Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Туда, где рассвет


                    ТУДА, ГДЕ РАССВЕТ

Сон прервали лучи, коварно подобравшиеся к лицу. За те два часа, что Анка проспала, тень дерева переместилась и теперь огненный шар светил прямо в лицо. Не так просто заставить себя проснуться в полдень, когда под тобой теплый песочек, а в ушах ласковый шум моря, но Анка, рожденная и выросшая в этих краях, хорошо знала, что оставаться на солнце слишком опасно. Поэтому перебралась в тень и, давая себе команду: «Хватит валяться, а то так можно и околеть с голоду!», стала вникать в происходящее вокруг нее.
Слева на берегу сохли перевернутые лодки, а это значило, что она проспала. Даже старухи разошлись, а они, как верные подданные ждали каждого возвращения рыбаков. Анка тоже ждала, потом помогала уставшим добытчикам перебрать и разложить по корзинам улов, отделив крупную рыбу от мелкой, за что получала немного последней в качестве вознаграждения. Старухам же никто не разрешал даже приближаться к улову, они терпеливо ждали ухода рыбаков и собирали то, что оставалось на песке (самая мелкая рыбешка, головы, требуха), все это тащили по домам, промывали и варили юшку. Анке повезло больше – она училась в одном классе с сыном старого, очень уважаемого рыбака, а потому была допущена к желанному улову чуть ближе, за что сразу получила ненависть старух. И сегодня они, конечно же, нарочно не разбудили ее, хотя прекрасно видели, как она присела отдохнуть в сторонке.
- Ну, ничего, старые ведьмы, я вам завтра устрою! Всё подберу, даже головы, ничего после себя не оставлю! Посмотрим тогда…
Правда, кроме разомлевшего в ветвях воробья её никто не услышал. Предвкушая завтрашнюю месть, она отправилась поискать всё же чего-нибудь съедобного.
Для начала проведала колонию чаек, в надежде найти неразворованные гнёзда, но тут искать уже было нечего, а идти дальше в степь опасно: слишком печёт. Она вернулась и снова присела в тени того же дерева.
Глядя на пустой берег, Анка вспомнила те времена, когда всё было по-другому. Жизнь делилась на «до» и «сейчас». «До» - это школа, весёлые детские забавы, привычная (пусть и не совсем сытая, но зато спокойная) жизнь, где самым любимым развлечением было «дурить приезжих». Хотя почему - «дурить», если это скорее можно назвать попрошайничеством или даже зарабатыванием: они собирали для тех красивые ракушки, бегали с мелкими поручениями в город, рассказывали местные байки об утопленниках, бродящих ночью по берегу или о чудищах, живущих в море. В награду получали конфеты, печенье, и даже мелкие деньги, а вечером собирались где-нибудь всей гурьбой и хвалились, кто сколько «выдурил», чувствуя себя при этом настоящими героями, пиратами, некоторые мальчишки надевали на голову косынку (как у пиратов), и на глаз - чёрную ленточку. Анку особенно уважали за её умение рассказывать самые страшные истории, так, что даже взрослые слушали с интересом, а ещё она пела, причём хорошо, немного по-цыгански, иногда даже наряжалась цыганкой и плясала что-то напоминающее их танцы, подпевая сама себе.
Это было «До». А «Сейчас»…
Сначала пришёл ад, имя которому – бомбёжки. а потом - они, принесшие комендантский час, виселицу на площади перед базаром и страх – за себя, за маму, за сестру и просто страх, к которому немного привыкаешь… И ещё голод не проходящий даже ночью, даже если удаётся что-нибудь съесть.
Он-то и заставил Анку отправиться домой. По дороге в посёлок не встретился никто, даже собаки попрятались в тени.
- Анютка,ты чего это по такой жаре бегаешь, давай домой! – визгливый голос соседки, тёти Маруси наконец нарушил тишину, а её младшенький, выглядывя из окошка, крикнул:
- Анка-партизанка, Анка-партизанка!
«Как же она с четырьмя такими управляется?» - подумала та и погрозила малышу пальцем.
Что бы не идти домой с пустыми руками, надо было выбирать: или вымыть полы у Заборжевской, или идти проситься к Лёшкиным родителям, помогать чистить рыбу. Заборжевская, пожилая, но холёная полька, имела самый большой дом на посёлке, раньше пускала на квартиру отдыхающих, с чего и жила, а мыть полы не любила да и не привыкла – при жизни её мужа,большого начальника, у них даже была домработница. Теперь на квартире жил немецкий офицер, важный, высокий, в очках, похожий на индюка, свою комнату разрешал убирать только в его присутствии.
Что бы напроситься на рыбу, надо встретить Лёшку, надуться, изобразить обиду, напомнить, кто помогал ему по математике и истории, потом разрешить с собой помириться и отправиться помогать его матери. Но это хуже, та недолюбливала Анку, за глаза называла её «поджидованой». Анка не обижалась: во-первых, так называли не только её, во-вторых, она себя такой не считала. Её покойный отец, Георгий Осипович, хоть и был портным, но считал себя потомком старинной русской фамилии, а мать была просто очень красивой женщиной. Когда-то. Дочки, Анна и Вера родились точными её копиями, чем очень радовали родителей.
Она уже почти подошла к дому Заборжевской, как вдруг из переулка выскочил Алёша, радостный, весь мокрый и взъерошенный:
- Я её ищу по всем Лискам, а она по жаре бродит!
Анка молча шла дальше.
- Здрасьте, я ещё и виноватый, что она не пришла!
Ответа не было.
- Анют, ну ты чего? – он смахивал на щенка, которого незаслуженно наказали, - Я ждал тебя, специально время тянул, а ты…
- А что я? Что, мне нельзя было прилечь отдохнуть немного, в такую-то жару?
- Я же не знал, я не видел. Зато - вот, смотри!
Тут лицо друга расплылось в широкой улыбке и он достал из-за пазухи рыбину, завёрнутую в тряпку. Анка еле заставила себя сделать спокойное лицо, но уже более мягко сказала:
- А ну как мамка узнает? Заругает.
- Не узнает. Пойдём вечером на берег, погуляем?
- Только дома управлюсь немного, тогда.
- Я зайду!
- Только не слишком рано, а то не пойду!
Ей стало немного веселее на душе, может быть от того, что не придётся мыть полы, может от увесистого судачка в руках, а может от чего-то ещё…Чего-то, что она искренне считала дружбой, но с недавнего времени к дружеским стало примешиваться ещё какое-то чувство, странное, незнакомое, интересное, немного пугающее…
- Мам, я рыбки принесла, смотри какая большая! Сейчас юшки наварим. А Вера куда ушла?
Спрашивая, она не ждала ответа, а продолжала дальше, рассказывая, кого встретила, где была, какое сегодня море, они с Верой уже привыкли так разговаривать, главное, чтоб не было этой невыносимой тишины.
Два года назад мама сильно заболела, у неё был жар, несколько дней, а потом она перестала ходить, совсем перестала, и разговаривать. Анке было тогда четырнадцать, а сестре почти девятнадцать. Может, потому и не вышла Вера замуж, хоть и хороша собой – кто возьмёт девушку с двумя лишними ртами в придачу, а потом война началась.
Достав с полки крупу, Анка залила её водой и пошла во двор, чистить рыбу; несколько котов тут же сбежались на запах и стали издавать жалобные противные звуки, выпрашивая потроха.
- Что, бездельники, тоже жрать хотите? Останется вам.
Поставив на огонь юшку, она села наконец отдохнуть. Комната с маленькими окнами хорошо сохраняла такую желанную летом прохладу, была чисто убрана, и почему то, глядя на неё, становилось очевидно, что тут живут только женщины: то ли по открыткам с цветочками, приклеенными к шкафу, то ли по очень чистому полу, а может, просто по отсутствию мужских вещей. Хотя некоторые хорошие вещи остались с тех времён, когда был жив отец: кое-что из хорошей посуды, покрывало на их с Верой кровати, огромный платяной шкаф с резными украшениями, и самое ценное – немецкая швейная машина, гордость отца. Ещё на стене фотография: отец с матерью в день их свадьбы. Отец почему-то хитро улыбается в усы, а мама совсем юная, немного растерянная, но счастливая, похожая в свадебном наряде на сказочную восточную принцессу с огромными чёрными глазами.
На улице послышались голоса и громкий хохот, больше похожий на ржание. Немцы. Анка забеспокоилась, не зная, что делать: закрыть дверь и притвориться, что никого нет дома? Нет, не то. Спрятаться за домом в огороде? Это уж совсем по-детски. Те прошли мимо и она, глядя украдкой в окно, скорчила им вслед рожу. Мать, видимо что-то почувствовав, зашевелилась.
- Мам, чего ты? Всё хорошо, просто я Веру жду, юшка скоро будет готова.
А себе под нос добавила:
- И рожи просто так в окно корчу.

А их стоило бояться, этих рослых, хорошо, чисто одетых наглых гадов. Они сеяли смерть вокруг себя с такой лёгкостью, будто истребляли не людей, а мышей. Вешали за всё, особенно часто у повешенных на груди была табличка «вор», но и не только. Когда они, как стая чёрных хищных птиц шли по базару, одинаковые, носатые, ржущие, старые рыбаки, по возрасту уже не попавшие в армию, опускали головы и беззвучно, только шевеля губами, вспоминали все крепкие слова, какие знали. А селяне пугались, начинали суетиться, перекладывать что-нибудь с места на место. Появились и «друзья немецкой власти» с повязкой на руке.
Приход сестры, как всегда принёс в дом движение, шум, местные новости и даже смех.
- Откуда дровишки? – улыбаясь, она кивнула на уху и с гордостью положила рядом на стол кусок селянского каравая. – Всё продала!
После шикарного обеда сил не заснуть хватило только у Анки, у неё была на то серьёзная причина. Набрав воды в старое корыто, она умылась, вымыла шею, потом и ноги, расчесала волосы («гриву», как говорила их учительница, которую почему-то раздражали постоянно выбивающиеся из кос Анкины локоны). Накинув на плечи старенький, совсем легкий платочек, она уже почти выскользнула, но вернулась.
За домом, где глухая стена и заросли чайной розы – там у неё был свой тайник. В стареньком шкафчике, который когда-то стоял в доме, а потом покосился, облез, и был выставлен во двор, Анка хранила свои «сокровища»: большую красивую ракушку, подаренную Лёшей, ожерелье из мелких ракушек, собранных ею и нанизанных на нить, немецкую открытку. Вот её как раз и не стоило хранить, мало ли что. Но когда Анка наткнулась на неё в мусорном ведре (убирая у Заборжевской), среди пустых пачек от папирос и газет, она не смогла не забрать себе это чудо. Вообще-то она никогда ничего чужого не брала, но ведь это же выбросили… На открытке красивая немецкая девушка лукаво улыбалась, а парень что-то говорил ей на ушко, слегка наклонившись, держа в руке красную розу, вокруг них разные голуби, сердечки, цветочки и надпись снизу. Но даже не открытка была самой ценной: с недавнего времени тут появилась баночка с духами, как её гордо величала владелица. Соседка их, татарка Галина, делавшая для их матери отвары из трав, а для других тоже разные зелья, дала как-то Анке сушёные цветочки и листья, сказала варить и умываться. Анка уже дважды умывалась и, как ей показалось, не зря, во всяком случае, запах у зелья очень приятный.

