын, Уфа и Стерлитамак.
Проживая в роскошной гостинице в центре Москвы, и по делам организации Вышнеградского и Путилова встречаясь со множеством разных людей самых разных слоёв и уровней, Василий Виванов не мог не увидеть ужасную картину всеобщего развала и деградации, но он видел, что Москва длила и длила пир во время российской чумы — тонула в безумии увеселения и роскоши. Первопрестольная была увешана афишами электро-кинотеатров, театров миниатюр, фарсов. Прибыл из Царицына эпатажный "Интимный театр Левицкого” — будет играть драму Островского "Без вины виноватые" и оперу в одном действии "Из-под стола к венцу" — артистки практически будут в неглиже. Анонсирован спектакль "Тарас Бульба" — после спектакля бал-маскарад и лотерея-аллегри. Главные театры Москвы как блещут — аншлаг за аншлагом, примадонны в ударе. Артисты нарасхват. Оперный бас Петров со своей знаменитой арией из незаконченной оперы “Лея” и “Ах, зачем на карусели мы с тобой, Татьяна, сели!” — даёт частные концерты богачам. Приезжали уже Мозжухин, Максимов, Мигай. Шаляпин и известный танцор Мордкин...
Царило какое-то новое небывалое карнавальное веселье, явно занесённое беженцами. В ресторанах шли нарасхват вина и водка, платили иногда в десятки раз дороже — от 50 до 100 рублей за бутылку. Платили в ресторанах за кусок мяса филея на пять персон порой и 80 рублей, за стерлядь на 8 человек — 180 рублей. Извозчикам лихачам платили за поездку за город, то есть в ресторан “Яр” или в “Стрельню”, одиночным от 50 до 75 рублей, парным от 100 до 150 рублей. Со времени царского сухого закона Москва привыкла пить суррогаты, политуру в чистом виде или ханжу. Распространяли суррогатный алкоголь все от мала до велика. Продавали алкоголь даже дети, которые, впрочем, продавали иногда и себя для разврата. Можно было приобретать спирт в бесчисленных московских аптеках. Этой лазейкой активно пользовались выпивохи.
За месяц с 25 сентября по 25 октября 1917 года аптеки продали 8 000 литров спирта. Были и другие способы побега от реальности демократии. Наркотики прочно вошли в повседневность Москвы — опиум, морфий и другие... Врачи, аптекари, больничные служащие были впереди по впрыскиванию себе морфия; через них этот наркотик широко распространился среди офицеров, чиновников, инженеров, студентов. Кабаки и армянские кофейни, где торговали морфием были всем известны, но муниципальная милиция, получая взятки, ничего не предпринимала. Если до войны кокаин употребляли представители богемы, как автор и исполнитель романсов Вертинский, написавший песню “Кокаинеточка”, то с началом войны кокаин попал в армию и на флот. В Москве скопилось множество госпиталей и лазаретов, тысячи раненых и выздоравливающих. Лазарет был организован даже в здании Консерватории на Никитской. Морфий и кокаин у раненых был нарасхват. Китайцы торговали на бульварах шариками кокаина по 5 рублей за штуку. Дорого, но когда уже привык...
Слушая с Софочкой и Верочкой в роскошном купольном ресторане “Метрополя” шансон Вертинского под пьяные выкрики юнкером и офицеров, стрельбу в стены кавказцев и рубку пробок на бутылках шампанского шашками, под дикий хохот звезды-трагика Мамонта Дальского, Василий никак не мог отделаться от смешной мысли, что белая маска на лице паяца сделана не тальком, а чистым кокаином:
Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная
И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.
И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная
Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма...
Софочка и Верочка тогда переглядывалось и доставали свои изящные серебряные табакерки, чтобы тоже припудрить свои восхитительные носики...
Врагом рабочих стали и “мародеры” — спекулянты. “Мародёрами”, по ассоциации с солдатами, обыскивающими трупы на поле боя, называли тех, кто обогащался во время кровавой войны законным или незаконным способом, тех, кто совершал вызывающие поступки или вёл неприемлемую для большинства жизнь. “Мародёры” — это ещё жадные и безжалостные изготовители некачественного хлеба, колбасы, берущие втридорога извозчики, торговцы политурой, респектабельные коммерсанты, мошеннически выполняющие гособоронзаказ. Состояния, сколоченные во время войны, считались сделанными на крови, их владельцев все презирали и порицали. Новые русские богачи вели себя развязно, напоказ швырялись деньгами. Москву захлестнула эпидемия роскоши. Правительство даже пыталось противодействовать вызывающему образу жизни спекулянтов всех уровней. Никогда ещё молодежь не наряжалась так, как тогда. До войны и отречения царя считалось, что бриллианты не подобает носить незамужним девушкам, а теперь, когда все стало в десять раз дороже, их носили и шестнадцатилетние девушки. В игорных клубах Москвы полно было молодёжи, почти детей, и они швыряли на карту и рулетку такие деньги, о которых прежде понятия не имели и крупные игроки. Эта человеческая поросль безрассудно тянуло от отцов-спекулянтов и мародёров России неправедные, наворованные деньги и в них, в деньгах, видело высший закон и оправдание всего на свете. Впрочем, было немало совсем молодых спекулянтов и взяточников и среди самой молодёжи, которая интересовалась гешефтами не хуже закалённых в коррупционных битвах своих отцов. Даже церковь иногда отлучала таких от себя. Степень возмущения их действиями была такова, что даже пресса капиталистов не могла это игнорировать...
Афиши и объявления на страницах газет влекли Василия в водоворот московских событий, призывали забыться, отвлечься, уйти от проблем. Один за другим следовали перед ним спектакли, концерты, дивертисменты, балы и выступления цирка, розыгрыши лотереи-аллегри, гастроли знаменитостей, любительские показы, уроки танцев и пластики, курсы иностранных языков. Процветали тогда в Москве фотосалоны, музыкальные магазины, ломбарды, скупки, магазины часов, золота, серебра, портные и брадобреи, салоны пикантных услуг. Однако в пир во время чумы закрадывались признаки близкой гуманитарной катастрофы и кроме карточек на хлеб и керосин. В бесконечных московских парикмахерских, например, не было больше ни одеколона, ни шведской воды, ни бриолина. После бритья лицо освежали простой водой. Например, возникли странные очереди у депозитария московского городского суда. Это квартиранты спешили внести в срок квартирную плату уклоняющимся от приёма денег домовладельцам! Домовладельцы-арендодатели прятались от квартирантов-арендаторов, а не наоборот! Расчёт домовладельцев был прост — выселить прежних жильцов якобы за неуплату, а затем сдавать квартиры другим по уже гораздо более высоким ценам.
Одни из первых ощутили наступление пира во время чумы в Москве проститутки — и трёх недель не прошло после расстрела рабочих в Питере, как губернские горизонталки и содержанки спешно покинули свои города и прибыли в Москву, где концентрировались теперь и деньги и клиенты. Богема последовала их примеру.
Постепенное падение уровня жизни рабочих и деревенской бедноты было бы не так заметно, как наступивший резкий обвал, последовавший с началом войны и усилившийся после отречения царя. Продовольственный, энергетически и транспортный кризис достигли пика. В Москве и крупных городах уже год действовала карточная система, куда включались всё новые и новые виды продовольствия и товары, вплоть до спичек и галош. Несмотря на этот вынужденный социализм в капиталистическом исполнении, мясо почти исчезло из продажи, даже на рынках по нескольку дней иногда не бывало мяса, а бывало — так вонючее. Хлеб, не то что по карточкам, а и на свободном рынке сильно потерял в качестве — в московских пекарнях в хлеб начали примешивать труху. Картошку привозил мёрзлую, сахар с грязью, и к тому же всё дорожало день ото дня. Лавочники, рестораторы, богачи и спекулянты, платили по пятьдесят рублей за коробку конфет, по сотне рублей за бутылку шампанского — практически половина месячного заработка рабочего, или месячная пенсия инвалида, но и слышать они не хотели о мире с немцами.
А год 1917 был аномальный — весенние заморозки повредили озимым, а летняя жара яровым, и урожай ждали плохой сам по себе, при том, что большая часть молодых крестьян и крестьянских лошадей оказалась в армии, в государственном ополчении, в могилах в земле или в лазаретах. В Москву же влилась огромная массы беженцев и эвакуированных из Прибалтики, Польши и с Украины. Были здесь и румыны, и военнопленные немцы, чехи, венгры, словаки. С фронта приезжали дезертиры, злые и с оружием. Беженцы принесли с собой тиф, сифилис, повальное воровство и ненависть к русским.
Василий невольно участвовал тогда в московском Госсовещании и видел всё собственными глазами. За две недели до этого помпезного собрания богачей в Большом театре, 13 августа он стал свидетелем исторической встречи Путилова и Вышнеградского с Корниловым в трехэтажном ресторане “Малый Ярославец” на Большой Морской улице в Питере. Решался вопрос силового разгона Советов с помощью кавалерийского кавказского и казачьего корпуса генерала Крымова.
— Нет, нужно удержаться от этого кровавого действия, и просто управляемо провести Учредительное собрание с помощью своих купленных депутатов собрания, создать своё ручное правительство! — с врождённой еврейской осторожностью сказал тогда Каменка — глава Азовско-Донского банка, с трудом поворачивая толстое тело, покрытое испариной от питерской влажной жары, — нас потом заклюют интеллигенты, что мы провели Учредительное собрание в условиях военной диктатуры, и никто не признает его результаты. Кроме, может быть, США...
— Чья сила сильнее, того и правила признают! — надменно произнёс маленький узкоглазый человек в новенькой генеральской форме — Корнилов, блестя несоразмерно большими погонами.
— А вопрос о земле как решить, господа? — весёлым тоном спросил Путилов и посмотрел на странно скучающего и сонного главу правительства России и одновременно военного министра Керенского.
Обычно Керенский был совершенно другим. Этот человек с припухшим лицом нездорового желтоватого оттенка, с багровыми веками и коротко стриженными редкими седоватыми волосами, всё делал стремительно: быстро ходил, скрипя и поблёскивая коричневыми лакированными высокими ботинками-крагами на длинных тонких ногах, заставляя адъютантов бежать следом, быстро и неожиданно поворачивался, пугая всех, быстро говорил, быстро уставал. Больная рука его на чёрной перевязи была вечно засунута за борт помятого френча, лежащего складками.
— Нет никакого вопроса, всё, что крестьяне награбили, они должны возвратить, особенно взятое у церкви и у царской семьи. Романовы теперь просто граждане, и нет нужды их обижать, — сказал на этот Вышнеградский, ковыряя зубочисткой между передних зубов, — я так любил с Николаем в яхт-клубе соревноваться наперегонки! Моя красавица “Галлия-II” не сильно уступала царской “Северной звезде” длиной 106 метров и со скоростью 17 узлов. Конечно яхта царя “Штандарт” голландской постройки длиной 128 метров была всегда фаворитом, и её ход в 22 узла был впечатляющим. Я, пожалуй, сочиню об этом романс...
— Я думаю, — сказал Путилов, странно глядя на Вышнеградского, — главнокомандующий армией Лавр Корнилов двинет войска и займёт Питер, выбросит оттуда Советы депутатов солдат и рабочих, и будет диктатором для обеспечения избрания выгодного нам нового правительства и формы правления. Главное — наши банки и военные заказы. Не за этим ли мы просили Сашу Керенского сделать Лавра Корнилова Главнокомандующим?
Тем временем два официанта принесли серебряные блюда с рябчиками и ананасами. После того, как они ушли, Корнилов сказал:
— Я двину на Питер казаков и горцев! Если надо, отправлю полк своих телохранителей-текинцев!
— Бог мой, горцев и казаков в Питере люди не любят, и могут снова воспротивиться, что будет на руку Советам депутатов! — воскликнул Каменка, его зачёсанные назад волосы упали на потный лоб, чёрные, кавказского вида усы поднялись вверх, — эпические картинки боевой работы "Дикой" дивизии бледнеют, на общем фоне её первобытных нравов и батыевских приёмов.
— Я не согласен с полной диктатурой военных, это отшатнёт прогрессивных людей! — визгливо сказал Керенский, вдруг срываясь ни того, ни сего в крик.
Таким он, однако, был с первых дней революции — словно лая, сорванным голосом он швырял короткие фразы и задыхался при этом. Прокричав кому-нибудь в лицо пышные, образные фразы и слова о Родине и Свободе применительно ко всему, Керенский обычно актёрски падал в кресло или на диван, и закрывал лицо руками, содрогаясь от слёз. Адъютанты отпаивали его чаем, валерьянкой и другими медикаментозными препаратами релаксирующего действия. Этот запах валерьянки и кокаина, напоминавший воздух притонов, больниц и зажиточных квартир сопровождал главу демократической России, за три месяца превратившуюся в диктатуру капиталистов, везде...
Керенский достал из кармана френча маленькую табакерку и напыщенно пролаял:
— Одно дело силой оружия разогнать Советы, кое-кого расстрелять во имя Свободы, кое-кого собрать в концлагере типа английских концлагерей в Трансваале, но не туземцы-чеченцы же и туркмены должны на улицах Питера порядок наводить! Что скажет цивилизованная Европа на эту азиатчину? Почему нельзя довериться фронтовикам-юнкерам и лейб-гвардейцам? Вы мне поручили приватизацию казённых заводом и земель, казённых железных дорог, но для этого мне нужно время. Сделайте уже что-нибудь с анархией, с эсерами и большевиками, а то никакой приватизации царского добра не получится! Думаете, Морган с Рокфеллером будут долго ждать своей доли и возврата долгов? Они меня уже предупредили через Шипова...
— Кхе... — Каменка даже поперхнулся ананасом при таком оголтелом великороссийском шовинистическом упоминании азиатчины в присутствии Корнилова — полуказака, полукалмыка, и об упоминании святого дела приватизации всуе.
Открыв табакерку, Керенский взял ногтем немного белого порошка — аптекарского кокаина и, едва дотронувшись до носа, поместил его в одну ноздрю с кротким вздохом.
— Ещё бы, чеченцы ему не нравятся на улицах! — сказал Корнилов вызывающим тоном, — тебе бы только генералов запаса арестовывать. Ты зачем в армии дисциплину в марте отменил, ведь фронт окончательно рухнул, спросил бы Алексеева, нужна была ещё тогда смертная казнь на месте, а не целование с рядовыми и прапорщиками. Все полковые комитеты нужно было расстрелять на месте. У французов восстание в армии подавили ведь в одно мгновение, и у немцев тоже! А у нас сопли развели! Думаешь, твоя кадетская партия рабочее быдло из города выкинет?
— Я тебе сделал главнокомандующим, я тебя и разжалую во имя Родины! — закричал вдруг снова Керенский и глаза его заблестели, — какая диктатура, давайте договоримся о наведении порядка в столице, а не о военном перевороте! Это безответственно — вводить казаков и горцев в город, в отсутствии милиции нормальной! Это безответственно!
— Ну, вот опять! — всплеснул потными руками Каменка, — русские черносотенные патриоты в действии!
— А ответственно было распускать полицию и жандармов, иметь сейчас по всей стране две милиции, милицию местного самоуправления и милицию Советов, в столице сто тысяч дезертиров из полков запаса с оружием и артиллерией, банды уголовников, рабочие боевые группы, еврейские боевые группы, кавказское боевые группы, которые неизвестно кому подчиняются! Квартиры грабят уже полгода в Москве и Петрограде по сотне за ночь, не стесняются и днём. Нужна диктатура! — настойчиво повторил свой тезис король металлургических заводов и угольных шахт Путилов, — и как можно скорее.
— Рабочие боевые отряды и полки запаса из столицы нужно убрать! Все эти государственные ополченческие дружины из деревенских дедов с берданками тоже убрать! И уберём! — сказал уверенно Корнилов, — мои текинцы, чеченцы и казаки это сделают! Мне для этого нужно пять миллионов рублей...
— На тебя надежда, Лавр! — сказал, кивая, Вышнеградский, с молодым задором подкручивая ус, — я даже готов пьесу для фортепьяно на эту тему сочинить, лучше симфонию, но пять миллионов явно многовато. Войска у тебя на государственном обеспечении, ты им прикажешь и всё. Перевозка по железной дороге опять же за казённый счёт. Ну, премии, ну, апартаменты, рестораны, цыгане и барышни, но почему столько? Тридцать тысяч человек корпуса Крымова по сто рублей премиальных на кавалериста, это будет три миллиона.
— Пять миллионов рублей! — повторил генерал Корнилов со скрытой угрозой в голосе, — половину чеком, половину наличными, иначе не стать Вам новым министром финансов.
— Деньги чеком пойдут потом на похороны, что ли, Лавр? — нехорошо засмеялся Путилов, — глаза завидущие, руки загребущие, ладно, надо подумать...
Наступила странная тишина.
Тут Василия, сидевшего за столом с пачками денег напротив двери кабинета, за которой происходил этот разговор, отвлёк Кутлер, член ЦК кадетов.
Блестя круглыми очками, этот пятидесятилетний бородач важно сказал молодому человеку тихо:
— Это деньги для наших московских отрядов. Вы поедете с ними в Москву, и от нашей охраны не отходите ни на шаг, сумма большая, ответственность тоже. Завойко рекомендовал мне тебя отменно. Офицеры и другие добровольцы без денег воевать за нас будут спустя рукава, а командующего Московского военным округом полковника Рябцева нужно особо настроить, чтобы он юнкеров и прапорщиков своих в бой погнал, когда придёт время.
— Хорошо, Николай Николаевич! — ответили Василий, — я буду в Москве осторожен!
— Больше денег не будет, пока не будет результата! — прошептал Кутлер с видом завзятого масона из своей ложи, — этот Вышнеградский нам не верит после прошлых больших растрат. Время критическое. На Урале рабочие установили контроль за частью Ревдинских заводов, там уже сил охраны не хватает, уже нам частные военные отряды из профессионалов нужны, армия нужна нормальная, а не разваленная, ведь требования рабочих о повышении зарплаты чрезмерны при упадке производительности, переход от сдельной зарплаты на почасовую губителен для нас!
Василию показалось странным, что при всём многообразии внешних и внутренних процессов текущего момента, главным для этого соратника Гучкова, выразителя желаний крупных промышленников, была ось рабочий — наниматель...
После усмирённой мощной стачки московских рабочих в августе, Большой Театр во время проведения августовского Госсовещания стал местом сплочения вокруг конституционно-демократической партии — кадетов всех помещиков, банкиров, заводчиков, военных, всех, кому была сладка жизнь на шее рабочих и крестьян под видом демократии. Кадеты себя называли партией народной свободы. Но вот только какого народа и какой свободы, свободы чего, они показали при расстреле недовольных в Питере, политическими убийствами и запретом деятельности оппозиции. Губернатор Питера и одновременно замминистра военного ведомства печально известный террорист-эсер Савинков, бывший одновременно организатором офицерских наёмных отрядов на деньги банкиров, сделал всё решительно и всё как надо. Наступила новая эра свободы! После питерского расстрела 4 июня и проведения репрессий, кадетское Госсовещание было съездом победителей — правительство, наконец, силой заставило молчать недовольных — бастующих рабочих и восставших солдат. Они расстреляны из пулемётов наёмных отрядов, порублены шашками казаков, их рабочая партия — социал-демократы большевики, разгромлена и почти запрещена. Вождь рабочих Ленин в розыске. Отчаявшаяся оппозиция подавлена силой демократической диктатуры. Парижская коммуна 1871 года a la russeа в Питере не состоялась. Красные флаги теперь были выброшены, теперь они стали символом маргиналов и аутсайдеров жизни. Если весной красные банты и флаги носили решительно всё: дворяне, промышленники, банкиры, купечество, кулачество, крестьяне, солдаты, жандармы, проститутки, уголовники, цыгане, даже член Императорского дома Великий князь Кирилл Владимирович явился присягать заговорщикам против царя с красным бантом и бриллиантовой заколкой на кителе, то теперь красный бант был символом ненавистным — красное теперь означало рабочих их партию социал-демократов большевиков, и ещё левых эсеров с частью анархистов. Все остальные встали под цвета триколора.
Собравшимися на Госсовещании в конце аномально жаркого августа в Москве нужно было одно — продолжить получать военные сверхприбыли, сохранить поместья и капиталы, собирать налоги с простонародья, а самими налоги не платить, и эти налоги разворовывать, продолжать спекулировать, построить небоскребы как в Америке, заиметь стометровые яхты и гаремы во всех столицах мира. А рабочие? Батраки? Они себе выбрали не ту профессию, не ту страну... Каждый день пребывания у власти наполнял карманы господ деньгами за счёт грабежа населения и разграбления налогов — именно так устроена любая буржуазная конституционная демократия. Каждый день у власти был богачам в радость, и пусть бы каждый день в стране сгорал целиком один город вместе с людьми, но это положение дел нужно было удержать любой ценой. Однако из-за деятельности Советов их сладкая жизнь была в опасности!
Ширма Госсовещания для организации диктаторского способа поддержания существующей власти сработала вполне. Новоиспечённый Главнокомандующий армией, получивший от правительства демократов право предавать военных смертной казни, генерал Корнилов потребовал немедленного введения военной диктатуры для обеспечения условий проведения Учредительного собрания. Странным образом демократический процесс оказывался встроен внутри диктатуры! Это был нонсенс, понятный любому. Рабочая партия социал-демократов большевиков покинула зал, эсеры и социал-демократы меньшевики остались. Корнилову была устроена бурная овация двухтысячного сборища контрреволюционеров. Теперь никто не сомневался, что Учредительное собрание по формированию нового легитимного правительства и выбор окончательной формы правления в стране будет произведён под диктовку промышленников, банкиров и землевладельцев под охраной военного диктатора.
Василий, сидевший на галёрке, заскучавший от жары, духоты и бурной ночи в объятиях своей новой пассии, ушам своим не поверил — история с Наполеоном, переворотом 18 брюмера — Coup d′Etat du 18 brumaire — захватом власти военными у Директории повторялась на его глазах в России в виде страшного фарса.
— Браво! — крикнул над его ухом потный господин в расстёгнутой манишке.
— Браво, Корнилов! — вторя ему, завизжала дама слева в пыльной шляпке с фазаньим пером.
Очень хотелось столкнуть их вниз, в партер, через бархатный поручень, но Виванов тогда сдержался. К тому же рабочие-саботажники отключили свет, и дальнейшее заседание элиты России проходило в темноте при свечах, что Василий нашёл весьма символичным.
Как раз в это самое время Главнокомандующий Корнилов показал себя на фронте во всей красе — оставил без артиллерии, командования, резервов и снабжения XII-ю армию, защищавшую Ригу от немецкого наступления. Костяк этой армии — 9 полков латышских красных стрелков были умышленно поставлены на направлении подготовленного немцами мощного наступления. XII армия генерал-лейтенанта Парского располагалась близко от Петрограда и была под сильным влиянием большевиков. Скоординированный с немцами план Корнилова был планом поражения — он заключался в уничтожении руками немцев большевистского ядра армии, для того чтобы исключить её участие в будущих боях в Питере при установлении диктатуры военных. По плану поражения без боя был сдан Искюльский плацдарм, на направлении главного удара немцев были поставлены латышские стрелки без должного количества артиллерии и боеприпасов, а подготовка Риги к обороне командованием фронта и армией предпринята не была. За несколько дней до начала помпезного Госсовешания в Москве, десять немецких дивизий с мощной артиллерией прошли в наступление на 18-километровом участке Икшкиле для обхода Риги и окружения XII-ой армии. Немцы переправилась на правый берег Даугавы, беспрепятственно развили наступление на Инчукалнс и Юглу. Штаб армии бежал из Риги в Валку, система управления и связи была дезорганизована, хаос с помощью корниловцев распространился на штабы корпусов и дивизий. Комитеты революционных полков, отдельные командиры и солдаты насмерть сражались в такой обстановке против наступающих немецких войск, имевших подавляющее превосходство в живой силе и технике. 1-я бригада латышских стрелков остановила продвижение рейхсвера к Псковскому шоссе, 2-я бригада остановила немцев на реке Малая Югла. Здесь сражался 5-й Земгальский латышский стрелковый полк большевика Вациетиса, имея одно тяжёлое орудие, две лёгкие батареи с небольшим запасом снарядов. Этот полк ради спасения армии пожертвовал собой. 1600 стрелков и командиров стояли насмерть против десятитысячной немецкой гвардейской дивизии при ста орудиях различных калибров. Когда закончились боеприпасы, и озверевшие немцы ворвались в траншеи, в ход пошли штыки и приклады, котелки, камни и кулаки. Почти все земгальцы погибли, но и враг не прошёл...
XII-я армия была разгромлена — 25 тысяч убитыми, ранеными и пленными, потеряны 500 орудий, бомбомётов и минометов, 200 станковых пулемётов, почти всё имущество.
Выступая с трибуны с речами о деяниях на пользу Родины, не забыв упомянуть о сотрудничестве с немцами Ленина, главнокомандующий Корнилов только что сдал немцам Ригу и Усть-Двинск, создав непосредственную военную угрозу Петрограду. Через несколько дней после Госсовещания он снял с направления прорыва немцев казачьи части Крымова и чеченцев, и двинул их на Петроград — наводить порядок, какой считал нужным. Действия Путилова, Вышнеградского, Корнилова ясно показали тогда, что для России справедливо всё то, что и для других стран — жадные и безжалостные капиталисты и их слуги предадут Родину пойдут на сговор с врагами, пойдут на все преступления, лишь бы отстоять свою власть над простым народом и прибыли.
Оставшись в Москве как финансовый агент и представитель “Общества экономического возрождения России” после Госсовещании и бездарного провала наступления Корнилова на Петроград, после очередного раздрая в правительстве из-за доступа к возможности распоряжаться убывающими бюджетными средствами, Василий Виванов стал свидетелем произошедших в Москве зловещих предзнаменований грядущей беды. Страшная пустота и одиночество после потери близких ему людей вдруг сменилась любопытным и пристальным вниманием за происходящим вокруг, чему немалым образом посодействовали его амурные похождения в обществе весьма доступных московских барышень, падких на молодых людей при деньгах, при авто и в заграничных нарядах.
1 августа Временное правительство Керенского национализировало и монополизировало торговлю Донецким углём. Также с 1 августа правительство Керенского монополизировало торговлю хлебом, хлопком, шерстью. Кроме уже действующих со времени царя карточек на хлеб, сахар и другие продовольственные товары, в России были введены карточки на товары повседневного спроса — керосин, мыло, спички, калоши. За энергетическим кризисом, транспортным коллапсам, военной катастрофой во весь рост встал призрак голода. Всеобщая подлость и бездарность всех слоёв российского населения, жажда наживы во что бы то стало, воровство, коррупция, техническая отсталость, безграмотность, бездорожье и расстояния, неблагоприятный климат, исконная рабовладельческая психология сделали своё дело — страна Россия осталась, а Российской государственности не стало — разруха, пропади она пропадом...
Социалистический подход Временного правительства пришёл на смену деятельности демократов-капиталистов, к царской разрухе на транспорте и в топливной промышленности, прибавилась разруха демократическая. Частично национализировав энергетику, Временное правительство создало государственную монопольную компанию “Осотоп”. Центральный комитет Временного правительства по заготовке дров для железных дорог получил название “Центролес”. Топливом от имени правительства стали заниматься и Центральный военно-промышленный комитет, Совет съездов представителей лесной промышленности и торговли, государственная организация поставок не военных материалов и продовольствия для армии — “Земгор”, но результат был по-прежнему неудовлетворительным — паровозы были лишены необходимого количества высококачественного твёрдого топлива и запчастей, кулаки сопротивлялось лесозаготовкам, речная навигация танкеров была сорвана. Но главное — демократические государственные организации состояли из тех же капиталистов, что и при царе, и общество отнеслось к ним как и прежде относилось к апологетам наживы — противодействовало им.
Близилась осень, и на фоне ужасных воспоминаний о зиме 1916/1917 года, когда железнодорожное сообщение между городами почти прекратилось, ко всеобщему ужасу государственные организации “Москвотоп” и “Топливосоюз”, хотя имели полностью заготовленный на лесосеках объём дров, не справились с транспортировкой топлива на зиму из-за нового резкого сокращения железнодорожного сообщения. В уже в демократической России к наступившей военной разрухе на транспорте, после ценового произвола царских чиновников и капиталистов, воцарился произвол демократических чиновников и капиталистов. За мзду руководители топливных госучреждений передавали свои государственные квоты на перевозку по железной дороге частным железным дорогам, организациям спекулянтов и перекупщиков, вступали с ними в ценовой и тарифный сговор, железнодорожные чиновники и владельцы частных железных дорог от них не отставали. Архаическое управление движением сбоило — скопление вагонов всё время оказывалось в одном месте, а свободные паровозы совершенно в другом. И без того сокращённое железнодорожное движение в связи с тем, что-то осталась только четверть от довоенного числа паровозов и вагонов, уменьшилось ещё из-за отсутствия должного количества топлива. Военное же ведомство на радость капиталистам не переставало заказывать вместо товарных вагонов передвижные железнодорожные бани, вагоны-прачечные, поезда-столовые, санитарные поезда, передвижные склады, ремонтные мастерские и гауптвахты...
Главные топливные потребности Москвы теперь можно было обеспечить только на шестьдесят процентов, и к началу осени крупные заводы Москвы ожидаемо полностью остановились — десятки тысяч рабочих остались вдруг совершенно безработными. Ярости уволенных рабочих и служащих не было предела. Сокращалось движение трамваев, выработка электроэнергии, перекачка воды и стоков, прекратился вывоз мусора, ремонт дорог, мостов, остановилось строительство и ремонт. Затихла крупная московская торговля, закрылись даже огромные оптово-розничные фирмы товарищества Чичкина и Бландова, закрылся “Скороход”, повесили на двери замки меховые фирмы Михайлова и Сорокоумовского, универсальные магазины Мур и Мерлиз...
14 сентября Керенский, грамотный, в общем-то, человек, юрист, без проведения Учредительного собрания вдруг провозгласил Россию республикой во главе с собой, то есть произвёл государственный переворот, может быть, не такой шумный как свержение царя, но по своей сути, не менее зловещий.
Возникала как бы новая странная демократия из самоназначенного органа исполнительной власти, диктующего свою волю стране, без системы судебной власти, без системы законодательной власти — по названию республика, а по сути диктатура. Вытерев ноги о всеобщую договоренность о проведении всероссийского собрания по учреждению новой формы власти взамен самодержавия, может быть конституционной монархии, как в Объединённом королевстве Великобритании, или парламентской республики, как в США, Керенский и его поводыри — капиталисты и банкиры открыли ящик Пандоры. Теперь всем всё было можно — кто сильнее, тот и был прав!
В конце сентября, начале октября на перевыборах в районные думы, большевики получили больше половины голосов! И это в черносотенной-то Москве! Из 17 тысяч солдат Московского гарнизона 14 тысяч проголосовали за большевиков! Во всех районных думах и управах большевики теперь получили большинство. Это был уже какой-то красный кошмар!
4 октября Керенский принял решение о скорейшей эвакуации в Москву правительства, высших учреждений, некоторых фабрик и заводов из-за угрозы захвата города немцами, а на самом деле предполагая Петроград немцам сдать. Но большевики решили защищать Петрограда от немцев, защищать до последней капли крови.
6 октября Керенский распустил Государственную думу и Государственный Совет, и стал действительно единовластным правителем России и её сокровищ. Демократия обратилась против её же творцов! И сразу же началось... Всеобщая забастовка московских рабочих почти всех отраслей...
Московские промышленники и их управляющие как всегда решили заморить рабочих голодом и объявили локауты — выгнали скопом с работы в один день около 10 тысяч человек. Значит, с учётом семей, без источника к существованию в начале октября осталось 40 — 50 тысяч москвичей. Мало того, что им есть было нечего, вдобавок приближалась зима, квартплату платить тоже было нечем, что грозило людям с детьми оказаться зимой на улице. Службы безопасности и наёмные бандиты избивали деятелей профсоюзов, активистов, грабили, поджигали их коморки и бараки, запугивали, отбирали хлебные карточки, в общем, применяли свою обычную тактику подавления забастовок при полном равнодушии или злорадстве московских обывателей. При уже ощутимом дефиците продуктов в городе, вконец обесцененным рубле это грозило социальным взрывом типа 1905 года.
И началось — 17 октября на сходке фабрично-заводских комитетов была провозглашена резолюция:
— Даёшь немедленный переход власти в руки Моссовета, даёшь власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для передачи земли крестьянским комитетам, установления рабочего контроля на заводах, прекращения войны с немцами и турками, решения продовольственного вопроса и вопроса безработицы, даёшь мораторий на квартирную плату и созыв Учредительного собрания!
Власть Советов в Москве должна была по мысли рабочих открыть закрытые локаутами предприятия силой, однако и эти метаморфозы в сознании массы бедных и безработных не остановили хозяев и управляющих от саботажа производства, закрытия предприятий. Они ни за что не хотели удовлетворять, в общем-то, элементарные требования рабочих. Словно обезумев, ослепнув и оглохнув, они как бараны шли на обострение кризиса, провоцируя пролетариат на агрессию. У Виавнова тогда возникло стойкое чувство, что так долго продолжаться не может, что счёт пошёл на дни и часы. Это было что-то запредельное, из разряда какого-то сумасшествия, осеннего обострения шизофрении, вроде того, как войти в клетку к голодному крокодилу и начать бить его по носу палкой! Виванов после кровавой бойни весной в Кронштадте, и июньской бойни в Питере, насмотревшись на вершителей судеб страны и наслушавшись из речей, слегка утратил чувство меры, но так опасно себя вести...
Виванову не нужно было даже заканчивать университет, чтобы это понимать, а он университет закончил с отличием.
Будто в небе зазвучал без перерыва “Реквиема” ре-минор Вольфганга Моцарта...
Quantus tremor est futurus,
Quando judex est venturus,
Cuncta stricte discussurus...
И не вдруг, а закономерно — катастрофа для гражданского мира в Калуге!
30 сентября 1917 в Калугу, где, как и в Москве, на думских выборах победили большевики, по зову эсеров и меньшевиков, выражающих волю промышленников, купцов и банкиров, выполняя решение военного министра Верховского и главы правительства Керенского, вошли каратели — две роты кубанских казаков, “дивизион смерти” из солдат-ударников, 17-й драгунский Нижегородский полк с Западного фронта, три броневика. Карателями командовал полковник Брандт. Полковник сразу объявил в Калуге военное положение, став главой власти, приказал ликвидировать Советов рабочих и солдатских депутатов. Страна затаила дыхание — в Калуге был реализован военный переворот в том виде, который ожидал Питер в августе, введи генерал Корнилов свой казачий и горский корпус в столицу. Модель того, что должно было произойти в Питере в августе, молодая российская демократическая республика продемонстрировала в Калуге 2 октября: здание Совета оцепили казаки, забаррикадировавшимся большевикам был предъявлен ультиматум, после чего, не дождавшись ответа, броневики открыли огонь. Здание было подожжено в двух сторон, выпрыгивающих из окон здания офицеры “Дивизиона смерти” добивали из наганов, казаки рубили шашками. Полковник Бранд, беря пример с гвардейского полковника Мина, убивавшего 1905 году рабочих лично, и убитого потом за это девушкой-террористкой, лично зарубил шашкой солдата с красным бантом на шинели. Уцелевших загнали в здание бойни. Телеграф мгновенно разнёс вести: в Калуге двухдневный погром с грабежами, избиениями, убийствами и изнасилованиями, власть с помощью военных снова перешла к демократам: кадетам, меньшевикам и правым эсерам. Вот пример для подражания! Суд убийцам не грозил, много месяцев страна и так жила по системе самосуда на манер “суда Линча”.
Весть о бойне в Калуге привела московских рабочих в стояние сначала шока, а потом в ярость — из немногочисленных боевых групп и рабочей милиции стали организовывать партизанскую Красную гвардию по примеру Питера. Остальное московское большинство, увлечённое коммерцией всех видов, увеселением и личной жизнью, наоборот, возликовало:
— Хамов поставили на место! Наконец-то в России появилась твёрдая рука! И в Москве нужно навести такой же порядок!
Реквием Моцарта всё звучал и звучал в осеннем небе монотонно и страшно...
Сколь великий трепет настанет,
Когда придёт Судия,
Который строго всё рассудит...
Всем стало понятно — время слов прошло — правительство объявило гражданскую войну простолюдинам, и в Калуге одержало первую победу. Шипов, Вышнеградский, Путилов, Нобель и другие уже не прятались за Керенского. Положение России ухудшалось с каждым днём, а Керенский убирал всех министров, чуть только замечал в них способности, грозящие его собственному престижу. Возникла ожидаемая угроза захвата Петрограда немцами. Правительство заканчивало приготовления к эвакуации в Москву, золотой запас уже из Питера вывезен председателем Госбанка Шиповым. Нехватка продовольствия становилась всё серьёзнее, приближалась зима, топлива не было. Но на заграничные счета промышленников, торговцев и банкиров по-прежнему поступали деньги, и им не хотелось это процесс прерывать ни на минуту. Деньги на миллионные счета Керенского тоже поступало исправно, и ему тоже ничего не хотелось менять. Банки пребывали в лихорадочной работе, спекулянты счастливы, у военных появилась новое прибыльное дело — защита предпринимателей от вымогателей и налётчиков, контрабанда, взятки сделались чуть ли не официальной платой за всё, кокаин, валюта, предметы роскоши, ломбарды процветали, в театрах аншлаги, чайные полны посетителей, студенты и юнкера с радостью ожидают возможности присоединиться к удобно устроившимся в этой жизни, клиенты содержанок и девушек для радости щедры, всех всё устраивает...
И вдруг, в Москве, как гром среди ясного неба, а на самом деле закономерно — за три дня до свержения Временного правительства, 21 октября в субботу начинается восстание гарнизона! Генерального штаба полковник Рябцев — командующий Московским военным округом приказал расформировать 193-й запасной полк — 4000 тысячи солдат, размещающихся в Хамовнических казармах, из-за неповиновения офицерам. Полк не подчинился. Этот полк москвичи называли “мартовцами” из-за того, семь месяцев назад, ещё до отречения царя, в марте, полк первым в Москве перешёл на сторону Временного правительства Львова и Церетели. В полку тогда убили несколько офицеров и солдаты, полк принял участие в разоружении полиции. Теперь 2000 солдат на митинге постановили — полк не распускать, подчиняться только московскому Совету солдатских депутатов. Мятеж! Ротного командира прапорщика Померанцева — бывшего юнкера 2-й Московской школы прапорщиков, представителя коренной московской интеллигенции, патриота, не большевика, вообще беспартийного, добровольно пошедшего в армию, прервав учёбу в Университете, избрали председателем полкового комитета, что с учётом выхода полка из системы существующей военной субординации означало для него должность командира полка. Основная масса солдат 193-го запасного полка не знала грамоты, и говорили кое-как, хотя все были в возрасте 40-45 лет. За плечами у каждого была профессия, тяжёлая крестьянская доля бедняка, дети, даже внуки, великий жизненный опыт, свой мудрый взгляд на жизнь. Это были солдаты из числа белобилетников, освобожденных ранее по разным причинам, а теперь призванных на кровавую войну, когда уже погибли, были искалечены или дезертировали более младшие призывные возраста. Таким образом, в гарнизоне Москвы появилась некая вооружённая сила, которую по привычке называли 193-ом полком, а на самом деле она уже не была полком Временного правительства. Это был полк какой-то новой, пока ещё не существующей армии. Мятеж! В отличии средств массовой информации — газет, плакатов и выступления правительственных агитаторов и прикормленных властью партий, пожилые солдаты имели свою информацию о происходящем на фронте и в стране — от множества дезертиров, беженцев, калек и раненных из московских госпиталей. Они рассказывали о своём, не глянцевом опыте трёхлетней войны: как германские гаубицы зарывали в землю целые полки с винтовками и сапогами, а русские пушки не имели снарядов, и не стреляли навесно им в ответ, как немцы ездили на грузовиках и по железной дороге, а русские шли пешком, превращая за один переход сапоги в труху, а других не было, как офицеры и ударники стреляли в затылок не желающим идти в атаку, как умирали раненые на поле боя и в лазаретах без лекарств и бинтов, про химические атаки немцев и их дальнобойную артиллерию, про их подавляющее превосходство в авиации, связи, в подготовке офицеров и солдат, про то, как они замерзали, про вшей и голод, гниющие в окопах ноги. А дома у солдат осталось заброшенное хозяйство, грабящие их семьи кулаки-бандиты, комиссары Керенского, выскребающие в качестве продовольственного налога последнее зерно, голодающие дети, безнадёга, болезни...