Море как будто отдыхало после жаркого дня, перебирая волнами ракушки на берегу.
- Как сегодня улов, хороший был?
- Ничего, правда, бычка больше всего, но зато крупный бычёк. А ты- то как умудрилась проспать?
Она постаралась улыбнуться, как та девушка на немецкой открытке.
- «Как», «как»! С закрытыми глазами!
- Ты же знаешь, что на солнце опасно засыпать. Можно и не проснуться, помнишь, как в том году какой-то…
- Ну, хватит, ты мне ещё «Правила поведения на воде» зачитай.
Эти правила когда-то висели на стене в школе и всех ребят заставляли их выучить.
Анка фыркнула, подошла к воде и с сожалением вздохнула:
- Эх, сейчас бы сюда приезжих, мы бы у них все конфеты выдурили!
- А я не стал бы, стыдно уже, не маленькие ведь.
Лучше ему было этого не говорить.
- Ой, можно подумать! Какие мы стали большие!
Алёшка не придумал ничего лучше, как окатить её в ответ водой. Этого не стоило делать – в следующую минуту он уже был мокрый с головы до ног, но вдруг как-то то серьёзно сказал:
- А чего, Анют, если б мне два года назад столько было, как сейчас - может, меня и взяли б на фронт.
Она отвернулась к морю, ничего не ответив. Ей совсем не нравилось, что вокруг остаётся всё меньше близких людей. А он, как будто нарочно, продолжал:
- К нам сегодня немцы приходили, с тем, с полицаем, сказали, что больше нельзя ловить, что рыба принадлежит ихней Германии. И вообще ей всё принадлежит…
Анке показалось, что её окунули зимой в ледяное море.
- Наши сказали: если и вправду запретят – в степь уйдём, подальше, к морю, там есть места укромные. Может, и ты с нами, Анют, тяжело тут будет тебе.
- А вот скажи-ка мне, Лёшенька, дружочек, это если б твоя мамка лежачая была, не дай Бог, конечно, ты бы её вот так легко бросил, да?
Теперь он молчал. Нет, конечно, не бросил. И совсем ещё детские головы не знали, что им делать с такими недетскими бедами.
Тут Анка обернулась и игриво прищурилась:
- Пойдём купаться!

…Море… Наверное, на языке какого-нибудь древнего народа, это слово обозначало «удовольствие», так казалось Анке.
Погрузившись в чудную, ласковую стихию, она зажмурила глаза, ощущая каждой частичкой своего тела это чувство.
- Ты похожа сейчас на нашу кошку Анфису, когда она молока напьётся!
Анка даже не пошевелилась в ответ, не желая отпускать своё приятное состояние. Море было её страстью, в отличие от большинства друзей, смотревших на него, как на что-то обыденное, как на воздух, как эскимосы на - снег, наверное. Это только приезжие с утра до вечера плескались, по чему сразу можно определить, что они приезжие. Дорвавшись наконец до моря, они целыми днями купались, жарились на солнце, обгорали, натирались от ожогов кислым молоком и снова обгорали, что не мешало им на следующий день опять носиться по берегу, с криком прыгая в воду и с криком же выскакивая на берег. Местные ходят к морю вечером, чтоб помыться, постирать, да и то не всегда, пока вода не позеленела.
- А ну, кто дольше! – этот вызов она, конечно, не смогла не принять. Кто дольше просидит под водой – обычная забава детей, выросших возле воды.
Она набрала полные лёгкие и нырнула поглубже, не слишком себя утруждая, проплыла немного, не спеша вынырнула, и конечно же увидела в стороне огорчённую Лёшкину физиономию:
- Ну да, нашёл я с кем соревноваться! У тебя же в роду, наверное, русалки были!

Потом, до самого заката они обсыхали на берегу, ели мелкие яблоки, почему-то названные райскими.
- Какие же они райские? Обычные и вкуснее, и есть удобнее. Да и вообще, где он, этот рай? Землю уже давно всю объездили – не нашли. Всё думали - на небе, а я вот в пятом классе с учителем географии разговаривал, он сказал – нет там ничего, учёные всё в телескопы рассмотрели!
Не пытаясь даже спорить с ним, Анка как-то странно смотрела на море, будто старалась увидеть что-то на его другом берегу.
- Вот ты с мамкой своей раньше ходила в церковь, объясни мне, в конце концов.
Ходила. Потихоньку, чтоб в школе не знали. Всё равно узнали, её обсуждали на пионерском собрании, написали обидную статью в стенгазете и дали испытательный срок.
- Не знаю. Когда-то мама говорила, что Господь каждое утро посылает из рая солнышко, что б оно светило людям, а вечером возвращалось обратно.
- Это что, получается, что он – там.
Лёшка кивнул в ту сторону, где по утрам над морем появляется
солнце, но спорить не стал, а принялся рассказывать что-то про будущие путешествия людей на луну, Анка кивала и делала вид, что слушает, на самом же деле вернулась мысленно в детство. Вспомнила картинки из старой книги со сказками, единственной книги в их доме. Там, среди прочих, изображавших царей, богатырей и красавиц, были другие, ее любимые картинки. На одной, нарисованной к сказке ,,Садко,, был подводный мир, морской царь с зеленым лицом, сидящий на троне, вокруг него - всякая морская живность и русалки. А другую Анка всегда разглядывала с особым трепетом: бушующее море, бьющееся о зловещие черные скалы, тяжелые, нависающие тучи. А главное – разные чудища, лезущие из воды, мерзкие твари, готовые сожрать все на своем пути. Потом маленькая Аня долго всматривалась с опаской в море, пытаясь убедиться, что там нет их.
- А помнишь, как нашли кости тогда! Все еще думали, что это кости чудовища какого-нибудь.
Вопрос вернул Анку в реальность, она слегка оживилась.
- Помнишь, как мы всем классом бегали смотреть, а Петька стащил у ученых одну косточку!
- А его потом заставили вернуть и отчитали вдобавок!
Кости действительно нашли несколько лет назад, и для верившей в чудищ Анки все перевернулось, она целыми днями просиживала на берегу, наблюдая за раскопками. Понаехавшие ученые дядьки складывали кости в нужном порядке прямо тут, на берегу, фотографировали их. Как объяснила потом учительница, специально приведя сюда весь класс и показывая картинки из учебника, это был вовсе не дракон и не змей, а живший когда-то давным-давно на земле другой зверь, называемый мамонтом (слон, только волосатый).
- Анют, ну ты что загрустила! Вот увидишь, скоро все закончится.

Уже почти подойдя к поселку, они услышали шум, оказавшийся вблизи ревом мотоциклов и ненавистной, тявкающей, немецкой речью.
- Давай понад кручей пройдем, там не увидят.
Но те уже попрыгали в мотоциклы и уехали, оставив после себя клубы пыли и ненависть в провожавших их взглядах.
- Ну-ка, ну-ка, что это еще там такое… - Лешка направился к непонятным предметам, оставшимся после тех на берегу.
Это оказались сколоченные из досок щиты с большими буквами: «Ловить рыбу запрещено! РАССТРЕЛ!». Такие же стояли дальше по берегу.
Анка повернулась к другу, но сказать уже ничего не смогла, таким она его еще никогда не видела. Бледное лицо с побелевшими губами и резко выступившими скулами выражало ненависть. Не зная, что делать, она… запела. Какую-то странную цыганскую песню, с надрывом, приговаривая.
Позже, идя домой, без умолку рассказывала, всё, что помнила из школьных занятий о прошлых больших войнах, как уже гнали однажды немцев, и французов тоже, а ещё раньше – Золотую Орду.

Утро, как всегда, смягчило огорчения предыдущего дня, но не стерло их полностью. И, как бы там ни было, надо вставать и заниматься теми обычными делами, которые не дают тебе окончательно раскиснуть.
Анка открыла настежь дверь, вдохнула с удовольствием свежий ветерок с моря, обернулась к матери, и, стараясь казаться веселой, спросила:
- Ну что, напечем сегодня блинов, или, может, вареничков с вишнями, а ?
Возвращаясь через пару часов домой, она крепко сжимала двумя руками маленький мешочек с мукой и, как обещала отцу Василию, повторяла мысленно Живые помощи. До войны газеты наперебой печатали карикатуры, на которых поп пил водку с чертями, или играл на гармошке, или объедался мясом на фоне тощих, пашущих землю крестьян. Только она и раньше не верила этим картинкам, а теперь и подавно. И дело не только в том, что отец Василий не раз спасал их от голода. Сегодня он на прощание перекрестил пришедших и сказал:
- Помните: не посылает Господь испытаний выше сил наших. Претерпевший же до конца – спасётся.
Размышляя над этим, она повернула на свою улицу и тут же увидела тетку Марусю, спешащую ей навстречу, с вытаращенными глазами и дрожащими руками.
- Анютка, дочка, ты уже слышала?...
- За рыбу? Слышала, теть Марусь, ничего, как-нибудь…
- Какая рыба, дите ты мое, какая рыба!...- Она схватила Анку за руку. – Слушай сюда: гады эти всех немощных истребляют, ходят по домам и забирают инвалидов всяких, лежачих, сильно старых! – И, всхлипывая, закончила: - Мамку спасать надо, мамку!
С каждым словом Анка сильнее чувствовала, как земля уходит из-под ног и в ушах звенит. Тетка подхватила ее под руку и повела к дому, шепча на ходу:
- Спешить надо! Вера знает уже, я ей сказала. Только смотрите, шуму не поднимайте, а то свои же и выдадут!
Анка не знала, как войдет в дом, увидит маму, встретится с ней глазами. Она не нашла в себе храбрости открыть дверь, так и стояла, взявшись за ручку, пока не дождалась сестру. Привыкшая за последние годы держать себя в руках, Вера обхватила ладонями лицо Анки, и зашептала в ухо:
- Молчи, делай вид, что все хорошо! Я уже все придумала.

Анка, бледная, но спокойная, решительно шагала к морю. Сегодня последний срок, в который рыбаки должны убрать с берега лодки и сети. Алешка, увидев ее, даже испугался сначала:
- Ань, что с тобой?
- Поговорить надо.
Они отошли в сторону и она заговорила, причем так, как он никогда раньше не слышал, прямо-таки генеральским голосом, так, что бедняга только молчал и таращил глаза.
- Вы уходите за косу?
- Тише, тише. Уходим. Сегодня ночью, на трех лодках. Я хотел попозже зайти, попрощаться…
- А отец?
- Нет. Батя сказал, что старый он для таких путешествий, да и мамка тут одна не сможет. А так я один.
- А на тех лодках?
- Дядя Коля с Петькой, а на той – Володька.
Казалось, ее глаза сейчас просверлят в нем дыру:
- Лешенька! Заберите мою мамку. С Верой. Вера вам стирать будет, она знаешь, какая ловкая, рыбу солить умеет хорошо.
- Ань, ты что говоришь такое, она ж лежачая, мамка твоя!
- Ничего, они вам не помешают. Там ведь много землянок, в степи, я знаю, говорят, там когда-то всякие бандиты прятались.
Он совсем растерялся и не знал, что сказать, пока из девушкиных глаз не покатились слезы.
- Да пойми же ты, бестолковый, убьют ее, если найдут, они всех лежачих… а у нас… Что же нам делать…
По тому, как обреченно опустилась его голова, она поняла, что добилась своего.
- Вера уговаривала, что б я уходила, а я не могу ее тут оставить саму: не дай Бог, спросят, где мамка лежачая, а она и соврать-то не сможет как положено, сразу ее раскусят.
- А ты, значит, сможешь?
Вопрос явно был задан, чтоб, как-то взбодрить ее.
- А то ты не помнишь, как я в школьном театре бабу Ягу играла! Никто не мог поверить, что это я на самом деле.
И, вспомнив что-то, вдруг скорчила старческую физиономию, принялась жевать как будто и вправду беззубым ртом, потом противно заскрипела:
- Тьфу, тьфу! Чую, русским духом пахнет!