Если бы это был один только такой полк в Москве, хотя и мятеж одного лейб-гвардии Волынского полка взорвал ситуацию в марте в Петрограде, вызвав восстание всего столичного гарнизона и отречение царя. Временное правительство мародёров и жадные, безжалостные капиталисты, намереваясь вести истребительную войну ещё несколько лет, вдруг оказались перед тем фактом, что на позицию большевиков, левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов по вопросу о срочно окончании войны, встали армейские части по всей Великороссии: в Петрограде, Александрове, Владимире, Воронеже, Иваново-Вознесенске, Калуге, Коврове, Костроме, Моршанске, Москве, Муроме, Новохоперске, Ростове, Рыбинске, Рязани, Смоленске, Шуе, Ярославле, Коломне. При понимании того, что де-факто Польша, Финляндия, Украина, Белоруссия, Кавказ, Средняя Азия уже вышли из состава бывшей Российской империи, и казачьи области тоже заявили о таком желании, Временное правительство оказалось в стране, действенно править которой оно не имело возможности. Планируемый переезд правительства в Москву, и сдача Питера немцам ничего уже не менял. В России массово восстала армия! Кроме 2000 солдат 193-го пехотного запасного полка в Москве, кроме частей гарнизона Петрограда и Балтфорта, за несколько дней конца октября 1917 года вышли из подчинения правительству, восстали и потребовали передачи власти Советам московские 56-й, 85-й, 192-й западные пехотные полки и 168-й, 169-й, 170-й, 194-й перевязочные отряды, Мызо-Раевский гарнизон около Малых Мытищ, рота 251-го пехотного запасного полка, в Костроме 202-й, в Туле 76-й и 77-й пехотные запасные полки, в Ярославле 254-й, в Ростове 206-й полк, в Брянске 83-й, 256-й, 278-й пехотные запасные полки, в Воронеже 58-й пехотный запасной полк, 8-я пехотная запасная бригада, 1-я бригада кавалерийского запаса, 66-я ополченческая бригада, 681-й и 682-й пешие воронежские дружины ополчения, 61-й, 62-й, 63-й, 64-й сводные эвакуационные госпитали. В Нижнем Новгороде солдаты и ополченцы восстали и отказались отправляться на фронт, а 15 000 солдат гарнизона города Смоленск подняли мятеж, захватили арсенал и выдали оттуда оружие рабочим города! Конечно, это был всего 0,5 процента из 10-миллионной армии Временного правительства, хотя только пятая часть армии была на фронте, и это был ещё меньший процент от почти половины взрослого мужского населения, прошедшего через призыв в армию — 19 миллионов, но эта малая толика была расположена в ключевых точках транспортной, промышленной и управленческой инфраструктуры Великороссии, что с учётом 2-х миллионов дезертиров в тылу, 3-х миллионов уже убитых, и 3-х миллионов выздоравливающих, не желающих из лазаретов и госпиталей возвращаться на фронт, для существующей деградировавшей системы государственной власти демократического типа в стране, погрузившийся в хаос хозяйственной разрухи и гиперинфляции, и которой больше никто не давал в долг, было летальным. Немудрено, что из Моссовета полки и части гарнизона, рабочие союзы, союзы эвакуированных, иностранных рабочих, мелких служащих и другие, стали отзывать всех депутатов от своих партий, выступающих за продление такого порядка вещей, и заменять их от себя депутатами-большевиками, провозглашающими немедленные и коренные преобразования жизни.
Продолжение последовало немедленно — 23 октября Моссовет, имея на своей стороне восставшую часть гарнизона, и будучи одним из законных выборных органов власти в городе, издал свой декрет N1:
— Приём и увольнение рабочих производятся с согласия фабрично-заводского комитета или районного совета рабочих депутатов, решение которого
является обязательным, приём и увольнение служащих производится с согласия комитета служащих.
— Против виновных в нарушении декрета совет рабочих и солдатских депутатов будет применять решительные меры силами милиции вплоть до ареста!
В отсутствие в Москве реально действующего гражданского и уголовного суда, внятной системы правопорядка, когда думская и рабочая милиции не реальная сила, а фактически охранные отряды, такой декрет — был апофеозом профсоюзной борьбы, заявкой на полную власть над частью капиталистических отношений, существенно ограничивая при этом возможности тех, кто привык вольготно жить на шее рабочих и служащих.
Василий тогда в третий раз встретился с Верочкой в номере “Метрополя”. Из всех пассий за три месяца московского сексуального безумия осталась она и ещё одна девушка — её подруга Сафочка де Боде. Творящиеся в городе грабежи, разгул, развлечения, кокаин, убийства и самосуды так повысили желание девушек и женщин, что он полностью вымотался. Вдобавок подружка Веры, баронесса де Боде — девятнадцатилетняя девушка-прапорщик, миниатюрная сумасбродка и любительница кокаина увлекла Веру в сферу лесбийской любви. Совместные любовные утехи с этой парочкой не заладились с самого начала, поскольку, приняв чистый аптекарский кокаин, девушки напрочь забывали о нём. Если бы в этот момент между ними оказался Дьявол, они бы и его заключили в объятия. Баронесса окончила Смольный институт благородных девиц, была на содержании харьковской знаменитости — эсера Савинкова среди многих его юных и малолетних девиц, потом оказалась брошена, когда Савинков сделался военным министром у Керенского и увлёкся несовершеннолетней женой своего друга-эсера. Тогда она вступила в партию кадетов, записалась в женский ударный батальон смерти. На площади у Исаакиевского Собора она стояла левофланговый на торжественной церемонии вручения под звук оркестра, игравшего “Марсельезу” и под песнопения попов, белого знамени с надписью: “Первая женская военная команда смерти Марии Бочкарёвой”. Война капиталистов до победного конца требовала нового пушечного мяса, новых смертников — на этот раз уже женского мяса, хотя кто стал бы развалившейся России отдавать потом репарации с Германии? Мёртвым не подают милостыни! Потом баронесса покинула мужеподобную Бочкарёву и уехала во 2-й Московский женский батальон смерти, где женщин благородного происхождения было больше, а порядки были не такими суровыми, как у Бочкарёвой, будто в многодетной крестьянской семье, с зуботычинами и подзатыльниками вместо обеда.
Потом она самостоятельно отправилась на четырёхмесячные офицерские курсы в Александровское училище, и назло дядькам-юнкерам, проходящим полный и трудный многолетний курс, а также в пику ветеранам фронта — юнкерам ускоренных курсов, она была досрочно произведена в чин прапорщика. Баронесса обладала такой чудесной кукольной внешностью, круглым личиком и огромными круглыми голубыми глазами, что в первый раз Василию даже было неловко соединятся с ней. Кроме всего она была почти мальчиком. Её почти безгрудая фигура сзади была похожа на мальчика — плечи были чуть шире, чем надо, а бёдра чуть уже. И запах от неё был не совсем женский. Благо, что она не курила. На улице баронесса в своей не по форме гусарской тужурке с меховой отделкой и кубанке с красным верхом чуть набекрень, в игрушечных лакированных сапожках со шпорами и сверкающими погонами, производила неизменный фурор. Вместо штатного револьвера Нагана в пехотной кобуре с большим клапаном-лопухом, она носила изящный, но чрезвычайно мощный, пробивающий на расстоянии 250 шагов две еловых доски, толщиной 25 миллиметров каждая, 7-ми зарядный пистолет бельгийца Браунинга в фирменной кобуре от торгового дома Зимина и Никифорова. Из всего множества личного зарубежного оружия, наводнившего Москву, этот пистолет был лучшим. Офицеры отдавали Софочке честь за десять шагов, барышни хлопали в ладоши, солидные господа кланялись и улыбались.
— Ах, какая красавица! — неизменно неслось ей вслед.
— Да здравствует свобода! — неизменно отвечала она.
Бандиты и налетчики её не трогали, нищие не домогались, а король преступного мира Ночной Король Хивы с Хитровки даже подвёз её на своём роскошном авто. Даже нахлынувшие из Питера для пополнения карманов за счёт грабежей и налётов делегаты Всероссийского съезда народов Кавказа, разъезжающие по ночам на машинах со стрельбой, были с баронессой галантны и учтивы, предлагая себя в покровители.
В марте месяце демократическая Россия после отречения царя всему уголовному миру объявила всеобщую амнистию. Тысячи уголовников заполонили разорённую и распавшуюся страну от края и до края. Москва стала бандитской столицей. За год до этого по весне в Москве было совершено 3000 преступлений, а весной 1917 свыше 20 000 — скачок преступности в семь раз! По кражам скачок в пять раз, по убийствам в десять раз! Раскрываемость убийств равнялась нулю. Кровавая бойня на фронте дала урок безнаказанных убийств, грабежей и изнасилований миллионам, и Москва застенала, заплакала под бандитскими ножами и обрезами, призывая спасителей от уголовных каст иванов, храпов, шпанки. Самая крупная Московская банда Сабана за полгода награбила денег и ценностей на сумму эквивалентную 5 тоннам золота. На Дмитровском шоссе банда ограбила семью фабриканта Иванова и хладнокровно убила после этого всех, включая женщин и малолетних детей. Бандиты для устрашения убивали милиционеров-рабочих — подзывали к машине и стреляли в упор, зародив слухи о "чёрных мстителях". В Банном переулке бандиты вывели жертв ограбления в сарай и зарубили всех топором — 10 человек, на платформе “Соколовская” Ярославской железной дороги они ограбили аптеку, изнасиловали жену аптекаря, погнались за свидетелями преступления, поднявшими шум на платформе и хладнокровно убили 7 человек, служащих железной дороги. Банда Яшки Кошелькова, имевшего при царе 10 судимостей тоже отличалась страстью к убийствам. Единственным реальным способом борьбы с бандитским беспределом в Москве был бы расстрел уличённых и захваченных на месте преступления, виновных в грабежах и насилиях. Однако Дума предпочитала использовать московских гангстеров на манер Моргана и Рокфеллера — для борьбы с рабочими и профсоюзами, протестующими против карточной системы, безработицы, войны и повальной коррупции. Бандитским чревом в Москве был Хитров рынок со своим королём по кличке Ночной Король Хивы. Только он мог поддерживать мир между основными банками Гусека из Петровского парка и с Бутырской заставы, Графчика из Екатерининского парка и Пименовской улицы, Краснощёкова, Хрящика и Матроса с Дмитровского шоссе, Бутырской заставы, бандитов из сёл Останкино и Свиблово, Бондаря из Марьиной рощи, Соло из центра города. Банда Швабе, сына бывшего начальника московской сыскной полиции занималась исключительно грабежами банков. Разгул бандитов, поддержанный оружием с фронта, набирал обороты — нападения на банки, квартиры, склады, убийства конвоиров, милиционеров, обывателей, похищение миллионов рублей, товаров, драгоценностей ширился. Многие бандиты, кроме всего прочего разъезжали по улицам Москвы на автомобилях и извозчиках, выбирали красивых женщин, хватали, увозили за город, где, угрожая оружием, насиловали. Бандиты очень быстро сошлись с богачами-мародёрами и торговцами-спекулянтами, образовав преступные синдикаты, на манер гангстерских семей в Америке под общим управлением Моргана и Рокфеллера. Таких случаев совместной работы было множество. Всё отягощалось ещё и тем, что в городе скопилось 170 тысяч беженцев и эвакуированных из западных районов бывшей империи, оккупированной австрийской и германскими армиями, в том числе 30 тысяч евреев, бежавших с отделившейся Украины и из Польши. Тысячи военнопленных немцев, румын, австрийцев, венгров, чехов так же были тут. Репрессии против бандитов глава города эсер Руднев проводить даже и не собирался — он был занят распределением городского заказа, продажей земельных участков, выдачей всевозможных разрешений, получением от промышленников и торговцев мзды и всем тем, чем занимались московские градоначальники при всех царях.
В рабочих районах Пресни или Замоскворечья баронесса де Боде не появлялась, но нетрудно было понять, чтобы ей вслед сказали там жены и матери безработных. Зная, чем занят Василий и откуда у него такие огромные деньги, роскошный номер в “Метрополе” с горячей водой, завтраком в постель, хрустящими накрахмаленными белоснежными простынями, откуда личное авто, охрана, телефон в номере, баронесса страстно желала включиться в его дело. Хотя большие деньги доверить он ей не мог, она по своему почину постоянно посещала чайные, особенно у Манежа, на Моховой и Охотном ряду, на Арбате, дешёвые и дорогие рестораны “Националь”, “Метрополь”, “Савой”, “Ампир”, “Англия”, “Люкс-Отель”, “Прага”, “Эрмитаж”, где часто собирались офицеры и прапорщики, студенты и купчики. Там она вербовала их в боевые отряды “Союза офицеров армии и флота”, “Республиканский центра” или “Общество экономического возрождения России”.
Её мечтой было командовать своим офицерско-юнкерским отрядом, дать бой большевикам, анархистам и левыми эсерам. Осторожность с деньгами Василий поставил во главу угла после того, как при передаче очередной суммы из Питера, Завойко, будучи одним из доверенных лиц Корнилова, намекнул, что Корнилов теперь должник Путилова — неудачный военный переворот позволил Путилову требовать назад свои пять миллионов рублей. За Корнилова поручился Каменка, сказав, что найдёт ему дело в Таганроге или Ростове-на-Дону. Но если Корнилов не вернёт или не отработает долг, люди из охраны Путилова его обязательно убьют, несмотря на всех его хвалёных чеченских нукеров-охранников и текинцев. Если Виванов мог сомневаться в честности чеченцев, то про туркмен он был другого мнения. Сформированный из туркмен конный Текинский полк, сохранял беспрекословное подчинение Корнилову, не плохо говорящему по-туркменски и по-ирански. Он у текинцев был в огромном авторитете. И что с того? В конечном итоге именно туркмены и казахи шли впереди войск Батыя, покорив для него Русь с помощью хашара — армии подневольных воинов из разных народов! Другая часть личной гвардии генерала, отлично кормящаяся за счёт всей страны — “отряд ударников смерти” капитана Неженцева численностью в полк, с особыми чёрно-красными погонами, а на стальных касках, на фуражках и рукавах в качестве эмблем череп над скрещенными костями или мечами. Среди армии, забывшей о дисциплине, и в такой же стране, где не было больше закона, именно такая личная гвардия убийц по призванию души только и могла обеспечить политику авторитет, верша казни и насилие по приказу предводителя. Вариант древнего князя и его иноземной дружины...
В любом случае, Василий не хотел остаться должным Путилову. Денег для вербовки он Софочке не давал, предпочитая встречаться с офицерами сам, но собственный отряд он ей всё-таки пообещал. Она так хотела убивать, и так жарко об этом говорила, особенно, когда рассказывала о расстреле на Невском демонстрантов из пулемётов офицерами-наёмниками, что ему было не по себе. Её кумиром был полковник Мин, генерал Корнилов и полковник Брандт. Она пугала его своей страстью и любовью к кокаину.
Когда она в очередной раз поругалась с Верочкой, на этот раз по смехотворному вопросу реальной или мнимой девственности Жанны д’Арк, он с удовольствием попросил знакомого швейцара за сто рублей не пускать больше женщину- прапорщика в номер.
— Барин изволили отъехать по делам-с! — заслоняя огромной тушей проход в вестибюль к стойке буфета в фойе под витражный световым фонарём, произнёс с удовольствием швейцар — сам из бывших полицейских урядников, явно давно ненавидящий эту посетительницу — наглую выскочку новой власти, — пускать не велено, барышня!
— Я не барышня, я прапорщик! — гордо произнесла Софочка, — я его в номере дождусь, как всегда!
— Не велено-с!
— Ах так, ах он пёс, bordel de merde, — истерично закричала юная дочь генерала, не догадываясь, что Василий в это время сидел с газетой за фикусом с другой стороны рояля, — собаки счастливее, чем он и все его бабы! Эфир, зефир...Так и предайте ему, швали, ублюдку и мрази, псу поганому! Не увидит он больше меня, не достоин! Enfant de pute!
— Слушаюсь-с!
Собак в Москве почти не было слышно, как это случилось почти сто лет назад при Наполеоне, захвативший первопрестольную. Тех давнишних собак перебили французские, польские и немецкие мародёры Великой армии императора Франции, теперь всех собак перебили начётчики и бандиты в первый месяц после отречения царя и установления демократической свободы. При ограблениях и реквизициях собаки погибали в первую очередь. В отличие от офицеров или жандармов, они не мои изменить присяге или перейти в другую партию — партию побеждающую. До отречения царя великороссы и матерились-то редко, и церковь боролась со всеми проявлениями свободы мысли, в том числе и со сквернословием. Матерщина во времена междоусобиц древних княжеств Руси защищала от нечистой силы, всуе не употреблялась.
Главными ругательствами всегда было имена животных: скотина, быдло, червь, собак, козёл, кляча. Имена потусторонних сущностей вроде ведьмы, чёрта или беса с лешим старались не употреблять, чтобы не навлечь на себя же беду.
Дураком называли искусанного бешеной собакой, ужаленного осой, больного, сумасшедшего. Остолопом обычно великорусские дворяне называло своих слуг, доведённых до состояния бессловесных столбов. Идиот — это в Древней Греции человек, отказавшийся участвовать в политическом процессе, отдавая предпочтение личной жизни, в высшем обществе превратился в обозначение и умственной отсталости. Пентюхом, то есть брюхом или пузом, был лентяй и дармоед, харей называли страшные маски, стервой был труп животного, падаль, поедаемая, естественно, стервятником. Шваль — по-французски — лошадь, и со времён наполеоновских солдат, вынужденных во время отступления зимой 1812 года есть лошадиные трупы, так называли нищих и трупоедов. Подлецом называли поляки малорослого или простого человека. Мерзавец и мразь — морозно-холодный, злой человек. Ублюдок — незаконнорождённый ребенок, зверь, родившийся от разных видов: скажем, осла и кобылы, собаки и волка, лисы и шакала. Фронтовики-латыши или армяне ругались матерно гораздо чаще великороссов, не понимая сакрального смысла чужих слов...
Глава 5. Возвращение в будущее
Путь от аэродрома Котельниково до станицы Пимено-Черни, вернее до западной части балки Караичева, занял совсем немного времени. Подъезжая к скоплению грузовиков, мотоциклов, автобусов, танков, бронемашин, людей и лошадей у этой пологой балки в двух километрах от Пимено-Черни, лейтенант Манфред Мария фон Фогельвейде чувствовал страшную усталость, чуть ли не обморок, отчаяние и тошноту. Но также, как не исчезает одна часть предмета, после того, как мы переводим с неё взгляд на другую часть, так не исчезает время и события после того, как они перестают фиксироваться нашим изменяющимся сознанием, то есть прошлое и будущее время, прошлые и будущие события — это одно и тоже множество, просто постепенно освещаемое тонким лучом нашего сознания. Открыв глаза, после резкой остановки грузовика, и после того, как "хиви" Володя воскликнул что-то нечленораздельное, он увидел через пыльное стекло с полукруглыми поцарапанными разводами от щётки дворника, разговаривающих о чём-то нескольких немецких солдат, в настолько запылённых кителях и брюках, что они казались пепельными. Они вяло что-то обсуждали над развёрнутой картой с другой группой солдат в пятнистых куртках с типичным рисунком для Вермахта — параллельными линиями Strich — эффектом дождя, в касках, обтянутых пятнистой тканью чехлов Tarnhelmuberzug с торчащими из шлёвок в разные стороны пучками сухой травы и маленькими веточками. Рядом с ними сидел унтер-офицер и справлял большую нужду с красным от натуги лицом. Манфред невольно задержал взгляд на камуфляже, поскольку не ожидал увидеть в этой импровизированной боевой группе современный камуфляж, а не привычную накидку Zeltbahn-31 с рисунком дубовых листьев — Eichenlaub и тому подобное. Эти хлопковые блузы-анораки Tarnhemd с бежевой изнанкой и рисунком, похожим на ковёр из опавших листьев на фоне травы или земли, обладали очень свободным покроем и имели по бокам прорези, позволяющие доставать до снаряжения под ними и доставать карманы мундиров. Куртки были надеты сейчас из-за жары прямо поверх нижнего белья. Рукава на запястьях стягивались резинками, по талии шли кулиски со шнуром, а воротник одновременно был капюшоном со шнуровой затяжкой. Камуфлированные хлопчатобумажные брюки на пехотинцах были надеты вместо обычных брюк, и заправлены в невысокие сапоги. На куртках имелись вышитые нарукавные орлы и погоны. Наверное, это была разведка из 64-го мотоциклетного батальона майора Грамса...
Дальше, за зарослями невысокого кустарника, стояли приземистые танки передовой боевой группы, крашенные в цвет пустыни, бронетранспортёры, бронемашины, зенитные самоходные установки, самоходные орудия, крытые и открытые грузовики разных марок, штабные автобусы и машины, мотоциклы. Медленно перемещались фигурки панзер-гренадер, разгружающих ящики боеприпасов, чернели комбинезоны танкистов и ремонтников, копающихся у своих боевых бронированных машин, занимались своими лошадьми румынские кавалеристы. По выползающей из-за неровностей местности ложбине со стороны железной дороги к балке тащились автоцистерны вперемешку с юркими мотоциклами и велосипедами. От балки жаркие вздохи воздуха доносили запах бензина и походной кухни, кофе и ещё чего-то приятного, кажется, как в ресторане, сегодня солдатам давали колбасу с рисом, значит, предстояла нелегкая боевая работёнка. Неподалёку от кухни, понуро сидели на открытом солнце на траве около сотни голодных до смерти, изнывающих от жажды пленных в разномастном обмундировании и даже в морской форме, а были и в гражданской одежде. Их никто не собрался кормить и поить, никто их не охранял, за исключением одинокого “хиви” с русской винтовкой с длинным штыком-иглой. Множество пехотинцев и танкистов боевой группы тем временем толпилось у видавшей виды полевой кухни русского образца ПК-39 в ожидании не то запоздалого завтрака, не то раннего ужина, однако, наличие горячей пищи в передовом отряде на виду в врага делало честь капитану Зауванту. Многие, усевшись в траве, курили или дремали. Над балкой густым облаком плыла серо-коричневая пыль, оседая на листьях кустарников, на траве, на броне, боках лошадей, на оружии и солдатских шлемах...
Водитель Володя, открыв дверь, почему-то по-русскими очень опрометчиво спросил их:
— Скажите, где командир боевой группы капитан Зейдель?
Он предвкушал отдых после ужасного дерби по жаре от Котельниково до Дона за запчастями и обратно, собирался посидеть в тени, покурить, может быть ещё много чего рассказать странному немецкому танкисту о превратностях истории России и о своей судьбы, о том, что он будет делать после войны, как будет рассказывать молодёжи о фронтовых днях в Вермахте, а они будут расширять глаза, когда он им будет небрежно повествовать о рядах большевиков, расстрелянных в противотанковых рвах, и как их утрамбовывали сельскохозяйственными тракторами для компактности — мёртвых с умирающими вперемешку, или о том, как он видел знаменитого военачальника Германа Гота, и юные слушатели буду затаивать дыхание в растерянности от его наград, не зная, что делать, брать автограф или просить вместе сфотографироваться, а он, получивший за службу земельный надел и батраков, будет над молодёжью посмеиваться, потешаться — потому что они не успели на войну, и не получили от немецких хозяев награды за услужение.
Немцы, услышав русскую речь из подъехавшего бескапотного грузовика Renault AHN, резко развернулись, вскинули автоматные стволы, щёлкнули затворами. Для них, находящихся как на острове в океане среди территории, насыщенной мелкими группами противника, дезертировавшего или ещё сражающегося, такое появление русского рядом с собой даже в расположении крупного военного формирования могло означать смертельную опасность, а старая военная форма Вермахта и повязка “хиви” на рукаве водителя была им сразу не видна.
На удачу всё обошлось благополучно, непроизвольного выстрела не было, а когда “хиви” повторил свой вопрос по-немецки, ему хотя не ответили, но и издевательств не последовало. Увидев, как из кабины медленно вылезает на пыльную траву офицер-танкист, они вообще успокоитесь, приветствовали лейтенанта, и вернулись к своему разговору.
— Чего-то я их не узнаю, в передовой боевой группе всегда всё так быстро меняется! — проворчал русский шофёр, вытирая пилоткой ещё недавно коричневое от загара, а теперь красное от жары и испуга лицо, — похоже, они меня тоже не узнали...
Манфред, едва ответив на приветствия, оглядываясь по сторонам, подошёл к солдатам. Пейзаж вокруг балки был всё тем же, что и все предыдущие дни пейзажи, видимые из поезда: пыль и дрожащий раскалённый воздух, а вдали в разрывах лесопосадок, между плотными серо-зелёными кустарниками, будто разбитое и разбросанное в траве оконное стекло, блестела река. Курмоярский Аксай, несмотря на летний межень, был полон воды. Балки и овраги, начиная от Радыка и Сухой до Нагольной и Лога щедро снабдили его влагой ночных тропических ливней. Эта калмыцкая река пряталась в крутых берегах речной поймы, но в местах поворотов виднелась вся. За полосой лесопосадок просматривались камышовые и дощатые крыши домов селения — это маленькая станица Пимено-Черни. Больше похожие на сараи для скота, дома располагались среди садовых деревьев. Дальше на востоке висели миражом в колеблющемся воздухе голубые полоски строений каких-то животноводческих ферм с серебряным столбиком водокачки. Ещё дальше в небе застыли, будто неподвижно, на высоте облачности, столбы чёрного дыма, словно где-то в степи извергался индонезийский или исландский вулкан. Наверное, это горела нефть или что-то подобное. Дым далёкого и свирепого пожарища наклонялся на северо-восток, в сторону Волги и Сталинграда, повинуясь тропосферному воздушному потоку. До Пимено-Черни река текла почти строго с востока на запад, после петляла в юго-восточном направлении, образуя как бы гигантскую излучину. От следующего селения река опять поворачивала на запад, уходя затем на северо-запад к Котельниково, к Дону и Цимле. То тут, то там кроме оврагов встречались старые русла реки, заросшие кустарником и деревьями, меандры и ямы…
Один из солдат, с чёрным от загара и пороховой гари лицом, слабо присвистнул, будто из чайника вырвалась струя перегретого пара. Он что-то обвёл грязным ногтем пальца на развёрнутой на весу карте. Другой тоже потыкал в карту пальцами, кивая в сторону опушки леса.
Подошёл и Володя, всё ещё не жив, ни мёртв от происшествия, извиняющимся жестом подняв вверх ладони и изображая на лице подобострастно улыбку. Немец глянул куда-то в сторону реки через свой бинокль 6X30, махнул Володе рукой. Жест мог означать только одно — “Убирайся!”
— Мне нужен капитан Зейдель, — сказал Манфред унтер-офицеру, одержавшему, наконец, победу над содержимым своего кишечника, и вставшему на ноги, — где его найти, я буду командовать танковым взводом по очереди с лейтенантом Вольфом.
— Да, да, он тут! — нестройно ответили хором унтер-офицер и его разведчики, и почему-то заулыбались.
Они бросили рассматривать карту, закурили белые сигареты, всё те же дрезденские “Mokri superb", чиркая зажигалками "Вдовушка".
Провожая насмешливыми взглядами торопливо уходящего русского, лейтенант оглядел крыши деревни, верхушки деревьев близкого леса, буйно заросшие зеленью, благодаря близости реки, огороды. Он взял сигарету из протянутой ему пачки. Унтер-офицер застегнул поясной ремень брюк, и произнёс с явным южным тирольским акцентом:
— Сворачивай карту, Вилли! Всё, ясно, “Иваны” прикрывают фронт от переправы севернее! Нужно пройти по оврагу, что ведет южнее, прямо им во фланг, и посмотреть, можно ли по нему скрытно подойти к реке и атаковать оттуда!
Унтер-офицер старался говорить на Hochdeutsch — стандартном немецком языке, но получалось от этого ещё хуже. Он, как и любой тиролец в обществе северных немцев, очень стараются говорить на Hochdeutsch, но лучше бы он не старался, поскольку Манфред, например, не разобрал ни слова, а скорее догадался о смысле сказанного исходя из мизансцены. Австрийцам просто-напросто непривычно и неудобно было говорить на стандартном немецком языке. Если молодые австрийцы ещё могли поговорить на Hochdeutsch, то поколение постарше и не пытается этого делать. Им проще было объясниться с тобой знаками и восклицаниями, нежели по-немецки — ведь ничто не разделяет немцев и австрийцев сильнее, чем один и тот же язык.
Путаясь в ремнях автомата, бинокля и рифлёного цилиндра противогаза, Вилли свернул карту, сунул её в карман маскировочной куртки и сказал:
— Значит, можно давать ракету, чтобы разведгруппы 3-й роты унтер-офицера Эссера возвращались?
— Да, пусть Бергман стреляет ракетой, если не забыл, как это делается!
— Никак нет. В сторону от русских позиций, для ориентации Йозефа Эссера! — ответил Бергман — заросший рыжей щетиной солдат, — всё помню: белый сигнальный парашютный патрон — сигнализирует, что здесь проходит линия фронта или показывает наше подразделение, красная ракета с одной или двумя звёздочками сигнализирует, что русские начали атаку, что враг в той стороне, куда летит ракета, что требуется заградительный огонь, зелёный сигнальный патрон требует временно прекратить огонь или другие действия, дымовые сигнальные патроны с облаком дыма или дымовой трассой — сигнал “Приближаются или атакуют танки русских”, свистящий патрон — “Газовая атака”...
— Молодец, что не до конца отупел от жары и пороховых газов!
Бергман вытащил из кобуры, скрытой под камуфляжной курткой, 26-миллиметровую ракетницу. В отличие от привычного Манфреду сигнального пистолета Walther Leu.P, для отстрела осветительных, сигнальных, дымовых и звуковых патронов, у солдата был новый сигнальный пистолет Moritz & Gerslenberger EM-GE образца 1942 года, отштампованный из тонкой листовой стали. Лейтенанту с грустью подумалось о том, что экономия ресурсов страны начала сказываться и в таких мелочах. Из скрытой под курткой 12-зарядной патронной сумки Бергман извлёк цилиндрический патрон с зелёной риской. Зарядил, поднял руку, прищурившись, выстрелил в сторону поля подсолнухов.
Ракета, роняя искры, ушла над головами в сторону от леса. Осветительный патрон сработал на высоте 50 метров, и 15 секунд в голубом степном небе висела ослепительная дьявольская зелёная звезда, видимая на расстоянии нескольких километров...
— Это дочка сигнальных индейских костров! — сказал развязно, подошедший тем временм к своему брату Отто фон Фогельвейде, — надо уже побороть отсталость в нашей армии и перейти на достаточное количество небольших радиостанций для связи. А то американская сахарная газировка “Coca-Cola” и “Fanta” у наших снабженцев есть — и даже карточная система на их производство не распространяется, а вот американской связи у нас нет, а она была бы полезнее, чем “Fanta”. Говорят, у американцев есть уже рации фирмы Motorola по прозвищу “ходи и говори”, которые можно носить в руке как телефонные трубки, как сейчас было бы хорошо их иметь, лучше, чем ракетами-то стрелять, как в прошлую войну.
Унтер-офицер исподлобья поглядел на розовощекого юношу с сияющими как звезды голубыми глазами, в чёрном танкистском комбинезоне и бежевой кепи Африканского корпуса с галунными нашивками фельдфебеля на рукавах.
— У меня жена из лимонада “Fanta” детям суп варит с кашей — сладко и сахара в ней много, детям нравится! — устало сказал через некоторое время солдат с надписью химическим карандашом на ткани чехла шлема: “Da hin ich Haus!“, — жалко, что “Coca-Cola” теперь непросто достать, только “Fanta” в избытке в продаже... Эти американцы нам специально перед войной отсталую технику поставляли и оборудование, чтобы мы опять им проиграли войну.
— А мне больше по душе стрельба из Sturmpistole, — сказал унтер-офицер, не обращая внимания на гастрономические темы товарищей — вот это действительно нужная вещь для армии, не то, что телефоны без проводов!
В 1942 Вермахт получил специальный 26–миллиметровый нарезной боевой пистолет Kampfpistole Z — KmP.Z на базе ракетницы для стрельбы гранатой Sprengpatrone–Z на дальности до 200 метров и с радиусом поражения осколками до 20 метров. Одновременно германская пехота применяла и старый, широко распространённый и любимый в войсках гранатомётный комплекс из 26-миллиметрового сигнального пистолета Вальтера Leu.Р с противопехотными осколочными гранатами 326 и 361LP и противотанковыми кумулятивными гранатами 326 HL/LP и Н26LP, поражающими бронетехнику с толщиной брони до 50 миллиметров на дистанции до 100 метров. Для стрельбы из этого пистолетного гранатомёта полагался приклад и складной прицел, рассчитанный на дистанции 100 и 200 метров. В отсутствии миномётов и гаубичной артиллерии, при навесной стрельбе, осколочные пистолетные гранаты эффективно убивали людей в лесу и населённых пунктах, проделывали проходы в проволочных заграждениях. Боевой пистолет KmP.Z с помощью противотанковой надкалиберной кумулятивной гранаты с бронепробиваемостью 80 миллиметров на расстоянии до 75 метров мог уничтожать танк Т–34 на ближних дистанциях! Русские долго даже представить себе не могли, отчего вдруг при отсутствии вблизи артиллерийских орудий их танки пробивались и горели один за другим! Вариант немецкой карманной артиллерии являла собой и оригинальная импровизация — сигнальный пистолет Walther Leu. Р. превращённый в орудие убийства Sturmpistole с помощью вкладыша с нарезным стволом–лейнером Einstecklauf. Этот вкладной ствол позволял широко распространённому сигнальному пистолету вести стрельбу осколочными гранатами, сигнальными и осветительными патронами. Ружейные гранатомёты имели более мощный боеприпас, специальное противотанковое оружие также превосходило бронепробиваемость гранаты 42 LR штурмовых пистолетов, но дешевизна и компактность сделали полмиллиона изготовленных штурмовых пистолетов неожиданно смертоносным оружием в стеснённом городском бою...
Вслед за Отто к разведчикам подошёл Эрвин в лёгком тропическом кителе оливкового цвета с эмблемами “череп и кости”, в бриджах, заправленных в высокие зашнурованные ботинки.
— Привет, товарищи! — сказал он, явно бодрясь, — как дела?
— Мы уже умерли... — сказал кто-то из солдат, пуская сигаретный дым, и не поднимая головы на солнце.
— Господа танкисты, желаю всего... — проворчал унтер-офицер, вминая каблуком в сухую траву тлеющий окурок папиросы, — а вы тоже, поболтали, девочки, отдохнули, теперь пошли проверять овраг, что ведёт к реке. Вперёд!
Не обращая на танкистов больше внимания, пешая разведка двинулись по склону балки к тому месту, где неглубокая выемка обозначала начало оврага, идущего к реке в сторону русских позиций. Манфреда поразило безразличное спокойствие людей к тому факту, что они шли навстречу врагу. Они делали это так, с такой ленивой болтовнёй, словно шли играть в домино или пить пиво. Разведчики на ходу вытянулись цепочкой, расстегнув из-за духоты и жары все пуговицы задубевших от грязи и пота камуфляжных курток и кителей.
— Может, стоило дать всё-таки трёхцветный сигнал? — задал сам себе вопрос Бергман, уже заходя по пояс в ковыль на дне оврага.
— Тогда вторая ракета означала бы, что “иваны” ушли. Да... Положение как в публичном доме, когда девка не помнит, скольких за ночь обслужила. Я-то думал, почему обер-лейтенант посылал меня, унтер-офицера на рядовую разведку оврага, а теперь я вижу, что он правильно не доверял вашему разгильдяйскому отделению, — пробормотал унтер-офицер, отстёгивая от пуговицы мешающий ему сигнальный фонарь "Diamon", и сунув его за пазуху идущему рядом солдату, — надо быть собранней, Бергман, пора оставить свою отпускную расслабленность.
Через десяток шагов все разведчики сняли стальные шлемы, открывая коротко стриженые головы слабому движению воздуха, закатали по локоть рукава. Среди стеблей полыни и ковыля то и дело попадались выцветшие, вымытые дождями румынские листовки, сброшенные с самолётов много дней назад. На листовках был изображён усатый и носатый чернявый человек в фуражке с красной звездой, рубящий топором земной шар. Надпись на румынском и русском языке гласила, что комиссары — это обезьяны, подлежащие уничтожению.
Долговязый молодой солдат брезгливо зацепил двумя пальцами измочаленный жёлтый листок, прочёл надпись, плюнул себе под ноги:
— Кретины, только бумагу умеют переводить, да раскидывать с высоты, чтоб Иваны картошкой их не дай бог не сбили. Летают на тарахтелках, как их...
— IAR — Industria Aeronautica Romana, — хрипло подсказал идущий следом солдат со сморщенным, как старое яблоко загорелым лицом, — что румыны не сделают, всё по лицензии и всё получается, как швейная машинка.
— Ну да, эти румыны только и умеют, что немецкую колбасу жрать, да отсиживаться за нашими спинами. Правда, Эрих?
— Ну, по-разному бывает, — проворчал идущий следом разведчик с чёрными кругами гари, собравшимися вокруг глаз из-за резинок пылезащитных очков, — а так, конечно, их король Михай слабее итальянского Виктора Эммануила будет.
Впереди дрогнула трава и шарахнулись в сторону две одичавшие собаки, похожие на тех, что постоянно следовали за 14-й танковой дивизией, и по ночам терзали трупы “иванов”.
— Фу, шакалы! — сказал Эрих, чуть заметно передёргивая плечами под мешковатой маскировочной курткой, — зато идут, куда хотят...
Никто ему не ответил. Все двинулись дальше, оглядываясь по сторонам. Высоко в небе появились шесть бомбардировщиков Heinkel He.111. Они прошли дальше на северо-восток. Ещё выше в небе проплыли сопровождающие их маленькие точки истребителей.
Бергман задумчиво проводил взглядом самолёты, теребя успевшие отрасти за время отпуска жёсткие волосы с пятнами седины. Из-под его ног со дна оврага взлетела какая-то небольшая степная птица, заставив его нервно дёрнуться, и осатанело, по-футбольному ударить ногой по траве. Вверх подлетело, рассыпаясь и кувыркаясь в воздухе, небольшое птичье гнездо. Попадали и вдребезги разбились маленькие краплёные яйца.
Эрих вгляделся в одно из них, сокрушённо покачал головой.
— Эх, зря, дружище, сообразили бы яичницу потом, — прошептало он, — у Матиаса из второй роты есть хорошая сковорода.
— А он ещё не скопытился, старая жадина? Никак не может собраться с духом и отдать мне десять рейхсмарок, проспоренные ещё в Миллерово. А на счёт яиц не печалься, главное, чтоб свои уцелели.
— Тебе хорошо, Бергман, ты только что из дома, поел домашних пирожков. А мы не ели яиц уже месяц.
— Ты думаешь, я в Берлине обжирался? Чёртово ветрило, как бы не так! Там со жратвой не лучше, чем у нас. Конечно, партийные товарищи и СС жрут всё подряд... — со вздохом сказал Бергман.
Эрих повернулся, уставившись на него взглядом филина, на секунду задержался, поджидая его.
— Ты что, скис? Из-за ракеты? — спросил он товарища, — ерунда, Хауссер всегда чем-то недоволен, унтер есть унтер...
— Да нет, ракета тут не при чём, — вздохнул Бергман, — никак не привыкну я снова к этой степи после берлинских улиц...
— Везёт тебе, а я вот ни разу в Берлине не был, даже проездом. Нас и везли-то на формирование через Киль. А как там, в Берлине? Рейхстаг ты много раз видел?
— Смеешься? Я в пяти минутах ходьбы живу от Рейхстага, на левом берегу Шпрее.
— А она широкая, Шпрее, купаться в ней можно?
— Какой там купаться, сразу в полицейский участок загребут. А потом вода уж больно грязная, с канализацией, и берега все в граните, и всякие железки от пристаней и так деле в ней торчат в разные стороны — неуютно. Лучше на озеро Крумме Ланке в Грюнвальде ездить купаться в солнечный день. Там павильончики, лодочки на прокат, шезлонги, пиво, женщины красивые в купальниках, вода прозрачная как хрусталь — песчаное дно везде видно, где нет камыша. Но всё равно красивая она река...
— Конечно — это Родина твоя! Да-да...
— Да-да... Все в Берлине любят светлые платья, пышные причёски, туфельки, носочки, и не верится, что хлеб и маргарин продают по карточкам, а бомбы могут в следующем ночь снести твой дом до основания вместе с тобой. В кинотеатрах крутят музыкальные мелодрамы с Марикой Рёкк, хороший фильм я смотрел — ”Г.П.У” с красоткой Лаурой Соляри про большевистский террор секретной полиции против хороших людей и про сталинские репрессии, ещё видел “Мы делаем музыку” с Лизой Вернер, ещё смотрел два раза “Большая любовь” с Зарой Линдер. На улицах чистота, даже там, где сильно разбомбили...
— Стой, как это, сильно разбомбили?
— Вот так, Эрих! — сказал Бергман, и щетина на его щеках встала дыбом, — англичане, эти вонючие островные обезьяны, с нового года бомбят Берлин, да что Берлин, всю западную Германию уже на на шутку, пока мы тут в России загибаемся. А хромой Геббельс с боровом Герингом до сих пор кричат, что ни одна бомба не упадёт на германские города. А наш обер-лейтенант туда же! Он же раньше меня ездил в свой Росток и ничего не сказал нам, что там произошло в апреле. Там груды битого кирпича вместо города остались после авиналётов, сплошное братское кладбище, а он говорил нам, будто там всё хорошо. Пока мы тут в степи сражаемся с “иванами”, проклятые “томми” у нас дома наших жён и детей всех перебьют. Гибель города Ростока может повториться с любым городом Германии и с Берлином тоже!
— Да, не думал что наш ротный такое дерьмо! Врал прямо в глаза!
— Он тут ни при чём, ему не охота идти в рядовые. Меня ведь тоже предупреждали в комендатуре, когда я отмечался об отбытии, чтоб держал язык за зубами на счёт бомбардировок и уменьшении норм по продовольственным карточкам, чтобы не болтал, когда вернусь на фронт. Иначе мне грозит штрафная часть или концлагерь. Но только они забыли, что меня ниже уже разжаловать нельзя — я и так рядовой, и засунуть дальше некуда — наш 64-й мотоциклетный батальон и так как штрафная рота. Тут в степи и так самое пекло, конец света и страшный суд, и чёртово ветрило!
Бомбардировки Германии...
В начале войны Англия и Франция не бомбили политические и промышленные центры Германии из-за нежелания мешать подготовке и нанесению Гитлером уничтожающего удара по стране коммунистического социализма — Союзу ССР. В Германскую промышленность, в её военные технологии и Вермахт промышленные, банковские круги США, Великобритании, Франции, прежде всего структуры Баруха, Моргана, Рокфеллера, барона и лордов Ротшильдов, английская королевская семья вложили через специально созданный для этого банк международных расчётов — Bank for International Settlements за предвоенные годы сумму, эквивалентую 7000 тонн золота. Этот банк BIS, созданный Центробанками Великобритании, Франции, Бельгии, Италии, Германии и тремя американскими банками во главе с банковским домом J.P. Morgan, в том числе First National City Bank, частным японским банком императорской семьи решал вопросы по переводу на счета Рейхсбанка стартовых кредитов для скорейшей милитаризации нищей немецкой экономики на сумму эквивалентную 3000 тоннам золота уже в 1933 году. В таких условиях при дальнейшей широчайшей американской финансовой, технологической, научной и организационной помощи Гитлером была запущена грандиозная программа строительства флота и боевых самолётов, начата программа сооружения и реконструкции портов и аэродромов. За пять лет количество работников только в авиастроении выросло в 40 раз, а выпуск самолётов увеличился в 300 раз. Шло максимально ускоренное производство вооружений, накопление материалов, закупка цветных и редкоземельных металлов, нефти, сырья для военной промышленности, наращивалась собственная добыча. Заработали, созданные с американской, британской и французской помощью 60 авиационных заводов, 45 автомобильных и танковых, 70 химических и 15 судостроительных. К началу войны военная продукция в Германии составила 80 процентов промышленного производства, выводя её на первое место в Европе и второе в мире после США. Германии по “золотой продразвёрстке” властителей мира и при содействии банка BIS для наращивания мощи удара по Союзу ССР должны были достаться золотые запасы Чехословакии — 30 тонн золота, золото Греции — 50 тонн, Австрии — 80 тонн, Бельгии — 200 тонн, Голландии — 180 тонн. Естественно, что американцы, англичане и французы не собирались всерьёз бомбить своё детище —фашистскую Германию до тех пор, пока она не выполнит свою главную миссию — полный разгром или нанесение смертельной раны сталинскому Союзу ССР, после чего возникала вилка вариантов, как поступить с самой Германией.
Мнение хозяев мира относительно способов массового убийства людей с помощью авиации выразил послушный слуга короля Георга VI — премьер-министр Великобритании Чемберлен, заявив, что Великобритания не знает никаких общепризнанных международных законов относительно правил ведения воздушной войны.
Имея реальный шанс нанести сокрушающий удар по германской экономике дальней авиацией, тактическими бомбардировщиками и истребителями уже осенью 1939 года англо-французские капиталисты, естественно, этого не сделали, хотя большая часть промышленных объектов III Рейха, Рурский бассейн, Дуйсбург, Эссен, Дюссельдорф, Золинген, Вупперталь, Кёльн, Бонн, Мангейм, Штутгарт находились в 100-километровой зоне от границы. Один только Рурский промышленный район включал в себя 60 процентов всей военной промышленности Гитлера. Отправка большей части германской истребительной авиации в атаку на Польшу обеспечила тогда союзникам четырехкратное превосходство в истребителях для массированных атак промышленных центров и ночью и днём до полного из паралича. Но был поизведён только налёт на второсортный аэродром Ваальхавен...
Первыми стали бомбить гражданское население лётчики английского короля. Первые 30 английских 41-килограммовых бомб упали на мирное население Германии два года назад в Фрейбурге — в том числе одиннадцать бомб на Центральный вокзал, две на детскую площадку, убив 57 человек, в том числе – 22 ребёнка, 13 женщин, 11 мужчин и 11 военнослужащих. Все последующие налёты королевских ВВС берегли промышленность Гитлера, в которую были вложено ради прибыли гигантские деньги короля и других капиталистов через Bank for International Settlements, и налёты были направлены против городов и невоенных целей на северном немецком побережье, в особенности против Гамбурга и Бремена, городов западной Германии за редким исключением. Главными объектами бомбардировки первого периода войны кроме жилых домов для королевских ВВС были объекты коммунальной инфраструктуры. Устрашающим и логичным шагом английской науки убивать стало применение 400-килограммовых бомб и начало производства чудовищных 800-килограммовых тонкостенных “блокбастеров” — бесполезных на фронте — специальных разрушителей кварталов и убийц городских жителей. Ударам бомбардировщиков подверглись нефтехранилища и заводы по производству синтетического горючего. Рокфеллер и другие поставщики топлива Гитлеру были прямо заинтересованы в уничтожении горючего флота для увеличения объёмов закупок у них. Спустя год после краха Польского государства регулярным бомбардировкам стали подвергаться жилые кварталы Берлина исключительно из террористических соображений — на фоне сохранения и даже наращивания военного производства в Германии, целью атак на Берлин было дать повод Гитлеру атаковать английские города и Лондон. Это оправдывало бы короля за введение рабского военного режима в стране и начала получения по примеру Первой Мировой войны массированных экстренных займов у США для закупок вооружения с последующим возвратом займов за счёт взымания повышенных налогов с населения. Схема обогащения королевской семьи за счёт грабежа собственного народа повторялась, как и в первую мировую войну — на американские займы королевские предприятия во время войны строят уйму кораблей и самолётов по бешеным расценкам, обогащая правителей, а простой народ гибнет на фронте и в тылу, а потом возвращает кредиты непомерными налогами после войны...
Гитлер, как безмозглая, но подлая марионетка, сделал то, что от него хотели устроители войны — санкционировал бессмысленные с военной точки зрения налёты на Лондон, дав союзникам возможность оправдать теперь любые гуманитарные и военные преступления против гражданского населения Германии. Налёт возмездия 500 самолётов Люфтваффе осенью 1940 года на английский город Ковентри и сброшенные тогда 450 тонн зажигательных и фугасных бомб был истинным подарком королю и могли быть многократно перекрыты без реального ответа, что потом и произошло.
С начала 1941 года редко, когда налёты королевских ВВС совершались группами менее 100 бомбардировщиков. Подвергся опустошению второй по величине город страны — Гамбург, где были серьёзно повреждены машиностроительные заводы, электростанции, доки и судостроительные верфи, являющие угрозу для широкомасштабных перевозок вооружения и материалов через Атлантику в Англию из США. По той же причине был несколько раз разгромлен Киль — главная база немецкого военно-морского флота, центр судостроительной промышленности. Киль получил бомб больше, чем какой-либо другой немецкий город. В первом массовом налёте на него участвовали 300 бомбардировщиков, во втором 160. Прогресс по части убийства как всегда не стоял на месте, и в мае на городок Эмден были сброшены первые бомбы-блокбастеры весом в 1800 килограмм, действительно сносившие ударной волной и вакуумным воздействием целые кварталы домов вместе с жителями. Люфтваффе отреагировало на всё возрастающую угрозу на первый взгляд парадоксально — пропорцию поступления новых истребителей сместили в пользу Восточного фронта. Люфтваффе изначально замышлялось как наступательное оружие против Союза ССР, и Гитлер все оборонительные проекты беспощадно уменьшал при распределении производственных заданий. Войну с Союзом ССР Германия начала с приставленным к её затылку заряженным пистолетом со взведённым курком — 1000 бомбардировщиков короля Георга VI в 49 бомбардировочных эскадрильях. С этого момента каждую ночь в Германии простому народу английские капиталисты пускали кровь и кишки — в среднем по 100 бомбардировщиков за ночь бомбили города по площадям. Сильным разрушениям подверглись кварталы Билефельда, Мюнстера, Ахена и Касселя. Какую ночь, неделя за неделей, месяц за месяцем шли бомбардировки, не нанося, впрочем, роковых ударов по железнодорожному транспорту, мостам, плотинам, дорогам, узлам связи и командным центрам Рейха. После того, как в августе прошлого года Люфтваффе серьёзно увязли в войне с Союзом ССР, королевские лётчики сбросили на Берлин за один раз 82 тонны бомб, а к октябрю налёты на Берлин усилились, словно подстёгивая кнутом солдат и офицеров Вермахта, гоня их поздней осенью на Москву в операцию “Тайфун”:
— Солдаты Германии, быстрее уничтожьте русских коммунистов, пока мы не уничтожили все ваши семьи и дома!
В конце прошлого года 129 английских бомбардировщиков снова подожгли Киль, сбросив на город 138 тонны бомб, а к марту 1942 года Кёльн пережил 33 налёта общим количеством бомбардировщиков 2000, когда было сброшено около 7000 тонн фугасных бомб разного калибра и 150 тысяч штук зажигательных бомб различной конструкции. Дважды королевская авиация бомбардировала город по пять ночей подряд, убив 450 человек гражданских, 850 тяжело ранив и 25 тысяч человек оставив без крова. Однако ни один из крупных заводов Кёльна не был полностью выведен из строя более чем на месяц.
К концу года король Георг VI решил довести численность своих тяжёлых и средних бомбардировщиков с помощью американского капитала и американских заводов до 4000 единиц. Бомбовая нагрузка королевского авиапарка за год также выросла — на 70 процентов — прошло перевооружение на более современные машины. Бомбардировщики Armstrong Whitworth A.W.38 Whitley, Handley Page HP.52 Hampden, Bristol Blenheim были дополнены более мощными и живучими американскими бомбардировщиками Douglas A-20 Havoc/DB-7 Boston, Lockheed Ventura и английскими Mosquito B Mk IV. Остались в строю из довоенных королевских машин только мощные Vickers Wellington. На самый крупный на тот момент времени британский бомбардировщик Avro 683 Lancaster приходилось три четверти всего сброшенного бомбового груза. Максимальная боевая нагрузка этого нагрузка самолёта доходила до 12 тонн, сброс производился безнаказанно с 12 тысяч метров — недосягаемой высоты для немецких зениток и истребителей. Каким образом в такой обстановке, да ещё после зимней катастрофы Вермахта под Москвой, Гитлер решил объявить войну ещё и США, может быть ясно только при понимании того, на кого он в действительности работал со своими нацистами. Извне это выглядело так, будто Гитлер решил просто к 1000 королевским бомбардировщикам, убивающим немцев в их родных городах, прибавить ещё 1000 американских, чтобы Германия проиграла войну уже точно и при ещё больших потерях в людях и материальных ценностях.
Весной 1942 года 240 королевских бомбардировщиков за три часа сбросили 460 тонн бомб на завод Renault под Парижем, принадлежащий некоронованному королю Франции барону де Ротшильду, сбежавшему к тому времени в США. Было убито более 600 и ранено 1000 человек, 200 домов разрушено. День похорон жертв бомбежки был объявлен в южной Франции днём национального траура. Несмотря на это Renault через четыре месяца выпуск продукции даже увеличил.
Тогда же 215 самолётов вновь бомбили Эссен. 3000 зажигательных и 127 фугасных бомбы разного калибра и конструкции были сброшены лётчиками короля Георга VI на южную окраину этого города, но металлургические заводы Круппа снова не пострадали. Траур в Германии никто и не думал объявлять. Информация о побоище в Эссене была засекречена, как и сведения о жертвах других налётов до и после этого. Немцы должны были заниматься Восточным фронтом, а не думать, как бы им прекратить поскорее войну на Западе, заключив там перемирие, пусть даже против желания Гитлера, и все свои ресурсы направить против подлого короля Георга VI...
Одновременно Киль подвергся новому налёту, и снова пострадала судостроительная верфь, были разрушены 280 жилых домов. Бомбардировка другого портового города Любек, проводилась силами 234 машин, сбросивших на головы населению 300 тонн бомб фугасных и зажигательных бомб. Весь город оказался охвачен пожарами, уничтожившими 80 гектаров городской застройки, разрушив 2000 жилых домов, 6000 зданий сильно повредив, как будто когда-то новый Везувий стёр город Помпеи с лица земли. Была уничтожена городская инженерная инфраструктура, убито 400 гражданских и 800 тяжело ранено, 22 000 человек лишились жилья. В течение трёх недель горожане разбирали завалы, искали погибших и погребённых заживо.
Королевские и американские лётчики теперь использовали для уничтожения жилых кварталов сверхтяжёлые бомбы — Георг VI санкционировал применение чудовищных блокбастеров — 3600-килограммовых бомб “Super Cookie”. Такие сатанинские боеприпасы в Эссене сносили дома до состояния щебня и щепок на целом гектаре городской застройки одной бомбой. Человеческие тела исчезали во взрывах без вести десятками. Однако зажигательные термитные бомбы были страшнее — тонна зажигательных бомб, вызывая огненный торнадо, уничтожала больше, чем три тонны фугасных — до 5 гектаров городской застройки. Отдельные очаги огня быстро соединялись друг с другом, раскалённый воздух летел вверх, холодный воздух стремительно тёк к очагу горения по улицам и переулкам. Таким образом начиналась огненная буря, превращающая отдельные пожары в огромное огненное море, где несчастные люди даже не сгорали — они просто испарялись.
В течение апреля 1942 года последовали новые массовые налёты на Дортмунд, Эссен, Кёльн и Гамбург. Наибольший урон в апреле понёс Росток — порт на балтийском побережье. За четыре налёта из 520 самолётов на него сбросили 800 тонн зажигательных и фугасных бомб. Немецкий налёт на Ковентри годичной давности казался уже давно жалким лепетом. Город Росток оставался без газа, воды и электричества три недели, 6000 гражданских были убиты или пропали без вести и 10 000 тысяч человек были тяжело ранены. 80 процентов старой исторической части города полностью разрушились. Природные наводнения, ураганы и извержения поблекли перед рукотворным апокалипсисом. Цена апокалипсиса для короля была незначительная — всего 12 сбитых самолётов. И вновь никаких фатальных последствий для военной машины Гитлера не наступило. Немцев в Германии убивали как насекомых, не мешая им в то же самое делать в Союзе ССР, и даже придавая Вермахту дополнительную сатанинскую злобу на коммунистов, не желающий проигрывать и сдаваться, мешающих побыстрее свести войну к одному фронту. 30 мая состоялся налёт на Кёльн армады ещё невиданной в истории войн — 1046 бомбардировщиков “Wellington”, “Whitley”, “Hampden”, “Stirling”, “Halifax”, “Manchester” и “Lancaster”. За два часа они обрушили на военно-морскую базу и жителей города 1455 тонну фугасных и зажигательных бомб. 240 гектаров жилых построек были полностью разрушены, сожжены огненными торнадо — 19 000 жилых, промышленных и общественных зданий, 11 000 зданий повреждено серьёзно, и 33 000 зданий легко повреждено — почти столько же, сколько было повреждено и уничтожено во всех городах Германии с начала войны. Были разрушены или серьезно повреждены металлургические, химические, станкостроительные и машиностроительные заводы, доменные печи, заводы по производству искусственного каучука, дизелей для подводных лодок и аккумуляторов, другие производства, связанных с флотом. Убито 550, ранено 5100, остались без крова 67 000 человек. И снова — ни одного самолёта Люфтваффе не было снято с Восточного фронта для защиты населения, а ровным счётом наоборот. Убийство коммунистов на востоке Гитлер почему-то считал более приоритетной задачей, чем сохранения жизни своего населения и промышленности, точь-в-точь, как властители мира, назначившие его погонщиком Германии к рубежу полной военной и экономической катастрофы, уже не к частичному, а полного и безоговорочному закабалению своими кредиторами после войны навсегда.
Через два дня 1000 бомбардировщиков нанесли удар по Эссену, Оберхаузену и Мюльгейму. Металлургические заводы Круппа в Эссене, акционерами которых были промышленные и финансовые структуры Баруха, Моргана, Рокфеллера, Георга VI, естественно, вновь не пострадали. Потом своё получили жители Вильгельмсхафена, снова Гамбурга, Саарбрюккена, Дуйсбурга, Любека и Данцига...
Через две недели 1006 бомбардировщиков совершили новый налёт на Бремен — было сброшено 1450 тонн бомб. Зарево пожаров над 11 гектарами деловой части города и жилых кварталов встало до стратосферы, словно извергался вулкан. Огонь прорывался через крыши горящих зданий, образуя столб раскалённых газов высотой 5 и диаметром 3 километров. Этот столб подпитывался снизу более холодным воздухом. На расстоянии 2,5 километров от эпицентра пожарища за счёт этой тяги ветер достигал скорости 50 километров в час, а в очаге пожара вырывались с корнем деревья толщиной в метр. Когда температура внутри разогретой области достигала точки возгорания большинства материалов, вся она взрывалась огнём, в котором всё сгорало практически без остатка, то есть не оставалось ничего от только что горевших веществ. Только через несколько дней земля остыла настолько, что к этому району можно было приблизиться.
Немецкие дети Бремена... Внутри их детских чистых душ были когда-то папа, мама, песни, кошки, собаки, море, нежность, восходы и закаты, музыка и ветер. Теперь не было ничего. Там, где они ещё вчера звенели детской радостью и счастьем теперь простирались поля мусора, перемешанного с частями их разорванных и обугленных тел. Капиталисты-сатанисты торжествовали! Участвовавшие в этом налёте американские самолеты B-24 Liberator были произведены американским автомобильным, бронетанковым и авиационным промышленником Генри Фордом, сделавшим по указанию Баруха, Моргана, Рокфеллера и Рузвельта немало для подготовки Германии к войне, бывшего большим личным другом Гитлера, примером фюрера для подражания всем деловым немцам, чей портрет стоял у фюрера на рабочем столе.
— Я произвожу не бомбардировщики, я произвожу прибыль! — говорил Сатана-Форд по поводу строительства своего самого большого военного авиазавода в мире на деньги банка Моргана. Награждённый вторым после Форда Железным крестом германского орла — самой высокой наградой Германии для иностранцев, глава IBM Томас Ватсон, передав Германии технологии кибернетических машин для радаров и зенитной артиллерии, в то же время обеспечивая своим оборудованием англичанам и американцам автоматизацию расчётов параметров наведения на цели бомбардировщиков, тоже был одним из самых массовых серийных убийц в истории планеты. Если ты делаешь деньги на пособничестве массовым убийствам, тебе всё равно кого убивают — американских лётчиков или немецких детей! Погибшие в этой бойне в Бремене немцы даже не догадывались о там, что их смерть — часть коммерческого предприятия на крови, а вся избиваемая Германия — завод по производству прибыли на их кишках...
Но как может немец узнать о таком, о тщательно скрываемом, разве что можно интуитивно почувствовать, узнать как провидец, но это сфера чрезвычайно сложная для понимания, а тем более, для управляемого использования. Хорошо известно, что большинство важнейших решений в жизни человек принимает интуитивно. Кажется, что знания при этом не нужны, они нужны лишь при расчётах, связанных с законами природы или экономики, однако, интуиция остаётся важным приёмом и там. Большинство жизненных аллюзий не имеют границ только в одной отрасли знаний, множество жизненных случайностей искажают первоначальные расчётные планы, и чаще всего правильные решения захватывают области знаний широкого спектра, не поддающиеся точному расчёту и предвидению. Математики, физики и социологи знают, что при определенной детализации плана любая жизненная проблема становится неразрешимой. Тогда и настаёт время интуиции. Интуиция — это высокоскоростная мыслительная деятельность, расчёт мозгом вариантов решений проблем со скоростью, превосходящей управляемую мыслительную деятельность человека, в обход ряда мозговых центров и процедур, формирующих сознание. То есть, чем больше разнообразных знаний, сиречь информации имеет мозг при интуитивном расчёте решения, тем лучше, тем точнее будет решение человека. Ограниченность знаний вообще может исключить интуицию из арсенала мозга. Интуиция, скорее всего, и есть душа — непонятная, наделённая мистическими свойствами субстанция. Выражения — душа неспокойна, душа болит, душа светлая, душа мятежная, бездушный и так далее, при замене слова “душа” на слово “интуиция” всё объясняет очень точно. Душа — это не фантастическая субстанция, а реальная интуиция мозга, именно интуиция беспокойна, именно она светлая, именно она доставляет неприятные ощущения телу, сосёт под ложечкой или она мятежная, даже когда ясное сознание находится в противоположном состоянии и так далее. Душа поэтому и отсутствует у животных, поскольку у них нет знаний и понятий, позволяющих принимать решения интуитивно. Животные все решения принимают исходя из инстинкта и фактических данных текущего мира. Интуиция, как мысль, нуждается в как можно большем количестве информации. Отсюда формулируется и обратная задача для любой власти узурпатора — исключить, скрыть информацию фактическую, наполнить мозг информацией о правильности действий власти. Это не только создание из народа управляемой толпы, это лишение его души — интуиции, создание и тиражирование душ чёрных и мелких, с зачаточной интуицией, выбирающей всегда путь зла...
Вчера днём в трёх тысячах километрах от Курмоярского Аксая 640 королевских бомбардировщиков “Wellington”, “Stirling”, “Halifax”, “Manchester” и “Lancaster” сбросили на Дюссельдорф 1100 тонн бомб. На очереди был снова Эссен, потом город Бахум, Франкфурт. Хотели они — бомбили Германию вдоль, хотели — бомбили поперёк. Готовились к применению и особые сейсмические авиабомбы короля — 5,4-тонная Tallboy и 10-тонная Grand Slam. Бомба Tallboy была спроектирована так, чтобы при падении её скорость превышала скорость звука. При сбросе с достаточной высоты она проникала в землю на глубину 30 метров или пробивала 5 метров железобетона. При взрыве более чем двухтонного заряда из особо мощной взрывчатки “torpedo explosive” возникало локальное землетрясение, разрушающее все близко расположенные сооружения. 10-тонная бомба Grand Slam была ещё разрушительней — самой разрушительной из всех известных в истории. Конструктор этой бомбы, думая о том, как она будет убивать людей, вероятно в те моменты совокуплялся с Дьяволом…
Мощь двух сверхдержав — США и Великобритании обеспечивали господство в воздухе над территорией Германии, чего Германия не смогла добиться даже на Восточном фронте, даже в самые победные месяцы Блицкрига. Допустив массовое уничтожение жизненной силы немецкого народа на фронте и в тылу, сохраняя такую ситуацию для выгоды немецких и иностранных капиталистов, Гитлер, если и был вождём немецкого народа, то вождём, действующим против интересов большинства немецкого народа. Немецкий народ не выбирал Гитлера вождём — Гитлер пришёл к власти путём правительственного переворота, когда президент республики по указанию крупнейших капиталистов отказался от своей законной власти в его пользу. Уже имея власть, Гитлер закабалил немцев с помощью различных психо и социотехнологий до состояния рабов и подставил под пули и бомбы трёх самых сильных государств планеты. После массового убийства бомбами и пожарами немцев в родных городах, солдаты Вермахта на Восточном фронте вообще переставали признавать человечность и гуманность за что-то стоящее на планете. Расчеловечевание, осатанение, вселяемое в немцев властителями мира, позволяли этим капиталистам надеяться на долгую и прибыльную для себя войну, на нанесение Союзу ССР и Германии смертельных потерь, они хотели долгого и выгодного размена человеческих жизней на жёлтый металл под названием золото...
— Тише ты, вон Шумахер уже уши навострил.
— Дохлого пса ему в глотку, пусть слушает, доносчик проклятый. Что толку от его доносов теперь, когда мы все завтра кончимся в этой степи. Вон, мясорубка между Доном и Волгой всё набирает обороты. Русские вот-вот очухаются после Харьковского котла и разгрома под Миллерово, — заметно раздражаясь, ответил Бергман, — когда я проезжал Воронеж, попал в переделку; артиллерийскую дуэль дальнобойных батарей. Это был кошмар! Наши посылают на восток два снаряда, а оттуда возвращаются двадцать. Русские под Воронежем молотят по площадям, снарядов не жалеют. Румыны и венгры у Воронежа бросят фронт как пить дать, если “иваны” ударят с севера, а это у нас в глубоком тылу сейчас. Так что если они там скоро очухаются, тогда, чёртово ветрило, придётся нам здесь и на Кавказе очень туго!
В этот момент унтер-офицер поднял руку и остановился, вглядываясь в кустарник впереди. Всё разведчики тоже немедленно остановились, держа оружие наготове. Когда был подан знак двигаться дальше, Бергман продолжил говорит уже почти шепотом:
— Да ладно тебе, вроде неплохо мы продвигаемся пока на Кавказ...
— Ну да... Когда ехали по Германии, отпускников было полно, в вагоне ни сесть, ни лечь. В Польше уже половина из них только в вагоне была. У Минска осталось три человека в вагоне наших солдат с фронта, а на передовой у Миллерово вылез из поезда я один. Все остались по тыловым гарнизонам, да по комендатурам расползлись пока мы ехали. Я вообще слабо понимаю, кто же собственно у нас воюет на передовой? Русские предатели, хорваты и венгры с румынами? Вот так... А у “иванов” народу уйма. Мне один пехотный фельдфебель-отпускник в роскошной пивной на Потсдамер-платц рассказывал, как они сидели в жуткие морозы под Москвой, а “иваны” из Сибири пошли в наступление. Это был ад — снег по пояс, танки замёрзли, орудия заклинивало от мороза, пулемёты нужно было отогревать над кострами как жаркое из мяса, если, конечно удаётся достать дров или работать избу, солдаты превращались в ледяные статуи в караулах... А русские полезли ночью по горло в снегу, по не убранному минному полю и не порезанной проволоке, без танков, без авиации, с хилой артподготовкой, но зато всё в войлочных сапогах, овечьих шубах, с автоматическими винтовками и автоматами. Намолотили их там миномётами и артиллерией всё равно, что колосьев в хорошую жатву, и лежали они один на другом. И что ты думаешь? На следующий день попёрлись опять и опять с такими же потерями, и всё из-за каких-то двух сараев на отшибе деревни. И пришлось отступать и всё бросить. Понимаешь? Ни черта ты не понимаешь! Лично у меня после этого рассказа, услышанного за кружкой холодного пива бессонница началась, и не проходит, и постоянно такое ощущение, что нас вот-вот накроет азиатский вал и вынесет как гальку на берега Рейна...
— Я вот получил в марте письмо от своей жены Кэтти из нашего Ваттеншейда. Последнее её письмо. Долго уже не приходит больше... — сказал тихо солдат с забинтованной шеей и с трофейной советской винтовкой в руках, идущий следом за ними, — она писала, что в одну пятницу у них было за одну бомбёжку 12 убитых, в Эссене — 60. Самое ужасное было в Зендигегаузене. Когда вечером начинается тревога, она теряет голову, хватает из кроваток детей, заворачивает их в одеяла и бежит в убежище. Её охватывает страх, как только наступает вечер… Бедняжка, Кэтти, ещё много ей придётся пережить за эту осень...
— Эй, чего вы там разболтались? — окликнул их солдат с припухшими веками маленьких глаз, и выпущенными маскировочными брюками поверх сапог, до этого внимательно слушающий разговор, — что за пораженческая агитация?
— Иди ты в задницу, Шумахер, — глухо сказал Бергман, — стукач ты!
— Полегче, я могу и по морде съездить! — огрызнулся Шумахер.
— Прибереги свой пыл для “иванов”...
— Без тебя разберусь. У меня, между прочим, Железный крест!
— Да знаем мы, как ты его заработал! Вон наш унтер-офицер Хауссер голыми руками столько коммунистов передушил, сколько ты сигарет не выкурил за всю жизнь, а у него нет даже медали, да в отпуске за два года ни разу не был. Зато задницу никому не лизал!
— Это я, что ли, лизал?
— Да пошёл ты! — неожиданно почти выкрикнул Бергман, — гестаповская ты ищейка!
— Эй, кончайте орать, не в кабаке! — зло рявкнул унтер-офицер, — с ума сошли? “Иваны” от нас в ста метрах, а вы тут устроили дурацкую ссору!
— Ты хоть бы знал, что такое гестапо, свинья ты тупая! — сказал Шумахер и вдруг остановился, щуря свои маленькие глазки, — гестапо — это аббревиатура от Geheime Staatspolizei — тайная государственная полиция Министерства внутренних дел Рейха. Здесь, на оккупированной территории, в состав Рейха не входящей, гестапо вовсе нет. Здесь действует рейхсминистерство восточных территорий Розенберга, и оно к гестапо отношения не имеет...
— А полиция безопасности и СД — Sicherheitsdienst, то есть служба безопасности рейхсфюрера СС? А полевая жандармерия и тайная полевая полиция Вермахта в прифронтовой полосе и в ближайшем тылу? Или Абвер-2 — военная контрразведка Вермахта? На кого ты работаешь, доносчик?
Бергман вдруг швырнул на землю свой шлем, молниеносно сбросил с плеча автомат с откинутым прикладом и бросился на Шумахера, замахиваясь, с намерением нанести удар кулаком в челюсть сбоку. Шумахер успел рукой с обломанными ногтями, схватить Бергмана за воротник. Имея более высокий рост и более длинные руки, чем у Бергмана, он удержал дистанцию, и потому удар крюком пришёлся не в его щетинистый подбородок, а в пустоту.
Эрих и солдат в камуфляжной куртке без погон, тут же бросились к ним и повисли на руках Бергмана.
— Пустите меня, дайте я врежу в морду этой гестаповской свинье! Сколько тебе платят за доносы на товарищей? — зашипел как змея Бергман, пытаясь вырваться, — в Берлине каждый второй — стукач, так неужели, мы будем терпеть их и тут, на передовой?
— Я тебя сейчас уделаю, как наш тяжеловесный боксёр Макс Шмелинг американского негра Люиса уделал!
— Вообще-то негр победил Макса, а последний раз, а не Макс еврея!
— Зато Макс ему всыпал не слабо!
Унтер-офицер Хауссер неожиданно проворно, словно огромная кошка, оказался рядом с ними и обхватил драчуна руками, как стальными обручами, со словами:
— Идиот, тише, ты нас всех погубишь!
Стеснённый его стокилограммовой тушей, Бергман не мог сделать больше и полшага. Хауссер, глядя по сторонам, продолжил:
— Мне жаль, но после отпуска ты стал бешеный, и я буду просить обер-лейтенанта больше не давать тебе отпуск, несмотря на все возможные будущие заслуги. О драке будет доложено по команде. Напишете мне оба рапорт.
Бергман насупился, рассматривая царапины на ладони, и проворчал:
— Вы же сами всё видели, господин унтер-офицер, зачем же бумагу марать?
— Я сказал — по команде. Рапорт на моё имя. Ясно?
— Слушаюсь! Нервы...
— Теперь все шагом марш! Нервы... — он отпустит Бергмана, и подтолкнул локтем угрюмого Шумахера, — вперёд!
Бергманн задержался, подбирая своё вооружение. Догнав разведчиков, он увидел, что всё они в напряженных позах уже лежат, готовые к бою, а к ним медленно и беспечно идут по дну оврага между кустами и островками высокой травы несколько “иванов” с противотанковыми минами и маленькими лопатами в руках...
После того, как Манфред было оправился к группе офицеров у бронемашин и лёгких танков Pz.I и Pz.II, указанных разведчиками мотоциклетного батальона, проходя снова мимо своего грузовика, он опять столкнулся с Отто. Его голубоглазый брат хитро щурился. Вялый поток душного жаркого воздуха шевелил маленький чуб соломенного цвета на его коротко стриженой голове. Выгоревшие на солнце волосы казались седыми. Кобура с его любимым пистолетом P08 Parabellum — грозой пленных, цыганок и беженок, висела на ремне через голую шею на животе.
Вокруг беззвучно колыхались на ленивом жарком ветру листья кустарников и стебли полыни и ковыля, звенели цикады. Роями носились мухи, садясь на потные, почерневшие от загара лица солдат, “хиви” и лошадей, на нагретые солнцем стальные шлемы, стволы пулемётов, чёрными тушками стоящих в траве. Танкисты, в большинстве своём раздетые по пояс, в пилотках, чтобы не угореть от солнца, маялись у своих машин, не зная, чего бы ещё проверить и подмазать. Они доливали в резервные навесные баки из широких чёрных и зелёных канистр, квадратных банок и других ёмкостей быстро испаряющийся, как фата-моргана бензин, деловито простукивали ключами и молоткам гусеничные траки и колёса, по-железнодорожному определяя на слух исправность подшипников, ныряли головами в распахнутые люки, включали электроцепи, проверяли по шкалам приборов уровень и давление масла, наполнение гидроприводов, в общем, делали всё то, чем занимались бы ремонтные отделения рот и батальона, будь они сейчас с ними, а не разбросаны по все степи у неисправных машин или, что ещё хуже, в качестве пехотного охранения, занятых в степи населённых пунктов, необходимых для поддержания снабжения и связи. Вообще, в отличие от танковых рот РККА, танковые роты Панзерваффе на своё счастье имели свои собственные ремонтные отделения — Kfz.Instandsetzungsgruppe, по сути, настоящие полевые мини-танко-ремонтные предприятия. Два десятка опытных ремонтников, оснащённые мотоциклами с колясками, легковым автомобилем-мастерской, грузовиком с оборудованием, запасными частями, двумя полугусеничными тягачами, как ангелы-хранители колдовали над танками днём и ночью, освобождая танкистов от этого трудного дела. Сейчас их было не видно здесь, в передовой боевой группе. Другие солдаты тоже переливали из бочек и канистр жидкости, но жидкости не колыхались в воздухе пятнами испарений, как будто летало жидкое стекло — это был не бензин, а вода. Без первой жидкости в раскалённой степи останавливались машины, без второй останавливались люди. Миномётчики отцепляли и перекатывал на руках на позиции неуклюжие туши шестиствольных химических миномётов, кажущиеся частями разобранного церковного органа. На ходу крутили рукоятки маховиков наводки, определяя исправность тонких механизмов после невольных испытаний кочками и ямами в движении по степному бездорожью.
Артиллерийские наблюдатели быстро тянули чёрные телефонные провода по дну балки, перекрикиваясь о чём-то с солдатами из боевого охранения, каски которых виднелась в траве на вершине склона.
Два опорожнённых бензозаправщика Sd.Kfz.5 Hensel и трофейный советский аэродромный бензозаправщик Б3-35 на шасси трёхосного грузовика ЗИС-6, завывая на подъёме моторами, один за другим выворачивали из скопления людей и техники, выезжали из балки наверх и медленно скрывались в облаках коричневой пыли. Сидящие между полевой кухней и горой 20-литровых канистр, пленные каждый раз замирали от голода, когда повар накладывал танкистам или панзер-гренадёрам в алюминиевые термосы гуляш и кашу. Угрюмые, оборванные советские военнопленные, многие с совершенно монгольскими, азиатскими лицами, тёмные от солнца и грязи, в остальное время глядели вокруг непонимающими, будто лишенными человеческого начала газами. Как и большинство русских, они были низкорослые, с круглыми черепами, маленькими челюстями, покатыми подбородками, глубоко посаженными глазами. “Хиви” Володя, вместо того, чтобы со своими товарищами разгружать машину и заниматься делом — ремонтом танков и машин боевой группы, зачем-то уже стоял около пленных, и о чём-то говорил с “хиви”-конвоиром в кубанской плоской шапочке из каракуля, жестикулируя и хлопая себя ладонями по бёдрам. За спиной Отто на корточках около бампера сидел Эрвин, и своими толстыми руками, распирающими рукава рубашки, орудовал в каком-то сером почтовом мешке с надписью по трафарету Deutsche Reichspost, стоящем рядом с выгруженными из кузова хлопчатобумажными полосатыми мешками для продовольственного рациона и личных вещей.
— Вот снова Новый год! — сообщил Отто, и Манфреду подумалось, что контузия от взрыва склада горючего на станции разгрузки всё-таки с опозданием, но настигла его несчастного брата, и у него случилось помешательство.
Тело самого Манфреда по-прежнему ломило, звенело в ушах, вкус металла во рту всё не проходил.
— Э-э! — протянул, подняв выцветшие брови Отто, понимая, что брат никак не отреагировал не его парадоксальную фразу, предназначенную для привлечения внимания, — ты чего такой озадаченный?
— Я понял, что потерял свои любимые солнце-пылезащитные очки фирмы Merz-Werke...
— Тогда я тебя порадую! Спой мне песенку или прочти стишок, и получишь подарок! — воскликнул Отто, бодрый, несмотря на то, что попал под такую же бомбежку, как и его брат, и так же трясся в грузовике несколько часов на страшной жаре.
— Представляете, господин лейтенант, оказывается, этот олух водитель вёз с нами среди запчастей и наш мешок почты, ехавший в поезде от самого Минска! — воскликнул Эрвин, потрясая над головой прямоугольниками писем, — они несколько раз перемаркировали мешок по мере того, как нас распределяли то одну танковую дивизию, то в другую. Почтальоны раньше нас знали, что мы попадаем не во 2-й батальон 7-го полка 10-танковой дивизии 6-й полевой армии, а в 3-й танковый батальон 36-го танкового полка 14-й танковой дивизию 4-й танковой армии. Полк ещё позавчера был разбросан отдельными батальонами у станицы Цимлянская и на плацдармах вдоль Дона, а теперь быстро продвигается также отдельными батальонами и ротами в составе боевых групп на восток, и это просто чудо, что наша почта нас догнала именно здесь! Тут прицепилась на проволоке бирка от воздушного фильтра и наши “хиви” в суматохе бросили его в кузов. Тут есть и ваши письма здесь, господин лейтенант!
— Где они? — спросил Манфред, ощущая, как звон в ушах вдруг усилился и сделался почти нетерпимым, — где мои письма?
К грузовику подскочил запыхавшийся ординарец капитана Зайделя — панзер-солдат-ефрейтор с расстегнутым планшетом из хорошей чёрной кожи, не дающей бликов, висящем на животе, с биноклем 6X30 “Dienstglass” на шее и медалью за ранение на груди — знаком чести для тех, кто рисковал жизнью ради Родины и был ранен или искалечен — на овальном жетоне в лавровом венке каска M35 со свастикой на скрещённых мечах. Ординарец равнодушно отчеканил:
— Господин лейтенант, вы Манфред Мария фон Фогельвейде?
— Да, это я. По приказу майора Зауванта, командира 1-го батальона 36-го танкового полка, я должен получить под командование танки лейтенанта Вольфа!
— Да, это так, вон ваши танки, не сердитесь, что вместо роты будете командовать взводом, такова специфика боевых групп, так что принимайте танки и готовьте к бою! — ответил ординарец, указывает рукой на три танка, стоящие в ряд позади шестиствольный миномётов, — а сейчас вас вызывает капитан Зейдель — срочно!
Манфреду жребием судьбы достались два видавших виды танка Pz.II и один современный танк Pz.III Ausf.J с новой 50 миллиметровой пушкой KwK 39, с 500 метров пробивающей броню любого танка коммунистов. Всё, как и мечталось его брату Отто — броневой лист 50 миллиметров, шаровая установка для пулемёта MG-34, смотровой прибор Fahrersehklappe-50 с бинокулярным перископом...
— Вот видишь, Манфред, нам везёт! — воскликнул Отто, увидев свой новый танк, — есть же в мире справедливость!
После этого он радостно пропел пассаж из песенки “Edelweiss”:
Это был эдельвейс,
Маленький эдельвейс!
Хола-хи-ди хо-ла-ла,
Хола-хи-ди-хо-о-о-о...