Каким красивым и родным начинает казаться то место, которое предстоит покинуть надолго, а, может быть и навсегда. Много лет ты ходишь мимо этих домов, и они кажутся неказистыми, деревья – старыми и бесполезными, заборы – покосившимися и облезлыми. Но как быстро все это преображается в твоих глазах при расставании, хочется запомнить каждый кирпичик, каждую веточку, а особенно – запах.
Вера вдыхала свежий вечерний ветерок, удивляясь, то ли он сегодня особенно приятный, то ли она раньше этого просто не замечала. Да и когда ей было замечать: весь дом на ней был, пока Анка не подросла немного и не стала помогать, а она все равно старалась не сильно нагружать сестренку работой, втайне гордилась ею, умницей, затейницей и первой певуньей на всю школу.
- Аннушка, давай споем, тихонечко, никто не услышит?
Та вышла на крыльцо и уселась рядом, совсем по-детски прижавшись к плечу.
- Давай, а какую?
И тихо-тихо полилась песня, нежная, как сами голоса поющих, так, что даже соловей замолчал, будто прислушиваясь к неожиданным соперницам.
- Нiч така мiсячна, зоряна, ясная,
Видно, хоч голки збирай…

По дороге не встретился никто, да и самих беглецов вряд ли кто-то заметил бы в тени больших старых деревьев, тем более, что крались они не хуже котов. Только из дома Заборжевской доносилась ненавистная речь, хохот, звуки гармошки, и сейчас они почему-то злили ещё больше чем обычно.
Хоть мама и отощала за последнее время (как и остальные), на пол-пути всё-таки устали.
- Говорил я: возок надо брать, а ты – «носилки», «носилки»! – Злился Лёшка.
- Да что уж там возок, мотоциклет надо было у фрицев попросить, дайте, мол, на пару часиков, спрятать от вас кой-кого! Ты представляешь себе, сколько грохота от твоего возка было бы?
А носилки как раз получились что надо, спасибо урокам по гражданской обороне (ещё научили рыть окопы, маршировать строем и оказывать первую помощь).
На берегу их ждали и одна лодка сразу же ушла, в другую стали складывать узлы с вещами. Вера как будто совсем растерялась, остановилась, не зная, что дальше делать. Тогда Анка сама подошла и обняла её крепко-крепко, как в детстве, и с удивлением увидела, что её взрослая и такая сильная сестра, всегда спокойная и рассудительная, плачет, плачет совсем по-детски.
- Аннушка, ты продавай всё, всё что можно, что б еда была. И к отцу Василию обращайся, если что…
Мама. На высохшем, но всё равно красивом лице только боль и слёзы. Анка вытерла их рукой.
- Не надо, мам, нельзя тебе, а то опять плохо будет.
Та вдруг начала как-то странно вращать глазами и издавать непонятные звуки.
- Мам, тебе что, плохо? Сердце? Что, что, мам? Вера, иди скорее сюда!
В темноте они стали внимательно всматриваться в родное лицо. Потом Вера подняла голову и тихо сказала:
- Она крестит тебя.
- Как крестит? Глазами?
- А чем же ей ещё…
Только после этих слов Анастасия Георгиевна успокоилась и её отнесли в лодку.
- Не плачь, красавица! Доставлю в целости и сохранности.
Лёша пытался казаться бравым и уверенным, но уж Анка-то знала…
- Вот это да! Наша бесстрашная Анка-партизанка боится сама дома остаться? А то бабайка придёт?
Она даже не обернулась, только прошипела сквозь зубы:
- Смотри, Лёшенька, что б довёз как надо, а то я тебя из-под земли достану!
- Зачем же из-под земли? Я ещё хочу по ней сверху походить. А тебя я и сам найду… - Он никак не мог найти нужные слова, такие нужные. – Ты только живой останься, ладно?
И тут Анка сделала то, чего он никак не ожидал, но чего очень хотел втайне от всех и от неё в первую очередь – она обняла его, крепко-крепко, и по-детски и не по-детски одновременно. Он почувствовал, что тоже заплачет, а уж этого совсем нельзя допустить: атаман Лёха-не-поймаешь, гроза соседских садов и доверчивых приезжих, он не такой!

Долго Анка шла домой, ей казалось, что прошла уже вся ночь, а она всё шла и шла. Отчаянье оказалось сильнее страха, она уже не пряталась в тени деревьев и не старалась ступать тише, тем более, что враз отяжелевшие ноги и не послушались бы. Надежда на лучшее то угасала совсем, то начинала зарождаться где-то глубоко в сердце, Аня чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в чужом тёмном городе, но при мысли о том, что ей ещё предстоит сделать, становилось ещё страшнее, совсем страшно.
Взяв во дворе заранее приготовленную лопату, она потихоньку пошла к кладбищу. До рассвета ещё часа четыре, должна успеть.
При виде крестов и могил в ночной тишине вспомнились детские рассказы о покойниках и ведьмах, которые они любили вспоминать по вечерам, причем обязательно «жуткими», хриплыми голосами, только Анка поймала себя на той мысли, что сказочные ужасы её уже не пугают.
Найдя место в самом глухом углу кладбища, за кустами сирени, она начала копать. Через час получилась довольно большая яма, тогда Анка стала что то искать в кустах, что то заранее спрятанное Лёшкой, а когда нашла – вытащила и стала креститься. Это была крышка от гроба. Специально сколоченная для этого Лёшкой вчера вечером на скорую руку, она тут же была уложена на дно ямы и засыпана сверху землёй. Получился довольно правдоподобный холмик с букетиком диких цветов сверху. Вот только последнюю часть странной работы Анка никак не могла сделать, вставала, садилась, бралась за лопату и тут же бросала её. В конце концов рядом всё же был вкопан деревянный крест (работа того же мастера) с надписью: «Егорова Мария Георгиевна».

- Егорова. Мария. Тут проживает?
Анка только успела, проснувшись, умыться и одеться, когда в дверь ввалились непрошеные «гости».
Вопрос задал противный дядька по фамилии Мамай, с белёсыми бровями, похожий на большую мышь. Раньше он работал почтальоном, а теперь служил у немцев и был им весьма кстати, так как знал на посёлке многих. Его маленькие глазки живо бегали по комнате, как будто точно знали, где и что надо искать. Пришедшие с ним офицер и двое солдат молча стояли посреди комнаты, почти подпирая потолок и выражая всем своим видом презрение.
Несколько секунд Анке вполне хватило, чтобы взять себя в руки, тем более – она готовилась к этому.
- Ой, горе,горе, - заголосила она, да так, что взвыли соседские собаки, - Да, да, Мария, Егорова… Отмучалась, страдалица…
Всхлипывая и сморкаясь, она уткнулась в жилет противному дядьке, тот от неожиданности отпрыгнул, отряхиваясь:
- Ну, ну! Потише, ишь, какая!
Эта сцена развеселила немцев и Мамай, понимая, что смеются над ним, разозлился:
- Когда умерла? От чего? Заразная была?
- Бог с тобой, дяденька, - вытирая слёзы рукавом, Анка перекрестилась, - лежачая она была, уже сколько лет, парализованная.
Офицер что-то написал в своих бумагах и дал знак идти. Мамай не смог не обернуться в дверях:
- Имей в виду: мы всё проверим!
Это она и сама понимала прекрасно.
Едва дождавшись, пока они выйдут за калитку, Анка пробралась за дом, потом побежала через огород и узенькой тропкой, между заборами, вышла на соседнюю улицу, стараясь быть незамеченной.
Маленькая церквушка как будто спряталась за мельницей и зернохранилищем, да и не удивительно: если прошлые власти насмешливо её игнорировали, то немцы всё же посматривали туда недобрым глазом. Совсем обветшавшее сырое здание давно надо бы починить и крышу поменять, так оно и было бы, если б не: …не война, …не бедность, …не красные, …не ещё одна война, …не немцы…
А пока они только убирали её как могли, женщины и старухи, украшали перед Рождеством и Пасхой, с завидным упорством белили сырые стены известью, сами делали свечи и ставили их за здравие своих далёких, любимых мужей, сыновей. Вместе, перед алтарём, эти маленькие свечки собирались в чудесное созвездие, как те, что на небе.
Анка тихонько зашла внутрь. Отец Василий вслух читал Библию и не заметил её. Она тоже стала потихоньку молиться и почувствовала, как постепенно успокаивается. Знакомое ощущение таинственного, великого, необъяснимого словами чуда она любила с детства. Поначалу, когда мама приносила её сюда совсем маленькой, Аня боялась, потом привыкла, а, став старше, приходила сама.
- Здравствуй, Аннушка, я очень рад тебя увидеть в добром здравии!
Отец Василий подошёл ближе и сразу заметил, что на ней лица нет:
- Как Мария Георгиевна себя чувствует?
Анка не знала, как начать, и имеет ли она право вообще говорить то, для чего пришла.
Старик понял, что дело серьёзное и разволновался – он любил её, как родную дочь, не раз говорил ей: «у тебя золотое сердце, сохрани его на радость Господу нашему и другим людям».
- Если ты не скажешь, я не буду знать, как помочь тебе.
Долго слёзы ждали удобного момента, чтоб вырваться наружу и наконец дождались, и никакие попытки взять себя в руки Анке не помогали, осталось хочешь-не хочешь говорить:
- Батюшка, я не знаю, что делать, мне страшно!
- За себя страшно, или за кого-то? А может, зря боишься, может, нет ничего? Давай вместе подумаем.
…В тот день в церковной книге появилась запись об отпевании одной рабы Божьей, запись, дававшая другой рабе Божьей надежду на спасение…