При этом он, наконец, вынул руки из-за спины и протянул Манфреду несколько коричневых и серых прямоугольников писем со словами:
— Держи, брат, ты популярен как великий писатель, вон сколько у тебя корреспондентов!
Манфред заметно побледнел, сразу как-то осунулся, узнав на одном из серых конвертов круглый почерк сестры Гретель под круглыми штемпелями и коричневой маркой с профилем Адольфа Гитлера. Она никогда не писала ему раньше, презирая за военную карьеру, хотя до этого презирала за перспективу стать торговцем, как отец. Письмо от неё могло означать только какую-то большую семейную неприятность, о чём он не хотел бы знать, тем более сейчас.
В его ярко-голубых глазах появилась тоска. Манфред облокотился на крыло грузовика, прикрыл выдающие его состояние глаза ладонью, будто от слепящего солнца.
Отто ободряюще похлопал его по плечу.
— А зачем вы держите на передовой позиции пленный “иванов”? — спросил он панзер-солдата-ефрейтора.
— Они сами выходили на нас, пока мы двигались сюда утром от аэродрома, и здесь в балке пятьдесят примерно русских сидели в норах и без оружия, пережидали, пока всё уляжется, и даже не стали убегать о разведки, думали их наш повар из отделения боевого обеспечения Зоммербауэр поить и кормить будет. Потом поймали несколко матросов, что стреляли в нас из травы от самого Котельниково. Одного лейтенанта сразу убили на всякий случай разведчики, а трёх вольнонаёмных женщин, не то зенитчиц, не то медиков, румыны тоже сразу убили, раз они добровольно пошли в этот ад — значит фанатички. Насиловать их румыны перед этим не захотели, поскольку женщины были некрасивые, грязные и вшивые, а мыть негде, и нет времени. Хотели румыны их под коней своих для смеха попробовать положить, чтобы их кони изнасиловали, но никак не могли придумать помоста или такого устройства, чтобы это можно было сделать коню. Пока думали и смеялись, румынский командир эскадрона женщин шашкой изнасиловал между ног. Вон они там валяются! — панзер-солдат-ефрейтор неопределённо мотнул головой в кепи с очками-лисичками над козырьком куда-то в сторону оврага, — а от пленных матросов капитан велел немедленно избавиться до атаки на Пимено-Черни любым способом — им нечего делать в боевых порядках, а конвоировать их куда-то, у нас нет ни времени, ни сил, ни желания. Не отпускать же их гулять дальше, пока их большевики не подберут и не направят снова воевать против нас?
— Исчерпывающе ответил товарищ! — улыбнулся Отто, огляделся вокруг и поспешил к своей новой боевой бронированной машине, что-то напевая под нос.
— Господин лейтенант! — сказал ординарец, уже обращаясь к Манфреду, — вас ждут!
— Да-да! — ответил тот.
Лейтенант отшатнулся от грузовика и неуверенно зашагал вслед за ординарцем между машинами, танкистами и солдатами боевой группы, перекладывая из руки в руку письма. Их было четыре: от его старшей сестры Гретель, от старого друга детства Штриттматтера, теперь лейтенанта из разведотдела отдельного командования Люфтваффе “Дон”, от хорошенькой, как ангел, девушки из “Союза немецкой молодёжи” с которой он переписывался как герой фронта по её просьбе, ни разу живьём её ещё не увидев, а только на фото, и странное письмо с логотипом нотариальной конторы из Кенигсберга...
Глава 6. Сражение в Москве
Как и вся прочая Россия, оставшаяся после развала империи из-за войны и разрухи, оскоплённая после отделения обширных территорий в 1917 году, Москва стала особым местом на планете — на десять человек, которые делают, в Москве было сотни и тысячи, которые говорят. Говорят всегда: утром, вечером, даже ночью. От нескончаемых разговоров болит и кружится голова, расшатывается и теряется вера. Ловкому демагогу совсем нетрудно увлечь любую толпу, иметь митинговый успех. За несколько месяцев Москва выговорила всё, о чём молчала столетиями. С февраля по всей стране днём и ночью шёл сплошной беспорядочный митинг. Самыми митинговыми местами Москвы были площади у памятников поэту Пушкину на Тверском бульваре и генералу Скобелеву перед Моссоветом. Сборища шумели и на других городских площадях, у памятников и вокзалов, на заводах, в казармах и в сёлах, на базарах, в каждом дворе и на каждой лестнице. На митингах слова никто не просил. Его брали сами. Охотно позволяли говорить солдатам-фронтовикам и казакам. Когда солдат называл себя фронтовиком, его толпа всегда допрашивала, с какого он фронта, какой дивизии и полка, кто полковой командир. Люди не хотели слушать провокаторов и ряженных под военных и казаков сумасшедших. Если оратор отвечал нескладно, его сволакивали с трибуны, хорошо, если не били. Чтобы сразу толпу заставить слушать себя, нужен был сильный ораторский приём. У памятника Скобелеву выступали представители разных партий, от дворянствующих кадетов до пламенных большевиков с более ли менее внятными программами. На Таганской площади можно было говорить о чём попало, хотя о том, что Керенский еврей из местечка Шполы, или про разгул банд. Чаще всего у Пушкина выступали студенты. С каждым днём речи ораторов на митингах делались определённее, и вскоре из сумятицы лозунгов и требований начали вырисовываться два лагеря, на какие уже разделялась страна — богатые угнетатели и бедные угнетённые. Тревога и стыд, скорбь и недоумение охватывали и не отпускали в Москве любого умного человека, а уж если твоя семья зверски убита...
Таким и запомнился двадцатипятилетнему Василию Виванову последний день девятимесячного, словно беременность, республиканского воровского периода России между Николаем II и Лениным, когда всё, что осталось не разрушенным царём и не разграбленным его приближёнными, было доразрушено и доразграблено Керенским и его приватизаторами. Зачатие нового мира Василий видел весной в Кронштадте во время кровавой резни офицеров, когда была безжалостно и безнаказанно убита анархистами его семья. Тогда какими кровавыми должны быть роды? Каков будет сам ребёнок, рождённый после этого Россией-Матушкой? Но он так и не вспомнил пока Наташу Адамович среди девочек, как в калейдоскопе промелькнувших в его постели и просто на улицах и в других местах, где он бывал за эти осенние месяцы 1917 года. Её малый возраст в те дни сильно сужал круг мест и поводов для тех возможных контактов. Малолетних проституток с рабочих окраин, в большом количестве предлагаемых своими малолетними же сутенерами, Виванов не любил, брезговал ими. Среди знакомых он похожую девочку не помнил. Может быть, позже он видел её, но когда это было? Во время сражения белогвардейско-черносотенных и офицерско-юнкерских отрядов Вышнеградского и Путилова с социалистическими отрядами в Москве? Надо было идти по тропе памяти дальше, вспоминая летали, чтобы точно быть уверенным, что теперь у Пимено-Черни была именно она. Дальше...
24-го октября в Питере разные части гарнизона, отряды рабочей Красной гвардии, матросы Балтфлота под руководством Петроградского совета сводили разведённые правительством мосты в брошенном на произвол судьбы городе и стране, разоружали караулы, брали под контроль вокзалы, электростанцию, телефонную станцию, телеграф и Госбанк. То в гололёд, то в слякоть, то в дождь, то в снег этой ненастной октябрьской ночи, они действовали почти без выстрелов, спокойно и методично, поскольку всем всё было понятно, а сопротивляться было особенно и некому. Уже месяц, как приготовившись к переезду в Москву и не собираясь препятствовать немцам занять Питер, правительство Керенского поручило начальнику Генштаба генералу Духонину вывести все боеспособные армейские части из столицы, за исключением полков лейб-гвардии, юнкеров военных училищ и трёх казачьих полков. Однако лейб-гвардия в ту ночь выступила на стороне рабочих, а казаки заняли позицию нейтралитета. Таким образом, оказать сопротивление рабочим отрядам, солдатам и морякам оказалось практически некому. Ленинцы раньше немцев успели захватить столицу, несмотря на нежелание разных социалистических партий и даже части большевиков, это делать. Просто рабочие знали, что немцы устроят в Питере один большой концлагерь, как устроили англичане в Южной Африке десять лет назад голландскому населению-бурам, рабочие понимали, что немцы наведут в Питере такой отчётливый порядок именем кайзера, что революционным рабочим и большевикам придёт полный конец. Странным было всем узнать, что Ленин, объявленный и разыскиваемый для ареста как немецкий шпион, якобы получающий немецкое жалованье, собирается защищать от немцев Питер до последней капли крови, отобрать у немцев их заветную цель, а как бы патриоты России Керенский и Корнилов решил город покинуть и немцам отдать, открыв фронт...
Временному правительству во главе с Керенским в Зимнем дворце рабочие стачечные комитеты отключили сначала телефоны, потом свет, а потом огромный комплекс зданий Зимнего дворец был легко занят ротами солдат лейб-гвардии Павловского резервного полка, отрядами матросов и рабочих. Шестеро охранников, оказавших сопротивление, были убиты, пятнадцать ранены или избиты, женский батальон сдался без боя. Казачий 14-й Донской полк, охранявший со своей артиллерией Зимний дворец, в полном составе заявил о нейтралитете, правительство защищать не стал, снялся с позиций и отправился в казармы готовится к отъезду на Дон. Юнкера из Михайловского артиллерийского училища в своих красивых киверах с орудийной батареей тоже оказывать сопротивления лейб-гвардии Павловскому резервному полку при знамёнах, офицерах и артиллерии не решились и были отпущены с миром в своё училище. Попытка патрулей юнкеров из Владимирского пехотного училища восстановить контроль над телефонной станцией потерпела фиаско.
Это был закономерный конец...
Керенский бежал в посольство США под защиту американской экстерриториальности, и на машине с американским флагом выехал с очень крупной суммой денег за город для организации военного наступления на город извне. Калужский вариант полковника Брандта в Питере осуществить было пока некому. Вышнеградский и Путилов известили Гучкова и других организаторов “Общества экономического возрождения России” о начале реализации плана по введению в дело наёмных военных отрядов “Союза офицеров” и “Экономического союза офицеров” в Питере и в Москве, для захвата ничейной власти и организации нового правительства из военных уже без Керенского.
Правительства в стране больше никакого не было, за исключением провозглашённого заседающим всероссийским II-м Съездом советов, и на следующее утро 25-го октября московский Совет рабочих депутатов вслед за Питером заговорил про установление своей власти в Москве совместно с Моссоветом. Однако Мосгордума не захотела расставаться с властью в городе. Мосг7одума имела в своём активе: несколько миллионов рублей “Общества экономического возрождения России”, двадцать тысяч наёмников из офицерско-юнкерских отрядов “Союза офицеров” и других офицерских организаций, 156 тысяч солдат и офицеров гарнизона, кроме того они рассчитывали на 700 000 солдат Московского военного округа, 2000 юнкеров из двух военных московских училищ, 5000 юнкеров — бывших фронтовиков-орденоносцев из шести школ прапорщиков, 2200 кадетов, 7-й Казачий Сибирский полк, четыре броневика, 50000 винтовок и 300 пулемётов в цейхгаузах частей гарнизона и училищ, 70000 американских винтовок и две бронемашины в Арсенале московского Кремля. 7000 добровольцев-студентов, гимназистов в качестве бойцов, разведчиков и санитаров при поддержке тысяч черносотецев, сотни артиллерийских орудий в артиллерийских парках Ходынки и артиллерийских мастерских “Мастяжарта” в Лефортово различных калибров и систем, самолёты-истребители в ангарах на Ходынке, бомбомёты, миномёты, огнемёты, большое количество револьверов, ручных гранат, в арсенале Кремля, сотни миллионов единиц боеприпасов на Симоновских складах. Всего в московском регионе до 800 000 человек оказались в разной степени готовности и верности в распоряжении Мосгодумы, Штаба округа и эмиссаров Вышнеградского, Путилова, Каменки, Гучкова...
Ни они, ни их зарубежные партнёры-акционеры даже не могли себе представить, что против такой силы может найтись в Москве внятное противодействие. Керенский был московским деятелям им уже совсем не нужен со своим подпольным Временным правительством. По мнению Вышнеградского, Путилова, Каменки, Гучкова, Алексеева и Корнилова самоорганизация рабочих ограничивалась уровнем партизанских боевых дружин образца 1905 года, рабочей милиции, малочисленными и плохо вооружёнными партизанскими отрядами Красной гвардии. Никто их них не мог себе представить, что рабочая Москва тоже сможет выставить аналогичное количество бойцов с равноценным вооружением, и борьба превратится в сражение, в битву в большой городе с применением бронетехники, авиации и артиллерии разных калибров, в том числе крупнокалиберной...
Одних только членов отрядов чёрной сотни в Москве насчитывалось десять тысячи молодых лавочников, приказчиков, извозчиков и кустарей, охранников и милиционеров. Такие силы и полная уверенность, что в Москву через три дня прибудут с фронта вызванные казачьи и ударные части от Духонина, гарантировали, что рабочие захлебнуться собственной кровью, как и в 1905 году, и весь их рабочий контроль за работой предприятий и национализация канет в лету. Лидеры московских социалистических партий — эсеры, меньшевики, анархисты и другие, получив от промышленников огромные суммы, готовы были нейтрализовать активность своих последователей в предстоящем действии. Уверенность в своей силе и полной безнаказанности наполняло думских деятелей и капиталистов кипучей энергией. Роль защитников Москвы от хамов и установление своей власти им казалась весьма безопасной и выигрышной.
Генерального штаба полковник Рябцев —теперь уже бывший командующий Московским военным округом бывшего правительства Керенского, получив щедрую мзду от Вышнеградского и Путилова, был готов бросить в бой все свои силы, применить авиацию, бронетехнику, артиллерию и пулемёты, невзирая на то, что приказы ему теперь станет отдавать совсем не сбежавший Главнокомандующий, а какой-нибудь комитет из штатских деятелей кадетской или эсеровской партии и разного рода деятели московской деловой общественности. Теперь, когда не стало немощного и раздражающего всех безудержным воровством центрального правительства, каждый сам должен был решить для себя, как ему быть, опираясь на свою духовную ментальность и жизненный опыт, на усвоенные заветы религии и традиции. Традиции же московской интеллигенции, деловых кругов и военных требовали крови и избиения посмевших восстать рабов, тем более что всё для этого было приготовлено с лета! Так они всё и порешили...
Превращённые в щебень и щепу артиллерией рабочие кварталы на Пресне в недалёком 1905 году, переулки и трущёбы, заваленные трупами рабочих и их домочадцев, расстрелянных без суда, многие из думцев двенадцатых лет назад видели воочию, и даже сами участвовали как ополченцы губернатора в этом кровавом побоище. Теперь они считали возможным повторить такое же сейчас, в октябре 1917 года. Тем, кто платил за это, заказчикам убийств и массовых репрессий против бедноты — Шипову, Каменке, Путилову, Нобелю и другим, нужно было время, чтобы продолжалось их дело по высасыванию денег из населения и госбюджета, и неважно, что при этом будут идти баррикадные бои или будет гражданская война в любом виде — главное, чтобы движение денег из карманов населения и казны в их карманы не прекращалось. Банкир Вышнеградский тоже этого желал страстно. Время без центральной власти — это всё равно деньги в его кармане, это содержание его яхты Галлия-II, это лишний дом под Парижем к уже имеющимся, это деньги для содержания гаремов любовниц и девушек для радости. Но если победят красные, они могут национализировать его питерский банк, обобрать банковские хранилища и депозитные ячейки и всё, конец! Сформировать новое правительство с генералом во главе на груде трупов новых коммунаров? Изволите! Легко!
Против экстремистов-социалистов в Москве следовало решительно бороться, и борьба эта началась теперь и немедленно, решительно и беспощадно. Ещё звучали в их ушах аплодисменты Корнилову на Госсовещании в Большом театре три месяца назад, ещё звучали речи про Учредительное собрание по выбору новой власти именно в Москве, звучал в их ушах и июньский клич Рябушинского:
— Русские люди, пора возвращаться в Москву!
Такое головокружение от своей значимости в истории не могло не воодушевить председателя Мосгордумы эсера Руднева и бывшего командующего округом эсера Рябцева в совокупности с деньгами, полученными от банкира Вышнеградского и короля сталелитейной и угольной промышленности Путилова. Кроме того, эсера Руднева не мог не воодушевит удачный пример эсера Савинкова по организации летнего расстрела недовольных в Питере, репрессий против большевиков с погромами, убийствам, с арестами и запугиваниями. Будучи главой города с населением более чем в миллион человек, впервые в жизни всего лишь три месяца вообще возглавив город, дворянин Руднев уже вкусил все прелести распределения городского заказа, карточек на продовольствие, подрядов на заготовку топлива на зиму, участков для строительства, денежных подношений торговых объединений и промышленников, сборов и поборов с 20 000 московских магазинов, распоряжения продовольственными карточками на хлеб, сахар, другие товары, вплоть до галош, монопольной муниципальной торговли дровами, углём и нефтью для обогрева и работы заводов, взяток за хозяйственные споры, и поэтому городской глава жаждал действия по сохранности такой своей кормушки. Кроме того, Московский городской Продовольственный комитет при московском градоуправлении находился под надзором Руднева и распределял хлеб и хлебопродукты, мясо, сахар и так далее, с лета, когда правительство Керенского ввело карточки на всё это плюс керосин, калоши, фураж, ткани, чай, табак и так далее, и терять такой источник наживы Руднев тоже не собирался...
25 октября утром, как только стало известно о бегстве диктатора Керенского и об аресте части правительства, эсеры Руднев и Гельфгот вместе с бывшим уже командующим Московского военного округа полковником Рябцевым на совещании в Мосгордуме реализовали свою предварительную договорённость и часть плана Гучкова — они создали комитет для спасения существующего порядка с несколько странным названием — Комитет общественной безопасности. Характерное отсутствие упоминание свергнутого правительства были не случайным. Свергли правительство Керенского? Поделом! Дворянин и эсер, выпускник Базельского университета в Швейцарии, военврач, всю войну плававший на госпитальном судне, Руднев решил, что наступило время ничем не ограниченного произвола и насилия, время репрессий, когда он один знает в Москве, что и кому надо, что положено в этой жизни. Рудневу, как члену ЦК правых эсеров не довелось по примеру знаменитых эсеров-боевиков убить министра внутренних дел Сипягина или дядю императора — великого князя Сергея Александровича, или, к примеру, одного из 7-и царских генералов, или одного из 33-х губернаторов, убитых эсерами — товарищами по партии, но Руднев сейчас мог показать всем, кто он такой!
Присутствующие на освещении эсеры, меньшевики, кадеты, представители офицерских наёмных отрядов и чёрный сотни, представители промышленников, банкиров и домовладельцев под аплодисменты включись в этот эсеровский комитет. Владельцы роскошных блистающих апартаментов и московских особняков-дворцов собрались объявить войну нищим обитателям коморок в Лужниках и деревянных бараков фавел Пресни. Комиссар Временного правительства со своим помощником мгновенно стал для них всех нулём, поскольку Временное правительство было обнулено Лениным, хотя член правительства Савинков по слухам пытался начать противодействие в Питере с помощью казачьего отряда генерала Краснова…
Однако, по планам заговорщиков против народа, одновременно с захватом власти в Москве офицерско-юнкерскими отрядами, то же самое должно было произойти в Питере, а отчаянная самодеятельность Савинкова была обречена на поражение изначально и даже им мешала. Вроде бы как Савенков даже уже освободил Царское село, устроив безжалостную резню большевиков. Вот-вот к Краснову и Савинкову присоединятся там другие части из числа казаков. Но выступление юнкеров военных училищ в Питере под руководством офицеров генерала Алексеева планировалось только через два дня!
Генерального штаба полковник Рябцев так же как и Руднев, не видел другого способа и в Москве, кроме кровавого способа полковника Мина или полковника Брандта. Русский офицер Рябцев второй раз за девять месяцев сменил хозяев — теперь он из демократа превращался в путчиста — будущего военного диктатора Москвы. Русские офицеры, что дышло, сколько заплатишь, то и вышло...
В полдень Рябцев начал хозяйничать в городе и приказал ввести в здание думы на Красной площади роту юнкеров 4-й школы прапорщиков и пулемётные расчёты офицеров. Наиболее меткие стрелки и два пулемёта были помещены к чердачным окнам. Одна рота юнкеров 4-й школы прапорщиков с двумя 9-сантиметровыми трофейными бомбомётами Minenwerfer M 14 разместилась в начале Никольской улицы. Патроны и гранаты розданы, ленты заправлены. Станковые пулемёты Максима смотрели тупорылыми стволами из окон на Красную площадь и Кремль, на Воскресенскую площадь перед Большой Московской гостиницей. Пулемёты и бомбомёты как бы говорили горожанам о том, кто в городе теперь хозяин. Ну и что, что рабочая партия социал-демократов большевики набрала большинство голосов при выборах в районные думы? Плевать...
В Москве будут теперь такие же репрессии, как в Калуге! По мнению Каменки, только те деньги чего-нибудь стоят, если они умеют защищаться! От размещения на Красной площади артиллерийских орудий и бронемашин Рябцева отговорил Руднев, посчитавший, что пока и пулемётов в Думе хватит для устрашения Моссовета. Полковник для пущего впечатления всё же распорядился установить на Арбатской площади у Александровского училища батарею трёхдюймовых орудий. Пушки 1-й гренадерской артиллерийской бригады и боеприпасы к ним были тут же доставлены с Ходынки эскадроном казаков и офицерами-добровольцами на двух грузовиках. Орудия поступили под командование опытного артиллериста — подполковника Баркалова и были развёрнуты для стрельбы вдоль бульваров.
Там же были размещены и два из четырёх броневиков “Aston-Путиловец” учебного дивизиона Александровского военного училища. В отличие от полковника Мина или полковника Брандта, полковнику Рябцеву не нужно было врываться в город и восстанавливать власть или начать немедленные репрессии, власть и так принадлежала кадетам и правым эсерам в лице городского головы Руднева за неимением другой. Конкретной компактной цели для применения военной силы тоже не было. Моссовет пребывал в растерянности, парализованный подкупленными предателями, и на призывы рабочих отвечал увёртками. Поэтому можно было пока ограничиться демонстрацией силы...
Перед казармами 3-го Московского кадетского корпуса, 1-го Московского кадетского корпуса и перед Алексеевским пехотным училищем в Лефортово полковник Рябцев тоже распорядился установить артиллерийские орудия для устрашения горожан, однако эта команда выполнена не была. Конторы Мосгордумы мгновенно стали из гражданского учреждения военным штабом, рассылая военные приказы, прокламации и листовки. Здание думы было превращено в крепость и военный штаб, что изначально не способствовало никакому компромиссу с рабочими. Как ни странно, исполком Моссовета из эсеровских и кулацких крестьянских депутатов, как и части солдатских депутатов, поддержал такие приготовления думцев к кровопролитию. Рабочие-большевики в Моссовете остались практически одни перед лицом военных приготовлений в городе. В штаб Руднева и Рябцева кроме штаба бывшего военного округа и контор городской управы, вошла ещё управа уезда, железнодорожный и почтово-телеграфный союзы, депутаты губернии, часть солдатских депутатов. Внушительный новый самоорганизованный военный орган власти в Москве, сплотивший имущие слои под идеологическим руководством партии кадетов и эсеров, обратился к начальнику Генштаба армии генералу Каледину, умоляя о скорейшей присылке надежных казачьих войск. Каледин пообещала прислать казачьи войска с артиллерией в Москву из Новочеркасска через четыре дня, и ещё пообещал прислать батальон ветеранов-ударников из Брянска. Так же была надежда на прибытие в Москву из Калуги ударного отряда кровавого полковника Брандта.
Солдат московского военного округа было втрое больше, чем московских рабочих всех возрастов вместе с их женщинами и детьми, при том, что только небольшая часть из них была готова однозначно сменить своё участие в забастовке и стачке на баррикадные бои и смерть от пули. Одно дело делать вечерами бомбы или клеить листовки. А другое дело бросаться бомбами на казаков или сходиться с офицерами в штыки. Поэтому у 3000 не обученных военному делу и почти безоружных молодых рабочих московской Красной гвардии и рабочей милиции, казалось, не было никаких шансов на победу. Восставшие полки московского гарнизона, симпатизировавшие рабочему делу, тоже были на две трети безоружными и их митинговый протест пока не выходил за пределы казарм. Как люди военные, восставшие солдаты, многие после госпиталей, фронтовики, они понимали, с чем придётся иметь дело: им противостояли десятки тысяч офицеров, скопившиеся в Москве, тысячи юнкеров из числа фронтовиков и георгиевских кавалеров, десятки тысяч студентов, черносотенцев, солдат-эсеров, солдат-ударников, казаков, располагающих аэропланами, пулемётами, артиллерией, броневиками, при том, что через несколько дней должны были прибыть с фронта ещё боевые части, артиллерия, казаки, карательный отряд полковника Брандта из Калуги. Было от чего испугаться! Одних только юнкеров в возрасте от 20 до 35 лет из Александровского и Алексеевского училища, из шести школ прапорщиков было более 5000 человек со своими пулемётами, орудиями, бомбомётами. Большая часть более чем миллионного населения Москвы, будучи в целом обывательским болотом, либо готовилось стрелять рабочим в спины, либо хранило зловещее молчание, не испытывая никакого сочувствия горестному положению окраин, и воспринимающее новые предстоящие репрессии против них с одобрением. С таким соотношением сил, хотя надёжность лояльных частей гарнизона была сомнительной, Руднев, Гельфгот и Рябцева чувствовали себя уверенно. После вызова в центр города юнкеров и кадетов старших рот, в московском университете, по призыву Рябцева и Руднева, начали создаваться и первые отряды студентов. Их вооружали из цейхгауза Александровского военного училища, и даже приступили к первичному обучению на площади у электро-театра на Арбате. Формированием отрядов руководил полковник Екименко. Там же размещались и первые арестованные на улице по произволу юнкерских патрулей рабочие-большевики и не большевики...
Узурпатора Рябцева, однако, весьма смущал как союзник, прибывший накануне из Питера с группой адъютантов лейб-гвардии полковник Трескин — бывший командир батальона лейб-гвардии Волынского полка, а ныне эмиссар бывшего царского генерала-адъютанта в чине генерал-лейтенанта Алексеева — руководителя нескольких влиятельных офицерских союзов, имеющих многочисленные отряды в Москве, и готовые драться самостоятельно за провозглашение Алексеева главой России. Гвардии полковник Трескин был всем офицерам страны хорошо известен. Он так жестоко командовал своим батальоном лейб-гвардии Волынского полка, что именно его солдаты первыми начали стрелять в своих офицеров полгода назад в Санкт-Петербурге, запустив в бурлящем городе процесс восстания гарнизона, то есть революционное свержение царя и гибель Империи. Теперь этот чёрный демон революции полковник Трескин практически встал во главе организации и вооружения отрядов нескольких союзов офицеров в Москве, почти игнорируя думский военный комитет полковника Рябцева. Каков будет организационный итог этого переворота внутри самого военного переворота? До своего приезда Трескин командовал группой боевиков алексеевского офицерского союза “Белый крест” в Гатчине, охраняя Великого Князя Михаила Александровича, который там находился под арестом Временного правительства. К дому Михаила Романова была и так приставлена наружная усиленная охрана, но Трескин находился там, чтобы гипотетический наследник престола не оказался на свободе и не помешал установлению военной диктатуры Алексеева. Если бы Великий Князь Михаил Александрович предпринял попытку побега, люди Трескина должны были его застрелить. Царского генерал-адъютанту в чине генерал-лейтенанта Алексееву, состоящему в сговоре с капиталистами разных стран, арестовавшему царя, живой его наследник на воле был хуже смерти...
Но одновременно с этими приготовлениями к войне за власть, в Москве на борьбу выступили и те, кого готовились уничтожать. Поднимались те, на чьей шее до этого удавалось так вольготно устроиться разным господам, представленным в комитете Руднева и Рябцева — выступили на борьбу районные Совет рабочих депутатов и профсоюзы. У рабочих Москвы не было в распоряжении крейсеров и миноносцев с Балтики, как у рабочих Питера, не было многочисленной, чётко организованной и хорошо вооружённой питерской Красной гвардии, не было отрядов матросов, не было лейб-гвардии резервных полков, многочисленных частей гарнизона и фронтовиков, не было тяжёлой артиллерии Петропавловской крепости...
Понимая, что вот-вот начнётся кровавая бойня на подобии действий гвардейцев полковника Мина, Ладожского полка из Варшавы, казаков, черносотенцев и наёмников градоначальника Дубасова в 1905 году при подавлении декабрьского восстания, Моссовет выбрал свой Военно-революционный. Всем старым московским рабочим был памятен полковник Мин, лично расстрелявший в 1905-ом году в Миусском техническом училище 26 санитаров, 14 студентов, 12 девушек-курсисток. Расстраивал он революционный бойцов с особым удовольствием и людей с повязками Красного Креста не щадил. Царский полковник Мин и гвардейский полковник Риман убивали людей без суда и следствия: матерей на глазах детей, мужей на глазах жён, сыновей на глазах матерей, лично пробивали штыками половые органы, раскраивали черепа саблями. Такие они были — русские офицеры старой царской закалки, с которыми предстояло снова сойтись в бою рабочим, и они не собирались просто так сдаваться.
— Арестованных не иметь! — бросил в январе 1905 года полковник Мин клич своим карателям-гвардейцам, черносотенцам и казакам 1-го Донского полка, штурмующих рабочие кварталы Пресни.
— Подавить любыми жертвами! — отозвался тогда из столицы министр внутренних дел Столыпин, для которого переход от репрессий против крестьян к убийствам рабочих стал закономерным итогом его злодеяний против народа...
Навыки организации забастовок был преломлен сейчас рабочими в военную плоскость. Главными вопросами организации рабочей гвардии были вопросы оружия, боеприпасов, транспорта и связи, а также привлечение на свою сторону частей гарнизона. Готовился захват оружия с оружейных заводов Тульского, Владимирского, Кунцевского, Мызо-Раевского, Симоновского. В лефортовских артиллерийских мастерских находилось около 400 орудий разных стран в процессе ремонта и переделок, несколько японских и австрийских орудий были боеготовы и, хотя замки, панорамы и снаряды от них были спрятаны боевиками “Союза офицеров”, но они могли быть, в конце концов, разысканы на складах и в арсеналах. В артмастерских в Лефортово работало несколько сотен солдат без оружия, считающихся ненадёжными, и эти часть старой армии естественно, заявили о неподчинении самозванному комитету Рябцева и Руднева, отдав артиллерию мастерских партизанам Красной гвардии. На удачу, поезд с оружием был остановлен рабочими-железнодорожниками в Гжатске. На Казанском вокзале стоял вагон с японскими винтовками “Арисака” и был реквизирован. На складах авиаотряда на Ходынке было реквизировано 30 разобранных 7,7-миллиметровых пулемётов “Lewis”, 8-миллиметровых ”Hotchkiss” и “Vickers” с дисковыми магазинами. Там были добыты и пороховые ракеты “Le Prieur” для уничтожения аэростатов. В Тулу были срочно посланы грузовики за отечественным оружием — там революционные войска заняли арсенал со 150000 винтовками, 500 пулемётами и 200 миллионами патронов. Арсенал московского Кремля имел 700000 американских винтовок Remington Arms. и Westinghouse — компаний Моргана из заказанных Керенским за золото 1,8 миллионов винтовок. К сожалению, это были не 300 тысяч винтовок под русский трехлинейный патрон "Винчестера" US Rifle, Cal. .30, Model of 1916, но некоторое количество боеприпасов .401 WSL к ним всё же в Кремле имелось...
Арсенал Кремля сразу стал ключевым местом борьбы, как и автомобильные роты в Сокольниках, и самолёты Nieuport N.21 авиаотряда Ходынки. Гостиницу и магазин торговца Андреева “Дрезден” на улице Тверской — площади Скобелева, на месте, где когда-то размещались палаты боярина Иакинфа Шубы — полководца князя Дмитрия Донского, занял штаб Красной гвардии. Солдаты из запасного самокатного батальона и унтер-офицеры лётного отряда организовали его охрану, а также охрану Моссовета — в здании бывшего генерал-губернатора напротив через улицу Тверскую. Понимая, что рабочие-красногвардейцы в схватке с профессионалами полковника Рябцева просто погибнут, большевики штаба употребляли все силы, чтобы, хотя частично привлечь на свою сторону войсковые части. Ключевая точка борьбы — Кремль, имел в качестве гарнизона несколько воинских частей; во-первых — охранный батальон из 56-го запасного полка полковника Пекарского, расквартированного в Покровских казармах, во-вторых 1-ю школу прапорщиков, юнкера которой состояли из числа фронтовых солдат-боевиков, в-третьих 683-ю Харьковскую дружину ополченцев полковника Апонасенко, охранявшую кремлевский Малый Николаевский дворец — штаб генерала Шишковского — командующего шестью московскими юнкерскими школами прапорщиков. В здании Арсенала размещалась ещё команда артиллерийских складов легендарного ветерана военной царской службы — генерала от кавалерии Кайгородова. Если в 56-ом запасном полку этнических украинцев было не более трети, то у полковника Апонасенко великороссов не было вообще. Офицеры харьковской дружины носили золотые погоны с синей тесьмой и лентой, как бы жёлто-голубые и такие же повязки на рукавах. Ратники-украинцы на фуражках и шапках носили над кокардой ещё крестик свинцового цвета, имели большие бороды, издалека совсем походили на дедов. Они были не годны для строевой службы, и их мобилизовали власти в возрасте до 43-х лет...
Поубивав молодых и сильных за четыре года разорительной кровавой войны по указке своих западных кредиторов, проклятый царь, а затем Керенский — люди все в крови, принялись за пожилых, калек и слабосильных. Из негодных для строевой службы людей было ими сформировано 769 пеших дружин батального состава, безоружные рабочие дружины и роты, 3 конных полка, 140 конных сотен, 88 лёгких артиллерийских батарей, сапёрные и этапные роты и полуроты, команды связи. Части государственного ополчения сводились в целые бригады, дивизии и корпуса, при которых формировались лазареты, перевязочные отряды, отряды коневодов, отряды сельхозназначения. Пушечное мясо России — Великороссии и Малороссии таким образом массово перерабатывалось Вышнеградским и Путиловым с компанией им подобных в деньги.
Москву харьковчане ненавидели в принципе, русские дела им были чужды, но в пучину революционной Украины они возвращаться тоже не торопились и не могли. Команда арсенала Кремля полковника Лазарева занимали позицию нейтралитета.
Комендантом Кремля был от имени Моссовета и военного штаба рабочих назначен прапорщик Берзин из 56-го полка, а комиссаром стал большевик Ярославский, отправившийся туда вместе с двумя ротами 193-го запасного полка для несения охраны оружия. Солдаты-ратники 683-ой Харьковской дружины, юнкера 1-й школы прапорщиков и рабочие арсенала заняли нейтральную позицию. Бывший комендант Кремля полковник Мороз вёл себя странно, не определившись пока, за кого ему быть. Для него, как и для большинства офицеров сбежавшего Керенского, создавшаяся ситуация была совсем не очевидной. Кремль, в конце концов, сторонники рабочих взяли под контроль и заперли изнутри. Прапорщик Берзин остался комендантом. Подполковник Рябцев, оказавшийся там по делам, был беспрепятственно выпущен наружу. Пытавшиеся войти в Кремль роты юнкеров 4-й школы прапорщиков были остановлены угрозами у стен, остались снаружи и выставили посты у всех ворот. Через калитку у Троицких воротах договорились впускать и выпускать живущих в Кремле служащих, чиновников, священников, монахов, а также подводы с провиантом...
Для подавления криминальной анархии в городе и охраны своего легитимного органа власти — Моссовета, а также для охраны телеграфа, телефона, казначейства, вокзалов, винных и пивных складов, городской рабочий военный комитет направил отряды 56-го запасного полка и группы красногвардейцев. Боевые группы рабочих заняли почту, телеграф, телефон, не вмешиваясь в их работу, винные и продовольственные склады, вокзалы, где скопилось огромное количество дезертиров с фронта и мешочников — кулаков, частным образом спекулирующих хлебом и самогоном. Помещения штаба в гостинице “Дрезден” на Скобелевской площади и в политехническом музее охраняли солдаты 56-го полка, рота мотоциклистов и солдаты-велосипедисты. Особую надежду руководители социал-демократов большевиков Ногин и Усиевич возлагали на солдат-“двинцев” — бывших политзаключённых солдат-фронтовиков, репрессированных по обвинению в агитации за прекращение войны и за свержение правительства капиталистов. В основном это были члены ротных и полковых комитетов. Они сидели сначала в тюрьме Двинска, потом в московской Бутырской тюрьме, где им и дали кличку — “двинцы”. Они сидели без суда, без конкретных обвинений, терпели издевательства, избиения, объявляли голодовки, требуя разбора дела, хотя им было объявлено, что документы утеряны. Солдаты гарнизона требовали выпустить “двинцев”, упрекая Советы в нерешительности. Только недавно полковник Рябцев выпустили их из Бутырки, опасаясь восстания в гарнизоне. “Двинцев” было 850 человек, они были организованы, имели командира — солдата Сапунова, имели боевой опыт, были решительными и опытными агитаторами...
Те временем ревком Замоскворецкого района разместился в помещении студенческой столовки на Малой Серпуховке. Рабочих Замоскворечья возглавил Штернберг — профессор астрономии Московского университета. Его бойцы-красногвардейцы, вооружённые кто чем, зачастую с голыми руками, в шляпах, котелках, канопэ, картузах, в пальто, плащах и куртках собрались на Калужской площади. Вечером оттуда, под блики костров, ушли в моросящий холодный осенний дождь патрули из рабочих Варшавского арматурного завода, расположенного у Крымского моста, к этому же мосту. Другой десяток рабочих пошёл на Большой Каменный мост. Ещё один патруль отправился на Москворецкий мост, а к Устинскому мосту отправился десяток бойцов с фабрики “Проводник”. Патрули ушли через темноту и на Серпуховскую площадь, и к Коммерческому институту в Стремянном переулке. Они никого не арестовывали, только останавливали и обыскивали проходящих и проезжающих на извозчиках, похожих на офицеров, военных врачей, студентов, отставных военных, бандитов, разоружая их, отбирая у них револьверы, шашки и обрезы.
Они — московские красногвардейцы были простыми рабочими и недавними крестьянами, и они готовились сражаться так же, как и работали всю жизнь, так же, как работали их деды — не взводами и ротами, а десятками...
Ревком рабочих Хамовнического района расположился на Большой Царицынской улице, ведущей от Зубовской площади к Новодевичьему монастырю, в доме 13 — красивом особняке детского сиротского приюта, построенном в неогреческом стиле архитектором Ивановым-Шицем на деньги француженки Шароно. Этот ревком ещё не посылали патрули, собирая и вооружая красногвардейцев. Дорогомиловский совет тоже выбирал ревком. Социал-демократа меньшевика Кобинкова, пытающегося помешать работе, выгнали с собрания зуботычинами, отняв револьвер.
Вечером под защитой пулемётов собралась и торжествующая Мосгордума. Виванов со своим баулом с деньгами для Руднева с трудом добрался до Красной площади из Лефортова, куда отвозил на извозчике большую сумму для начальника кадетского корпуса, предназначенную для покупки грузовиков “Austin” на немецкой фабрике котельного оборудования “Товарищества Дангауэра”. Площадь перед входом в здание Думы вся была заставлена извозчиками и автомобилями. Толпились журналисты, фотографы, любопытные штатские и возбужденные военные, женщины и мужчины, проститутки, газетчики, распространяющие единственную вышедшую газету “Рабочий путь”, разносчики пирожком и папирос. Все глазели на здание с пулемётами, а пулемёты глазели на них из окон. Милиции думской больше нигде не было видно — рабочий совет постановил милицию разоружить в случае отказа сотрудничать. Рабочая же милиция стала частью Красной гвардии...
Виванов тоскливо оглянулся: здание Большой Московской Гостиницы, трёхэтажное обшарпанное здание на углу Охотного ряда и Тверской, с чайной Караван, с огромной рекламой на крыше Портвейна N111 Алупка и рекламой белья Травникова тускло светился окнами. Тоска московская...
Под ажурными псевдорусскими красными арками парадного входа Думы, высокий усатый юнкер в зелёной фуражке с винтовкой с примкнутым штыком подозрительно посмотрел на коричневый баул и оттопыренные карман пальто Василия, явно с плоским пистолетом Браунинга. На лице юнкера был шрам, на шинели красовался белый Георгиевский крестик. Подошедший штабс-капитан деньги пронести разрешил, но Браунинг отобрал на время пребывания в здании.
Баронесса де Боде, в своё папахе-кубанке тоже была здесь.
— Баронесса де Боде, — шутливо представилась она, совершенно не смущаясь молчанию Василия и своей явной любовной отставке, — а я хочу получить под своё командование какой-нибудь отряд добровольцев, чтобы убивать красных сволочей! Жду личный состав! Юнкеров, офицеров и инсургентов! Спасибо за денежную ссуду!
— Удачи, сударыня моя! — только и нашёлся, что сказать Василий, уже поднимаясь по лестнице.
После возникновения нового правительства в Питере во главе с Лениным, он становился из защитника существующего порядка вместе с окружающими его военными сам военным мятежником. Ясная, как хрустальный шар эта простая мысль теперь неотступно преследовала его. Это было неприятно осознавать.
— А вот наш Гаврош с патронами из романа “Отверженные” Виктора Гюго! — произнёс важно полковник Рябцев, увидев Василия со знакомым чемоданом, обычно набитым денежными пачками.
Полковник Рябцев в своё время пытался писать прозу и стихи, и считал себя знатоком литературы. Он был грузный, как бы рыхлый, и лицо у него было тоже рыхлое — немного бабье. Полковник был по партийной принадлежности правым эсером, но иногда называл себя и социал-демократом меньшевиком. Вроде бы крайний экстремизм партии эсеров должен был его бодрить, но он, обычно такой деятельный, теперь выглядел нерешительным, опухшим, как от бессонной ночи. Небольшая борода была в беспорядке, усы как бы упали вниз.
— Гаврош Тенардье был по другую сторону баррикад! — ответил быстро Василий, — и по возрасту вдвое младше меня...
Полковник был родом из Рязани, хотел сперва быть священником, юнкерское училище заканчивал в грузинской столице, отказался подчиняться своему главнокомандующему Корнилову во время его мятежа, и за это недавно был назначен Керенским командовать московским округом. Непонятно, как вообще он собирался находить язык с офицерами из корниловских и алексеевских заговорщицких организаций...
Думский зал оказался набит битком. Комиссар Временного правительства доктор Кишкин сидел бледный и понурый на заднем ряду — теперь он был уже совсем никто. Хотя и до этого его не очень-то и жаловали, и Рудневу даже не приходило в голову выполнять его приказы. Фигура комиссара Временного правительства — суховатого человека с седеющей бородкой и глазами жертвы, обречённой на заклание, в элегантном сюртуке с шёлковыми отворотами и красной кокардой в петлице, и раньше имела в Москве чисто декоративный характер.
Все гласные думы были в сборе. Но праздничность как-то быстро улетучилась. Ни обычного шума, ни разговоров, настала упорная тишина. Загробным голосом открыли заседание. Вместо вопроса распродажи с помощью Рябушинского 500 американских станков завода АМО для покрытия дефицита городского бюджета, отчёта по отовариванию продовольственных карточек и работы по ликвидации дефицита топлива к надвигающейся зиме, вопрос был один — о власти в Москве. Василию было не интересно, что будут теперь говорить кадеты, меньшевики и эсеры, при понимании того, что Руднев, вкусив всю доходность должности главы города, ни за что не захочет добровольно от неё отказаться. Большевики же на заседание не пришли — у них теперь было своё новое правительство в России, и они считали, что Моссовет должен теперь решать все вопросы в Москве, а не Мосгордума, поскольку она не смогла решить ни вопрос получения и распределения продовольствия, ни вопрос с достаточным количеством топливом на зиму. Москва же при этом под руководством эсеров Руднева и Рубцова стала как бы квазигосударством со своим правительством и собственной разношёрстной армией против воли Моссовета. Думскому военному комитету на помощь вот-вот могли прийти казаки с фронта и ударники, но к большевикам в Москву тоже могли прибыть подкрепление из Питера и подмосковных городов. Передавая деньги полковнику Рябцеву под расписку, Василий отметил, что у полковника дрожат пальцы. Военно-революционный комитет заседал всего в 900 метрах от Думы в гостинице “Дрезден”, рядом с нейтральным пока ещё Моссоветом, где всё те же эсеры и меньшевики уговаривали остальных не подчиняться правительству Ленина. Моссовет пока что отказал рабочим в выдаче денег для покупки оружия для их милиции, и рабочих готовы были вот-вот самостоятельно взять оружие со складов, но всё могло перемениться в одночасье.
У “Дрездена” уже собралась толпа солдат из разных частей со всего города, слушая разнонаправленные речи различных ораторов. Зато в 56-м полку делегата от большевиков на руках носили по ротам, радуясь установлению новой и справедливой власти в России, надеясь на эффективную борьбу с хозяйственной разрухой. Такую же встречу оказали большевикам в 193-м полку. Офицеры из этих полков ушли к Рябцеву в Думу и на Арбат, или в военные училища. Солдаты же отправили делегатов к Моссовету, чтобы понять, что происходит в городе. Со всех концов в центр потянулись группы солдат в расстёгнутых шинелях, с винтовками и без винтовок. Но шли промеж них по делам и нарядные дамы с покупками, спешил куда-то деловой люд, даже фланёры Кузнецкого Моста вышли на прогулку. Вслед офицерам они бросали любопытные и жалостливые взгляды, особенно женщины. На солдат смотрели с пониманием.
— Вы куда идёте? — спрашивали прохожие и извозчики у солдат.
— К Совету! — отвечали солдаты.
— А вы чьи, Совета или думы?
— Мы пока ничьи!
Вперемешку с солдатами к центру Москвы по приказу полковника Рябцева шли роты юнкеров из школ прапорщиков, старшие кадеты лефортовских кадетских корпусов. Особо выделялись юнкера Алексеевского военного училища — в ротных колоннах по четыре, высокие, усатые, многим под тридцать лет, с белыми крестами Георгиев на шинелях, прошедшие фронт, многие уже ставшие там подпрапорщиками, с винтовками с блестящими примкнутым плечами на плечах, с подсумками, под командованием своих офицеров с шашками на боку...
Качались в такт шагам их зелёные фуражки, сверкали золотом погоны, устрашающе гремел печатный шаг тысяч ног по брусчатке московских улиц и переулков. Они готовились продолжить воевать на фронте, они овладели множеством предметов науки убийства. И теперь им приказали, но нет, не правительство, которого больше не было, и которое сами их командиры ненавидели, а эсер, дворянин Руднев и эсэр полковник Рябцев, продемонстрировать навыки убийства на москвичах. У них в Москве не было семей, им нечего было за них бояться, как приходилось бояться за своих детей московским рабочим. Семьи и дети юнкеров остались в маленьких городах и деревнях по всей Великороссии и Малороссии, и даже в отколовшихся уже от империи самостоятельных странах. И юнкера с офицерами с лёгкостью пошли на то, чтобы устроить в Москве москвичам полноценную войну. Они пели, зло выкрикивая припев юнкерской песни:
Сборы кончаются,
Парочки прощаются,
До чего короткая военная любовь...
Гей, песнь моя, любимая,
Буль-буль-буль-
Бутылочка зелёного вина!
Обучение юнкеров — будущих прапорщиков и офицеров включало еженедельные занятия верховой ездой, приёмы при артиллерийских орудиях, штыковой бою. Летом еженедельные стрельбы, ротные и батальонные учения на Ходынском поле с другими подразделениями военного округа, смотры. В основе обучения, как и в кадетских корпусах — тактика, артиллерия, фортификация, военная топография, военная администрация, русский и иностранные языки, математика, химия, физика, черчение, история, логика и психология. Действовала и практика 4-х месячных курсов, так как немцы продолжали в ходе боев массово убивать младших офицеров...
— Куда? — тревожно спрашивали юнкеров прохожие.
— К Думе! — зло отвечали юнкера.
Тем временем, чтобы не оставить огромную Москву без хлеба, Моссовет назначил продовольственных комиссаров, а для борьбы с пьянством начал конфискация запасов спирта. Патрули рабочих обходили ночные чайные, и в случае торговли спиртом владельцев арестовывали. Хлебные склады на Болотной и Провиантские склады были взяты под охрану. Разведчики проникали в Думу, в район скопления юнкеров, собирали сведения, сообщали о передвижении войск, о настроении в лагере противника. Ногин и Усиевич мобилизовали транспорт, реквизировали много частных автомобилей. 2-я и 22-я автомобильные роты перешли на стороны рабочих со своими английскими грузовиками “Austin” и легковыми машинами Fiat, Peugeot, Locomobile. На недостроенном заводе Московского автомобильного общества рабочие реквизировали 50 грузовиков — 1,5-тонных FIAT-15, собранных из итальянских комплектов. Госсредства на постройку этого завода в размере, эквивалентном 10 тоннам золота, были украдены промышленником Рябушинским и военными заказчиками, поэтому грузовики и собирали из привезённых из-за границы деталей. Но самым печальным для полковника Рябцева было то, что комитет 1-й запасной артиллерийской бригады и 4-й украинский артиллерийский дивизион перешли на сторону рабочих, выделив городскому ревкому батареи с боекомплектом шрапнельных и картечных выстрелов, и опытных наводчиков. Теперь у полковника Рябцева не было преимущества в артиллерии перед надвигающимся сражением, у него оставались только артиллерийские орудия училищ и уже вывезенные казаками с Ходынки 3-х дюймовки, хотя и с большим запасом снарядов.
Не получив пока поддержки ни от одной из воинских частей Подмосковья, а лишь группы из их офицерского состава, Рябцев с конвоем из офицеров и казаков на трёх машинах по очереди принялся объезжать все шесть московских школ прапорщиков, два юнкерские училища, три кадетских корпуса, отдельные части гарнизона, организуя их подготовку к боевым действиям. Юнкера и офицерские отряды уже второй день разъезжали вооружённые по городу на грузовиках с пулемётами в кузовах. Полковник Рар, этнический немец и уроженец Германии в своём 1-ом кадетском корпусе в Лефортово самостоятельно всё уже решил — он построил укрепления и выдал кадетам оружие. Не только кадетам старших рот — 18-20 летним, но и младшим кадетам в возрасте 14-16 лет. Получив за свою решительность возможность руководить всеми немалыми военными силами в Лефортово, Рар, однако, за свои политические пристрастия и немецкое желание выслужиться, определил, что за развал страны должны были почему-то кровью ответить русские юноши и мальчишки-кадеты.
Вернувшись с Арбата, Василий не удивился тому, что, несмотря на поистине зловещие приготовления к бойне в Москве, в “Метрополе” всё было по-прежнему: огни, музыка, цыгане и фокстрот, девушки для радости, малолетние сутенеры расхваливали совсем крох с кукольного нарумяненными щеками, шампанское, знаменитости... Если бы не юнкера с пулемётом у входи и грузовик со стоящими в кузове хмурым солдатами-ударниками и студентам с белыми повязками на рукавах, можно было бы подумать, что всё идёт по-старому. Виванов смертельно устал, и ему было не до сутенёров, долларов, цыган и фокстрота — итоги дня 25 октября оказались в пользу Рябцева — его силы оказались более организованы, время решительной схватки ему удалось оттянуть, подкрепления с фронта было в пути, прикормленные капиталистами эсеры и меньшевики в Моссовете практически связали инициативу рабочих по рукам и ногам.
Но Рябцев непростительно, без единого выстрела потерял за день почти всю артиллерию 1-й бригады, 56-й и 193-й запасные полки, 74-ю Тульскую дружину государственного ополчения, 192-й пехотный запасной полк, авиаотряд, самокатчиков, две автомобильные роты, артиллерийские мастерские в Лефортово. Часть верных ранее казаков 7-го Казачьего Сибирского полка заняла выжидательную позицию. Нарком торговли промышленности новой ленинской власти Ногин и двадцатисемилетний представитель Моссовета Усиевич оставили полковника Генерального штаба без центральной позиции — Кремля, но и их силы там были заблокированы.
На следующий день у Василия была назначена финансовая встреча в “Яре” с полковником Трескиным из “Союза офицеров”. Глава московской офицерской организации “Белого креста” Трескин неожиданно брался организовать взаимодействие в Лефортово с Алексеевским военным училищем с отрядами наёмников и черносотенцев. Также завтра Василию предстояло добраться в Останкино и передать большую сумму для формирования отрядов из добровольцев Подмосковья. Предстояло ехать через весь город в Останкино, и он страстно желал помыться и выспаться. Девочка Наташа в тот день ему точно не встречалась...
Глава 7. Аргентина
Площади, парки и скверы Буэнос-Айреса, засаженные густыми кустарниками эритринами, больше даже деревьями с ярко красными цветами, целыми рощами этих огромных великолепных растений, иногда с оранжевыми, жёлтыми и даже белыми цветками, вперемешку с каменной резьбой фасадов и блеском стёкол витрин роскошных магазинов, перевернули всё представление о земном и неземном в душе маленького еврейского мальчика Зуси Гецкина. Но больше всего нравились ему именно ярко-красные соцветия эритрин — петушиные гребни, блеск, делающий их деревья похожими на поля кораллов. Вдоль плантаций какао и кофе у его родного Посадаса целые рощи таких ярко красных сибайлас бережно укрывали ценные растения от палящего солнца. Нектар падал на землю большими сладкими каплями, словно слёзы младенцев, а насекомые и птички-колибри лакомились их сладким соком. Но горе было тому, кто вкусит ядовитый бобовый плод цветка, как бы олицетворяющего этим дуализм мироздания — жизнь и смерть.
— Вот, Зуся, теперь мы снова нищие, — сказал однажды отец, кладя тяжёлую руку на плечо восьмилетнего мальчика, — но хотя бы воздух пока в Аргентине ещё бесплатный.
— Однако в трущобах он вонючий и с дымом горящей помойки, а без дыма и вони в хорошем районе воздух дорогой, — сказал, не согласившись с отцом старший брат Яков, — пока мы продавали наш дом и фабрику в Посадасе, цены сильно выросли из-за банковского кризиса в США. Денег на покупку дома в хорошем районе у нас теперь не хватает. Ужас, вообще неизвестно, что теперь нам делать. О, несчастная, бедная доля еврейских скитальцев!
Был яркий солнечный день, они вчетвером, без матери и сестёр, стояли между улицами Санта-Фе, Эсмеральда, Либертадор и Флорида, на площади, где когда-то происходила кровавая коррида, а теперь, среди пышных омбу, пальм, лип, ив, магнолий и эвкалиптов стояла на гранитном пьедестале бронзовая конная статуя генерала Сан-Мартина между четырёх фигур, символизирующих переход через Анды, провозглашение независимости Перу, битву при Сальте и взятие Монтевидео.
— Но я хочу, чтобы хотя бы Зуся всё-таки получил хорошее образование, женился на доброй женщине, чтобы его дети не боялись за завтрашний день…
— А с нами всё, что ли, кончено? — не удержался средний брат Лев, указывая пальцем на бронзового генерала, проставленного тем, что по много раз менял своих хозяев, сражаясь против вчерашних друзей, а потом наоборот, пока не стал первым главой правительства независимой капиталистической Аргентины, ещё до того, как сформировалась общность, имеющая хоть какие-то признаки единого аргентинского народа, — нам погибать здесь без надежд на будущее?
— Нужно ехать в Союз ССР к коммунистам в еврейскую автономию в Биробиджане. Уезжать нужно от проклятого капитализма, при нём нигде на планете не будет счастья. Евреи на самом уже пять тысяч лет коммунисты — все всем помогают, делят всё ещё со времени, когда Моисей вёл евреев из Египта в Ханаан. Я не Моисей, и Бирабиджан не Ханаан, но старый Изя прав — в Аргентине долго будет антисемитизм и беспорядок, а в Союзе ССР, теперь передовой стране, для евреев сделали автономию. Дети Израилевы получили, наконец, свою страну. Если там не получится жить, придётся ехать в Палестинеу к сионисту Герцелю, что скупает у Турции куски земли в пустыне, оплачивает проезд и материалы для домов, и там делает кибуцы — как трудовые коммуны, как колхозы, только совсем в пустыне. Вот только уж больно бесперспективная эта пустыня — пыль, пекло и глушь...
Воздух провинции Мисьонес, воздух джунглей северной Аргентины — жаркий и влажный, кардинально отличался от жаркого воздуха Буэнос-Айреса. Другие ароматы, другой ветер — ветер Атлантического океана делал федеральную столицу на берегу залива Рио-де-ла-Плата совсем не похожей на остальную страну. Разделённый рекой Матансас на зажиточный центр и бедный Ланус с Авельянедой, испанцы так и назвали его когда-то — Buenos Aires — хороший, чистый воздух, добрый ветер, не имеющий малярии и туч комаров. Здесь не было привычной Зусе с детства водной пыли и грохота водопада Игуасу, простецких запахов жареной кукурузы — постоянной еды польских и украинских работников и их женщин, их любимого чая мате, пронзительных криков каталонских ослов с квадратными мордами и выпученными глазами, ароматов навоза и дыма сигарет из от обрезков сигарных табачных листов, не было прыгающих в пальмовых ветвях длиннохвостых пиайа. Буэнос-Айрес благоухал ароматами ресторанов, бодегонов и пульперий — кофе, шоколада, эмпанадас и медиалунас, перемешиваясь с чудными запахами парфюмерных магазинов: мандарина, сирени, флердоранжа, розы, гвоздики, лилии, жареного миндаля из фешенебельных баррио Реколета — американского Парижа, Палермо и Бельграно — родины бельграндойч, смеси немецкого и испанского языков, на котором чаще всего говорили в Буэнос-Айресе, и особенно часто в Бельграно. И розы… Зуся часто между кошмарами с бандитскими мордами и ножами видела во сне эти розы Аргентины разных цветов от дымчатых до бордовых и пурпурных. Жадным землевладельцам Аргентины нужно было заселить безжизненную степь, пампасы с низкорослыми деревьями, колючими кустарниками и жесткими травами, и они манили щедрыми посулами переселенцев — больше всего итальянцев, потом испанцев и немцев, голландцев и греков, армян и евреев, арабов и датчан, чехов, литовцев и поляков, белорусов, русских и украинцев. Людям с другого континента нужно было жизненное пространной, и он искал его здесь. Тех денег, что, судя по слухам, американцы и англичане вкладывают в заводы и армию Германии, чтобы она могла расшириться своё жизненное пространство на восток, хватило бы на билет каждому немцу, чтобы вся Германия переехала жить в Аргентину. Здесь и климат тёплый и земли в пампасах сколько угодно, и живучих русских убивать не надо. Пусть не все они пожелают остаться именно здесь, и уедут дальше в Парагвай, Перу и Чили, но не для того немцам дают столько денег, не для их счастья, а для самоистребительной войны. И куда еврею податься в таком случае? Вот и Аргентина отказалась злой мачехой...
Всё здесь было издревле, со времён испанских рабовладельцев организованно и устроено так, чтобы одни жадные и безжалостные семьи могли за счёт других есть вкусно, и спать сладко, а остальные — хоть сдохните на помойке! Внешне всё было прекрасно, а суть была живодёрная, как и главное дело Аргентины — скотобойня.
— Побегал, побегал, а потом на скотобойню! — говорил по этому поводу Зусе отец.
Католическое кладбище Реколета с его гробницами, великолепными склепами, саркофагами и скульптурами, словно в подтверждение слов старшего брата Якова, было огромным музеем сверхдорогих произведений искусств, как бы говорящим беднякам из трущоб:
— Мы — бывшие рабовладельцы, а вы бывшие рабы, смотрите, мы и сейчас отняли у ваших живых детей еду и счастье, чтобы отдать их трупам своих родственников, и так будет всегда! Горе вам — ведь вы по-прежнему фактически наши рабы!
Зато здесь не было никогда зимы и снега, морозов и распутицы, вовсю зазывали шумные бары, танго-концерты, карнавалы. Хмурые портеньос из трущоб и рабочих кварталов сильно отличались и от счастливых обитателей северных кварталов и от индейцев-гуарани, а вытянутые длинноносые лица индейцев, прищуренные их взгляды карих глаз из-под полей шляпы здесь встречались редко.
Идея переехать из провинции в федеральную столицу и обосноваться здесь вместе со старшими сыновьями Львом и Яковом пришла отца не сразу и трудный выбор дома происходил спонтанно, по мере поездок по делам его обувного бизнеса. Дела у Гецкиных шли плохо из-за продажности правителей американцам. Для того, чтобы англичане и американцы покупали аргентинское мясо, аргентинское мясное лобби заставило правительство снизить ввозные пошлины на американские и английские товары, и на обувь тоже. Мясники Аргентины при поддержке военных продолжали богатеть, а другой бизнес и трудовая Аргентина разорились. Промышленность сельскохозяйственной страны умерла под пятой иностранцев, едва родившись, как это случилось чуть ранее в царской России. Новая родина еврейской семьи явно разворачивалась в сторону фашизма богачей итальянского типа. Ненависть здесь к евреям, унаследованная от испанцев и англичан, устроенная немецкими и польскими эмигрантами, становилась всё сильнее. Бедный еврей Гецкин-старший, приехавший в Америку из польского Бреста, тоже полностью разорился из-за истории с мясным лобби, несмотря на все старания и прижимистость в тратах, даже несмотря на то, что он самоотверженно искал кожу для производства своих ботинок в таких непролазных дебрях на границе с Парагваем, что только отряды испанских и португальских бандейрантов двести лет назад туда доходили в поисках страны Эльдорадо, по пути обращая в рабство племена индейцев. Всё имущество семьи в Посадас пришлось продать. С трудом удалось получить место продавца в фирме одного знакомого еврея, торговавшего полувоенными ботинками из английского Нортгемптона на улице Флорида, и то, только потому, что брат этого еврея был женским врачом, и лечил сестру горничной жены президента Иригойена. Теперь город был оккупирован не пиратами или солдатами императора Британской империи — английского короля, а его ненасытными бизнесменами. Буэнос-Айрес...
Открыв рот, маленький Зуся глядел на чудо, недоступное для их бывшей родины — Российской империи — первое метро в Латинской Америке — Subte. Рассматривая старинные и новые трамваи, он благоговейно шёл по Авенида Кордоба к новому порту Пуэрто-Нуэво, куда всё прибывали и прибывали эмигранты из разорённой войной Германии и Польши. Отец на ходу рассказывал ему про площадь Конгресса, находящуюся неподалёку, ещё недавно заваленную убитыми и ранеными рабочими вот время “Кровавой недели”, рассказывал и про восстание рабочих “Трагическая неделя” когда уже вся столица был завалена убитыми и ранеными рабочими, про массовые репрессии, про эскадроны смерти их охранников богачей, про похищения и пытки, и про то, что у аргентинской бедноты и рабочих не оказалось приготовленного оружия и своего Владимира Ленина, и их утопили в собственной крови, загнали обратно в трущобы, и такое же повторилось в аргентинских городах Росарио и Санта-Фе. Аргентинский президент Иригойен бросил против народа армию и фашистские офицерские отряды полковника Перона. Люди тогда просто стали исчезали десятками тысяч по всей стране, но расстрельных полигонов никто не организовывал, списков не вёл, квот на расстрелы не составлял, списков репрессированных не вёл и судебных троек не назначал. Просто наёмные офицерские и националистические отряды выбрасывали убитых по их произволу людей куда-то как мусор, без вести и без счёта, как это планировали сделать в Москве офицерско-юнкерские отряды Вышнеградского, Путилова, Каменки с Нобелем. Благодатный край остался в руках владельцев человеческой живодёрни. В США некоронованные короли Морган и Рокфеллер действовали более изобретательно и эффективно до и после организации ими экономического кризиса — Великой депрессии — они использовали для фашистского беспредела и массового террора против рабочих, а заодно и против своих конкурентов банды итальянских мафиози, обойдясь, таким образом, без помощи армии и нацгвардии для сохранения перед всем миром маски своей псевдодемократии. В России у богачей не вышло с фашизмом, а в Аргентине, Германии, США, Венгрии и Финляндии у них всё получилась...
Так и не получилось у Зуся осуществить свою наивную детскую аргентинскую мечту — стать гаучо — дерзким и храбрыми аргентинским метисом, рождённый от испанца и индейской женщины. Не потому, что он был рождён красивой еврейской женщиной от отважного еврейского мужчины, и были они эмигранты из Польши, а потому что уехали от нищеты в Советскую Россию, и обзавестись конём и ножом Зуся до взросления просто не мог успеть. Ему много раз потом снилось, что у него имеется шляпа, красивое традиционное аргентинское пончо, вкусный чай мате из листьев дерева Йерба, и что по всем законам — он изгой общества, которого нигде не любят и не принимают, но живёт он свободной жизнью, никому не подчиняется, обитает счастливый в бескрайних пампасах, по которым бродят бесчисленные стада и дикие табуны. Его нож caronero — кинжал с полуторной заточкой и очень длинным клинком переделан из сабли, хорошо подходит для дуэли на ножах. Его гнедой рослый конь аргентинской породы, спокойный и весёлый, а ещё кон его смел и вынослив. Но его главная отрада души, символ любви, творческого начала и силы — роза инков, родохрозит. В его сокровищнице целый ковёр из таких кристаллов малинового цвета, похожих на цветки розы, почитаемые инками, как капли отвердевшей крови своих самых храбрых вождей инков. Его девушка — прекрасная юная аргентинка, со светлыми вьющимися волосами, собравшая все восхищенные взоры на улицах столицы, привычная к комплиментам, но она не подаётся на мужскую болтовню, на красивые слова и пустые обещания, она создана для серьёзных отношений и требуется немало усилий, чтобы она полюбила...
— Эй, эй, не спи, браток, сейчас упадёшь! — сказал кто-то над самым ухом Зуси уже совсем не по-испански, а очень по-русски, и он понял вдруг с ужасом, что ослеп, ничего не видит и, кроме того, ещё и задыхается.
Однако через мгновение пред ним мелькнула картинка вокзала в морозном эвенкийском Биробиджане — столице Еврейской автономии Союза ССР. Евреи из Соединённых Штатов, из Аргентины, Палестины и Европы идут по Биробиджану с транспарантами и красными знамёнами на первомайском митинге перед театром имени Кагановича. Бездонные и добрые, как звёздное небо глазам матери и её слова:
— Шесть твоих сестёр не могут послужить стране, которая нас приютила, братья Жорж и Генех ещё маленькие! Иди от всех нас на фронт и сражайся, сын!
Благовещенск, Хабаровск, Сибирь, Урал, Свердловск, Энгельс, Сталинград, Котельниково...
Он уже осознал, что снова уснул стоя — просто уткнулся лицом в мокрую от пота спину Надеждина, что-то рассказывающего лейтенанту Джавахяну — командиру заградотряда из 10-й стрелковой Сталинградской дивизии НКВД полковника Сараева, осуществляющего защиту объектов тыла в Сталинграде и Сталинградской области.
Джавахян хмуро слушал Надеждина, стоя в накинутой на плечи не уставной кожаной куртке, танкистском шлеме на затылке и мотоциклетных очках. Лейтенант, видимо, собрался куда-то ехать на своём мотоцикле, полулежащем на груде пустых ящиков из-под бутылок у одноэтажного домика магазина с соломенной крышей и вывеской “Хлеб”. Видавший виды бронеавтомобиль БА-64 заградотряда стоял теперь поперёк моста, повернув башню с пулемётом ДТ-29 на запад. Через открытую вниз и вбок металлическую дверцу броневика были видны по пояс голые из-за жары водитель и стрелок в шлемах. Две крытые автомашины ГАЗ-АА стояли под масксетью. Бойцы в форме пограничных войск НКВД с автоматическими скорострельными винтовками Токарева, пистолетами-пулемётами ППД, двумя ручными пулемётами Дегтярёва слушали своего комсорга, говорящего что-то про долг перед страной и партией, о надеждах на них товарища Сталина. Станковый пулемет Максима по-прежнему располагался в окопе у моста, бухта телефонного провода и ящик динамита были сложены там же, а 82-миллиметровый батальонный миномёт БМ-41 стоял теперь у крыльца, вместе с ожидающими команды о занятии боевой позиции тремя бойцами. Тут же сидели на солнышке невозмутимые приблудные собаки. Всё это внештатное вооружение для ведения пехотного боя — взрывчатка, бронемашина и миномёт явно не подходило для конвойных и заградительных задач отряда, и явно было получено по случаю исключительной инициативы молодого кавказского начальника. Однако, в обстановке, когда вчера ещё тыловой рубеж Курмоярского Аксая превратился в линию фронта, это вооружение из арсенала стрелкового батальона могло помочь взводу НКВД удерживать контроль над переправой. Вот и сейчас, слушая рассказ стрелка из 208-й дальневосточной дивизии о немецких мотоциклистах на дороге у Даргановки, лейтенант чувствовал себя вполне уверенно — его БА-64 любых мотоциклистов он перебьёт без особого труда и потерь для личного состава заградотряда не будет.
Полупьяный веснушчатый местный житель Прошка с редкой двухдневной щетиной на щеках, девушки-делопроизводители из заградотряда Женя и Зоя в крепжоржетовых платьицах с рукавами-фонариками в мелкий цветочек, седой старшина, председатель Текучев с казачкой Андреевной стояли тут же. Стол, похожий на прилавок, с разными мелкими вещами из числа конфиската, с недоеденными помидорами и арбузом, пишущей машинкой, стопками бумаг, патефоном с лакированной крышкой, был покрыт толстым слоем пыли и щепок после недавнего авианалёта гитлеровцев. Пластинка, как это было утром, не крутилась, детский голос песню о Ворошилове не пел и балалаечный оркестр сопровождения безмолвствовал.
— Так значит, немцы стреляли из пулёметов, ранили твоих товарищей, а вы их гранатами? — переспросил Джавахян, присаживаясь на край стола, — и теперь ваши немцы где?
— Скрылись в плавнях! — ответил Надеждин, чувствуя, что у него всё плывёт перед глазами от жары и усталости, хотя адреналин боя и опасности всё ещё блуждал в его крови, заставляя держаться на ногах, — нам бы машину или подводу, чтобы нашего Колю Петрюка забрать и сюда довезти, а то он сильно ранен пулей, а бинтов и йода у нас толком не было.
— Ну да, стрельба с той стороны была нам слышна, хотя стреляют сейчас уже везде. Машину вам дать? — переспросил Джавахян, поглядывая при этом на заросли по другую сторону реки, где ополченцы из числа ранее задержанных заградотрядом подозрительных личностей и беженцев рубили и ломали кустарник вокруг артиллерийской позиции двух 122-х миллиметровых гаубиц третьего дивизиона 865-го артполка 302-ой дивизий лейтенанта Беридзе. 40 осколочно-фугасных выстрелов этих орудий были сейчас главной надеждой 1-го батальона 435-го полка 208-ой стрелковой дивизии в обороне. Было видно, как молодой грузин Беридзе, позабыв про усталость и изнуряющую жару, деятельно распоряжается оборудованием позиции на берегу реки у моста: прокладкой кабели телефонной связи, рытьём укрытий, щелей, маскировкой орудий ветками и пучками травы. Это было совсем не лишним, поскольку прямо над Пимено-Черни на большой высоте висел в воздухе и монотонно гудел двумя моторами немецкий самолёт-корректировщик Focke-Wulf 189. То, что немецкие разведчики оттуда всё видели через свою отличную оптику как на ладони, Джавахян не сомневался — способности подобных стервятников были печально известны фронтовикам ещё с лета прошлого года, а воины-чекисты 10-й стрелковой Сталинградской ордена Ленина дивизии войск НКВД с ними встретились в июньском сражении за город Воронеж. Свойства превосходной радиосвязи немцев не давала возможности сомневаться в том, что и на этот раз наземные гитлеровские силы, стоящие в балке в нескольких километрах отсюда, главные их силы у Котельниково, немецкая моторизованная колонна, идущая на восток южнее хутора Дарганова, знают всё про советские оборонительные позиции, про беженцев и эвакуированных, уходящих на восток по восточной Караичевской балке. Если немецким танкам и бронемашинам удастся через Пимено-Черни ворваться в эту балку, выводящую в тыл боевой группе Воскобойникова и чеченцев Висаитова у железнодорожной станции Чилеково, перекрывших к досаде майора Зауванта грейдированную дорогу на Абганерово, то во время паники и бегства, зажатые склонами балки, на радость немецким, румынским убийцами и их русским, казачьим помощникам, от пуль и гусениц погибнут тысячи советских людей, и недавний расстрел беженцев на мосту покажется этим палачам гуманным актом...
За артиллерийскими позициями Беридзе располагался его небольшой склад боеприпасов, заранее подготовленный пункт сбора раненых, отхожее место, полевая кухня. Лейтенанту Джавахяну от моста был хорошо виден недалёко от гаубиц грузовик зенитного дивизиона 61-й стрелковой дивизии с крупнокалиберным пулемётом Дегтярёва-Шпагина в кузове. Имеющиеся при пулемёте мощные бронебойные патроны Б-30 12,7x108 и бронебойно-зажигательные патроны БЗ могли заставить остановиться танки и отвернуть пикирующие бомбардировщики, но достать разведовательный самолёт Focke-Wulf 189 на высоте более трёх километров они не могли. Красивая молодая девушка-зенитчица Рая Шаблыктна из Оренбурга с каштановыми волосами и серыми глазами, похожая на героиню плаката “Женщина, на паровоз!” и водитель Толя Деев — стройный юноша из Астрахани, с огромными чёрными глазами, сейчас стояли рядом у пулемёта и, задрав головы, следили за самолётом-разведчиком. Случалось, правда, редко, что немцы спускались и ниже 2500 метров, и тогда ДШК мог до них доставать. Рая и Толя считали себя мужем и женой, дав вчера клятву верности. Они сейчас так нежно прижимались друг к другу, словно стояли не в кузове грузовика за крупнокалиберным пулемётом, а в романтической беседке Аэропортовского или Скульптурного парка культуры в Сталинграде на утренней летней зорьке. Лейтенант Джавахян не сразу поверил утром в их рассказ о боях в степи и, если бы не записка ординарца командарма-64 генерал-лейтенанта Чуйкова, направившего их сюда, он бы их задержал для тщательной проверки. По их словам выходило, что их дивизион 748-го зенитного артполка подполковника Рутковского был передан из Сталинграда в 91-ю стрелковую дивизию дагестанцев несколько дней назад. При прорыве немцев и румын у станицы Цимлянской и Богучар через оборону дагестанцев на Дону, зенитчики располагались на Цимлянских высотах. Потом они отступали кружным путём через станицу Мокросоленую к реке Сал и станице Кутейниковской, где были застигнуты немецким авангардом и приняли смертельный бой. В то время как другие защитники станицы пали смертью храбрых, они бежали в степь. Теперь вот, обнимаются у всех на виду: ещё того гляди целоваться начнут...
Командир заградотряда Джавахян невольно вздрогнул, когда громкий голос прервал его мысли и вернул на площадь перед мостом, только что очищенную от тел убитых при авианалёте людей и лошадей. Задержанные и местные жители, отворачиваясь и щурясь, при помощи пограничников, таскали и складывали в наспех отрытый неглубокий ровик у реки изуродованные разрывными пулями и снарядами авиапушек тела женщин, мужчин, молодых, старых, подростков и детей. Это было всё так похоже на жуткие рассказы отца Джавахяна о чудовищной резне армян озверелыми турками в 1915 году и депортациях армян Западной Армении, Киликии и других провинций турецкой империи, когда сотни тысяч живых людей превратились в таких вот безликих жертв Сатаны, превратились в кули кровавых тряпок, и их даже некому было похоронить по-христиански. Ему вдруг припомнилась истовая светлая вера зенитчиков Раи и Толи в счастливое будущее после войны, и захотелось даже поверить и пожелать, чтобы так же засветились и его глаза, как светились они любовью у этих безумно влюблённых советских Ромео и Джульетты, и так же светло улыбнуться как они, но вот только сейчас армянский мужчина — лейтенант НКВД, просто не мог улыбнуться никак. Турецкие капиталисты мечтали всегда оккупировать Южный и Северный Кавказ, Среднюю Азию, Крым, Поволжье. Покончить с армянским народом для них было первым шагом к этому, и фашистская пропаганда внушала турецкому народу чувство звериной ненависти к армянам. Турками и их немецкими советниками была организована массовая депортация армянского населения Западной Киликии, Западной Анатолии и других местностей в концентрационные лагери в Ирак и Сирию с целью уничтожения и окончательного решения армянского вопроса. Лишь самооборона армян Вана, смогла успешно отразила атаки турок, и сорок дней продолжалась героическая защитников горы Муса в Суетии от турецкой орды. Все сёла были разорены и ограблены, не было больше у армян ни крова, ни зерна, ни одежды, ни топлива. Улицы были переполнены трупами. Всё это дополняли голод и холод, уносящие одни жертвы за другими. Турецкие фашисты и их кавказские пособники старались ещё более зверскими средствами наказывать народ, радуясь и получая от этого дьявольское удовольствие. Они подвергали разным мучениям родителей, заставляя их отдавать в руки палачей и насильников своих 8- 9-летних девочек. Капиталистами были уничтожены были тысячи древних рукописей из армянских монастырей страны, первой на планете принявшей христианство, были разрушены исторические и архитектурные памятники, осквернены святыни народа и его могилы. До концентрационных лагерей в Ираке и Сирии доходила всего лишь небольшая часть репрессированных, а других ждала ужасная судьба — турки выводили людей тысячами из лагерей в пустыню и сатанински убивали. В концлагерях, турецкими фашистами на виду у их западных покровителей и вдохновителей был организован голод, эпидемии. Армян массово убивали в Ираке и Сирии у Алеппо, в лагерях смерти Рас-ул-Айна, Дейр-эз-Зора — сотни тысяч ни в чём не повинных женщин, стариков и детей были там преданы мученической смерти. Такие же массовые репрессии настигли армян Восточной Армении, Азербайджана и Карабаха, после крушения царизма и хаоса на обломках империи Николая II. Только в городе Баку и Шуши турецкие фашисты и азербайджанцы — закавказские татары предали мученической смерти по 30 тысяч человек в каждом городе. В Измире, кроме садистского уничтожения людей в самом городе, изверги затопили в гавани корабли с женщинами, стариками и детьми, а всего один из древнейших цивилизованных народов мира — армянский народ потерял двадцать лет назад от рук турецких фашистов их курдских и кавказских помощников 1 500 000 своих сынов и дочерей. Фашисты Талиат, Шакир, Джемал-паша, Халим ликовали, кричали на весь капиталистический мир:
— Армянского вопроса больше не существует и еврейского, и русского вопроса так же не будет!
За этим главарями турецких фашистов охотились армянские народные мстители, казнили их именем армянского народа, но воскресить полтора миллиона невинных жертв уже было невозможно...
— Да-да, товарищи бойцы, проверим мы сейчас ваш рассказ про учителя, — сказал лейтенант, возвращаясь мыслями на Курмоярский Аксай, где теперь и ему, по-видимому, предстояло сойтись в смертельном бою с капиталистами, и переводя взгляд на лица людей, стоящих вокруг, — где этот ваш учитель квартирует?
— Так вон его дом, первый у реки, с огородом прямо вдоль улицы, он там у Марии Ивановны комнату снимает уже очень давно, — заикаясь, сказал старик Текучев, поправляя трясущейся рукой на голове старую казацкую фуражку с треснувшим козырьком: вид множества убитых, изувеченных пулями и авиаснарядами, вид луж крови и внутренностей вызвали в нём ужас и страх.
— Вы тут, граждане казаки, развели убийц-маньяков, а мы из-за вас должны их отлавливать, съехаться на ваш Дон со всей страны и воевать, и работать за вас! — сказал старшина, — давайте сначала про мёртвых и как майору Рублёву с обороной помочь.
— Товарищ старшина... — протянул красноармеец Пётр Надеждин, — ну, товарищ старшина, мы ведь советскую девочку Машу тут ищем, и ищем потому, что так нашему комбату майору Рублёву командарм Чуйков приказал. На вид девочке тринадцать лет, платье жёлтое, косички, могла в Даргановку к тётке пойти. Учитель Виванов наврал нам, что видел её у Змеиной балки. Саму Машу мы из-за бандитов и немцев так и не нашли. Учитель этот набор мясника при себе имел, и беженку одну красивую ещё на дороге охмурял, похоже, что он и есть — убийца детей. Ещё мы девочку Лизу ищем. Одета она была в красную юбку, белую рубашку с пионерским галстуком. А вот учитель Виванов сказал, что только что вернулся от этой самой учительницы в Пимено-Черни, а по дороге видел Машу. А учительница-то уже неделю как тю-тю, уехала без возврата...