По пути домой, почти полностью успокоившись, Анка обдумывала, чего бы поесть. Вспомнила, что Заборжевская просила прийти оборвать груши и помочь их порезать на варенье, она каждый год варила несколько банок грушевого варенья, которое когда-то любил её муж (муж умер, а привычка осталась). Анка свернула на нужную улицу, как вдруг навстречу ей выскочил тот самый Мамай, запыхавшийся, красный. Увидев её, он что-то вспомнил и остановился:
- Ну-ка, постой-ка! Что это ты ходишь тут, вокруг офицерских домов? Высматриваешь что-нибудь, может ты из подпольных?
- Грех Вам, дяденька, над сиротой издеваться! Осталась я одна-одинёшенька, вот и ищу, как бы прокормиться. Кушать хочется - сил нет, помогли бы лучше сироте, хлебушка дали, а?
Как и следовало ожидать, тот сразу потерял интерес к разговору и, убегая, кинул через плечё:
- Работать надо, а не попрошайничать ходить!
Потом вдруг обернулся, прищурил и так маленькие глазки:
- А ты, наверное, ещё не слышала? Ночью какие-то умники вздумали натихаря рыбу ловить, так их поймали и прямо там, на берегу, расстреляли! Четверо их было. Сказано «нельзя», значит нельзя! Ну ничего, приучат вас к порядку.
Говоря, он смотрел прямо Анке в глаза, но она равнодушно махнула рукой и поплелась дальше. Только зайдя за угол, она прислушалась и вдруг рванула с места. Бежала как-то непривычно тяжело, то и дело теряя равновесие, еле дыша, с пульсирующей болью где-то ниже горла. Но ещё хуже – мысли, каждая из которых как выстрел в голову:
«Ночью… Поймали…»
Рот судорожно глотал воздух, но он тут же вырывался обратно.
«Это я во всём виновата!»
«Как же так?»
Какие-то люди, шедшие навстречу, испуганно шарахнулись в сторону.
«Мамочка, Верочка…»
- Что же я наделала!
Упала, из ноги потекла кровь, хромая, бежала дальше.
«На смерть послала, а сама побереглась, спасительница чёртова…»
Она не слышала ничего, кроме своего хриплого дыхания и сумасшедшего стука сердца.
Последняя улица перед морем.
Последние дома.
Узкая полоса берега.
Люди на берегу возле того самого щита.
Ужас и песок сделали её ноги пудовыми, она еле переставляла их, лихорадочно разглядывая, что там, за людьми. Последние шаги стали самыми страшными: она уже различала лежащие на земле тела. Убитые лежали лицом вверх. Миг распознавания лиц – как спуск в преисподнюю, как смерть на секунду. Нет. Не они. Чужие люди.
Многие плакали, одна женщина рыдала, обняв убитого, совсем старого деда. Ещё двое были тоже стариками, и один инвалид.
Анка почувствовала сильнейшую усталость, тело отяжелело, а мозг замер, единственное, что она понимала: ей стыдно, стыдно от того, что… Конечно, ей безумно жалко этих несчастных и их близких, но как же она обрадовалась, увидев чужие…, нет, нет – не увидев родные. Лица. Уходя, она слышала сзади негромкие голоса:
- Почему не забирают?
- Не разрешили до вечера трогать, чтоб другие боялись.
- А лодка?
- Спалили. Керосином облили и спалили. Вон, дальше лежит…

Августовская жара пошла на убыль и всё живое стало готовиться к осени. Пока не пошли дожди, Анке надо было успеть собрать дров, точнее, словом «дрова» называлось всё, что можно бросить в печку: ветки, хворост, старые доски, которые иногда можно найти вокруг железнодорожной станции, и даже коровьи «лепёшки»; всё это складывалось в небольшом сарайчике и до весны ничего не оставалось.
Мешок с таким добром Анка как раз втаскивала во двор, когда увидела возле крыльца мужскую фигуру и испугалась (молодой девушке есть чего бояться, если к тому же одна живёт). Когда незнакомец подошёл, она успокоилась, узнала в нём Лёшкиного отца. Лысый, с длинными седыми усами, он очень похож на запорожского казака, как их рисуют в учебнике истории. «Ещё бы красные шаровары и саблю», - подумала Анка и улыбнулась:
- Здравствуйте.
Тот молча взял мешок и легко дотащил его до сарая, не смотря на свой возраст, потом огляделся и тихо сказал:
- Записка тебе.
Она при всей своей сообразительности ничего не поняла.
- От Алексея записка. Смелый принёс.
Смелый? Ну конечно! Ох и Лёшка, ох и отчаянный!
- На, читай.
Крохотный кусочек бумажки был весь мелко исписан и свёрнут.
«Анютка, всё хорошо, добрались, все здоровы. Береги себя.»
- А теперь сожги.
Анка вытаращила глаза, глядя то на него, то на протянутые спички.
- Так спокойнее. Убедилась – и слава Богу. Мы свою тоже сожгли.
Только, когда бумажка сгорела, продолжил:
- Вчера утром Смелого во дворе поймал, грязный весь, худой. Две записки было, одна тебе, одна нам. Мать только сейчас успокоилась немного, спала хоть ночью. А ты как?
- Ничего, потихоньку. Вот, дровишками запасаюсь.
- Ты, если что, приходи. Чем сможем – поможем. Или, если обижать кто вздумает.
Уходя, он положил на скамейку связку небольших сушёных бычков и Анка вспомнила про несколько картошин, заработанных у Заборжевской. Предвкушая чудный ужин, она закрыла за гостем калитку и побежала в дом, ставить кастрюлю на огонь, но остановилась на крыльце.
- Лёшка, дружок мой неугомонный, до чего додумался! Эх ты, Робин Гуд в кепке.
Она когда-то так дразнила его из-за большой отцовской кепки, в которой он больше был похож на гриб, чем на Робин Гуда.
Смелый молодчина, не зря Лёшка его так назвал. Смелый был его гордостью, породистый, красивый голубь с необыкновенными кудряшками вокруг шеи и на лапках. Многие ребята на посёлке держали голубей, но такого не было ни у кого, Лёшка купил его за хорошие деньги на базаре в Харькове, куда они с батей ездили к родственникам, и заявил, что сделает из него настоящего почтового голубя. Они вместе относили Смелого несколько раз за посёлок, или даже в город, и выпускали, а потом Лёшка целый день бегал туда-сюда по двору, ожидая его возвращения, и тот каждый раз возвращался.
- Вот интересно, как он дорогу находит? – недоумевала Анка.
- Известно, как, - по солнцу! Любая птица, она по солнцу ориентируется. Это у них компас такой.

Получив весточку, Анка немного успокоилась. Немного.
А немец тем временем злой стал, это сначала «доблестный немецкий солдат» был горд собой и всем доволен, но, видать, в чужом доме не так то просто хозяйничать по-своему.
Вымыв полы у Заборжевской, забрав причитающийся за это мешочек с крупой, Анка уже собиралась домой, но тут хозяйка остановила её у двери и шепнула на ухо:
- Не ходи завтра на базар, сиди дома. И в воскресенье тоже.
- Это почему? – удивилась Анка.
Но та только сделала знак молчать и закрыла за ней дверь. Идя домой, Анка думала, что имела в виду полька. Она, конечно, зря болтать не станет, но, с другой стороны – терять два базарных дня, а потом зубы на полку? Другой и послушал бы совета, а она не собиралась сидеть дома, списав слова Заборжевской на то, что «пожилые люди и сами всего боятся и других пугают».