Надеждин говорил и чувствовал, что близок к помутнению сознания, что его молодой и сильный организм почти выдохся — всё перед ним иногда расплывалось, как в тумане, и трудно было сказать, что больше его угнетало: усталость от ночного марша с полной выкладкой, авианалёт в поле и смерть своих юных товарищей, распятые и растерзанные девушки у лагеря уголовников, ранение товарищей в бою с немецкими мотоциклистами, или всё-таки этот мост, залитый кровью, заваленный убитыми людьми и животными, заставленный изуродованными машинами, повозками, словно после действия луча смерти из романа Алексея Толстого “Гиперболоид инженера Гарина”. Этот фантастический роман графа, принявшего власть трудового народа, была любимой его книгой, тоннелем в другой мир будущего, ужасный и прекрасный. Он и сейчас мог, если бы ворочался язык и голова прояснилась, пересказать прочитанный пять лет назад роман о русском инженере, ставшим за счёт сверхоружия и машины по производству неограниченного количества золота диктатором США вместе с подругой Зоей, балериной легкого поведения. Гиперболоид — это аппарат, выпускающий тепловой луч с химическим источником энергии, способный разрушить любые преграды на больших расстояниях. Гарин быстро пробурил и добыл из самого центра планеты огромное количество золота, платины, урана, железа, никеля, алюминия, чем подорвал золотой стандарт США, вызвал глобальный финансовый кризис, после чего скупил, как Морган и Барух в Великую депрессию, обесценившуюся промышленность США, стал там диктатором. Гарин сделал бы тоже самое с разрушенной экономикою России, если бы там не победили большевики. Диктатору противодействовал и одновременно содействовал агент Союза ССР и ещё американский монополист-мультимиллиардер, банкир и промышленник, в котором можно было легко узнать Моргана или Рокфеллера. В романе произошла воздушно-химическая война, как в Испании и Эфиопии, а разъярённая толпа в Вашингтоне штурмовала Белый дом...
— Ну да, я помню, ты говорил про свои подозрения насчёт Виванова, и что он может быть как-то связан с пропажей девочки Маши, дочки гражданки Андреевны... — кивнул головой лейтенант.
— Дрэк мит фэфэр — тяжело дыша, прошептал бледный Гецкин, стоящий рядом, едва не теряя сознания от жары и усталости, — chicas, vamos, lo siento!
Вся левая сторона его головы, шеи и груди были в запёкшейся крови. После мгновенного сна о Буэнос-Айреса в его затуманенном сознании всплыло видение колбы с мандариновым сиропом на тележке с газированной водой, бутылка с сладкой охлаждённой “Крем-содой” со вкусом ванили, гранёный стакан с пузырящимися цитрусовым “Ситро” в праздничном летнем парке...
— Да-да, — поддакнул Текучев, самоназначенный староста вместо сбежавшего председателя сельсовета, — места у нас тут нехорошие, калмыки и черкесы обычно ворованный скот неподалёку в балках прячут. Однако наш Василий — примерный учитель, в доску свой, не может он быть убийцей детей, он же их в школе учит…
— Немцы вот-вот атаку начнут! — воскликнул с сильным акцентом лейтенант Енукидзе, подошедший к образовавшейся группе вокруг командира заградотряда, показывая пальцем через реку на заросли, — нужно связь ещё к КП батальона Рублёва протянуть и с убитыми процедуры закончить, а вы чего тут за митинг развели, товарищи? Зойка, держи документы, что у убитых беженцев удалось найти при себе, готовь по ним список в милицию, пусть учтут, хоть родственники будут знать, где их близкие лежат!
Грузин передал ей окровавленную стопку удостоверений и справок. Сейчас он совсем не был похож на того разбитного молодого человека, что со своей невестой Зоей устроил несколько часов назад по-кавказски шумное веселье с песнями и безобидным хулиганством.
— Тут же половину фамилий не разобрать из-за крови! — воскликнула Зоя со вздохом.
Джавахян поглядел на своего товарища Енукидзе из инженерной роты охранной бригады, присланного для усиления инженерных возможностей его маленького отряда, и вдруг, как будто взглянули из прошлого самому ему в его душу заплаканные, испуганные, широко распахнутые карие глаза его младший сестёр Зары и Каринэ, братьев Ашота и Баграма. А потом промелькнуло перед его глазами только что произошедшее массовое убийство на моту ни в чём не повинных людей, привиделось, как разрывные снаряды и пули истребителя Messerschmitt Bf.109G врезались в повозку с испуганной женщиной в юбке и ситцевой кофте с подпрыгивающими на ухабах комочками двух маленьких девочек — одна из них прижимала, словно спасала от опасности страшненькую самодельную тряпичную куклу, как на дорогу упало тельце ребёнка, лишённое головы, за ним выпрыгнула мать с леденящим душу истошным криком:
— Ка-атя-я! Ка-атя-я!
Сделав шаг и она упала, изрешечённая мелкими осколками, словно десятки ножей одновременно пробили её тело. Вторая девочка с тряпичной куклой упала следом около тел сестры и матери. Кукла отлетела в сторону, и девочка тянулась к ней, как к спасению, к последнему, что осталось вдруг от всей её прошлой, прекрасной жизни среди любящих людей. Ударившие вокруг неё пули и осколки, будто не посмели коснуться её. Разлетающаяся на куски повозка накренилась — правая лошадь, путая сбрую, повалилась через голову, дёргая ногами, а вторая вздыбилась и упала хребтом на повозку. Людей накрыло повозкой и вещами. При попадании разрывных пуль, от кучи из лошадиных и человеческих тел и тюков в разные стороны полетели капли крови, кусочки кожи, щепки, лоскуты...
Печально зазвучала в его сознании шедевральная музыка армянского дудука из абрикосового дерева, своим мягким звучанием, напоминающим живой человеческий голос, запели певцы-гусаны, виртуозно играющие на кемане, шви, а струны бамира изливали задумчивую мелодию, и всё это звучание архаических пластов культурной семантики основ всей мировой культуры, с интонацией одновременно восточной и западной музыки рвало душу на части. Потом музыка сменилась, и родные слова самой красивой песни о любви на секунду заслонили все окружающие звуки его жизни:
Ов, сирун, сирун...
Инчу мотецар?
Сртыс гахтникэ,
Инчу имацар?
— Минируй мост динамитом, Тенгиз, если что, взорвём его, чтобы танки быстро не прошли в балку, а то по балке машины, подводы, толпа людей уходит на Чилеково, — сказал ему лейтенант, придя в себя, — и если немцы туда ворвутся на танках, то будет мясорубка, похлеще той, что только что тут была из-за самолётов!
Енукидзе поправил портупею и невесело произнёс:
— У меня сегодня день рождения — двадцать пять лет стукнуло, и пусть будет по этому поводу капиталистам хороший салют!
— Бойцы, давай за мной, вдруг ваш подозреваемый вернулся домой, — скомандовал Джавахян, — а если он не вернулся и допросить его не получится, осмотрим дом, допросим квартирную хозяйку, если он псих-убийца детей, то что-нибудь из улик дома да оставил, может вещи какие...
— Шлепнули бы его там на дороге, вашего убийцу и дело с концом, — зло сказал Надеждину старшина, — зачем отпустили-то его?
— Так немцы же выехали прямо на нас... — пробормотал Надеждин.
— Да, а ты... — сказал лейтенант, остановился и ткнул пальцем в Гецкина, — ты вместе с Зоей, она у нас обученный санинструктор, и с сержантом Свиридовым отправляйся быстро на машине за вашим раненным товарищем бойцом, пока он кровью не истёк, где вы там его спрятали!
После этого Джавахян в сопровождении старшины, селян и Надеждина, решительно направился к указанному старостой дому. Он был теперь здесь властью, а Пимено-Черни стал сейчас западной границей Союза ССР — на востоке отсюда были свои, на западе враги. После авианалёта не было больше у Курмоярского Аксая стихийного рынка перед мостом, толпы беженцев из-под Харькова, с Донбасса, из Крыма и других западных областей, застигнутых неожиданно мощным наступлением немцев, румын и венгров на участке фронта от Харькова до Тамани. Не было толп русских, казаков, калмыков со своими телегами, бричками, верблюдами и лошадьми, грузовиками и возами с кулями, чемоданами, кроватями, зеркалами и фикусами. Не было рядов встревоженных лиц, испуганных детей, усталых стариков, лающих собак, блеющих овец и коз, мычащих коров, выводков крикливых гусей. Переправа и подъезды к ней были теперь забиты расстрелянными авиацией грузовиками, крестьянскими повозками, разорванными на куски лошадиными и человеческими телами, чемоданами и кулями. Смолкли истошные рыдания и проклятия убитых и раненых. Задержанные заградотрядом подозрительные мужчины из числа беженцев и вместе с ними жители Пимено-Черни рыли ещё одну траншею у воды и носили туда тела убитых. Жара не оставила других вариантов действий. Зато среди шиповника, черёмухи, вязов и лесных яблонь снова запели, перелетая с места на место, птицы. Щеглы и дрозды деловито повествовали друг другу на разные голоса про свою вечную тему жизни — еду и воду, а в зарослях вдоль реки для них было полно мух, кузнечиков и жуков.
— Пока, Аргентина! — сказал Надеждин вяло Зусе, слегка помахав товарищу рукой.
— Да, да, — промолвил тот еле слышно, — я скоро вернусь!
И он пошёл, спотыкаясь, за Зоей к грузовику, и перед глазами его плыли круги, даже ослепительный свет не взбадривал, скорее слепил и злил.
Надеждин пошёл в другую сторону, за Джавахяном и остальными по улице Ленина от магазина с вывеской “Хлеб” к дому Виванова, немного в горку. А вокруг Пимено-Черни всё так же горели колхозные поля пшеницы, горели машины и комбайны, от чего запах гари бил в ноздри, а пыль щекотала глаза. Над соломенными, камышовыми и дощатыми крышами станицы гудели самолёты, медленно двигались со стороны далёкого Каспийского моря облака, сулящие ночью ливень. Надеждину было теперь так же невмоготу, как утром Гецкину на дороге от Котельниково, когда тот, того не осознавая, на ходу ослабело прислонился к плечу товарища и уснул. Негромкие голоса, шорох подошв, гудение моторов в небе, раскатистые выстрелы неподалёку стали теперь в его сознании далёкими, гулкими и звучали, словно в каменном колодце...
— Ну вот, пришли, — сказал кто-то, видимо Прошка, — вот дом Марии Ивановны...
Гецкин же тем временем неловко и еле-еле двигая рукам и ногами, забрался в кузов грузовика под тент без своей разбитой винтовки. Несмотря на то, что брезент прикрывал кузов от палящего августовского солнца, воздух под ним был раскалён, как в духовке.
— Жара какая! — словно вторя его мыслям, сказала Зоя, залезая следом и втаскивая за собой пухлую брезентовую сумку санинструктора с красным крестом на клапане, — вот, освоила в промежутках между печатной машинкой и сшиванием папок нужную военную профессию. Реально в боевых условиях лучше иметь перевязочные пакеты, жгут и йод, так проще подползти к раненому под обстрелом, подложить под него свою ногу, разрезать одежду над раной, потом наложить ватные подушечки на входное и выходное раневые отверстия под бинт. Потом бойца надо укрыть от вторичного поражения пулями или осколками, окопать или оттащить за кочку, в воронку на плащ-палатке или петлёй от лямки, обведенной вокруг туловища под плечи. Главное поскорее к врачу в полковой медпункт его доставить. Так что главное — пакеты и йод…
Девушка положила пачку документов погибших беженцев, переданных ей лейтенантом под сидение и накрыла рогожей до возвращения.
— Тебя как зовут, боец? — спросила она Зусю.
— Зуся, но можно звать Аргентина... А тебя Зоя зовут, я знаю…
— Смешное у тебя имя и прозвище тоже смешное!
В другое время он бы во все глаза смотрел на курносый носик двадцатилетней девушки, её голубые глаза, широкие бёдра и упругое тело, пружинящее при каждом движении под платьем в цветочек, одновременно представляя себе любимую эротическую картинку юности — тётю Соню во время купания, когда можно было подсмотреть невообразимые её женские таланты. Но сейчас он только видел руки с ватным шариком и пузырьком йодной настойки, быстро приготовленные девушкой, чтобы обработать горящие огнём ссадины на его лице и шее.
— Боец, куда ехать-то? — зычно спросил Гецкина сержант Свиридов прямо через брезент, прислушиваясь к раскатистым, но невнятным звукам речи от работающей за леском немецкой агитационной радиоустановки, призывающей батальон Рублёва сдаться в плен, — где твой раненый товарищ спрятан?
— По берегу нужно ехать по ту сторону реки к Даргановке, — ответил Гецкин так тихо, что Зое пришлось суфлировать его ответ.
— Вдоль реки, по той стороне, — сказал сержант бойцу-водителю в фуражке на самом затылке и неуставной белой футболке-безрукавке с синей буквой “Д” на груди, обозначающей некую его принадлежность к футбольному клубу “Динамо”, — давай, Андрюха, поехали!
Водитель всё это время стоял, разглядывая самолёты в нребе, а получив команду, вразвалочку подошёл к капоту своей сильно запылённой полуторки ГАЗ-ММ-В... Пока союзники, на примере потопления немецкого современного линкора “Admiral Graf Spee”, действующего в одиночку в удалении от своих баз против всего флота Великобритании, показали, что могут за счёт своего качественного и количественного превосходства, если захотят, гарантированно утопить все надводные корабли Гитлера в течение нескольких месяцев, но под предлогом угрозы от единственного оставшегося гитлеровского линкора “Tirpitz”, скрывающегося во фьордах Норвегии, саботировали доставку северным морским конвоем по ленд-лизу очень нужных грузовиков в самый критический момент всей войны, советские заводы в условиях эвакуации продолжали выпуск грузовиков, без которых война с Вермахтом была бы проиграна. Даже без всей мощи надводных кораблей короля Георга VI, только его авиация, имеющая возможность уничтожать целые города, могла за один налёт потопить линкор “Tirpitz” и разрушить всю инфраструктуру немногочисленных норвежских аэродромов Люфтваффе, угрожающих очередному северному морскому конвою PQ 17. Но кровавому королю хотелось убить ещё побольше людей, и он таких приказов не отдавал. Конвой PQ 17 был в условиях начавшегося Сталинградского сражения “ложкой, дорогой к обеду, и бесполезной после обеда”. Однако, судя по делам, творящимся вокруг конвоя PQ 17, кукловод Гитлера — король Георг VI меньше всего желал победы Союза ССР в разгорающейся Сталинградской битве. Но к его огорчению грузовики разных марок всё равно выпускались советскими заводами, и даже в большем количестве, чем до войны, пусть и с потерей в качестве. Ни автомобильный, ни железнодорожный, ни речной транспорт страны рабочих и крестьян не остановился, как это случилось с транспортом в империи Николая II в разгар войны, вызвав крах царской промышленности, проигрыш в войне, голод в городах, распад страны и армии. Героические советские железнодорожники и заводчане спасли страну в прошлом году от коллапса и повторяли подвиг теперь, в этом году. Официальный ленд-лиз для рабоче-крестьянского государства в условиях саботажа ленд-лиза самими же американскими и британскими поставщиками, был провальным ленд-лизом для советского получателя. Но это было совсем не то, что представлял собой неофициальный американский и британский ленд-лиз для капиталистического III Рейха Адольфа Гитлера, когда американские поставщики ленд-лиза вроде Форда производили грузовики прямо в Германии на принадлежащих им через третьи руки заводах “Opel” или “Horch”. Конечно, неплохо получалось выпускать качественные машины в США, когда твои пол страны не сожжены карательной армией Вермахта, когда не убиты миллионы американских солдат, то есть рабочих, а дефицитные материалы не погибают тоннами ежедневно на поле боя вокруг осаждённого Нью-Йорка в виде амуниции и техники уничтоженных дивизий...
Вот и на этом советском грузовике заградотряда в Пимено-Черни горьковского завода ГАЗ-ММ-В механические тормоза были установлены только на задних колёсах, не двухскатных, как у довоенных машин, а односкатных, и фара передняя была только одна, зеркал заднего вида не было вовсе, крылья из кровельного железа, боковые борта не открывающиеся, и апофеозом утилитаризмам военного времени была деревянно-брезентовая кабина водителя вместо металлической, и брезентовые занавески вместо дверей! Задние полуэллиптические рессоры этого грузовика выглядели просевшими, видимо на полуторку грузили обычно гораздо больше положенного. Грузовик был устаревшим, не самым лучшим автомобилем, но как раз такая архаичная конструкция позволяла грузить на него сколько влезет, заправлять всем, что горит, ремонтировать тем, что найдётся под рукой...
Шофёр Андрюха подкрутил пробку заливной горловины перед ветровым стеклом — бак размещался в кабине перед лицами водителя и пассажира — бензин самотёком поступал в двигатель, а указателем уровня топлива служил видимый поплавок.
— Ну, что, вроде готова наша “полундра”! — сказал он, — давай, сержант, будешь помощником на ручном тормозе, а то от педали тормоза не работают.
Он залез в тесную кабину, разогретую на солнце как печь.
— Поехали! — скомандовал сержант, с трудом устраивая в тесной кабине свой автомат ППШ.
Шофёр повернул ключ зажигания, нажал на педаль стартера за рулевой колонкой. Грузовик весьма бодро завёлся, заглушая все остальные звуки мира, началась тряска, словно мотор был намертво прикрученным к раме.
Дёрнув рычаг переключения передач с небольшой “собачкой” для предотвращающая непроизвольного включения задней скоростей, Андрюха включил вторую скорость и тронул машину с места, крутя четырехспицевое рулевое колесо, чтобы выехать на мост с таким усилием, что, казалось, он поворачивал не машину, а всю планету под ней. Но радиус разворота ГАЗ-ММ-В был весьма мал, и развернуть грузовик на пятачке удалось без лишних мучений. Бронеавтомобиль на мосту тоже завёлся одновременно с грузовиком, немного повернулся на месте, пропуская машину, и снова перегородил мост. Лейтенант Енукидзе, мокрый от пота настолько, что гимнастёрка прилипла к спине и груди, начавший было распоряжаться установкой динамитных шашек на опорах моста, помахал Зое рукой, закричал на прощание что-то из академической грузинской поэзии, явно бодрясь:
Когда Актеон, сын Аристея,
Мягко ступая, шёл по лесу, охотясь,
Вдруг Артемиду он увидел нагую,
Средь своих нимф она красовалась...
— Ничего не слышу, Тенгиз, я скоро! — крикнул Зоя в ответ военному инженеру сквозь вой двигателя.
Миновав горящие комбайны на подъёме от реки, грузовик свернул на едва заметную колею, и двинулся вдоль берега со скоростью, едва превосходящую скорость велосипедиста. Убитая корова с раздувшимися боками лежала в кустах неподалёку от моста, рои мух везде суетились как на бойне. Медленно проплыли места, где недавно три товарища ехали на велосипедах, а потом шли через невысокий кустарник по левому берегу Курмоярского Аксай на восток. Река здесь часто петляла. Старицы, промоины, лесопосадки, сады, изгороди, овражки и кочки затрудняли движение. Убитые люди в зарослях, лежащие кое-как в нелепых позах встречались повсюду: белые платочки размотались, изодранные кофты грязны, пыльные юбки задраны, босые заскорузлые ноги и тёмные от ветра и солнца руки вывернуты так, как у живых людей не бывает. Вокруг тел валялись узелки, крынки, бидоны, ботинки, сапоги. Наверное, здесь истребители обстреляли толпу селян, возвращающихся с рытья окопов или полевых работ. Вокруг было совсем пусто, ни души, только бродили бесхозные овцы...
— Может в твоей санитарной сумке немного опия или кодеина найдётся? — проныл тихо Гецкин, едва не теряя сознание от тряски, — аз ох ун вэй!
Он чувствовал, что ему так страшно хочется есть и пить, что он, наверное, сейчас умрёт от этого. Невольно взглянув на колени девушки, он опустил взгляд на её босоножки на невысоком каблуке, когда-то, видимо, белого цвета, побитые камешками и сильно запылённые. Носочков на Зое не было, и грубые ремешки заметно растёрли нежную кожу на подъёме. Эта девушка в платье с подкладными плечиками и рукавами-фонариками, хоть и без белых носочков в босоножках — была просто символом мирной счастливой эпохи, рухнувшей с началом войны. Платьица, косынки, босоножки, носочки, фильдеперсовые чулки со швом… Фильдеперсовые чулки со швом достать было до войны очень трудно, а цены были нереальными, но они были таким объектом мечтаний, что девушки и женщины рисовали на голых ногах карандашом шов и пятку, имитируя чулок. Из-за мира таких вот женских ног Зуся никогда не отказывал отцу в его желании сделать из сына обувщика, он и сам готов был заниматься женской обувью хоть на том свете. Тем более в огромном Союзе ССР, где в условиях различного обувного дефицита для предприимчивого еврейского обувщика было просто раздолье. Если бы не война… Советские девушки и женщины предпочитали носить ультрамодную обувь на платформе и танкетке, туфли с открытым носком и пяткой, на высоком каблуке, имеющие платформу под носочной частью. То, что в Союзе такой обуви практически не было, Гецкин-старший заметил сразу, как только они доехали до Биробиджана — унылого мира валенок и бурок — высоких сапог с голенищем из войлока и низом из натуральной кожи. Вся семья Гецкиных по приезду сразу принялась выстругивать платформы кустарным способом из дерева, набивать хлястики или союзки из ткани или обрезков кожи. Получалась модная обувь, стоившая дороже, чем тяжёлые в изготовлении полуботинки со шнуровкой на небольшом каблучке и туфли лодочки. Зимой все советские модницы мечтали о шнурованных ботиночках ”румынках” на небольшом каблуке, на меху и с меховой оторочкой, но это было слишком сложно в изготовлении для еврейских переселенцев из-за дефицита хорошего сырья.
Хорошая обувь стоила недешево, поэтому на ногах у советских женщин часто можно было увидеть грубоватые модели, мало похожие на элегантные туфельки из журналов...
— Это мы для серьёзно раненых оставим наркотики! — решительно сказала Зоя, — и вообще, сейчас главное — малярия. Хорошо, что наши учёные по указанию Иосифа Виссарионовича Сталина в срочном порядке ”Акрихин” от малярии разработали и целый завод построили. А то на Воронежском фронте и к нам, на Сталинградский, говорят, итальянцы занесли тяжелую тропическую форму малярии, так что целая эпидемия теперь... Пить хочешь, Зуська?
Не дожидаясь ответа, она протянула ему флягу, с жалостью глядя на заросшего чёрной суточной щетиной, тонкокостного юношу, с большими, выразительными карими глазами, бледным лицом со впалыми щеками, на котором выделялся длинный нос с горбинкой. Гецкин трясущимися руками взял флягу и сделал глоток самой обыкновенной, пахнущей тёплым алюминием, но самой вкусной в его жизни воды...
В это же время приземистая пятитонная бронемашина Sd.Kfz.222 с эмблемой 14-й танковой дивизии руной “Одал” со следами запекшейся крови на протекторах колёс, кусками человеческой кожи, клочьями советской униформы, застрявших в сопряжениях оборудования, инструментов и канистр на броне, из числа машин, участвовавших ночью в расстреле в Котельниково эшелона с бойцами 208-й стрелковой дивизии, стояла сейчас зарослях дикой вишни гораздо ближе к Пимено-Черни, чем ожидалось, примерно там, где недавно трёх товарищей обстреляли из зарослей дезертиры и уголовники. Из-за жары все дверцы и решетчатый люк на восьмигранной башне бронемашины были распахнуты настежь.
Передовой солдат-наблюдатель с компактной УКВ рацией Telefunken 15 W.S.E.b с питанием от “солдат-мотора”, изготовленной на заводе VEF в Риге, располагался ещё ближе, и сообщил о движении к Даргановке вдоль реки советского армейского грузовика. Поэтому-то стрелок бронемашины Sd.Kfz.222 бокового охранения колонны 64-го мотоциклетного разведбатальона 14-й танковой дивизии генерала Хайма, идущего по степи через Шарнут на Жутово, не отрываясь смотрел на дорогу через окуляр оптического прицела TZF 3a, а палец держал на электрическом спуске, и расстрел грузовика произошёл раньше, чем шофёр Андрей и сержант Свиридов успели заметить немцев.
Разрывные снаряды с белым фосфором Sprgr.Patr.Br. 20-миллиметровой автоматической пушки 20-мм KwK 30 и разрывные пули спаренного с ней 7,92-миллиметрового пулемёта MG-34 пронизали грузовик ГАЗ насквозь, пробив радиатор и капот, вскрыли словно консервным ножом бензобак в кабине. Хлынувший из него на раскалённые детали разбитого двигателя бензин бешено вспыхнул, мгновенно охватил кабину, сержанта Свиридова и шофёра Андрея. Они стали гореть живьём, от непереносимой боли рефлекторно и конвульсивно дёргаясь в потерявшем управление грузовике, поехавшем теперь в реку. Горели их волосы, одежда, горел бензин с моторным маслом на их коже и на ослепших сразу глазах. Отек лёгких от раскалённого угарного газа и наступившее удушье быстро прервали эти их последние секунды предсмертия, длинные, словно целая жизнь в аду...
Зуся Гецкин даже не понял сразу, что произошло: просто от дощатого неокрашенного борта перед ним вдруг отделились щепки, мелкая деревянная и металлическая крошка, впилась в его правую руку и ногу, словно волчьи клыки, его обожгло болью, вступившей резко в голову. Вслед за этим фантастическим действием обычных вещей, как будто железный лом ударил в грудь, опрокинул на доски кузова, уходящего из-под ног куда-то в сторону, противоположную той, куда вдруг побежала светотень листвы кустов и яблонь, и невозможно было сделать больше ни вдоха, ни выдоха. И только тогда стал слышен дробный стук, словно в пустое железное ведро кидали тяжёлые гайки, и треск и скрежет, и появился лающий звук громких, быстрых, как из пулемёта, выстрелов пушки, и истошный крик девушки Зои:
— Тенги-и-и-из!
Голова девушки дёрнулась, что-то стукнуло ей по голове, сорвало часть кожи вместе с волосами. Зоя выронила флягу, схватилась за голову, ударяясь всем телом об оказавшийся над ней борт. Превратившись в средства убийства, щепки впились ей в лицо, мгновенно изуродовав до неузнаваемости, кисть руки отрезало невидимым ножом, и только серые глаза, полные смертельного ужаса ещё мгновение смотрели в глаза Зуси, сияя посреди всего мира как ослепительные звёзды, а когда пылающий грузовик въехал в воду, попал в промоину и перевернулся, Зоя упала на него, почему-то теперь невесомая как пушинка. Через разорванный брезент на них из кабины хлынуло белое бензиновое пламя, и бездонная темнота с абсолютной тишиной накрыли сознание комсомолки Зои и красноармейца Зуси Гецкина по прозвищу “Аргентина”...
Глава 8. Октябрьские дни
Утром 26-го, пока Василий спал, юнкерские и офицерские патрули встали на посты на улицах и перекрёстках в районе Никитских ворот, Остоженки, Пречистенки, Страстной площади на Тверской, заняли Манеж, окружили Кремль. Прибывшее в Кремль с ордером Моссовета за оружием на грузовиках FIAT-15 представители рабочей милиции и солдаты-“двинцы”, нагрузив в машины 1500 американских винтовок и ящиками с патронами, попытались выехать из Кремля, но не смогли — вооружённые офицеры “Союза офицеров” и юнкера их не выпустили. Началась перестрелка. С обеих сторон были убитые и раненные. Узнав, что бандитски задержаны грузовики с оружием, Моссовет заявил протест Рябцеву, а тот, притворившись удивлённым, пригласил его представителя Ногина на переговоры. Они встретились, потом отправились с делегацией в Кремль, провели митинг, уговаривая солдат гарнизона пойти на примирение. Потом ещё два раза в течение дня там появились они вместе, запутав своим поведением и речами и коменданта Берзина и его солдат. Полковник Рябцев тянул время до подхода подкреплений, а интеллигент Ногин, смешивал непротивление злу Льва Толстого и всепрощение Иисуса Христа, совсем не обращая внимание на наглые и хамские рожи окружающих Кремль офицеров и юнкеров, уже ощутивших вкус безнаказанного убийства и готовящихся убивать и дальше. Ему бы хоть толику решительности преподобного Сергия Радонежского и всё кончилось малой кровью и установлением разумного порядка. Но...
Переговорщики договорились вернуть юнкеров и офицеров в училища и казармы, а Военно-революционный комитет Моссовета расформировать после наведения в городе порядка, после чего всю гражданскую власть передать от Думы в Моссовет. Однако юнкера и офицеры, естественно, в казармы не вернулись, поскольку большая их часть Рябцеву изначально не подчинялась, а районные рабочие военные комитеты тоже продолжали действовать, не доверяя Рудневу и Рябцеву, не доверяя Ногину и предательской линии Моссовета, поскольку военные приготовления юнкеров и офицеров к массовым репрессиям были слишком очевидны и продолжались повсеместно.
Хамовнический район выставил посты красногвардейцев по десять человек в каждом на Крымской, Сенной и Зубовской площади, на Смоленском бульваре, на Стрелке и на Плющихе близ Девичьего поля. Красногвардейские патрули начали арестовывать и вести в ревком всех, похожих на офицеров или юнкеров, обыскивая и разоружая их. Трамваи, впрочем, они не останавливали. Ревком Дорогомиловского района выставил пост для конфискации оружия на Брянском вокзале у проезжих офицеров при помощи находящихся там тысяч застрявших без поездов дезертиров и демобилизованных солдат. По всей Москве из окон зажиточных домов и особняков то тут, то там по патрулям рабочих периодически стреляли богачи и их холуи, и это не давало возможности осознать реальное положение дел и намерения сторон. По данным регистрации в Москве находилось 55 тысяч участников боевых действий — офицеров, прапорщиков, юнкеров, солдат-ударников, в том числе в городе нахожился и знаменитый генерал Брусилов, проживающий на Остоженке. Это дополнительно придавало напряжённость всей ситуации.
Убедившись в колебаниях среди советских и несоветских партий Моссовета, полковник Рябцев днём предъявил Ногину новый ультиматум:
— Требую замены моими юнкерами солдат караульного батальона 56-го полка внутри Кремля! Рабочие арсенала, арсенальная команда, солдаты гарнизона, колеблющиеся юнкера из числа солдат-фронтовиков 1-ой школы прапорщиков генерала Шашковского, а также ратники 683-ой Харьковской дружины могут пока в Кремле остаться! 56-й полк пусть уйдёт в свои Покровские казармы!
Это было уже слишком! Ультиматум Руднева и Рябцева, то называющего себя эсером, то социал-демократом меньшевиком, о сдаче Кремля, при отсутствии каких-либо политических или экономический требований, показал их желание захватить власть в городе. С учётом того, что правительство Керенского уже не существовало, образовать в Москве своё правительство, альтернативное правительству Ленина в Питере, было их явным желанием. Рудневу, вероятно, понравилось идея из главы Москвы стать новым президентом России! Осознав, что Руднев и Рябцев готовы перейти к активным силовым действиям, Ногин и Усиевич призвали партизанские отряды Красной гвардии к готовности, и запросили у народного комиссара военно-морских сил Троцкого помощь. Троцкий пообещал прислать матросов и артиллерию, если чиновники-железнодорожники согласятся их перевезти, и саботаж на железной дороге будет прекращён, Борьбу с саботажем поручили товарищу Сталину, а пока Троцкий просил опереться на помощь из Подмосковья. Красногвардейцы готовились к битве, распределяли немногие свои винтовки, берданки, охотничьи ружья, револьверы. Редко, когда отряд красногвардейцев превышал пятьдесят человек, и только треть была вооружена огнестрельным оружием.
Великан и бородач Штернберг, будучи профессором астрономии Московского университета, известным в России и за рубежом учёным, деятельно возглавил Замоскворецкий ревком, и кроме решения вопросов вооружения, принял срочные меры к занятию Трамвайной электрической станции. Теперь он мог использовать трамваи для перевозки продовольствия, оружия, войск, раненых, для доставки отрядов для производства обысков и изъятия оружия в квартирах и домах откуда по рабочим стреляли зажиточные горожане. Штернберг также взял под контроль Электростанцию 1886 года. Его ревком изъял 200 винтовок Бердана образца 1870 года с 10,7-миллиметровыми патронами в команде выздоравливающих. К каждой винтовке рабочему смехотворно давалось по пять патронов с дымным порохом, давно позеленевших от времени, но больше пока не было. На Казанском вокзале было обнаружено несколько ящиков с японскими винтовками Arisaka и 6,5-миллиметровые патроны к ним. Это оружие рабочие вывезли на трамвае в кинотеатр “Великан”, где был организован склад оружия. Штернбергу удалось раздобыть у Бутиковских казарм французские осадные орудия. Офицеры и французы-инструкторы вывезли куда-то прицелы, снаряды, и сами скрылись, а солдаты-артиллеристы обращаться с пушками не умели. Однако одно орудие было установлено для психологического давления на врага на набережной у Крымского моста, другое на Калужской площади. Гаубицы без прицелов и снарядов стояли как символы, но это уже была сила — красный профессор, хотя и не был человеком военным, отлично понимал, что артиллерия всегда имела большой психологический эффект, поднимая дух своих бойцов и угнетающе действуя на чужих...
Воинские части гарнизона в большинстве своём пока находились в казармах. Вечером прошло гарнизонное собрание ротных комитетов, признавших власти Советов рабочих и солдатских депутатов. Они отправили ультиматум Рубцову и Рудневу — увести офицеров и юнкеров с улиц и от Кремля, открыть дорогу для вывоза оттуда оружия для Моссовета. В случае отказа солдатский комитет собирался силой разблокировать Кремль. Депутатов-солдат юнкера и офицеры арестовали, поместили под арест в Манеж, донские казаки там издеваясь над ними и угрожали высечь нагайками.
Первую половину всего этого дня Василий потратил на раздачу денег “Общества экономического возрождения России” по имеющемуся списку. Полмиллиона рублей досталась “Офицерскому экономическому обществу”, 400 тысяч “Совету офицерских депутатов”. Вторая половина дня ушла на то, чтобы добраться до Останкино и встретится с поручиком Зуевым для формирования батальона смерти из добровольцев подмосковных воинских частей и боевых групп офицеров “Совета офицерских депутатов губернии”. На обратной дороге его автомобиль “Ford Model Т” остановили и едва не обыскали рабочие патрульные. Он откупился — 100 рублей решили дело. Риска при даче взятки не было. Только что рабочие пропустили за такие же деньги возы с углём и мукой, явно украденной. Возничий сидел грустный, весь словно гипсовая статуя в муке, а ему добродушные пареньки только помахали рукой, чтоб быстрее ехал прочь. За такую же сумму потом патруль пропустил в деревню Останкино повозку с прикреплённым к ней зелёным знаменем ополчения, с мясом, мукой и водкой ещё старой заготовки, с казёнными печатями. Вместе с Василием и шофёром были ещё двое охранников из бывших офицеров флота. Получалось четыре на четыре в случае стычки, и патруль не стал особо торговаться.
В сыром вечернем воздухе над Москвой раскатисто звучали выстрелы. Уже привычные из-за постоянных грабежей хлопки револьверов и охотничьих дробовиков, теперь чередовались с хлёсткими выстрелами винтовок. Это стреляли по рабочим патрулям и просто по отдельным людям жильцы богатых домов и особняков. Исподтишка, в спину, из-за оград, с чердаков, из окон, через форточки, с потушенными лампами в комнатах. Работодатели, фабриканты, банкиры, купцы и их слуги воспользовались случаем продемонстрировать своим работникам, что, кроме задержек зарплаты, массовых увольнений, хамства и издевательства, грядёт время массовых репрессий и убийств, как в 1905 году, и они снова готовы рабочих убивать словно на охоте, как будто объявлено сафари на людей. Этими ночными убийствами и террором богачи ясно обозначили своё желание устроить рабочим в Москве Варфоломеевскую ночь. Как на это ответят рабочие? Будут под руководством большевиков, анархистов и эсеров последовательно штурмовать все зажиточные дома и особняки в городе? Да, если придётся, и враг не захочет сдаваться!
Казалось, в Москве назрело что-то страшное и вот-вот прорвётся из-за вечерних свинцовых туч на землю...
Совсем недавно многим идеалистам верилось, что Февральская революция может переменить людей к лучшему и объединить непримиримых врагов. Казалось, что русским людям будет не так уж трудно ради бесспорных общечеловеческих ценностей отказаться от пережитков прошлого мрачного мира, от разной скверны и жажды обогащения, от национальной вражды и угнетения себе подобных. В каждом ведь должны были быть заложены зачатки доброй воли и всё дело заключалось лишь в том, чтобы вызвать добро из глубины сущего. Но каждый день, начиная со дня отречения царя, швырял в лицо доказательства того, что человек не так просто меняется и революция не уничтожила ни ненависти, ни жадности, ни похоти. Наоборот! Всё чаще вспыхивал гнев и злоба. Но не было другого пути, чем тот, который был избран простым народом...
Рано утром 27 октября 1917 года всё вдруг перевернулось — эсеры Руднев и Рубцов с фронта получили телеграммы от начальника штаба верховного главнокомандующего Духонина и главнокомандующего Западного фронта генерала Балуева о том, что в Москву по плану “Республиканского центра” и “Союза офицеров” для подавления стремления рабочих взять власть, перенаправлена гвардейская бригада — казаки и артиллерия, двигавшаяся до этого в Тулу, Брянск и Орёл. Войска эти начнут прибывать в Москву через суки. Необходимо их встретить, обеспечить охрану Брянского и Александровского вокзала. Именно поэтому, несмотря на ультиматум солдатской депутации, Руднев и Рябцев почувствовали себя хозяевами положения. Через сутки в их распоряжении будут фронтовые части с артиллерией, и от рабочих кварталов не остаётся камня на камне в случае сопротивления. Вышнеградский и Путилов также уверили комитет о продолжении финансирования всех офицерских и черносотенных сообществ, противодействующих рабочим. Финансирование ими самостоятельных офицерских групп Алексеева и Корнилова не должны были смущать комитет безопасности Рябцева и Рубцова. Капиталисты ставили сразу на двух лошадей в забеге на приз в виде военной диктатуры в стране. Было также сообщено, что через два дня аналогичное выступление эсеров и военных против власти рабочих и революционных солдат планируется в Питере, Смоленске, других городах. Полковник Рябцев больше ждать не стал и тут же объявил в Москве военное положение, а себя властью, его осуществляющей. Теперь все люди с оружием, кроме военных и инсургентов полковника Рубцова и главы города Руднева, оказались вне закона. Выведя на улицу 3000 юнкеров и объявив вне закона рабочую милицию, которая с момента отречения царя вместе с думской милицией была полноправным субъектом власти, комитет Руднева и Рябцева произвёл де-факто военный переворот в Москве.
Ровно то же самое несколько месяцев назад хотел сделают генерала Корнилов в Питере, но рабочие-железнодорожники, лейб-гвардия и Красная гвардия тогда с Корниловым справились ещё до вступления его войск в город, и сражения в центре Питера удалось избежать. Теперь полковник Рябцев делал то, что пытался сделать генерал Корнилов на подступах к Питеру, но только на этот раз воинские силы были уже изначально в центре Москвы, и им не нужно было прорываться в город извне. Чем ответят на это рабочие теперь? Инсургенты тоже не оставались в стороне от войны с рабочими — в Александровском военном училище, в окружении свирепого вида юнкерских патрулей, приехавшим из Питера лейб-гвардии полковником Трескиным и его адъютантами уже два дня организовывались в роты и батальоны тысячи офицеров разных родов войск и званий, живущих в Москве, проходящих тут лечение, ждущих назначения в части, командированных за пополнением или снаряжением, или просто сбежавшие с фронта. Им, по большей части не москвичам, за службу платили правители-мародёры и спекулянты на всеобщем разорении страны — Путилов, Вышнеградский и другие российские и не российские капиталисты. Именно правительство мародёров давало офицерам во время войны тройной оклад, звания, должности, право карать и миловать, воровать и заниматься коммерцией на крови солдат, и когда такие благодетели вдруг оказались свергнуты рабочими в Питере и угрожали то же самое сделать в Москве, ярость демократического офицерства не знала границ! Их подготовка к расправе с рабочими началась задолго до того, как стало известно, что на их кормильцев покушается власть рабочих.
Мир с немцами? Ни за что! А как же тройной оклад, внеочередные чины, грабеж системы военного снабжения?
Национализация заводов? А как же тогда капиталисты будут властвовать и вести войну?
Земля крестьянам? А как же тогда получить за кровавую псовью службу на старости лет генеральские поместья с батраками?
Нет — рабочие и их большевики должны быть стёрты с лица земли!