Базар – особое место, живое, даже в такие страшные времена. Он давным-давно перестал быть местом, где просто покупают и продают, а, может, никогда таким и не был. Сюда приходят погулять, посмотреть – что нынче почём (просто так, чтоб знать), встретить знакомых, послушать чужие новости и рассказать свои (и не только свои).
Новости. Хорошие (это если наши «взяли», «сдержали», «отбили») передают друг другу шёпотом, плохие не передают, их читают по глазам.
А сейчас базар и подавно стал единственным источником информации, если не считать немецкую доску объявлений, только вот продающих-то осталось совсем немного, у кого что было – попрятали, приходили выменять что-нибудь. Анка тоже собиралась выменять хорошее стёганое одеяло на что-то съедобное и уже начала торговаться. Именно за умение торговаться её уважали тут и разговаривали, как со взрослой.
Но очень скоро она поняла, что происходит что-то странное: стали приходить немцы и забирать людей, не всех подряд, в основном молодых, и даже подростков.
- Ой, ой, ой, - она наконец поняла свою ошибку, - Что-то я загулялась, пора бы и домой.
- Иди по-над складами до сторожки, а там – дырка в заборе, выйдешь за угольным складом, - тихо посоветовала знакомая старуха, продававшая гарбуз.
Анка кивнула и стала пробираться к складам. Оставалось пройти всего один ряд, когда дорогу перегородили два «шкафа» в немецкой форме.
- Допрыгался ваш зайка,
Допелась ваша птичка, -
- почему-то вспомнился ей детский стишок. Бежать? Опасно. Кричать? Глупо. Обмануть? Запросто, только они ж по-нашему не понимают. Она только стояла и смотрела, как эти двое идут прямо к ней. Причём, идут с каким-то странным звуком.
«Наверное, я сошла с ума,» - подумала Анка – ей показалось, что немцы гудят, как будто у них внутри работают моторы. Она слышала, что человек от сильного испуга может умом тронуться.
Шум усилился и привлёк внимание уже самих немцев, только тогда она пришла в себя. Самолёты. Бомбёжка.
- Бомбежка! – заорал кто-то рядом. Звучит, как название какой-то детской игры, а смысл - страшный.
Всё. Отсчёт пошёл. Игра в прятки.
Она быстро нашла глазами ближайшую канаву и упала в неё, лицом вниз, как учили в школе. Там уже лежала, прижавшись к земле какая-то женщина, туда же прыгнули и немцы, те самые, только Анка их не боялась сейчас.
Звук моторов – первый сигнал, первый взрыв – последнее предупреждение. И даже не важно, нашлась ли поблизости яма, дальше – орлянка, чёт-нечет. Те, кому повезёт в этой игре, выползут потом из своих убежищ и пойдут убирать тех, кому не повезло. Аня уже видела это.
Первый взрыв. Показалось, что рвануло в голове.
«Отче наш, сущий на небесах…»
Чей-то страшный, нечеловеческий крик.
«Да святится имя Твоё…»
Рвануло совсем близко, на спину посыпались камни и земля.
«Да прийдет царствие Твоё, да будет воля Твоя…»
Это не шум, кажется, лопнут сейчас и уши и голова.
«На земле как на небе…»
Это уже не страх – всё, кажется нет тебя нигде, ни в этой яме, ни в этом городе, нигде.
Когда взрывы стали удаляться, Анка хотела сбежать, но не успела – удар немецкого сапога в спину отнял эту надежду.
- Вставай! Шнель!
Она села. Голова гудит, во рту и горле вкус земли, в глазах темно, хоть солнце светит ярко. Немец пнул тётку рядом. Анка попыталась растормошить её:
- Тётя, вставайте…
Та не вставала.
- Лучше вставайте, а то ещё бить начнут.
Она перевернула женщину на спину и отшатнулась. Широко открытые глаза той уставились в небо, но такие глаза уже ничего не видят, и никогда не увидят. И рот, как будто изумлённо открытый, тоже ничего никогда не скажет.
- Бомба не достала, а страх достал, - сказал какой-то старик с седой бородой, остановившись рядом и сняв шапку.
- Страх – он не промахнётся.
Немцы заставили Анку подняться и идти. Она старалась не смотреть по сторонам.
Один раз она уже попадала под бомбёжку, но не такую сильную. И ей почему-то уже всё равно в тот миг, какой знак был нарисован на самолётах, и какая благородная цель у них была. Красной водичкой, вытекающей из-под обломков и собирающейся в небольшие лужицы - проклята рука, очертившая на карте нужное ей место. Чуть дальше Анка увидела много немецких грузовиков, вернее, то, что от них осталось после бомбёжки. «Наверное, это всё из-за них», - догадалась она.
Тем временем, они уже подходили к железнодорожной станции.
«Куда меня? За что? Вроде, не за что… Может, про маму узнали? Нет, тогда домой пришли бы. Чёртовы фрицы, найдут, за что. Ну и хрен с вами, а я не боюсь!» Но тут же призналась сама себе: «Да нет, боюсь, конечно. Но совсем чуть-чуть!»
Наконец подошли к большому зданию – то ли склад, то ли депо вагонное, внутри люди, много, а вокруг немцы с собаками. Анку втолкнули внутрь и она поспешила затеряться между людьми, потом нашла местечко подальше и села.
Сидели тихо, каждый старался быть незаметнее других. Некоторых она знала, но никто ни с кем не здоровался и не разговаривал. Только два смельчака перешёптывались и даже посмеивались, развалившись в самом дальнем углу. Одного из них Анка знала – Коля Молдаван (так его называли), шофёр с рынка. Сколько она его видела – всегда широко улыбался, выставляя напоказ белые, ровные, как у коня, зубы, и почти всегда заигрывал с какой-нибудь торговкой. Заметив Анку, он подмигнул ей и что-то сказал второму, весьма похожему на воришку парню, и они стали нагло рассматривать её, перешёптываясь. Если бы это случилось в другом месте, она быстро поставила бы на место нахала, а тут не придумала ничего лучше, как показать язык и отвернуться, надо было беречь силы – неизвестно, что оно впереди будет.
Когда страх немного притупился, ему на подмогу пришёл голод. Вспомнилась оставшаяся дома целая миска каши, припрятанная в укромном месте (от непрошенных гостей), их светлая, уютная комнатка, фотография родителей на стене, куст чайной розы за окном, и как-то безумно захотелось туда, туда – в свою норку, в свою крепость.
«Кусай теперь локти!» - думала она, ругая себя за то, что не послушалась хорошего совета, - «Ты же у нас самая умная!»
Через время открыли главные ворота, и Анка увидела снаружи грузовики и выстроившихся коридором солдат. Люди вокруг забеспокоились, стали отползать подальше от выхода, так, что она неожиданно оказалась с краю.
В дверях встала группа из нескольких офицеров и полицаев, солдаты выводили пленников по одному, останавливая на выходе. Она старалась прислушаться, что там происходит, услышала только, как те называют свои фамилии, потом одних сажают в грузовик, а других уводят куда-то дальше.
«Куда же лучше попасть?» - только успела подумать Анка, как её кто-то сильно пнул в спину. Высокий каменнолицый немец дал знак выходить.
Такой же каменнолицый офицер в дверях внимательно посмотрел на неё и спросил:
- Юден?
- Еврейка ты? – подгавкнул полицай.
- Как фамилия? – ещё один.
Она только открывала рот, а звуки не получались.
- Та глянь, жидовка самая настоящая, - радостно не унимался первый.
Всё. Она почувствовала, как темнеет в глазах.
- Какая жидовка? Это сестра моя родная! Никогда у нас в роду жидов не было!
Единственное, что понимала Анка – кто-то там, за спиной, хочет ей помочь. Обернувшись, она увидела того самого Колю.
- Вот моё удостоверение шофёрское. Николай Бондарь. А она сестра моя, Маричка, тоже Бондарь.
Анка наконец очнулась и затараторила с акцентом, который, как ей показалось, вполне сойдёт за молдаванский:
- Дяденьки, дяденьки, что вы говорите такое, ай-ай, не правильно говорите.
Офицер окинул её взглядом, распорядился о чём-то на немецком и их вывели. Прямо перед ними стоял грузовик и, подходя ближе, Анка поняла, что общего у сидящих в нём. Проходя мимо, она старалась не смотреть туда, ей очень не хотелось запомнить этот момент, и особенно – глаза тех людей.
Потом её посадили в железнодорожный вагон, но не такой, в каких люди ездят, а грузовой. Пробираясь между людьми, они с Колей нашли местечко в углу и сели (правда, «брату» пришлось кого-то потеснить для этого).
- Ну что, сестричка, испугалась? – тихо спросил он.
- Вот ещё! – фыркнула Анка.
- Ну да, ну да, конечно. А я вот испугался, думаю: такая красавица пропадёт зря.
Она разглядывала окружающих. Почти все – молодые, крепкие женщины, несколько подростков.
- Слушай, а куда нас? – совсем тихо спросила она.
- Известно, куда – в Германию ихнюю, на работу.
- На какую работу?
- А кто его знает. Может, строить что-нибудь, а, может, в шахту.
- Ну да! Женщин – в шахту!
Коля удивлённо посмотрел на неё:
- Скажи спасибо, что не в печку.
Поезд тронулся. Анка устроилась поудобнее и пыталась слушать какую-то ерунду, которую нёс попутчик, потом просто смотрела на его ровные белые зубы, а потом уснула.

Следующий день тянулся бесконечно долго, они то ехали, то стояли. Один раз бомбили, где-то очень близко, и было вдвойне страшно – вагоны никто, конечно, не открывал. К счастью, их не зацепило.
Тело ныло от неподвижности, а всё внутри – от голода. Что бы не взвыть, приходилось всё время разговаривать.
- Слушай, а ты чего не на фронте был? – наконец Анка спросила то, что не давало ей покоя.
- Не взяли. Болячка у меня внутри, в желудке.
- Какая болячка?
- Не скажу! А то ещё подумаешь, что я немощный и замуж за меня не пойдёшь.
Анка аж подпрыгнула:
- Ещё чего! Ишь придумал – замуж!
Но увидев, как развеселила попутчика, успокоилась.
- А что, когда война кончится, я опять шофёром пойду, поженимся, корову купим, а?
Остаток дня ехали без остановок.
- Ну всё, в немецкий тыл зашли, - объяснил Коля. Весь вечер он был бледный, молчал, и Анка догадывалась, что ему больно:
- Желудок?
Он молча кивнул. Но, когда заходили немцы, тут же становился бодрый, рассказывал что-нибудь. Анка всё понимала, больные тут не нужны.
Теперь уже она, чтоб отвлечь его хоть как-то, рассказывала истории из жизни посёлка и из своей жизни:
- …А ещё я наряжалась цыганкой и танцевала, а кто-нибудь из ребят нёс рядом шапку, так приезжие знаешь, сколько нам туда кидали!
- Эй, красавица, вот выберемся – я тебе покажу, как цыганочку танцуют.
От таких слов Анка стала похожа на шипящую кошку:
- Да лучше меня на всём посёлке не умеет танцевать! И не только цыганочку, между прочим!
- Может, ты и поёшь лучше всех?
Ответ был простой:
- Да.
Потом добавила:
- Я ещё и болгарские песни знаю, и еврейские. У нас по соседству семья жила…
В следующую секунду Коля закрыл ей рот рукой и вытаращил глаза:
- Тише, глупая, ты что говоришь! Забудь вообще это слово. Вчера только мимо смерти прошла…

К вечеру уставшие, голодные люди начали моститься спать, каждый искал местечко получше, стала слышна ругань, даже подрался кто-то. Угомонились только, когда стало темно. Коля молчал, и Анка поневоле стала слушать чужой разговор рядом. Судя по всему, встретились старые знакомые:
- Ну, а ты як?
- Як уси. Писля школы в колхози працювала. А зараз – як получится.
- А батьки як?
- Батько ще в начале вийны загинув…
- Ай-ай ай! Такий дядечко був, ще не старий зовсим, ай-ай-ай…
- Мати оце тепер без мене не знаю, як буде, сама залышылась, а вона ж почти не бачить, тикы одним оком.
- А шо там Сашко? Жывый?
- Тьху на тебе! Жывый, слава Богу. Десь на танке.
- А раньше?
- А шо раньше. Як школу закинчив, одразу пишов на мельницу працювать, його батько устроив, у нього там кум начальником. А перед самой вийной одружывся наш Сашко.
- Из ким?
- З Танькой Костючкой.
- З Танькой? Вона ж нияка зовсим! Шось таке – маленьке, чорненьке. Та ще й не вмие ничого, памьятаеш, як вона вареника злипыты не могла?
- Та мабуть, шось-таки вмие, якщо такого хлопця причепила…
Дальше они захихикали и перешли на шёпот, и хорошо, - Анке совсем не хотелось это слушать. Убедившись, что Коля не спит, она тихонько спросила:
- Послушай, а почему ты тогда… ну… спас меня?
Он ответил не сразу.
- Не знаю. Может, потому, что ты и в самом деле похожа на мою сестрёнку. Только она младше тебя.
- А с кем она осталась?
- С бабой и дедом.
Потом помолчал и добавил:
- А может, потому, что ты красивая. Нет, конечно, красивых девушек много, даже тут, в этом вагоне, но ты другая какая-то. Как берёзка среди яблоневого сада.
Анке и раньше говорили, что она хороша, но почему-то эти слова, сказанные в таком неподходящем месте, в такое неподходящее время, были ей по-особенному дороги.

Утром вагон открыли и свет ослепил глаза, привыкшие к темноте. Людей выводили, мужчин (а их было совсем немного) – отдельно, женщин – отдельно.
- Ну что, сестрёнка, будь здорова, береги себя.
Коля обнял её за плечи, и ей на секунду показалось, что он и в самом деле её брат, потом шепнул:
- И смотри, не болтай лишнего.
Анка кивнула головой, потом серьёзно, как взрослая, перекрестила его.
Уже уходя, он весело подмигнул ей:
- И чтоб научилась борщ варить как следует, а то я борщ ужас как люблю!

Потом её с другими женщинами везли несколько часов в грузовике. Выданная немцами одежда врезалась в тело грубой тканью и воняла какими-то химикатами. Чем-то, таким же вонючим, намазали голову, всем, наверное, чтоб вши не завелись.
Завод, большой, угрюмый, с торчащими в небо трубами, издали был похож на замок дракона. Высокий кирпичный забор с колючей проволкой сплошь утыкан вышками. Беспокойство постепенно сменилось унынием, Анка поняла, что впереди их ждёт что-то плохое. Разговаривать не разрешали, но по лицам было видно, что это поняли все.
Их привели в тёмный, сырой, но чистый барак и толстый, розовощёкий немец на еле понятном языке наконец объявил, что их ждёт дальше:
- Вы работать для Германия, работать хорошо – жить, работать плохо – не жить. Убирать тут и стирать одежда – по расписанию. Грязный, больной, ленивый – не жить. Громко не разговаривать, в другие барак не ходить.
Коротко и ясно. Ясно так, что выть хочется.
В это время стали заходить люди (как потом выяснилось – закончилась смена), серые, худые, они молча ложились и тут же засыпали. Анка тоже села на указанную ей койку. Только сейчас до неё стал доходить смысл всего происходящего.
Вспомнилось, как учитель рассказывал им о рабстве в древнем мире.
«Это что же, получается, я – раб?»
В памяти всплыла картинка из учебника: бедные, измождённые египетские рабы под палящим солнцем тащут на себе огромные камни, а их секут надсмотрщики. Кажется, это было строительство пирамиды. И вот уже она сама пытается тащить тяжеленный камень, но не может, ноги вязнут в песке, и к ней, недобро улыбаясь, подходит египетский солдат, но, почему-то в немецкой фуражке, и кричит: «Шнель!». Это, конечно же был сон, незаметно подкравшийся и смешавший всё увиденное и подуманное в странную кашу.

- Арбайтен! Арбайтен!
Ненавистный звук, раздирающий предрассветную тишину, как всегда, выдернул сознание из забытья. С этим звуком возвращаются, ставшие привычными – холод, голод и безнадёжность, сразу начинает болеть всё, что только можно. А вставать надо, и, причём, как можно быстрее. За два месяца Анка так и не привыкла к этому, и вообще ни к чему, да и можно ли к такому привыкнуть. Хотя, некоторые женщины гораздо легче всё переносили, в основном – селянки. Они меньше мёрзли, меньше уставали, лучше выглядели.
Проглотив кусок хлеба, такой долгожданный и неимоверно вкусный, она, вместе с другими, вышла во двор. Жиденькое утреннее солнце совсем не грело, а только дразнило, навевая воспоминания про то, другое солнце, про тёплый, даже иногда горячий ветерок, и, конечно же – про море. Анка закрывала глаза и, как будто, даже чувствовала его шум, ласковые волны на своей коже, его запах. Когда они ходили стирать одежду, в реке, протекавшей через территорию завода и используемой для его нужд, Анка жадно вдыхала её запах, хоть как-то похожий на запах его, моря. Похожий так же, как теперешняя Анка – на ту весёлую, живую девчушку из приморского городка…
В цехе их уже ждала гора тяжёлых болванок, которые надо было обтирать тряпками и укладывать в деревянные ящики. Мысль о том, что это чёртово железо несёт смерть нашим же, своим, делала работу ещё ненавистнее.
Разговаривать запрещалось, поэтому слышались только звон металла, шаги, грохот, звуки машин, и, конечно же, немецкий лай. А сегодня молчание было особенно тягостным, недобрым, после вчерашних событий, ох, нехороших событий. Повесили двух женщин, попытавшихся сбежать. Раньше провинившихся уводили и их больше никто не видел, а этих повесили на самом видном месте и там оставили. У одной из них так и не закрылись глаза, и Анке казалось, что та и после смерти пытается разглядеть что-то вдалеке, за забором, за лесом, и от этого становилось совсем жутко.
- Ну, хватит таращиться, а то опять ночью кошмары увидишь, всех разбудишь.
Конечно, это Катюша, единственный человек, с которым иногда удаётся поговорить и который будит Анку ночью, когда ей и в самом деле снятся страшные сны. Остальные только недовольно ворчат. Катя всего на пару лет старше, а уже успела поработать в школе, в самом городе Киеве.
- Катюш, это что же, мы так и будем всю жизнь… Мы теперь рабами так и будем? Как в Египте?
- Потише! Почему же в Египте, рабы, Анютка, были по всему миру, в разных странах. Ещё и ста лет не прошло. Только нас это не касается, мы – временные военнопленные. Или ты веришь в победу «великой Германии»?
Пройдя несколько шагов, добавила:
- А ты знаешь, есть такие муравьи – они нападают на других муравьёв, берут их в плен и заставляют на себя работать.
Наверное, Катя хотела хоть как-то её отвлечь, а получилось совсем наоборот – Анка и вовсе поникла:
- И муравьи… Я так не хочу, Катюш, как муравьи… Я хочу, как птицы: летишь, куда хочешь, делаешь, что хочешь, и сверху на всё плевать.
Катя обняла её рукой за плечё и совсем тихо, но как-то убедительно, по-учительски, пообещала:
- Это всё обязательно закончится. Надо терпеть и ждать. У нас с тобой сейчас одно дело – выжить.
Анка кивнула.
- Вот и хорошо, Анютка, вот и хорошо, подружка. И, кстати, что это ты там насчёт птиц говорила? А ты знаешь, какая жизнь у них, у этих самых птиц? Два раза в год – за тысячи километров, с места – на место.
Другое зверьё – норки себе приготовили, запасы на зиму сделали, а им – лететь. И долетают-то не все.

С наступлением холодов, выросшая в тёплых краях Анка заболела. Стала сильно кашлять, особенно по ночам. После очередного приступа кашля, немец, стоявший над ними в цехе и весь день обращавший на неё внимание, подозвал Анку к себе:
- Ты идти доктор. После работа.
Она почувствовала, как теряет землю под ногами, но устояла. Слышавшая всё женщина из их барака, проходя мимо, шепнула:
- Не подавай виду, говори, что ничего не болит, а это – так, пыль в горло попала. Больных тут не держат.
Анка понимала, что дела плохи. Обмануть дотошного врача-немца ещё никому не удавалось.
Перед тем, как войти в кабинет, она долго тёрла щёки, чтоб казаться румяной. Врач осмотрел её очень внимательно, записал что-то в большую тетрадь и, не оборачиваясь, каркнул:
- Ты приходить через неделя.
Придя в барак, она свалилась на своё место и отвернулась к стенке. Очень сильно, как никогда раньше, ей захотелось увидеть своих близких, но таких далёких сейчас. Маму… Веру… Лёшку…
«Родненькие мои, мне страшно. Мне очень страшно.»
Чья-то рука погладила её по голове.
- Ну что, рассказывай, Анют.
Она повернулась и увидела серьёзные Катькины глаза, единственные сопереживающие глаза на тысячи километров вокруг.
- Врач сказал – через неделю прийти.
- Вот и хорошо.
- Да что ж тут хорошего: кашляю уже почти месяц, а тут за неделю пройдёт? Нет, не пройдёт.
Потом отвернулась и попросила:
- Иди, Катюш, отдыхай. А то мне тоже что-то спать хочется.
Спать ей, конечно же, совсем не хотелось, и вообще ничего не хотелось, ни думать, ни даже дышать. Оставалось только то, что остаётся с любым, даже, если уже всё отняли. Остаётся, если оно там было.
«… не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём,
Язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…»
И не было ужасов, был светлый, хороший сон, такая редкость за последние месяцы. Видела родной Бердянск, море, ласковое, искрящееся на солнце, тёплый песочек. Какие-то люди, все в белом, сидели на берегу, а она любовалась морем, вдыхала его запах, трогала воду. Прямо перед ней, недалеко от берега, резвился, выпрыгивая из воды большой блестящий дельфин, ей тоже очень хотелось искупаться, но что-то не пускало. Она увидела, что к ней кто-то идёт по берегу. Оказалось – Лёшкин отец, подошёл и сказал тихонько:
- Тебе записка.
Потом протянул птицу, держа её двумя руками. И правда, на лапке Анка увидела привязанный свёрток и хотела снять его, но тут заметила, что птица эта – вовсе не голубь, а чайка, большая белая чайка. Вдруг птица вырвалась и полетела к воде, а Лёшкин отец закричал:
- Лови её, лови! Там же записка!
Чайка села неподалёку на воду и Анка сделала несколько шагов к ней, но тут над самым ухом раздался ненавистный вопль:
- Арбайтен!

Конечно же, кашель не проходил, Анка как могла душила его, откашливаясь, когда никто из немцев не видит. Особенно трудно приходилось, когда выводили «на стирку». Завод стоял на берегу речки, и часть берега, вместе с заливом, расчетливые немцы отгородили для его нужд. Сюда и приводили работниц два раза в неделю, стирать то, что называлось одеждой. Пока было тепло, стиркам радовались, как единственной прогулке, а как похолодало – старались побыстрее закончить, при этом немцы обзывали «русскими свиньями» и заставляли перестирывать заново.
Холодный воздух, попав внутрь, вызвал неудержимый кашель, и Анка уткнулась лицом в тряпку, чтоб не так слышно было. Кое-как справившись, она села у мостика, на котором они полоскали, спиной к немцам, и сделала вид, что занята работой.
Речка была небольшая, но быстрая, даже тут, в заливе вода не воняла тиной. Залив отгорожен железной решёткой с толстыми, поржавевшими прутьями, а по берегу сразу начинается забор. За прутьями видно рай. Солнечные искры на воде, бережок, большие, старые сосны, холмы, укрытые лесом, дорога между ними. Как будто там и нет войны.
Что-то упало на воду неподалёку. Анка поискала глазами и увидела качающуюся на волнах чайку, красивую белую чайку. Сердце заколотилось и, казалось, сейчас выскочит совсем.
- Кать, что это? – тихонько спросила Анка.
- Где? Здрасьте! Чайка это. Эх ты, морячка называется!
- Я знаю, что чайка. Что она тут делает?
- Так ведь море у них где-то есть возле Германии. Ихнее море, северное. Холодное. Да и вообще, чайки разные бывают, не только на море, а везде, где рыба есть, там и живут.
Она продолжала говорить, выкручивая одежду, но Анка уже не слушала, она смотрела на птицу, как на чудо какое-то, перед глазами стоял сон, сердце колотилось. Птица поплыла от берега, медленно, что-то высматривая под водой. И вдруг исчезла, нырнула. А через несколько секунд появилась… но с другой стороны, там, за прутьями, шумно взлетела, держа что-то серебристое в клюве и скрылась из виду…
- Вон, видела, какой улов у твоей чайки!
Возвращаясь, она не видела и не слышала ничего вокруг, Катя что-то спрашивала, и она даже что-то отвечала. Мысль, сверкнувшая в голове несколько минут назад, упорно лезла в голову, Анка гнала её, но та не отступала.
« Значит, там дыра есть. Птица не стала бы между прутьями щемиться. Значит…»
Тут вмешался кто-то рассудительный и осторожный внутри головы:
« Даже не думай! Глупости какие! Поймают и повесят. А так, может всё и обойдётся ещё.»
« Как же, обойдётся! Кашель всё сильнее, а меньше недели осталось.»
« А может, доктор забудет…»
Спор стал настолько сильным, что на Анку начали как-то странно посматривать. Она поскорее легла и попыталась заснуть, конечно же зря:
« Струсила, да? Эх ты! Курица трусливая. Даже не курица: та, если что – быстро удерёт, попробуй поймай! Ты хуже – червяк дождевой!»
« А что, что я могу? Средь бела дня кинуться в речку? И перед тем ручкой помахать немцам.»
« Сейчас темнеет рано. Приходи стираться с последней группой, они затемно уходят.»
« А вода? Она же ледяная! Рук и то не чувствуешь.»
« Морячка хренова! Вспомни, как лодка перевернулась и вы с ребятами плыли до берега. Тебе тогда всего двенадцать было.»
« Так то сентябрь был! А сейчас конец октября.»
« Да что тут думать! Выбора у тебя нет!»
Один из голосов явно начал побеждать. Второй становился всё слабее и в конце концов затих.