Гарнизонное собрание офицеров в Актовом зале Александровского училища придало этим организационным усилиям предстоящего массово убийства более стройную форму. Из 55 тысяч офицеров запаса, находящихся в Москве на лечении, в отпусках, в командировках, состоящих в разных щедро финансируемых офицерских организациях, 15 тысяч решили принять участие в безнаказанных боевых действиях в городе. Все они ожидали, что знаменитый генерал Брусилов, организатор одного из немногих победоносных сражений проигранной войны с немцами, проживающий в отставке в Мансуровском переулке на Остоженке, возглавит отряды сил военного переворота вместо непопулярного у офицеров царской времени эсера полковника Рябцева, но Брусилов отказался. Он не признал комитет Рябцева и Руднева той силой, что действует в интересах страны или хотя бы в интересах свергнутого Временного правительства. Как можно было собирать в Москве армию головорезов-юнкеров и профессионалов убийства — фронтовых офицеров, даже не объявив, на какой стороне такая армия будет сражаться? Заявление этих сил о защите общественной безопасности в городе, погрязшем в бандитизме, коррупции, беззаконии, произволе богачей, наркомании и проституции была Брусилову не понятна. Какую безопасностью какого общества хотели защищать путчисты в криминальной столице России, он не понимал. Безопасность коррупционеров и взяточников? Зато он понимал, кто на самом деле стоит за Рудневым и Рябцевым — те же люди, что разорили империю и арестовали Николая II, те же люди, кто продолжал проигранную уже войну, даже когда страна уже разорена и распалась. Так или иначе, но денег у Василия генерал Брусилов не взял. Полмиллиона рублей он простой смахнул рукой со стола на пол. Предстояла кровавая бойня между согражданами и это было для боевого генерала отвратительно, тем более, он совсем не хотел расчищать дорогу к трону для Корнилова или Алексеева, сторонников которых больше всего было в наёмных офицерских отрядах. Брусилов знал, откуда идёт их финансирование. Этот сухонький и седоватый человек с бесстрастным лицом, в чёрном потёртом бешмете сказал, после этого Василию:
— Я не нахожу, кто бы мне мог приказать принять такое командование! А мародёрам и спекулянтам я помогать не хочу! Что обо мне через сто лет скажут русские люди?
Бывший начальник Александровского училища генерал-лейтенант Геништа о таком же предложении и разговаривать не стал, сославшись на болезнь. Стрелять в своих? Никогда! Теперь бойня в городе была делом нескольких давно потерявших офицерскую честь бывших царских полковников, каждый из которых понимал этот процесс по-своему.
Уже третий день на Арбате в здании электротеатра “Художественный кинематографа Брокша” полковник Генерального штаба Дорофеев, лейб-гвардии полковник Трескин и капитан Мыльников продолжили формировать из студентов и офицеров отряды, вооружённые револьверами Нагана, винтовками Мосина, пулемётами Максима, револьверами, шашками, кортиками, ручными гранатами, бомбомётами и 37-миллиметровыми траншейными пушками Розенберга. Отрядам офицеров передавались также ранцевые огнёметы Товарницкого. Созданный царским офицером изначально как оружие полицейское — для разгона толп демонстрантов и несанкционированных сборищ. Было понятно, что моральное потрясающее действие огнемёта выгодно использовать для подавления бунтующей толпы, если будут организованы таковые, и в уличных боях во время гражданской войны — достаточно легкой демонстрации огневой струи, чтобы неорганизованные массы московских рабочих рассеялись бы. Однако горючей жидкости на основе синтетических масел из угольной смолы было крайне мало. Выдавались наёмникам и разрывные пули образца 1916 года, предназначенные в принципе для стрельбы по аэростатам и самолетам, но при стрельбе по людям, наносившие страшные раны.
Кинотеатр Брокша на Арбатской площади имел паровое отопление, бетонные перекрытия, стальную комнату для киноплёнки и прекрасно подходил для военных целей и хранения денег заговора. Вместо демонстрации кинофильмов “Призрак счастья” и “Переход русских войск через реку Сан после победы над австрийцами” и так далее, здесь формировали списки отрядов и будущих жертв репрессий, обучали обращению с оружием, содержали арестованных.
Отряды офицеров с наглым и кровожадным видом, с воинственными песнями и шутками в адрес рабочих разошлись и разъехались на грузовиках по центру города, занимая боевые позиции в районе Арбата, Кудринской площади, Смоленского рынка, у Никитских ворот. Предполагалось, что рабочие будут вскоре пытаться организовать в центре города многотысячные вооружённые шествия, как в июле в Питере, и тогда в дело вступят пушки, пулемёты и огнемёты. Красногвардейские же патрули пока что даже не могли установить контроль в своих районах, где их постоянно обстреливали из богатых домов, особняков, из проезжающих автомобилей. Самокатчики и авторота солдат при появлении неподалёку грузовиков с вооружёнными пулемётами офицеров от штаба в “Дрездене” и от Моссовета на Скобелевской площади разбежались. Надежды на мир практически исчезли, да в них никто особо и не верил. Вот-вот должна была разразиться война. Ногин и Усиевич вызвали на помощь к Моссовету на Тверскую отряд солдат-“двинцев”...
Полковник Рябцев обратился с призывом к московским студентам и учащимся гимназий встать на сторону его эсеровского комитета. В богословской аудитории на Моховой собрались представители всех факультетов Московского Университета, московских училищ и гимназий. Прибыли также делегаты Лазаревского и Коммерческого институтов, Петровской сельхозакадемии. Студенчество, состоящее преимущественно из зажиточных слоёв и не из москвичей, естественно приняло резолюцию о вооружённой поддержке комитета Руднева и Рябцева. Началось массовое формирование и вооружение отрядов из студентов. Студенты стали повязывать на рукава белые повязки, белые банты на грудь, назвавшись Белой гвардией, чтобы отличаться от рабочих, от их красных повязок и красных бантов Красной гвардии. Отказавшись от повязок-триколоров, а приняв просто повязки белые, они подчеркивали свою дистанцию от свергнутого временного правительства и царя, и как бы ещё намекали на свою белую дворянскую и купеческую кость, отличающуюся от рабочей и крестьянской кости, на белизну своей кожи, отличающейся от крестьянской во время жатвы и от тёмных лиц рабочих-сталеваров. Ещё весной студент московского Университета с красным бантом на груди был одним из символов революции, и вот теперь красный бант стал мишенью для штыкового удара, а солдатская кокарда, обёрнутая красной тканью — стала мишенью для пули. Всего семь месяцев назад в Москве состоялся праздник “Красного флага и красной ленточки” Из десяти человек восемь были украшены ею. У кого в петлице, у кого на груди, на плече. Барышни с красными бантами, кавалеры в красных галстуках, у военных и чиновников кокарды на картузах обтянуты красным, а у дам даже пуговицы на пальто. Правда уже тогда у начальников патрулей думской милиции повязки имелись белые, и патрульные машины имели белые флажки, а не красные. Офицерская организация “Белый крест” тоже имела в качестве символа белый георгиевский крест. Но всё же...
И вот теперь никому из прогрессивных когда-то студентов не понравился ни ленинский декрет о мире, ни ленинский декрет о земле, ни ленинский декрет об отмене смертной казни. Массовые репрессии царизма по отношению к рабочим, включая тюрьмы, ссылки, каторгу и расстрелы, убийства из-за угла ничему эту молодёжь не научили, массовые репрессии Временного правительства по отношению к рабочим, расстрелы их демонстраций, тюрьмы, ссылки, запреты их партии, заказные убийства тоже их ничему не научили — теперь они сами решили заняться массовыми репрессиями под командой эсеров Руднева и Рябцева! Деньги Путилова и Вышнеградского, переданные начальнику студенческой милиции Морозову по указанию Кутлера, сейчас сработали идеально. Сумма, присланная ему же промышленником Рябушинским тоже добавила огня. После лета на дачах, пива и портвейна, катания на лодках и амурных похождений с курсистками, великовозрастные студенты решили в составе офицерско-юнкерских отрядов убивать московский пролетариат и солдат, как будто их в Университете этому только и учили! И это при том, что железнодорожный телеграф разнёс по стране весть — Ленин только что подписал Постановление Правительства о выборах в Учредительное собрание 12 ноября! Кажется, дорога ко всеобщему консенсусу всех сил в стране открыта, зачем же тогда готовить кровавое сражение? Но Ленин был социал-демократ большевик — значит марксист — значит он был противником собственности на заводы и фабрики, как источник силы и власти капиталистов, как источник всех бед людей! А это было неприемлемо для студентов, будущих слуг этого самого капитала. Не постановление правительства о назначении выборов в Учредительное собрание, и не работа Учредительного собрания волновала сейчас заказчиков Рябцева, Руднева и Трескина, а также студенческих усачей, а сохранность и приумножение их капиталов. Эсеровская и кадетская сущность жадных и безжалостных собственников в сознании большинства студентов со всей страны из зажиточных слоёв общества и кулаков, диктовала студентам Университета выступить на борьбу за сохранение возможности сидеть на шее простонародья. Именно поэтому назначение выборов в Учредительное собрание не произвело впечатления ни на исполняющего обязанности главнокомандующего армией генерал-лейтенанта Духонина на фронте, ни на полковника Рябцева в Москве, ни на студентов университета и училищ. Наоборот — вступил в действие подробно разработанный в штабе Алексеева и комитете Рябцева план действий по силовому разгону Советов и разоружению революционных частей в Москве и Питере.
То, что из 17 районных дум Москвы в 11 социал-демократы большевики были в большинстве, а в столице уже действовало правительство социал-демократов большевиков, выпустившее уже свои декреты-указы о мире, то есть о прекращении войны, разрушившей страну, о земле, то есть о передаче безвозмездно земли крестьянам, об отмене смертной казни на фронте, они проигнорировали. Им не понравилась ни идея мира, ни идея наделения крестьян землёй, ни отмена смертной казни. Они учились не для того, чтобы идти в ногу с простым народом, а для того, чтобы сидеть на шее у этого простого народа, и первые декреты рабочей власти были им как кость в горле.
— По делам их узнаете их! — сказал как-то один мудрый человек.
Кажется, это было сказано в Евангелии от Матфея, главе седьмой...
— Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить...
А если студенты вслед за юнкерами и офицерами Руднева шли мерить рабочих судом смерти и мерой рабочим смерть назначать, то им самим что должно было воздаваться?
При всём при том в Москве было шесть школ прапорщиков и два военных училища общей численностью около 10 000 юнкеров и офицеров с артиллерией, пулемётами, бронемашинами, автотранспортом — целая дивизии из бойцов, по большей части уже прошедших фронт! Они хотят военную диктатуру Алексеева или Корнилова? Пусть! Любому обывателя исход такой борьбы был ясен — победа будет за полковниками! Присоединиться к такому побоищу красных и бедняков студенчество было не прочь! И о, Боже, в толпе добровольцев попадались и 12-14-е гимназисты! Неужели и им организаторы бойни дадут винтовки, сделав их тоже мишенями?
Октябрь выдался аномально тёплым, в то время как в Питере слякоть сменялась гололёдом, а дождь снегом, в Москве ещё не было заморозков, и сырой ветер не был, как обычно в это время студёным. Погода позволяла вполне комфортно чувствовать себя в демисезонной нарядах, оставаясь подолгу на улице. Иногда между туч ненадолго выглядывало и солнце, как бы намекая москвичам и приезжим, что всё ещё может быть хорошо...
Добровольцев предстоящего побоища приветствовала радостными возгласами и аплодисментами весьма разношерстная и любопытная московская публика, собравшаяся погожим осенним днём на тротуарах около Манежа: мелькали франтовски одетые, в котелках и шляпы банковские работники и коммерсанты, чиновники и служащие в форменных шинелях и фуражках, виднелась кулацкие косоворотки, картузы, дамские шляпки с перьями и цветастые платки торговок, раненые из бесчисленных московских лазаретов и госпиталей, на костылях, с палками, с подвязанными руками, с забинтованными головами, тут были и кустари в извозчики, беженцы-евреи и украинские подённые рабочие-штрейбрехеры, кавказцы в меховых шапках и бурках. Все были возбуждены, будто наэлектролизованы, шумели, выкрикивали что-то, поддерживая желание будущих врачей, учителей, чиновники и инженеров убивать рабочих и солдат из неимущих слоёв населения.
Не было только видно сейчас в кровожадной толпе на Моховой, Никитском и Арбате ни одного священнослужителя. Священный собор, заседающий в тот день в Москве в Лиховом переулке дискутировал о патриаршестве. Имя патриарха Гермогена в заседаниях упоминалось неоднократно вместе с прямыми параллелями со Смутой начала XVII века. При этом в епархиальном доме вместе с проведением Собора, действовали Пастырские, Псаломнические, Миссионерские курсы, преподавалось женское богословские, проходили съезды, собрания, отмечались юбилеи не только церковные, но и светские. То им до России? О том, что уже два дня в России другая власть, о том, что в Москве полковники затевают кровавое чёрное дело, никто и словом не обмолвился, словно это была не Русская Православная Церковь, а марсиане из романа Герберт Уэллса “Война миров”. Нажива, зависть, малодушие владели ею сейчас особенно явно.
А ведь каждый из трёхсот московских приходов мог призвать в среднем по 700 верующих, а ещё 70 церковников Собора и соборной канцелярии выйти на улицы Москвы с двухсоттысячной демонстрацией московских христиан и одним своим присутствием они могли бы блокировать любые противоборствующие силы, численность которых исчислялась двумя десятками тысяч человек и остановить назревающее братоубийство! Но нет, не для этого существует Православная церковь, а совсем для другого...
Выходя с толпой возбуждённых молодых людей из душной богословской университетской аудитории после короткой финансовой встречи с Морозовым, Василий не находил такую поддержку студентов странной, как не было странным для этих добровольных помощников Руднева и Рябцева получить от командиров отрядов положенные 50 рублей за боевой день при предъявлении особой отметки в студенческом билете на последней странице. Кассовый металлический шкаф начальника студенческой милиции, забитый миллионом рублей царского образца, сейчас был самыми востребованными местом — этот сейф был одним из тайных вождей их движения. Это было понятно, но Василий не мог найти объяснений другому — почему на стороне эсеровского комитета Рябцева и Руднева выступили студенты университета и училищ из традиционно советских партий — меньшевики и анархисты. Почему они пошли против рабочего Совета? А ведь именно рабочие Советы первыми в марте, ещё до отречения царя взяли московское здание думы и выпустили революционную прокламацию, а потом уступили Думу старому составу, оставив за собой управление в рабочих районах Москвы. Думцы тогда заявили москвичам, что они — кадеты — представители делового сообщества города, повинуясь своему долгу перед москвичами и внимая их требованиям, взяла в свои руки власть для установления нового государственного и общественного порядка на началах свободы и справедливости, единение сил народных. И что стало с этой справедливостью к осени, после расстрела рабочих в Питере, после массовых репрессий Керенского против рабочих и их партии, после мятежа главнокомандующего демократической армией Корнилова и репрессий в Калуге? Это расстрел из пулемётов демонстраций в Питере в июле или увольнение в Москве сразу 10 тысяч московских работников в августе — единение сил народных? Ему тут же подумалось, что, наверное, следует переехать из отеля “Метрополь” в “Боярский двор” на Старой площади у многогранной башни Китай-города, подальше от Думы и Кремля, после таких приготовлений к побоищу. Он теперь даже в ресторан гостиницы не ходил без револьвера “Ивер и Джонсон” — люди кавказской внешности, украинские купцы, американские скупщики антиквариата, спекулянты, сутенеры и торговцев кокаином совсем там стыд и страх потеряли. Теперь ещё в гостинице “Метрополь” не к добру разместилась рота юнкеров-алексеевцев с пулемётами, ополченцы-студенты и их кокетливые медицинские сёстры, торгующие кокаином и собой.
Василию было так же странно видеть, что студенты-кадеты и студенты-эсеры теперь шли против рабочих вместе, хотя ещё летом они вцепились бы друг другу в глотку на митинге и в аудитории — вот что значит психология господская перед угрозой восстания рабов!
Студенты, а с ними и старшие гимназисты Коммерческого и Лопухинского училища двинулись по Моховой, Знаменке и Никитской нестройными командами на Арбатскую площадь, где прямо у памятника сгорбленному Гоголю скульптора Андреева, как бы всеми своими героями “Ревизора”, “Мёртвых душ” и “Тараса Бульбы” взывающего к борьбе с известной глупостью и подлостью русской, полковник Дорофеев формировал отряды. Зловеще стояли два броневых автомобиля Александровского училища, два 3-х дюймовый орудия, доставленных сюда казаками 7-го Сибирского казачьего полка с Ходынского поля, бомбомёты и 37-миллиметровые траншейные пушки.
Тут студентам и офицерам выдавали из цейхгауза училища винтовки, патроны, назначали им командиров, ставил боевые задачи под щелчки редких выстрелов у Кремля. Командирами в отряды студентов назначались преимущественно георгиевские кавалеры, фронтовики. Прежде всего студентам-белогвардейцам поручалось патрулировать переулки от Остоженки до Тверской. Офицерам выдавалось их денег, привезённых Василием двухмесячное жалование. Москвичей среди офицеров и студентов было меньшинство. В основном это были жители Пензенской, Астраханской, Рязанской губерний. Они были непрочь преподать спесивым москвичам урок смирения.
— На Москву идут эшелоны с казаками с Дона, идут войска с фронта, необходимо продержаться не более двух дней! — время от времени говорили они одну и ту же фразу, словно эхо летало над Арбатом.
— В Питере генерал-лейтенант Алексеев возглавит новую власть! — снова летело по улицам и переулкам эхо.
Студенты шли в своих шинелях с блестящими пуговицами, петлицами, в фуражках с глянцевым козырьками и синими околышами, с улыбочками, в очёчках, с бородками и усиками, с сигаретами в зубах, с винтовками на плечах с примкнутыми штыками, издалека мало чем отличались от групп юнкеров, если бы не цвет верха фуражек и шинельного сукна, да обувь — ботинкам вместо сапог. Блестящая форма Коммерческого училища вообще блистала эполетами. Некоторые имели при себе обрезы и охотничьи ружья-дробовики, револьверы Нагана, Кольты, пистолеты Браунинга...
Студенческие вооруженные отряды в Москве уже с марта, с момента отречения царя, охраняли университет от погромщиков и бандитов, и фактически управляли им. Эта студенческая милиция наряду с милицией рабочей и милицией городской имела свой взгляд на происходящее. Судя по выражению их лиц и глаз, вряд ли среди них были энциклопедисты, будущие ученые или хотя бы надежда русской словесности. Те сейчас, наверное, слепли над учебниками в библиотеке...
Несколько студентов, явно под воздействием дозы кокаина или морфия, радостно пели на латыни, идя в обнимку с нарядными барышнями-курсистками Московских высших женских курсов.
Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus!
Juvenes dum sumus!
Post jugundam juventutem,
Post molestam senectutem
Nos habebit humus.
Nos habebit humus...
Другие пели более осознанное:
Вот вспыхнуло утро, и выстрел раздался!
Для трона ударом он был роковым...
И грозным призывом в толпе раздавался:
— Долой цепи рабства и старый режим!
Хорошенько отдохнувшие в летние каникулы, не попавшие на фронт благодаря связям и уловкам, московские студенты и гимназисты готовилось принять участие в наказании рабочих за желание лучшей доли. Кто будет зубрить английский, латынь и сопромат, когда предоставлена возможность пострелять по живым людям под аплодисменты барышень? Рабочие хотят захватить власть в стране путём насилия? Как будто царь не был свернут с помощью насилия, путём вооруженного переворота! Успех рабочих — гибель всей России! А сейчас она разве уже не погибла, или она процветает, разграбленная жадными капиталистами? Поэтому все, для кого слова “свобода” и “присяга” — не пустой звук, должны немедленно приступить к организации сопротивления! Свобода для кого и свобода чего? Присяга кому?
Однако из 50 тысяч московских студентов, белогвардейцами стали только 5000 особо безнравственных и жестоких. Против рабочих и солдат не пошли студенты института инженеров путей сообщения, Высшего технического училища, Политехнического института, Межевого института, Лазаревсвого института восточных языков, Археологического института...
И тут-же свобода чему и для кого, присяга кому и для чего, полковники из многочисленных военизированных организаций и союзов офицеров продемонстрировали всей на Красной площади к радости одних и ужасу других.
После того как прекратилась утренняя перестрелка между окружившими Кремль офицерами, юнкерами и казаками с “двинцами”, прибывшими за оружием и солдатами 56-го полка, там наступило затишье. Шестеро юнкеров и казаков были убиты, столько же потеряли убитыми защитники Кремля. Грузовики с оружием — 1500 американских винтовок и боеприпасы к ним стояли перед открытыми воротами Боровицкой башни, брошенные шофёрами. С этой стороны Кремль блокировали юнкерские 4-я и 6-я роты из 5-й школы прапорщиков со Смоленской площади. Прорыв из Кремля с оружием был отложен до ночи при помощи двух кремлёвских броневиков красного прапорщика Берзина. Вечером того же дня, со стороны Замоскворечья, из Озеровского госпиталя в Озёрищах, в сторону улицы Тверской для охраны Моссовета и ревкома, через Красную площадь двинулся отряд из 300 солдат-“двинцев”, в большинстве своём вооружённых винтовками и револьверами, под командованием своего выборного командира — солдата Сапунова, одессита, отца четверых детей.
На Москворецком мосту и на Васильевской площади пикеты юнкеров и офицеров спрашивали их, куда и зачем они идут, но не задержали. Между храмом Василия Блаженного и часовней Смоленской иконы Божьей Матери их остановила полурота юнкеров 4-й школы прапорщиков, блокирующих Спасские ворота под командованием подполковника Невзорова.
Четыре роты из 5-й и 4-й школы прапорщиков и сотня казаков 7-го Казачьего Сибирского полка уже сутки стояли в оцеплении вокруг Кремля и вяло перестреливались с защитниками. Юнкера 4-й школы пришли сюда вчера под “Песнь о вещем Олеге” из своих Екатерининских казарм бывшего 5-го гренадерского Киевского полка. Почти пятьсот сильных мужских глоток ревели переделанную юнкерскую песню, чеканя шаг по Большому каменному мосту:
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмщать неразумным хазарам,
Их сёла и нивы за буйный набег
Обрёк он мечам и пожарам!
Берегись хазары-ы-ы-ы-ы...
Так громче музыка играй победу!
Мы победили и враг бежит!
А на совет рабочих комиссаров
Мы грянем громкое апчхи! Апчхи! Апчхи!
Ещё пятьдесят юнкеров и офицеров этой школы были оставлены в казармах для охраны имущества и офицерских семей, потому что рядом, в казармах 6-го гренадерского Таврического полка, находился 55-й запасной полк, арестовавший только что своих старших офицеров.
В 4-й школе прапорщиков, как и в каждой из шести московских школ прапорщиков — было по две роты юнкеров-фронтовиков по 250 человек в каждой. Офицеры школы тоже состояли из фронтовиков, в большинстве своём с лёгкой степенью инвалидности — хромота, повреждения пальцев, не сгибание какой-то конечности, частичная потеря слуха. Юнкерами школы были в том числе подпрапорщики пехотные, артиллерийские, даже авиаторы, имеющие медали и даже полные колодки Георгиевских крестов. Начальник 4-й школа генерал Шашковский и подполковник Невзоров совсем недавно возглавляли поход юнкеров своей школы с участием казаков и броневика для репрессий в Тамбовской губернии — там они усмиряли стрельбой, штыками и нагайками восставший полк в Козлове.
На Красной площади на требование к солдатам-“двинцам” подполковника Невзорова сдать оружие и, как требует военное положение, введённое командующим московским военным округом полковником Рябцевым, следовать под арест в Манеж, командир солдат-“двинцев” Сапунов дерзко ответил, что правительство, назначившее Рябцева командующим округом уже два дня, как не существует, следовательно, военное положение, введённое Рябцевым, является жандармским произволом. После этого он заявил, что отряд подчиняется Замоскворецкому ревкому и сдавать оружие не будет, а пойдёт охранять Моссовет и городской ревком. Сапунов обернулся и скомандовал своим товарищам:
— Рота, шаго-о-ом марш!
В это время подполковник Невзоров с изменившимся лицом быстро вынул из кабуры самовзводный револьвер Нагана и выстрелил Сапунову в затылок. Сапунов упал, обливаясь кровью, дёргаясь в предсмертных конвульсиях.
Помощник Сапунова фельдфебель Воронов успел крикнуть:
— В цепь, братцы! В цепь!
Солдаты рассыпались из строя в стороны и залегли на мокрой брусчатке от Лобного места до Спасской башни. Едва они это сделали, как по ним открыл огонь пулемёт с крыши Верхних торговых рядов.
Если бы часть электрических фонарей при этом не была разбита, и если бы не находчивость фельдфебеля Воронова, всё “двинцы” были бы быстро тут убиты.
Юнкера открыли ещё и беглый огонь из винтовок. Солдаты стали им отвечать. И те, и другие были фронтовиками, и те, и другие не хотели уступать, считая своё дело правым. И у тех и у других была Родина, но для одних Родиной была возможностью служить цепными псами тем, кто грабить покорный, забитый народ, а для других Родина была надеждой на достойную и справедливую жизнь, после освобождения от власти угнетателей и убийц. У тех и у других тут же появились убитые и раненые. Пули цокали о булыжник и звякали о трамвайные рельсы, высекая искры, с воем кувыркаясь от рикошетов. Пикеты юнкеров со стороны Васильевской площади тоже открыли огонь — “двинцы” были окружены. Бой ожесточился. Крики боли и ярости эхом зазвучали на Красной площади: смешиваясь с грохотом выстрелов, многократно усиленном эхом огромного каменного колодца...
Когда во поддержку “двинцев” со звонницы Спасской башни над голландскими курантами Фатца и с Сенатской башни ударили пулемётные расчёты солдат 56-го полка, заставив на время умолкнуть пулемёт юнкеров на крыше Верхних торговых рядов, раненый в грудь фельдфебель Воронов скомандовал, хрипя и захлебываясь кровью:
— В штыки! На прорыв!
В полумраке, освещаемом вспышками выстрелов, солдаты броситься вперёд, пригибаясь, стремительно, с яростью, словно перед ними были германские окопы. Юнкера, уже считавшие себя победителями, оказались не готовы к штыковому бою. Он начали бросать винтовки, вскакивать и убегать к Никольской улице, где стояли их грузовики с пулемётами и бомбомёты. Другие юнкера легли ничком, притворившись убитыми. Только некоторые встали, выставив перед собой штыки, но были заколоты как соломенные чучела, и попадали на булыжник. У Никольской башни “двинцы” натолкнулись ещё на один подходящий отряд юнкеров, и в ход снова пошли штыки, солдатские револьверы и приклады, и снова юнкера отступили. Если бы не этот штыковой бой у Никольский ворот, пулемёты с Никольской улицы никого из “двинцев” в живых не оставили бы, но они не могли тогда стрелять, чтобы в свалке не убить своих. Пулемёт на Никольской башне тоже молчал — всё происходило в мёртвой зоне для его огня.
Из окон “Метрополя” Василий, привлечённый, грохотом перестрелки, видел, как “двинцы”, унося нескольких своих раненых, бегом миновали спуск между Никольской башней и Историческим музеем и оказались на Воскресенской площади перед Большой московской гостиницей. Любопытствующие постояльцы, купцы, извозчики, проститутки и гуляющие кавалеры с криками и визгом бросились врассыпную. Студенты-белогвардейцы вжались в стены, и снимать с плеч ружья и винтовки даже не попытались. Здесь разъярённых боем солдат никто задерживать не решился, и они двинулись на Тверскую мимо часовни. Когда смолкли на Красной площади пулемёты, черносотенцы из числа торговцев Верхних торговых рядов и юнкера собрали 40 убитых и пятерых тяжелораненых солдат, погрузили на машины, вызванные из Манежа. Труп Сапунова юнкера бросили в кузов, подняв на штыки. Часть убитых отвезли в морг Университета для учебного процесса, других убитых и раненых повезли к Швивой горке, где собирались сбросить в грязную, окрашенную стоками фабрик во все цвета радуги реку Яуза. Берега там занимали фабрики, перемежающиеся с огромными пустырями, садами, огородами. Там бы их никто бы не нашёл. Однако черносотенцы натолкнулись на рабочий отряд и трактор с тяжёлым французским орудием и повернули с трупами обратно. Началось...
Глава 9. Танки атакуют в час дня по Берлинскому времени
Запылённые с ног до головы и чёрные от загар и пороховой копоти панзер-гренадеры, танкисты, артиллеристы, разведчики, кавалеристы, ремонтники боевой группы капитана Зейделя сонно, как сомнабулы, стояли, лежали и бродили между танками, бронетранспортёрами, бронеавтомобилями, грузовиками, мотоциклами, велосипедами, артиллерийскими орудиями, зенитными пушками, лошадьми стараясь себя чем-нибудь занять, чтобы отогнать тревожные мысли о предстоящем бое, поскольку во всём чувствовалось, что теперешнее трёхчасовое стояние на одном месте — случайность, и вот-вот снова начнётся движение вперёд, скорее всего атака. Всё говорило именно за это — странная обстановка и накопление сил в этой балке недалеко от казачьей станицы, суета у штабной машины и автобуса, чересчур быстрая заправка танков при острой нехватке горючего в боевой группе, подход румынских кавалеристов. Все и так знали, что их задача — идти вперёд, к Сталинграду во что бы то ни стало, и если перед ними успели укрепиться коммунисты, следовало их атаковать, отбросить, окружить, пленить или убить, но каждый раз страх смерти не давал им покоя, словно в первый раз предстояло идти в бой.
Румыны держались от немцев и русских "хиви" отдельно...
Какой-то панзер-солдат, набрав на кухне горячей воды, устроился бриться. Разложив полотенце, кошелёк с лезвиями "Rotbart" и точилкой для них, баночку с мылом "Kaloderma", помазок с рыжей щетиной, он пристроил складное зеркальце на крыле танка и, стащив измятый китель, грязную нательную рубаху и перекрученные жгутом старые подтяжки, мастерски орудовал белым бакелитовым скребком дешёвой безопасной бритвы. Наверное, он мог бы с такими талантами открыть и маленькую солдатскую цирюльню для товарищей, вроде солдатских частных магазинчиков, мастерских и парикмахерских, имеющихся почти в каждом батальоне с разрешения командования. Сидящие рядом его товарищи, рассеяно и философски щупали свои заросшие трехдневной щетиной подбородки, жевали травинки, вертели головами то в сторону горящего Котельниково, то в сторону дороги и инфернальных шлейфов пыли над ней. Большинство их них тоже пыталось чем-то себя занять: солдаты и танкисты вынимали из карманов, перебирали, осматривали курительные принадлежности, солдатские книжки, бумаги, билеты, портмоне, деньгами, письма, фотографии, перекладывали, использовали для починки одежды швейные наборы. Они раскрывали упаковки иголок и ниток "фельдграу", без обычных для привалов шуток и прибауток, подшивали бирки для прачечной со своими инициалами, или проверяли бирки, где были напечатаны их имена, звания, номера подразделений — это было иногда полезнее, чем посмертный медальон. Кто-то сосредоточенно пришивал и укреплял бесконечные маленькие и большие, снаружи и внутри, пуговицы из бакелита, кости, целлулоида, пресс-картона или алюминия, окрашенные в серо-зелёный или серый цвет. Пуговиц для парадных и офицерских мундиров покрытых серебристой краской здесь не наблюдалось в принципе — ничего, лучше сверкающей на степном солнце такой ослепительной звезды для облегчения задачи снайперу ”иванов” и представить себе было нельзя. Кто-то сосредоточенно проверял личные наборы перевязочных бинтов в специальном внутреннем кармане кителя, баночки и упаковки мазей и кремов для лечения ран. Другие осматривали многострадальные на войне свои ступни и ноги, употребляя присыпки от мозолей и потёртостей. Больше всего внимания солдаты и мотоциклисты сейчас уделяли своим солнцезащитным и пылезащитным очкам, без которых пороховая гарь на жаре быстро разъедала глаза, на жаре перемешиваясь с потом и превращаясь в натуральную кислоту. Пыль и ослепительной солнечный свет вообще не давали ничего толком видеть, особенно когда солнце в степи начинало клониться к закату или на восходе. Каких только очков здесь не было: противопылевые мотоциклетные очки "Auer", очки "Masken-Brille" для ношения с противогазом, имеющие ленты вместо ушных дужек, многоцелевые "лисички", складные английские трофейные очки с оранжевыми стёклами, стандартные "снежные" очки егерей с прорезями и окантовкой из кожи, очки "Carl Zeiss" с дополнительной защитой от солнца, солнцезащитные очки наблюдателей и снайперов, просто гражданские солнечные очки, и даже несколько стандартных очков с диоптриями типа "Dienst-Brille" из медно-никелевого сплава...
Время текло медленно и вязко, среди этой будничной возни солдат возникало ощущение нереальности происходящего. Все они ждали своего жребия. Многие без команды осматривали и перезаряжали оружие. Один совсем молодой солдат с ефрейторскими нашивками чистил свой заляпанный глиной стальной шлем куском грязного бинта. Пожилой связист прилаживал ремешок, прокладывал внутри шлема чистый носовой платок.
Были и такие, кто мог позволить себе в такой обстановке задремать в теньке бронетранспортеров и грузовиков. Кто-то даже по-настоящему спал, другие лишь беспокойно вертелись, стараясь поудобней устроиться на жёстких кочках.
Из люков танков высовывались по пояс голые панзер-солдаты, неподвижностью своей похожие на каменные статуи — пребывание теперь в постоянном соприкосновении с врагом заставляло иметь в танках дежурных стрелков, готовых в любую секунду открыть огонь, если последует нападение отдельно блуждающих групп коммунистических фанатиков, особенно ночью… Поблескивали на солнце отполированные о землю и траву траки гусениц, чуть дрожали на горячем ветру ветки и пучки травы камуфляжа на корме и башнях машин. На командирский танк Pz.Kpfw.III с обычной пушкой KwK 38 L/42 взвода лейтенанта Брустнера была приторочена целая копна пшеничных колосьев. Из-за них выглядывало утомлённое, изуродованное давнишними ожогами лицо механика-водителя.
Манфред оглянулся на ходу в сторону боевых бронированных машин своего нового взвода и увидел, что Отто уже влез в танк и что-то обсуждает с русскими ремонтниками “хиви” при помощи отдельных слов и жестов. Кажется, диалог строился вокруг степени натяжения гусениц.
“Хиви” Володя мог бы прояснить ситуацию, но он сейчас был занят совершенно другим — он с помощью нескольких пленный азиатского вида скручивал кусками чёрного телефонного провода военнопленным руки за спинами. Это действие сопровождалось с его стороны тычками в спины, ударами по ногам, по головам пленников. Пленные с откровенно монгольскими и кавказскими лицами были отсажены Володей в сторону. Связывали руки только похожим внешне на русских — всего их таких было человек сорок. Стоящие и сидящие неподалёку немецкие и румынские солдаты, привыкшие к расстрелам за год войны в России, тем не менее, с интересом наблюдали за странными приготовлениями.
— Зачем он их связывает? — спросил, не удержавшись, своего сопровождающего Манфред.
— Не знаю, и знать не хочу, — ответил ординарец, — этот неистовый русский ремонтник на прошлой неделе у Цимлы по своей прихоти двух пленных женщин-зенитчиц привязал к капоту своего грузовика прямо у радиатора, и голых возил, пока от них, визжащих от боли, пар не пошёл от ожогов. Кричали они недолго — потеряли сознание. Потом в промежности им он пытался засовывать разные предметы, палки, но они оттуда выпадали. Говорил, что оплодотворит коммунистических девок деревяшками, чтобы они рожали коммунистов уже сразу в гробах. А женщины уже мёртвые в этот момент были. Я насмотрелся на фронте на сгоревших по пояс, а сверху будто нетронутых, на разорванных, без головы, на раздавленных, на всяких... Но молодые женщины... Он сумасшедший, этот наш ремонтник Володя...
На башне одного из танков, рядом со штабными машинами, сидел, свесив ноги, совсем молодой юноша в сдвинутом на затылок кожаном шлеме, тоскливо пиликая на губной гармонике что-то бессвязное...
Вид у этого танка Pz.Kpfw.II Ausf.F был ужасный, словно его жевали зубы огромного сталинского чудовища. Отметины, борозды, ямки, дыры, сварка, заплаты...
До сегодняшнего дня Панцерваффе удавалось восстанавливать и ремонтировать три четверти своих танков, повреждённых в бою или непригодных для применения из-за механических неисправностей. Если немцы танки и оставляли на поле боя, то только полностью сгоревшие. Это был архиважно — гораздо экономичнее было восстановить и модернизировать повреждённый немецкий танк, чем выпустить новый. Наибольший ущерб танкам наносили противотанковые орудия и мины. Чаще всего повреждалась ходовая часть, опорные катки, гусеничная лента. Естественно были пробоины, вмятины. Многие повреждения ликвидировались просто. На всех танках имелись домкраты, и замена гусеницы в поле было делом доступным даже для экипажа. Повреждение ведущих колёс или роликов требовали эвакуации буксиром — универсальным мощным полугусеничным тягачом Sd.Kfz.7 или Sd.Kfz.9. Если же большая часть катков была повреждена, то танк ставили на полозья и тащили с поля боя по земле как сани по снегу, хотя бы для того, чтобы потом разобрать его на запчасти. Особо старались ремонтники в отношении огнемётных танков. Это было чудо-оружие. Огонь бил на сто метров, выжигая из окопов и дзотов упрямых “иванов”. Тягачи Sd.Kfz.7 или Sd.Kfz.9 с начала войны всегда были под рукой, поскольку использовались ещё и как тягачи для орудий, как транспорт снабжения, и как платформой для зениток или подъёмных кранов. Sd.aH 116 — бортовая прицепная платформа для перевозки танков в России не использовался из-за отсутствия подходящих дорог. По мере нарастания потерь тягячей пришлось широко применять советские и французские тракторы, и переделанные в тягачи советские танки Т-35 или БТ. Без участия снарядов и мин врага наиболее часто ломалось сцепление из-за движения по грязи, выходили из строя шестерни первой передачи, на катках рвались резиновые бандажи, ломались торсионы, топливные насосы, засорялись карбюраторы, барахлило электрооборудование...
Если русский снаряд пробивал броню башни или боевого отделения, танк скорее всего загорался, выгорал и был не пригоден для ремонта, а если была пробита моторная часть и танк не загорался, то всё равно двигатель был разрушен. И в первом, и во втором случае танк нужно было отправлял на завод и делать капитальный ремонт. У русских танкистов ремонт осуществлялся на уровне передвижных ремонтно-восстановительных рот, имеющих инструменты для текущего ремонта, средних работ, токарные станки, сварочные агрегаты, генераторы для зарядки аккумуляторов, компрессоры, мощные тракторы-тягачи "Ворошиловец" с авиационными двигателями. Специальных тягачей для вытаскивания танков у них было мало, и поэтому они тоже снимали с танков неисправные башни и делали из танков ремонтные тягачи…
Поправив чёрную пилотку с розовым кантом так, чтобы круглая вышитая кокарда и потускневший от пыли орёл со свастикой был точно над мимической морщинкой между бровями, Манфред обошёл спины нескольких миномётчиков и “хиви”, выгружающих чёрно-белые ракеты Wfr. Gr. 21 из своих английских транспортёров. Унтер-офицер в одной майке на тщедушном торсе подгонял их хриплым голосом:
— Скорее! Скорее, курортники с морского пляжа Кранца, и мы ударим так, чтобы у “иванов” кишки из носа полезли!
Эта батарея 158,5-миллиметровых миномётов Nebelwerfer-41, хорошо знакомых Манфреду по Северной Африке, как и другие подобные подразделения миномётчиков, использовала для передвижения полученные в 1940 году в Дюнкерке, вместе с большим количеством запчастей, британские гусеничные транспортёры Bren Carrier. Эти лёгкие и мощные машины с подвеской Horstmann, несущие сейчас на запылённых бортах балочные германские кресты, белые тактические номера и эмблемами реактивных пусковых установок в виде буквы “Т” на ножках и двумя кружочками под перекладиной, напоминающие усатую рожицу, выдерживали любые превратности африканских и русских дорог и прощали все ошибки вождения, а лафет от полевой противотанковой пушки, используемый для миномётов, позволял артсистемам без проблем следовать за этими юркими вездеходами. Всего лишь 6-и километровая дальность стрельбы 40-килограммовыми ракетами Wfr.Gr. 21 заставляла размещать позиции Nb.W.41 практически на поле боя. При стрельбе с темпом один выстрел в секунду и после трёх залпов за 5 минут, батарея поднимала вокруг себя огромное, полностью демаскирующее её облако дыма и пыли, и поэтому задача молниеносно покинуть позицию после залпа с помощью юрких транспортёров Bren Carrier, до того, как “иваны” начнут её обстреливать из своих орудий, была вопросом жизни и смерти, если миномёты действовали в отрыве от ствольной артиллерии, как сейчас...