Придя на работу, Анка точно знала, что ей надо, и как она это сделает. Когда стали разбирать тряпки для протирания болванок, она подошла последняя и взяла самые промасленные, хотя все стараются выбрать почище. Но сегодня ей нужна именно такая. Мало того, она тёрла этой тряпкой болванки целый день так усердно, что это заметила тётка, работавшая рядом, и презрительно прошипела:
- Что, стараешься? Показаться немцам охота? Давай, давай…
Но Анке сейчас было всё равно, она даже улыбнулась в ответ, а тётка, оторопевшая от такой наглости, плюнула в её сторону.
Вечером Анка потихоньку принесла свою насквозь промасленную, воняющую добычу в барак и спрятала.
Это была первая ночь, когда она не спала, а только лежала с закрытыми глазами.
Следующие три дня пролетели, как один, и вот она, пятница. И вечер тоже неумолимо приближался, гораздо быстрее, чем обычно.
И вот, уже закончилась смена, вот, все убирают свои места, вот, первая группа пошла стираться. В последнюю, как раз, старались не попадать, чтоб пораньше лечь спать. Анка делает вид, что готовится, на самом деле у неё уже всё готово.
Первые стирающиеся ещё не вернулись, вторые начинают выходить на улицу. Она знает, что у неё всего пару минут. Какая-то женщина замешкалась у выхода.
« Давай, давай, корова неповоротливая, проваливай!» - Анка начинает выходить из себя. Наконец та уходит.
Анка быстро свернула сухую одежду в тугой жгут, сверху обмотала той самой тряпкой, обвязала себя вокруг талии этим странным поясом. Не успев толком одеться, оставшись с голыми ногами, она вдруг услышала шаги за дверью, тяжёлые, - так ходят немцы. Вошедший проверяющий даже не глянул на её ноги, а сразу заорал:
- Шнель! Шнель! Воше!
«Воше» - это стирать. Она быстро схватила первую попавшуюся тряпку, выскочила на улицу, и через минуту догнала остальных.
Ледяная вода почти ничего не отстирывала, но Анка так тёрла принесённую вещь, как будто это было главное занятие её жизни, наблюдая исподлобья за происходящим. Заветный свёрток сдавливал тело, не давая как следует дышать.
Начало быстро темнеть и немец дал знак собираться. Анку страшно трусило, сердце металось где-то между горлом и животом, она хотела только одного – чтоб никто ничего не заметил.
Когда вещи стали складывать в корзины, Анка, улыбаясь, закивала головой:
- Да, да я сейчас, иду. Только вот отожму хорошенько. А то ведь, если будет сильно мокрое – заругают.
Когда последние несколько человек отошли, она как будто поспешила за ними, на самом деле дожидаясь, пока те завернут за угол. Как только никого не стало, бросилась обратно, на ходу сбрасывая с себя одежду. Остался только свёрток на талии, но его Анка, наоборот, потуже завязала.
И тут краем глаза заметила какое-то движение у стены. Резко обернувшись, она как будто получила пулю в сердце: это была та самая тётка, которая недавно плевалась в её сторону. Девушка смотрела на неё широко открытыми глазами, продолжая пятиться к воде. Лицо тётки ничего совсем не выражало, такое же, как кирпичная стена рядом, только маленькие глазки, казалось, сверлят насквозь. Потом тётка оглянулась назад, туда, где были остальные, повернулась, и вдруг стала поднимать с земли Анкину одежду. Спрятав её в корзину с вещами, она так же молча ушла.
Только сейчас Анка поняла, что уже стоит по пояс в воде, и, что она, эта самая вода просто невыносимо ледяная. А времени очень мало, его почти нет. А руки-ноги не слушаются совсем. А решётка, зараза, так далеко.
Когда руки наконец вцепились в страшно холодное железо, послышались голоса. Анка по самый нос ушла в воду и затихла. Почти в полной темноте, на берегу образовались две человеческие фигуры - обход. Они неспеша прошли по берегу, переговариваясь, и опять растворились. Она еле сдерживалась, чтоб не закричать от боли, нырнуть с головой казалось просто невозможным.
«Раз, два, три…» - как когда-то в детстве. Первые несколько секунд под водой ей казалось, что она умерла. Руки как-то сами стали делать то, что надо – искать выход. Выхода нет.
Вынырнула, чтоб сделать вдох.
«Нет, не хочу больше!» - и нырнула снова. Опять ничего. Ещё раз.
И вот, наконец, рука, судорожно шарившая под водой по скользкой решётке, провалилась в пустоту. Анка тут же схватилась за край двумя руками и вытолкнула себя наружу, потом ещё пару хороших движений, и – вот он, воздух! Стараясь не шуметь, она дышала и оглядывалась. В темноте видно только решётку за спиной и полоску берега недалеко, до него бывалая пловчиха добралась быстро.
Выходящая ночью из реки девушка, с разметавшимися волосами и белой, светящейся кожей, наверное, больше была похожа на какое-нибудь сказочное существо вроде русалки или нимфы, только в отличие от этих холоднокровных, она невыносимо замёрзла, не чувствовала ни рук, ни ног. А спешить надо, скоро её хватятся.
Где-то чуть дальше, за рощицей, должна быть дорога, её Анка как-то видела через открытые ворота, когда выезжал грузовик. Именно на этой дороге поймали убежавших недавно, и именно на эту дорогу надо попасть и ей – там её обязательно будут искать.
Дрожащими руками она развязала узел на поясе и развернула его.
- Слава Богу! – одежда внутри свёртка оказалась почти полностью сухой. Анка быстро натянула её на себя, повязала на голову какую-то тряпку, ещё две такие же спрятала за пазуху. Всё это жутко воняло машинным маслом и почти не грело.
- Ну что, поиграем в казаки-разбойники?
Выбрав самое заметное место на берегу, она хорошенько натоптала там, оставила как можно больше следов, и побежала к рощице. Через пару минут впереди показалась та самая дорога. Здесь страшнее. Анка быстро пробежала по дороге несколько метров в противоположную от реки сторону, положила на обочине ту самую, промасленную тряпку, и бросилась обратно, к реке.
«Если б меня сейчас кто-то увидел, решил бы, что я не из плена, а из дурдома сбежала.»
К воде пришлось пятиться спиной, из-за следов. Зайдя по колена, она подняла повыше одежду и побрела вверх по течению, именно побрела, как-то сразу потеряв все силы. А спешить надо, ой как надо! Наверное, уже ищут.
Каждый шаг казался последним, но потом был следующий, и следующий, и вода уже не такая холодная.
Анка шла не больше часа, а казалось – всю ночь. Ветер дул в спину, а не в лицо, значит, собаки не учуют её. Они только возьмут след от речки до тряпки. Так и случилось.
Жаль, не видела Анютка, какой переполох случился на месте её побега, как два десятка фрицев бегали от берега к тряпке и обратно, пытаясь понять, куда же делась беглянка. В конце концов главного осенила мысль, что она подстерегла выехавший из ворот грузовик и, когда он на повороте сбросил скорость, - забралась на ходу в кузов. Такое объяснение всех устроило, так как позволяло с чистой совестью прекратить глупую беготню и пойти отдыхать, забрав тряпку в качестве доказательства. А самой убежавшей, за пару километров отсюда, оставалось только надеяться, что её план сработает.
Тем временем, она разрешила себе наконец выйти на берег, совсем не чувствуя заледеневших ног, и принялась растирать их, потом обмотала припасёнными тряпками. Можно идти дальше. Куда? Как можно дальше отсюда. Домой. Смешно? А ей – нет.
Несколько дней назад она спрашивала у Кати, где, по её мнению, находится Советский Союз, на что получила ответ:
- На востоке отсюда.
Понимая, что ей это ничего не даст, она попросила:
- Да нет, ты рукой покажи, где.
- Там, где солнце встаёт утром, так понятнее?
Анка как-то странно улыбнулась:
- Там, где рай?
… Идти оставалось вдоль реки, всё остальное – лес непролазный. Такой лес она видела впервые, да ещё и ночью. Вспомнились детские сказки из любимой книжки, картинки, на которых вековые сосны, покрытые мхом, скрывали в чаще каких-то леших, избушку на курьих ножках.
«Ну, хватит! Идти надо, а не сказки вспоминать. Ещё бы песенку спела!»
А что! Она поднялась и побрела дальше. И вдруг, в глубине немецкого леса, в темноте и холоде, послышались звуки, тихие, но заставившие своей наглостью замолчать и без того немногочисленные звуки природы:
- Ой, мороз, мороз, не морозь меня!
Не морозь меня, моего коня!