Упоминание о почти родном курортном городке Кранце неожиданно и некстати вытолкнули из памяти в сознание Манфреда воспоминание об этом славном довоенном местечке Восточной Пруссии, так любимом и его матерью, и сёстрами. Несмотря на головокружение из-за баротравмы, полученной при авианалёте, и другие проявления контузии, ему хорошо помнилась весёлая яркая довоенная компания курортников, немцев, не очень многочисленных из-за неразрешимых финансовых проблем в Германии после поражения в войне, более многочисленных французов, датчан и шведов, добротные курортные дома с трепещущими на ласковом ветру флагами, пчелиные соты общественных купален, шумные гостиницы, мосты, прозрачные павильоны, хорошо ухоженные молодые женщины, гуляющие по променаду в накидках-парео, широких шляпах, купальниках всевозможных расцветок рисунков, сидящие в плетёных креслах с тентом на пляже, с наслаждением купающиеся в море. Вечером ресторанчики под открытым небом, танцы в Курхаусе, его младший брат Отто совсем ещё карапуз, сестры только и заботятся о том, как они выглядят в своих купальниках с латексом или пляжных платьях, хорошо ли подчёркнуты у них грудь и талия, достаточно ли откровенные вырезы на спине — они имели и короткие туники с крохотными штанишками, и спортивные трико в стиле Коко Шанель, и американские купальники, как у модистки Голливуда Мебс Барнс где всё затягивалось и просматривалась, как будто девушки были голыми. Мода на купальники была в Кранце не такой передовой как, например, в парижском общественном бассейне Piscine Molitor, но всё же вполне современной. Загар тогда стал у европейцев не менее популярен, чем золотые украшения. Отец же, как другие любители экзотики и приключений со старыми товарищами из “Стального шлема” катался на лодках под парусом, увлечённо играл в боулинг и теннис, или оказывался в компании рыбаков с камбалой, торговцев янтарём среди чудных прибрежных пейзажей, дюн, скалистых склонов на закате или при лунном свете, как на открытках с фотографиями Фритца Краускопфа. Манфред был как-то раз в Кёнигсберге на улице Штайндамм с очередной своей девушкой, имени которой уже не мог вспомнить, но очень похожей на Эльзу, в тихом ресторане, недалёко от мастерской этого фотографа с характерной вывеской в виде фотоаппарата на треноге. На чуть расстроенном инструменте играл пианист с большим носом и огромными печальными чёрными коровьими глазами, а миниатюрный поляк пел популярный тогда русский фокстрот Фанни Квятковской “Pod samowarem”:
У самовара сидит красавица Маша,
Я прошу её о поцелуе, а она говорит — “нет”!
Страсть моя кипит, как вода в самоваре,
А она меня ругает на чём свет стоит...
Словно миражи Иерусалима над Палестиной, вставали сейчас перед Манфредом в дрожащем раскалённом воздухе сальской степи картины того довоенного Кенигсберга, и виделась ему, то церковь Святого Адальберта, то Курхаус с флагами на островерхих крышах в Кранце. Где-то в Калифорнии или во Флориде красивые длинноногие американки в облегающих купальниках обнимались и сейчас на пляжах с богатыми молодыми и белозубыми американцами, а здесь немцы, румыны и русские предатели убивали советских русских, а те старались убить своих убийц, а веселье на пляжах Америки не прекращалось ни на минуту, и ни на минуту не прекращалось строительство небоскрёбов Нью-Йорка и роскошных вилл под грохот пушек Восточного фронта...
За грудой побитых и помятых бензиновых бочек всех цветов, времён и народов с одной лишь сиротливой довоенной оцинкованной немецкой бочкой с Н-образными защитными кольцами, штампованной маркировкой на донных частях Heer и Wehrmacht, стояла приземистая пятитонная бронемашина Sd.Kfz.222 командира боевой группы капитана Зейделя с неприличной красной эмблемой моторазведроты в виде штыря с двумя кружками по бокам у нижнего конца, похожего на мужской детородный орган. Эмблема 14-й танковой дивизии руна “Одаль” была обычного жёлтого цвета. Отто, как фанатику полноприводных внедорожников, эта боевая машина очень нравилась, а Манфред часто наблюдал эту машину с 20-миллиметровой автоматической пушкой 20-мм KwK 30 и 7,92-миллиметровым пулемётом MG-34 в Тунисе в разведывательном батальоне 5-й легкой дивизии Африканского корпуса — двухосное шасси “Horch” мощностью 80 лошадиных сил, при отличном вооружении не обеспечивал нужную проходимость даже с колёсной формулой 4Х4 по полному бездорожью поля боя. Зато по шоссе скорость была отменной. Лобовая броня имела толщину аж в 14,5 миллиметров, однако броня кормы была толщиной только 5, даже меньше чем на Bren Carrier, и легко пробивалась обычной английской и русской винтовочной пулей со средней дистанции. Однако каждая танковая дивизия Панцерваффе имела до 90 таких бронемашин для своих разведчастей, и они становились первыми жертвами мин, засад и танковых контратак. Поэтому из 1000 таких машин, начавших войну в Вермахте, через год была потеряна половина. Зато мотоциклистам в разведке бронемашины Sd.Kfz.222 заменяли собственную противотанковую артиллерию, являлись передвижными пулемётными точками и зенитками одновременно. Что касается бронемашины группы Зейделя, то по ней было видно, что ночью она участвовала в расстреле в Котельниково только что прибывших с первым эшелоном бойцов 208-й стрелковой дивизии и второго эшелона этой же дивизии, вкатывающегося на станцию, как рассказал майор Заувант на аэродроме. Сколько человек убил из 20-миллиметровой автоматической пушки бронемашины лично капитан Зейдель, было неизвестно, но о том, что там была бойня, говорили запекшейся сгустки крови на резиновых протекторах колёс, на ступицах, куски кожи с волосами, клочья советской униформы, застрявшие в сопряжениях навесного оборудования, инструментов, канистр на броне.
Перед боевой бронированной машиной было сооружено для защиты от палящего солнца и маскировки от всегда возможного авианалёта некое подобие тента из треугольных солдатских плащ-палаток Zeltbahn-31 и советских маскировочных сетей N4. За броневиком, глядящим своей скорострельной пушкой в безоблачное небо, где очень высоко мельтешили ведущие воздушный бой истребители, стоял запылённый семиместный советский ЗИС-101А с кузовом “лимузин”. Роскошная чёрные машина матово блестела на солнце никелированным радиатором и колпаками колёс. Мало пригодная для бездорожья, тем не менее, по сухой твёрдой земле августовской степи вполне уверенно себя показывающая, трофейная автомашина была сейчас походно-полевой квартирой капитана Зейделя. Если бы Отто её здесь увидел, то наверняка бросил бы свой танк и принялся за изучение этого трофейного конвеерного сокровища советского дизайна по мотивам разработок американского кузовного ателье Budd Company. Об этом русском автомобиле, серийный выпуск которого был прекращён после начала войны, в Германии среди любителей техники легенды ходили. Огромное количество этих ЗИС-101 обслуживали государственных и партийных деятелей, простых граждан, его можно было выиграть в лотерею, получить в качестве особого поощрения, в Москве и столицах союзных республик представительские модели ЗИС широко использовались как такси на длинных маршрутах, как машины “скорой помощи”, как агитационные звуковещательные машины. В Москве такие автомобили с весёлой синей, голубой и жёлтой расцветкой курсировали по Садовому и Бульварному кольцам, на линии Рижский вокзал — площадь Свердлова, связывали вокзалы, аэропорты, основные шоссе, имели маршруты до Ногинска и Бронниц.
На крупносерийном 116-сильном ЗИС-101А, разгоняющемся до 125 километров в час, всё было передовым — отопитель салона, радиоприёмник, термостат в системе охлаждения двигателя, алюминиевые поршни, гаситель крутильных колебаний вала, двухкамерный карбюратор, вакуумные сервоусилители сцепления и тормозов, трёхступенчатая коробка передач. Был вариант с кузовом “фаэтон”, серо-серебристый, с салоном из тёмно-синей кожи, имелся и вариант с тёмно-вишнёвым кузовом ”кабриолет” и салоном из тёмно-красной кожи, был вариант автомобиля с телефоном, был бронированный ЗИС-101”Экстра” с толщиной стёкол 70 миллиметров, был спортивный автомобиль ЗИС-101А-Спорт...
Сейчас через задние двери машины, открытых против хода машины, Манфреду были видны в салоне корзины с торчащими из них горлышками винных бутылок, свернутых в трубочки холстами картин, серебряные подсвечники, карты местности, папки с документами, стереотруба “заячьи уши” — 10Х50 Scherenfernrohr, трофейный советский патефон. Спящий по пояс голый ефрейтор с необычной копной пепельных волос и с подтяжками в весёлую красно-белую полоску. Под тентом сидели командиры танковых взводов в чёрных комбинезонах, офицеры мотоциклетного батальона в пыльных кителях, усталые пехотные офицеры, румынские кавалеристы, артиллеристы. Некоторые из них полулежали, опираясь на локти, курили, пили воду из фляг, отгоняли насекомых от потных, грязных от копоти и пыли лиц, молча ждали, пока капитан Зейдель закончит говорить по рации. Контрастно выделялись свежими мундирами два обер-лейтенанта из 29-й моторизированной дивизии. Румынские кавалеристы держали фасон — чинно сидели в жару в наглухо застёгнутых оливковых рубашках, френчах английского покроя и светло-зелёных галстуках. От пота воротники и манжеты рубашек промокли насквозь, образовав вокруг шей и запястий чёрные канты. Неподалёку от румын сидели в гордых позах два молодых проводника-казака в одинаковых тёмно-синих черкесках с сияющими газырями на груди и сдвинутых на затылок кубанках с красным верхом. Один казак был блондином с огромным чубом — просто вылитый хрестоматийный ариец, потомок готов, как высказался о казаках Адольф Гитлер, а другой казак наоборот, имел совершенно чёрные до синевы волосы, такие же усы, длинный изогнутый нос и миндалевидные иранские глаза — абсолютный семит, как сказал бы доктор Геббельс. Они с вожделением поглядывали на разнообразную снедь перед офицерами. Ни тот, ни другой казак не были похожи типом на русского “хиви” Володю, скручивающего сейчас пленным руки за спиной телефонным проводом...
На нескольких плащ-палатках под навесом была разложена карта местности под прозрачным целлулоидом чехлом, позволяющим по много раз делать отметки не портя карту, лежала лупа, стояла коробка аппарата телефонной связи Feldfernsprecher 33, впрочем не подключённая, видавшая виды радиостанция Torn.Fu.b, созданная до войны по технологиям фирм International Resistance Company и Radio Corporation of America, Тут же лежал в куче бакелитовый карбидный фонарь для подачи сигналов азбукой Морзе, стальные шлемы, солнцезащитные очки, фуражки, пистолеты-пулемёты МР 38/40, патронные магазины к ним в подсумках, чёрные, коричневые армейские и граждански гражданские и даже советские трофейные планшеты, топографические транспортиры, линейки масштабирования, курвиметры для измерения кривых линий, цанговые карандаши "Faber", угломерный прибор для расчёта параметров артиллерийской стрельбы, армейский компас 1930 года из меди с чёрным лаком и современный бакелитовый компас "Rathenow", свистки, футляры биноклей из кожи и прессштофа, бинокли и монокуляры 6X30, в основном "Dienstglas" из магниево-алюминиевого сплава...
Всё было такое знакомое Манфреду до боли, что он даже зажмурился, словно мог этим отогнать дурной сон. Письмо от сестры Гретель, лежащее в планшете жгло ему ногу через толстую свиную кожу планшета и пачку бумаг как раскалённый утюг. Сестра в последний раз писала ему почти год назад, чтобы сообщить, что уезжает из Восточной Пруссии к своей знакомой по университету “Альбертина” в Кёльн. В коротком и холодном письме она писала о смерти её несчастного мужа Мартина на Восточном фронте под Ленинградом, несмотря на все старания профессора психиатрии Альфреда Хохе спасти его от призыва в Вермахт, и ещё о смерти их с Мартином новорожденного ребёнка, не состоявшегося племянника Манфреда и Отто. Она не интересовалась тем, как братья фон Фогельвейде воюют в Африке с англичанами, не ранены ли, не больны ли, дадут ли им отпуск и будет ли враг разбит. Находясь раньше в конфронтации с отцом — домашним деспотом Густавом фон Фогельвейде из-за его нежелания дать Манфреду волю в выборе военной карьеры вместо торговли кофе из Руанды, сестра в то же время явно негативно воспринимала всё, связанное с армией, как с узаконенным цивилизацией аппаратом массового убийства. Её оккультное мировоззрение, близкое, наверное, к катарам, понимающим мироустройство как равновесие злого и материального с добрым и духовным, не терпело отвлечения от созерцания мира в короткий миг жизни, тем более замещение этого короткого мига жизни убийствами и низменными страстями наживы и похоти. При всём этом Гретель гордилась своим происхождением по линии своей матери Марии из древней семьи Гильденбандт и тем обстоятельством, что её предок во втором крестовом походе в Святую землю для освобождения Эдессы, во время битвы с турками спас жизнь королю Конраду III Гогенштауфену. О чём Гретель решила написать ему спустя почти год? Что теперь произошло такого архиважного?
Помотав головой, словно пытаясь отогнать звенящие мысли, Манфред вступил в тень от навеса, а его провожатый сообщил капитану, что приказ исполнен и лейтенант прибыл. Теперь стали видны более мелкие вещи весьма легкомысленного бивуака в паре километров от “иванов”: блокноты и стопки незаполненных и заполненных перфорированных разноцветных эвакуационных карточек, прикрепляемых к телам раненых перед транспортировкой в тыл с указанными фамилиями, характером ранений. По цветовой маркировке можно было быстро понять, кого в первую очередь эвакуировать, кто может и обождать. Жёлтые полосы на карточке — "инфекционное заболевание" были самыми желанными любому солдату Вермахта, как и зелёные — "общее заболевание". Можно было отлично отдохнуть недельку в прифронтовой полосе от вшей в блиндаже и свиста пуль у виска. Красные полосы, тем более две — "боевое ранение, нетранспортабельный" — был практически приговором к смерти. Таких карточек с пятнами крови рядом с рацией лежали около десятка. Что случилась с их обладателями нетрудно было догадаться. Рядом стояли набекрень пристроенные бутылки с напитком “Fanta” и тёмно-зелёные пивные бутылки, лежали складные вилко-ложки из алюминия, открытые овальные банки мясных консервов, сардины, жестяные баночки шоколада "Sho-ka-kola" с кофеином, сахарин, маргарин в жестяной, пачка бульонных кубиков "Maggi" с рисом и помидорами, кружки с разведённым с бульоном, бакелитовый контейнер хлеба, початая упаковка хлебцев "Knaketbrot", коробка средства от малярии "Atebrin", стрелки лука, огромные томаты и перезревшие жёлтые огурцы. За такую еду в Германии простые немки уже были готовы отдать себя первому встречному, а здесь никто из офицеров боевой группы Зейделя это богатство, облепленное мухами, даже не ел — все только пили воду и курили.
Все офицеры были Манфреду незнакомы, всех он видел в первый раз в жизни, но у него возникло такое ощущение, что он их уже знает, знает давно и, кроме того, отлично знает — сильнейшее дежавю накрыло его и на мгновение переместило в пустыню Туниса. Он отметил невольно, что мезансцена чем-то напоминала привал охотников с жанровых картин и пейзажей XVIII века, только вместо свор охотничьих собак были пыльные мотоциклы, вместо лошадей исщерблённые пулями танки и продырявленные осколками грузовики, вместо двустволок и карабинов реактивные миномёты и противотанковые орудия, вместо убитых волков трупы красноармейцев на склонах балки вокруг и вместо трофеев охоты полсотни пленных...
— Отлично, вот и единичное пополнение из Африки прибыло! — воскликнул капитан Зейдель, откладывая наушники рации и выключая питание, — далеко же ехать пришлось, но теперь мы точно победим!
Капитан Зейдель был в кавалерийских затёртых на коленях серо-пепельных бриджах с леями из серой кожи в шагу, заправленных в длинные сапоги для верховой езды с затяжными ремешками и уступами над каблуками для шпор, но без самих привязных шпор. Расстёгнутый его китель был полинявшим и пыльным, с красной ленточкой железного креста 2-й степени, боевыми знаками на левой стороне груди и узкой планкой с лентами медалей и орденов над клапаном левого нагрудного кармана. Манфред на планке смог узнать только ленту крест “За военные заслуги”, почётный знак “За заботу о немецком народе”, медаль “За зимние сражения на Востоке 1941/1942”. Остальные награды были, скорее всего, награды немецких земель, разрешённые к ношению, послужные и ведомственные знаки. Вид у капитана был усталый, но решительный. Контуры пылесолнцезащитных очков вокруг глаз на его красном лице, как и у всех присутствующих, были отмечены малиновыми полосами от пороховой гари, смешанной с потом.
— Эх, крестоносец, где твой добрый, славный конь? — внимательно глядя на Манфреда, спросил капитан, глухим, осипшим голосом, — в штабе дивизии говорят, лейтенант фон Фогельвейде, что ваши предки ходили в крестовые походы, на завоевание Гроба Господня, и вроде бы в продолжение славных традиций, действия вашей роты в Тунисе были весьма успешны. Но здесь не Иерусалим, а я не папа Римский, чтобы вас учить жить и воевать. Однако диспозицию двадцатого века послушайте, господин крестоносец? Потом скажете, что вы лично по этому поводу думаете!
Видимо, это должна была быть шутка. Но она явно не удалась. Никто кроме ординарца даже не улыбнулся. В этот момент у одного из офицеров, рассеянно слушающего капитана, со лба слетели обычные очки с диоптриями, а ефрейтор, не заметив, куда они упали, но решив из поискать, неловко наступил на них каблуком. Хрустнули стекла.
Манфред, не задумываясь, принял строевую стойку и автоматически произнёс:
— Так точно!
Одновременно с Манфредом и ординарцем к навесу подошёл молодой пехотный лейтенант в шлеме с камуфляжным чехлом, в солдатском поясе с плечевыми ремнями, вместо обычного коричневого широкого ремня с двузубой пряжкой — символа офицерского достоинства. Он был весь увешан оружием и снаряжением как рождественская ёлка игрушками. Пот катится ручьём по его щекам, заливая ворот рубашки.
Капитан Зейдель, глядя на него и показывая рукой в сторону кромки лесопосадок и крыш Пимено-Черни, колеблющихся в жарком воздухе над степью, и недовольным голосом произнёс:
— Какого чёрта! В требовании было чётко сказано: требуется 3000 литров горючего для десяти танков и такого же количества бронемашин, для грузовиков пехоты, тягачей артиллерии и ремонтных машин! Почему автоцистерны были наполовину пустые? Куда бензин испарился по дороге? У меня через полчаса назначена танковая атака на “иванов” у Пимено-Черни, а потом что? Хоть коней в танки запрягай!
— Так есть же десять бочек авиационного бензина с импортными присадками, что прибыли только что с лейтенантом из Котельниково! — хлопая серыми глазами, отчего из-за солнечных бликов, глаза его вообще как-бы были лишены радужек вокруг рачков, ответил лейтенант, — это всё равно, что пятнадцать бочек простого автомобильного бензина, господин капитан.
— Доставайте мне ещё три тысячи литров, где хотите, хоть у русских отбивайте. Всё, шагом марш! — резко бросил слова капитан и отвернулся, — одни пикирующие бомбардировщики, обещанные, не могут дать ни одного, потому что вспоминают вдруг, что бомбить остатки 208-й русской дивизии у Чилеково для генерала Хайма важнее, чем бомбить остатки той же дивизии у Пимено-Черни, а другие присылают полупустые автозаправщики и не знают, почему это произошло! Не армия, а швейцарский санаторий в Давосе для страдающих амнезией!
Капитан Зейдель утёр багровое лицо грязным платком и сел, выпрямив спину со словами:
— Господа офицеры, у меня приказ в 13-00 по Берлинскому времени атаковать и уничтожить русские части, прикрывавшие переправу у Пимено-Черни. Это не такая уж важная переправам, как переправы через Буг, Днепр и Дон, но, если учесть, что в степи, изрезанной балками и оврагами, будто её жевал Сатана, обход Пимено-Черни силами 4-го армейского корпуса генерала фон Шведлера намного южнее среди этих препятствий будет стоить тысяч и тысяч литров дефицитного бензина, задача не кажется пустой затеей. Не думаю, что фон Шведлер сможет перенести на руках на лишнюю сотню километров сотни своих бронемашин, грузовиков и тягачей южнее Дарганова. Кто-то должен открыть ему более короткий путь. И вообще, мне тут намекнули, что папа Гот хочет именно в Пимено-Черни разместить штаб всей нашей 4-й танковой армии. И так... Расположение позиций противника отображено на карте. Вот эта контрольная точка — южная конечность узкого лесного массива вдоль реки. Чтобы сориентироваться, посмотрите вон туда... — капитан привстал, протянув руку в сторону Даргановки.
Офицеры взялись за бинокли. Кто-то встал на ноги, кто-то просто повернулся в ту сторону, поскольку и так всё было прекрасно видно — как на ладони.
Цейсовские линзы в шесть раз приблизили крыши деревни, верхушки лесопосадок, не скошенное золотистое поле справа, тянущееся до самых лесных зарослей…
Один из танкистов, унтер-офицер с повязкой из грязного бинта на левой руке, подкручивая резкость бинокля, удивлённо воскликнул:
— Господа, ничего не видно, “иваны” здорово замаскировались, дёрн у них на брустверах ещё не высох и не даёт контрастной полосы, но смотрите, какой-то папаша тащит девчонку в лес, лупит её как заклятого врага, а она упирается, падает, кажется кричит!
Капитан вышел вдруг из себя и почти закричал:
— Миллер, вы сошли с ума! Чем вы заняты! Если ваш взвод потеряет в бою ориентацию, я отдам вас военно-полевому суду! Смотрите на группу высоких деревьев правее! Тысячу метров левее от вашей пасторальной сценки, за оврагом и дорогой, по сообщению разведчиков, начинается минное поле и позиции русских. Вся оборона вытянута в линию вдоль леса. Возможное расположение огневых точек и система огня показаны на карте. Возможны коррективы...
Манфред, приложив к глазам горячие от солнца резиновые окуляры бинокля, с любопытством наблюдать за двумя далёкими фигурками на краю пшеничного поля. Хлеба уже перезрело легли, грунтовая дорога, идущая вдоль кромки леса, была хорошо видна. У него даже прошёл звон в ушах и перестало двоиться в глазах, зато теперь мешал смотреть горячий воздух и пыль, поднимающиеся и дрожащие над степью. Перед глазами по-прежнему плыли чёрные точки-мушки и полосы, запятые и кляксы, будто от контузии взрывом оторвало часть сетчатки со дна глазных яблок. По сетке дальномера бинокля, до бегающих фигурок них было не более двух километров. На мотоцикле это чуть более трёх минут. На танке по пересеченной местности под обстрелом — десять. Вроде бы мужчина невысокого роста в кепке и сапожках по местному обычаю, тянул девочку в платье и панаме за руку к лесу, дёргал, бил по щекам какой-то тряпкой. Судя по росту и пропорциям, девочка была в возрасте десяти лет примерно, и она мотала головой, широко открыв рот, видимо кричала, звала на помощь. Мужчина дёрнул за ворот платьица, разорвав до пояса, но девочка как-то выкрутилась из его рук, вырвалась и побежала по жёлто-белым колосьям в сторону Даргановки, прижимая двумя руками к груди лоскуты платья...
Наблюдая, как появляются на кочках и исчезают две бегущие фигуры, у Манфреда в висках снова гулко застучала кровь.
— Что за русская скотина там это делает? — пробормотал он.
Он оглянулся: офицеры, склонившись над картой, лежащей перед капитаном Зейделем, что-то записывали в блокноты.
— По данным нашей наземной разведки и воздушной фоторазведки, по информации перебежчиков и местных жителей, у окопавшегося русского батальона есть противотанковые орудия, гаубица, миномёты, станковый зенитный пулемёт, противотанковые ружья, мины, — говорил тем временем капитан, — замысел атаки следующий: мы обстреляем позиции из реактивных миномётов, а если всё-таки нам дадут пикировщики, пробомбим их. Строимся мы для атаки, как обычно, ромбом: танки снаружи, все остальные внутри. Пехота наших товарищей из 29-й моторизованной дивизии, переставляя свои пулемёты, и ведя из них перекрёстный огонь, будет атаковать за танками фронтально, затрудняя противотанковым орудиям на флангах и русским бронебойщикам вести огонь по танкам. Два танковых взвода и бронемашины атакуют с правого и левого фланга. Ближе к левому флангу, где у “иванов” уже точно обнаружены противотанковые пушки, идёт танковый взвод Миллера. В центре панзергренадер и сапёров поддерживают зенитки и самоходные орудия. Румынские кавалеристы сначала в конном, а потом в пешем порядке атакуют вдоль реки Куромоярский Аксай от Караичева и Даргановки на Пимено-Черни, с целью захватить гаубицу, мост, препятствовать отходу вражеского батальона в глубокую балку за Пимено-Черни, по которой русские могут организованно отойти на восток. 64-й мотоциклетный батальон майора Грамса имеет свою задачу обогнуть нашу пробку южнее, и безостановочно продвигаться через степь на Сталинград. На них мы в бою не рассчитываем...
Капитан сидел теперь по-турецки, держась одной рукой за блестящее голенище кавалерийского сапога, а другой, водя по карте двухцветным красно-синим карандашом. Он начал, не спеша ставить задачи пехотным ротам. Ординарец сидел рядом на корточках, держал планшет на колене и чернильной ручкой записывал приказ в журнал боевых действий группы. Чуть поодаль, за бронемашиной стояли жёлтые от глины и пыли мотоциклы BMW R75 с префиксом WH над изогнутом номере над крылом, с пулемётами MG-34 на низких колясках. Дальше стоял мотоцикл полевой полиции с префиксом Pol на номерах. Это были те же фельджандармы, что повстречались танкистам и “хиви” по дороге к Котельниково, когда те были заняты вырыванием плоскогубцами золотых зубных коронок у убитых кавалеристов-горцев. Эти трое солдат с сияющими на груди стальными бляхами-горжетами и оранжевыми шевронами на рукавах были тут же. И их фельдфебель с красно-чёрной ленточкой медали “За зимнее сражение на Востоке 1941/42” на груди, что тогда насвистывать фокстрот “Musik, Musik, Musik” артистки Марики Рёкк из фильма “Хелло Жанин” тоже стоял поблизости. По выражению его лица было видно, что сейчас он тоже её насчитывает, проставляя себе голоногих девушек в умилительных колпачках, прозрачных юбках, перчатках по локоть, бьющих чечётку и трясущих маракасами. Двое ординарцев штаба боевой группы в сдвинутых на затылки пилотках, щурясь от ослепительного солнца, тоже были там неподалёку и лениво переговаривались, глядя, то в сторону русских позиций, то в сторону горящего Котельниково. Трофейная машина ЗИС-101А из 573-го отдела пропаганды с огромными рупорными пьезоэлементными громкоговорителями ГРД-2 всё так же ездила левее дороги и оглашала окрестности призывами сдаться, исторгала различные тексты по-русски про Сталина, евреев, НКВД и Ленина. Мелодии советских танго и разных русских песен инфернально плыли в раскаленной воздухе, перемешанном с тошнотворным запахом горелого человеческого мяса, хлеба и машин:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег, на крутой...
Никто кроме Манфреда на сцену погони на окраине леска особого внимания не обратил. Фон Фогельвейде опять приник к тёплой резине окуляров бинокля. В воздухе по-прежнему стояла пыль, пересекая линию визирования, то и дело рядом проходили солдаты, проехали мотоциклисты, велосипедисты...
Русский мужик почти нагнал девочку. Панамка упала с её головы, белая лента, скрепляющая волосы, развязалась и полетела как хвост воздушного змея, медленно опадая. Блеснуло в его руке длинное лезвие. Девочка упала на живот, наверное, забилась в конвульсиях — из-за дрожащих стеблей пшеницы этого было не видно. Мужик схвати её за щиколотку и быстро потащил к лесу...
— Сейчас бы из пехотной винтовки Маузера его самый момент достать! — закусив губу, сказал Манфред вслух, ощущая, как в его вернувшейся в первый раз назад душе после авианелёта штурмовиков на бензосклад, шевельнулось какое-то на редкость гадостное чувство, будто это он убил маленькую девочку, и поволок её как свинью на освежевание, поскольку он не вмешался, не спугнул убийцу.
— Господин капитан, — сказал он звонко, — рискую отправится на русские пушки вместе с унтер-офицером Миллером, но я предлагаю силами моего танкового взвода пройти по пшеничному полю правее оврага, развернуться влево у леса и выйти прямо к дороге, отрезав сразу всех “иванов” от моста. Перед мостом стоят два горящих зерноуборочных комбайна, один на буксире трактора, и они явно шли на мост. Значит, по мнению местных жителей, грузоподьёмность моста достаточна для них, следовательно, достаточна и для нашего танка. Мы на полном ходу ворвёмся в село и закроем русскому батальону дорогу через балку, что попробует отойти от села на восток...
Глядя на лейтенанта снизу вверх, Зейдель удивлённо спросил:
— Хорошо сказано, крестоносец, но такой манёвр под огнём противотанковых орудий, наверняка спрятанных на той стороне поля, просто безумен — они за минуту расстреляют вам борта и двигатели, и мы будем иметь три сгоревших без толку бронированные машины, не подлежащие ремонту и больше ничего!
— Не так, господин капитан, у “иванов” правее оврага и дороги нет ни противотанковых орудий, ни вообще никак частей!
— Откуда такая информация? — снова поднял голову капитан, едва снова уставившись в карту, и на его лбу появилось множество глубоких мимических морщин.
— Я только что видел, как какой-то местный мужик убил в том месте девочку. Она кричала, бежала! Если б там были какие-нибудь воинские части, то военные, пусть даже варвары-русские, наверняка вмешались, или как-нибудь себя проявили. Да и убийца девочки не стал так нагло действовать близ их позиций и потом волочить убитую в лесок, где по вашему мнению могут находиться противотанковые орудия.
— Эти русские просто звери. Не удивлюсь, если они по официальному разрешению большевистских властей убивают собственных детей. Они ещё хуже арабов — сказал панзер-фельдфебель, видимо, командир ремонтной группы, в прожжённом на груди советском ремонтном комбинезоне, но с пришитыми фельдфебельский погонами.
Из-под комбинезона не менее странным образом торчала расшитая красными петухами белая украинская рубаха. Его левая щека постоянно подёргивалась, как от нервного тика. На секунду задумавшись, он поправил на голове потёртую, выцветшую довоенную фуражку с высокой тульей и добавил:
— Я про это художественный фильм “G.P.U” в госпитале видел, большевики могут какие угодно злодеяния творить.
— Однако, лейтенант, в ваших словах есть некоторый резон... Хорошо, пусть будет так. Атакуйте вашими танками и тремя бронемашинами лейтенанта Гроссевальда правее оврага с выходом на мост. Кавалерийская сотня румын последует за вами в конном строю для закрепления успеха у моста. Ваша группа теперь называется “Роланд” и вы её командир. Если хоть один “иван” уйдёт по балке Караичевская к Чилеково, я отправлю вас обратно в Африку со всем вашим интеллектом и древностью рода, если смогу, конечно, а если вы “иванов” окружите без потерь, сделаю своим начальником штаба с повышением в звании. Итак, господа офицеры, ещё раз повторяю, через полчаса, в 12-45, все подразделения моей боевой группы должны находиться на исходных позициях в построении ромбом. В 13-00 по Берлинскому времени начинается артподготовка, в 13-15 атакует пехота и танки. Авиации сегодня будет мало, но и противник ничего серьёзного тоже из себя не представляет, за исключением того, что это упрямые русские сибиряки. Честно говоря, авиации я вообще не жду, так что всё! — капитан, кряхтя как старый дед, достал из специального часового кармашка брюк качественные противоударные часы "Zenith" на стальной цепочке, закреплённой на вшитом в шов пояса кольце, — на моих часах 11-20... Все свободны… Лейтенант фон Фогельвейде, а вас я попрошу остаться... Ординарец, командира минометной батареи ко мне, срочно!
Офицеры разошлись равнодушно и устало, подкручивая наручные часы, вяло переговариваясь. Капитан, то открывая, то защёлкивать крышку часов, о чём-то размышляя, бурча себе под нос:
— Плохо дело... Всё не так...
Со стороны артиллерийского дивизиона подошёл, приложив руку к пилотке, стройный и подтянутый молодой офицер, с двумя мерцающими как звезды стальными клипсами, удерживающими авторучки в нагрудном кармане мундира.
— Господин капитан, лейтенант Ханке, по вашему приказу явился!
— Приказываю вам, Ханке, после проведения артподготовки и начала атаки переместить позицию батарей вплотную к западной окраине деревни Пимено-Черни и вести огонь в разрывы между постройками вдоль склона балки Караичевской, куда через селение уходят беженцы. Мне нужно, чтобы мины перепахали там каждую кочку и создали панику и непроходимый затор из машин и повозок.
— Но господин капитан, согласно приложению к полевому уставу Вермахта, реактивные миномёты следует размещать не ближе трех тысяч метров до объекта обстрела и категорически запрещается вести залповый огонь над головами своих войск и в промежутки между строениями. Я не могу согл...
— Господин лейтенант! Здесь, в моей боевой группе уставом является мой приказ. Когда речь идёт о победе и жизни моих солдат, я подкладываю этот талмуд устава под задницу, и тогда очень хорошо видны контратакующие азиатские орды, не подавленные артогнём из-за таких как вы ревнителей устава! — твёрдо, исподлобья глядел на стоящего в струнку лейтенанта, бросил фразы Зейдель, будто стрелял в упор, — фельдмаршал Роммель, которого не зря прозвали “Лисом пустыни” за умение быть со своими войсками везде, и одновременно не быть нигде, говорит, что Вермахт — это цвет нации, а германская нация — это цвет человечества. Так вот, я не соглашусь променять хоть одну напрасно потерянную жизнь танкиста на все ваши железяки вместе взятые. Вы должны вспахать восточную окраину деревни так, чтобы там не осталось ни одного неповрежденного пулемёта, ни одного не оглохшего и не ослепшего, способного подняться в контратаку, занять оборону или в целости и сохранности отступить в Чилеково по восточной балке Караичевская. Деревню присмотрел штаб армии и всё должно быть чётко. Это приказ. Ваша новая позиция после артподготовки — сразу за танками. Артподготовка начинается в 15-00 по местному времени. Всё, идите!
Артиллерист козырнул, чётко повернулся на каблуках, сморщив край расстеленной под тентом плащ-палатки, и быстро зашагал к своим солдатам.
Капитан выудил из-под пачки бумаг початую бутылку без этикетки, налил в раскладной стаканчик и протянул стаканчик фон Фогельвейде со словами:
— Попробуйте и скажите, что это за коньяк?
Сам же он отхлебнул прямо из горлышка и добавил:
— Снимает мою вечную боль в спине...
Манфред взял на язык немного коричневой жидкости с резким коньячным вкусом и ответил первое пришедшее в голову, поскольку все его мысли сейчас были заняты письмом сестры:
— Коньяк “Weinbrand-Cognac”!
— Нет, это настоящий французский “Baron Otard”! — морщась, сказал капитан, — у меня до войны в городе Коньяк был торговый партнёр-француз, и всё прислал в подарок некондиционную виноградную водку, так что изрядно скопилась, а я не ценил, а теперь потихоньку жена из дома присылает, и я счастлив с ней на этой проклятой войне. Если вас сегодня не убьют, я попрошу её прислать и Вам бутылку. Со своей оперативной группой “Роланд”, после вступления в бой, действуете автономно, по своему усмотрению. Румынская пехота будет вас сопровождать в атаке, чтобы “иваны” вас не подожгли коктейлями Молотова, а вы румын должны беречь от пулемётов и миномётов как зеницу ока. С нами Бог!
— Слушаюсь, господин капитан! — ответил Манфред, увидев, как капитан поморщился, будто у него разом заболели внутренности, — с нами Бог!
— Идите же...
Лейтенант поставил стаканчик рядом с картой, испещрённой разноцветными пометками и, придерживая на груди бинокль, быстро пошёл к танкам своего взвода: теперь можно было прочитать письма из с родины...

Глава 10. Штурм Кремля
— С первой победой Вас-с, Ваше высокоблагородие! — поздравил подполковника Невзорова бородатый извозчик, доставивший юнкерскому патрулю у Никольской башни ужин из ресторана гостиницы “Метрополь” от французского шеф-повара после расстрела “двинцев”.
— Рано радуешься, дурак! — зло ответил подполковник.
Постепенно разрастаясь, по всему периметру Кремля шла интенсивная перестрелка. На электростанции включили прожектор и белый луч света стал обшаривать верхушки Кремлевский башен с золотыми двуглавыми царский орлами. Вся Москва притихла, вслушиваясь в первый и необычайно яростный бой в центре города, хватая трубки телефонов и выясняя подробности к радости одних и унынию других. Но и без объяснений было понятно — гражданская война в центре Москвы и в самом сердце России началась!
Юнкера и казаки обстреливали посты и пулемётные огневые точки в башнях, а солдаты 56-го полка из охраны Кремля со своим прапорщиком Берзиным отвечали. Подключились с обеих сторон и пулемёты. Начался обстрел из бомбомётов, чтобы заставить караул уйти вниз со стен и башен. Раздались взрывы, полетели в разные стороны куски белокаменной резьбы, осколки кирпича...
Ликующий после неожиданной победы над “двинцами” и убийства одного и из известных большевиков полковник Рябцев, позвонил в Моссовет Ногину и предъявил свой ультиматум:
— Я требую, чтобы военный комитет рабочих в “Дрездене” был немедленно упразднён, солдаты 56-го полка в Кремле сдались, были разоружены и открыли ворота, а всё оружие должно быть возвращено в арсенал!
— Но это невозможно, в стране уже новое правительство, и я один из его народных комиссаров, и я не могу распустить рабочий комитет пока в Москве действует Ваш неправительственный центр военной силы! — ответил ему Ногин, — ревкомы районов тоже с этим не согласятся! Не понимаю, на что вы рассчитываете, полковник, я не военный человек, но война в городе вызовет бессмысленные массовые жертвы! Вы же обещали, что в обмен на вывод нашего отряда 193-го полка комиссара Ярославского из Кремля, вы не будете предпринимать попыток захватил Кремль!
— Ситуация в Москве изменилась в нашу пользу! К нам движутся с фронта казаки и артиллерия! И не я один всё в Москве решаю! Сдавайтесь! У вас нет сил нам противостоять!
— Это подлость с Вашей стороны, полковник, мы же договорились!
— Меня эти доводы не трогают! Это вы — большевики во всём виноваты, это вы развалили страну! — ответил полковник, — даю времени двадцать пять минут! После этого начинаю штурм Кремля!
За двадцать пять минут не то, что разоружить отряды в районах, даже связаться с ними не получилось бы, тем более, что районные ревкомы не собирались бросать оружие, наученные опытом 1905 года, опытом июня в Питера и сентябре в Калуге. Любые попытки соглашательства большевика Ногина после бойни на Красной площадке и подлого убийства всем известного большевика Сапунова были бы решительно отвергнуты рабочими отрядами.
Через двадцать пять минут полковник Рябцев от имени комитета эсеров и кадетов, и как командующий округом отдал приказ о штурме Кремля. Офицеры и юнкера даже не собирались размышлять, от кого исходит это приказ, имеют ли они право его выполнять — они давно и радостью ждали этого преступного приказа — убивать простых людей. В Москве находился в этот момент и Трескин — представитель бывшего генерал-адъютанта в чине генерал-лейтенанта Алексеева, организатора ареста царя и выхода армии из подчинения самодержцу, автора текста отречения, главы офицерской организации “Белый крест” и “Союза георгиевских кавалеров”, в которых состояли не менее трети всех находящихся в Москве офицеров. Алексеев считал возможным после устранения Временного правительства занять пост военного диктатора, как и этого желал для себя и генерал Корнилов. Алексеев пока не вмешивались в деятельность комитета Рябцевым и Руднева, поднявших военных для передачи власти Корнилову. Алексеев считал Дон лучшим местом для организации захвата власти в России, чем Москва. Алексеев не для того разрушал монархию и арестовывал царя, чтобы власть досталась какому-то калмыцкому выскочке Корнилову. Большая же часть московских офицеров из “Экономического общества офицеров”, финансируемого Путиловым, Вышнеградским, Каменкой и Нобелем, ратовала за то, чтобы после успеха установления военной власти в Москве, вся полнота проявления была передана Корнилову. В России, уже давно лишенной полностью какой-либо законности, они получили разрешение преступников убивать людей, сколько и как им вздумается, и остановить их могла теперь только большая сила, чем они сами. Но откуда было взяться этой силе?
Тем временем главный вопрос контроля над центром города заключался в овладении осаждённым Кремлём. В Кремле у красного прапорщика Берзина имелись два броневи