Постепенно лес подступал всё ближе к воде, полоска берега становилась всё уже, и ноги слушались всё меньше. То и дело, путь преграждали огромные старые стволы деревьев, наверное, когда-то поваленные бурей, или старостью. Перелезать через них было непросто, но ещё хуже – густые заросли каких-то противных кустов, цеплявшихся за одежду.
«Как же эти немцы живут тут?»
Присев снова отдохнуть, Анка почувствовала, что неумолимо проваливается в забытьё, и единственное, что успела – подальше заползла под колючий куст.
Проснувшись на следующий день от яркого солнечного света, она ругала себя за то, что долго спала, но вставать не спешила. Огромные деревья над ней величественно уходили вверх, как будто подпирали небо. Тишину нарушал только тихий шум реки и карканье ворон. И ещё был запах, приятный, незнакомый: немного – запах сырости, немного – ёлки, немного – опавших листьев.
Сегодня Анка шла гораздо осторожнее, боясь даже громко кашлять, прислушиваясь к каждому звуку.
«Сейчас бы юшки понаваристее, с чесночком! А ещё лучше – рыбки жареной. Целую сковородку!»
Как только появлялись мысли о том, что делать дальше, она гнала их, и просто шла вверх по реке, давая себе обещание обязательно завтра встретить рассвет и определить, где он, восток.
Никаких следов, говорящих о близости людей, её не встретилось. Единственными живыми существами вокруг были птицы и маленькие, шустрые зверьки на деревьях, белки, их она видела впервые, как и многое другое. Новые впечатления немного приглушали голод и страх, но их хватило только на один день, и к вечеру есть хотелось так, что пришлось жевать и глотать всё, что хоть как-то жевалось и глоталось: листья, остатки высохшей травы, жёлуди.
Умывая вечером лицо и руки, Анка видела у реки чудесное животное, большое и красивое. Это был олень, с шикарными рогами, похожими больше на царское украшение, чем на рога (рога – это у коз и коров). Двигался он неторопливо, гордо, увидев Анку, одним лёгким движением скрылся за деревьями. Ей было странно, что рядом с такими ужасными людьми может жить такая красота, казалось, немцы знают только свиней и своих овчарок.
Дело близилось к ночи, она шла совсем медленно, постоянно за что-то цепляясь или обходя, боль во всём теле, особенно в ногах, лишала сил. Единственное, что их прибавляло – вкус свободы, к тому же всё шло так, как она и планировала:
«Если бы поймали, то сразу. Видать, сработало!»
И радовалась, как ребёнок, вспоминая свой фокус. Вот, где нежданно-негаданно пригодились детские забавы. Был у них когда-то простой дворовой пёс по кличке Серый, небольшой, лохматый, хвост калачиком. Спал в старой деревянной бочке, лаял на чужих, радостно визжал при виде своих. Анку просто обожал, ходил за ней следом, будь то к морю, или гулять с ребятами, где с ним и проделывали такой вот фокус: Лёшка прятал Серого под лодку, Анка бежала к морю, оставляла на берегу свой платок и заходила в воду. Пройдя вдоль берега подальше – выходила и пряталась за другими лодками. И вся компания хохотала, глядя, как выпущенный Серый бросался искать свою хозяйку, нюхал песок, мчался к воде, останавливался, как вкопанный там, где кончались следы, гавкал на волны и жалобно скулил.
«Немцы ваши хвалёные – не умнее Серого. Да любой из наших ребят сразу раскусил бы такую проделку.»
Холод и голод заставили её остановиться, найти укромное место и уснуть.
К следующему вечеру её проводница, речка, стала уже, идти приходилось больше вверх, чем прямо. Впервые Анка начала сомневаться, что у неё всё получится, но уговаривала себя не «раскисать», тем более, что утром она точно запомнила, откуда встало солнышко. После очередного перехода она вдруг остановилась в полной растерянности: русло поворачивало направо, а ей «по-солнцу» надо прямо, только прямо.
« Что же получается – мне надо вот так вот взять и пойти напролом, прямо в чащу, как медведь?»
Она постояла, потом посидела на камне, потом стала ходить вдоль берега в том месте, где их с речкой пути расходились. Тяжёлые, как будто чугунные, ноги отказывались сворачивать в лес, а обессилевший от голода мозг уже не давал никаких советов. Наконец, ей вспомнилась одна-единственная подходящая подсказка – школьный урок, на котором учили ориентироваться в лесу, если заблудился. Тогда ей и в голову не могло прийти, что она в самом деле когда-нибудь будет напряжённо вспоминать всё, что тогда слышала.
« Надо залезть на высокое дерево и осмотреться!»
Одно дело – шаловливой девчёнкой взобраться на черешню или яблоню, совсем другое – изможденной и больной – на самое высокое дерево. Анка удивлялась своей немощности и злилась:
« Соседская баба Дуня – и та быстрее залезла бы!» И тут же улыбнулась, представив большую, толстую старуху лезущей на дерево.
Возвысившись чуть-чуть над другими деревьями – стала осматриваться, с замиранием сердца, понимая, что зря лезла. Или, вообще, - зря шла… Вокруг – лес, везде, холмы, покрытые деревьями, и больше ничего. Анка обняла ствол, прижалась к нему лицом и заплакала, тихо и жалобно.
Она долго ещё сидела на дереве, даже, когда слёзы утихли, обняв двумя руками ствол, и слегка раскачиваясь с ним на ветру, как будто на руках у какого-то великана, старающегося убаюкать её. Только когда всё тело затекло и перестало слушаться, Анка нехотя начала спускаться, и онемевшие пальцы конечно же подвели её. Почувствовав, как они соскальзывают с ветки и услышав, как трещит другая, та, что под ногами, Анка даже не успела ойкнуть, как начала проваливаться вниз.
Очнулась через несколько минут, лёжа на земле, и чувствуя, как по ободранному лицу течёт кровь. Хотела вытереть её рукой, но увидела, что руки ещё больше в крови. Странно, а больно только на лице.
Она всё лежала и лежала, даже не пытаясь встать. А зачем? Куда идти? Опять туда, где утром солнце встаёт? Нет, это где-то очень далеко, не дойти ей… К тому же она боялась, что, если пошевелится, то окажется, что сломано что-нибудь, рука, или нога…
Запах пожухлой травы , немного надоевший уже за последние дни раздражал, ей вдруг страшно захотелось почувствовать какой-нибудь знакомый, родной, - моря, или свежевыбеленных стен, или чистого белья… Даже стало чудиться, будто она слышит запах коровьих лепёшек, потрескивающих в печке зимой. Или, как пахнет юшка из рыбы: сначала, когда только ставишь её в печь – по дому начинает расходиться один дух, рыбный, потом, чуть позже он меняется, становится другим, а самый приятный – в конце, когда юшка немного настоится, пропитается укропчиком и чесночком…
- Ну почему, почему я попёрлась тогда на базар! Геройка хренова!
Приятные воспоминания вмиг упорхнули, как белые чайки, спугнутые чёрным вороном - безысходностью. Почему-то остался только запах коровьих лепёшек, лучше бы какой-нибудь другой. Анка вспомнила рассказ мамы о том, как лет десять назад, когда был сильный голод, ей всё казалось, что пахнет гречневой кашей, хоть на самом деле не было ничего. Только причём здесь навоз?
Раздражение победило страх, и она осторожно повернулась на бок. Призрак навоза не ушёл. Только тогда стала осторожно перебирать листву под собой, принюхиваясь, пока радостный звук не вырвался из груди сам собой – так и есть! Старая, высохшая коровья лепёшка! Коровы! Люди!
Но злобный гном, был тут как тут.
- Люди… Какие люди? Немцы? Нашла, чему радоваться.
Встречаться с местными ей, конечно же, нельзя, но и бродить дальше по лесу тоже невозможно, сил не осталось совсем. Решила для начала найти их жильё, а там видно будет.
Небольшая полянка, на которую она приземлилась, заканчивалась с одной стороны выходом к реке, а с другой – тропинкой, под листвой везде обнаруживались следы присутствия коров. Анка бодро зашагала по тропинке.
В её родном посёлке, вернее – за ним, у пресного ручья, тоже есть место, где раньше пасли скот, так там все было вытоптано, и до сих пор ничего не растёт.
Возле склона холма тропинка разделилась на две, одна шла дальше в лес, а другая – вверх по холму. Анке почему-то показалось, что там безопаснее. Чуть пройдя, она снова очутилась на полянке и собиралась уже повернуть обратно, к другой тропе, как вдруг заметила что-то странное. Крутой, каменистый склон горы нависал над поляной, а у подножия был завален большими еловыми ветками, выцветшими, но мохнатыми.
«Ну-ка, ну-ка, что это мы там припрятали?»
С азартом золотоискателя она стала разбрасывать ветки, оказавшиеся довольно тяжёлыми, и через пару минут ей открылось углубление, а в нём – дверь. Да, да, дверь, добротная, массивная дверь.
- Вот это да! Землянка! На ловца и зверь. А вдруг – тайничок чей-то! Здорово было бы.
Внутри было приятно-сухо и неприятно-пусто. Не совсем пусто, но никаких запасов еды не обнаружилось: аккуратно сложенные тряпки и верёвки, пара пустых вёдер, немного сухих дров в углу, и, как издевательство – несколько пустых кружек и мисок. Имелось так же небольшое мутное окошко и ещё немного разной мелочи.
Присев на дрова, Анка призадумалась. Толку в её находке было немного: оставаться тут долго нельзя, еды тоже никакой, даже костёр толком не разведёшь – вдруг заметят.
- Ладно, переночую, а там видно будет. Ночью сюда точно никто не прийдёт. – Потом дала себе слово не разговаривать сама с собой, а то так и умом тронуться можно. Почти в полной темноте втащила несколько еловых веток, соорудила что-то вроде гнезда, и, закрыв дверь на засов, уснула в новом убежище, довольная всё же находкой.
Весь следующий день Анка проспала, лишь один раз выйдя наружу, чтоб сходить за водой к речке, набрала по дороге горсть чудом уцелевших лесных орехов с куста. К вечеру немного выспавшись, лёжа в своём «гнёздышке», она вдруг подумала о том, что её родные, любимые сейчас, наверное, тоже в такой же землянке. Их, землянок, много в степи, возле моря, рыбаки выкапывали для своих нужд, чтоб надолго в море ходить. Лёшка бывал, рассказывал… Лёшка… Мама, Вера… Как они там? Отдавшись приятным воспоминаниям, Анка рассеянно смотрела в окошко, как вдруг её взгляд различил возле окошка, в углу, один интересный предмет, что-то в нём было знакомое. Присмотревшись, она радостно подпрыгнула – удочки. Любая уважающая себя морячка умеет ловить на удочку, Анка схватила их, прижала к себе, разглядывая:
- Хорошие, ухоженные. Ах, вы мои дорогие!
Как будто понимая, что происходит – тут же заработал желудок, а вместе с ним и мозг. «Так, завтра утром накопаю червей и … Стоп, какие черви, на улице зима почти! Ничего, я видела болотце недалеко, что-то найду, может, даже жабу спящую.»
Заправский рыбак готовится с вечера, чтоб хоть немного приблизиться к желанному моменту, она стала искать лопату, нашла топор, несколько ножей, лопаты не оказалось. «У, фрицы, не могли даже самым необходимым запастись,» - злилась она на кого-то невидимого, но не сильно: у неё была цель и почти всё, что надо для её достижения.
Теперь можно выйти, посидеть «на крылечке», проводить солнышко, как в старые добрые времена, и ничего, что крылечка нет, солнышко-то есть. И тут какой-то звук нарушил тишину, Анка даже не сразу его узнала, а когда узнала – замерла. Звук был далеко, но какой! Петух! Где-то орал петух! Где-то за «её» холмом, с другой стороны. Там люди.
«А на хрена мне люди? Совсем ни к чему! Но, ведь там можно будет достать лопату, а, может, и ещё что-нибудь нужное. Может, если повезёт, даже ружьё!»
«Достать» - значило украсть, но теперешнюю Анку это не смущало. В сумерках она поднялась вверх по холму и влезла на дерево, на этот раз уже не такое высокое. Справа увидела речку-спасительницу, а слева – вот оно! Чудесные, замечательные – несколько огоньков в долине. Наверное, так радуется чудом выживший моряк, который после многодневного скитания видит на горизонте долгожданную землю, хоть и понимает, что там могут оказаться дикари-людоеды. Спустившись, Анка уже собралась идти добывать лопату, но остановилась, ещё одна хорошая мысль пришла в голову: неплохо бы переодеться, если кто и увидит – не поймут, откуда она. В землянке как раз было что-то из одежды.
Почти наощупь она нашла какую-то юбку, мужскую рубаху, хороший, тёплый платок, всё это натянула поверх своей одежды. Стало гораздо теплее. Закрыв дверь, пошла к тому месту, где тропинка расходилась и оказалась права: та повела её в нужном направлении. В темноте Анка ругала себя за неосторожность и неуместный восторг, но шла дальше. Наконец, от огоньков её отделяло только небольшое поле. Подойдя ближе, она стала различать какие-то очертания, которые постепенно сложились в силуэты, и, по их форме, поняла, что это за поле – кладбище.
«Ну, ночными прогулками по кладбищу нас не удивишь, мы это уже проходили!» - сказала сама себе и пошла дальше, по тропе между могилами, и облегчённо выдохнула, когда они закончились. Приглядываясь к деревне, отметила, что она совсем небольшая, дома стоят довольно далеко друг от друга, особенно ближайший от неё, вообще сам по себе.
«Тем лучше. Посижу пока в кустах, присмотрюсь, что к чему, пока все уснут.» Никогда не бравшая чужого, Анка совсем не чувствовала смущения, собираясь украсть. Притаившись, разглядывала всё, что можно разглядеть в лунном свете. Ближайший дом отличался от домов на её родине, наверное, остальные тоже: высокий, сложенный из камня, с небольшими, аккуратными окошками. Двор, даже в темноте, поражал своей чистотой. Ей вспомнились рыбацкие хибары, где и днём-то чёрт ногу сломает. Через двор, слева, разглядела несколько построек поменьше, наверное, сараи. «Вот они, мои дорогие,» - и попыталась подобраться к ним поближе.
Но тут случилось то, что, конечно же, должно было случиться, и о чём она на радостях совсем забыла: раздался собачий лай и из темноты выскочил огромный пёс. Он остановился в нескольких шагах и продолжал лаять, злобно и уверенно, поворачивая голову в сторону дома – звал хозяев. В панике Анка бросилась было обратно, но он в два прыжка догнал её и вцепился в одежду. Не долго думая, Анка выхватила нож, взятый на всякий случай, и страх уступил место ненависти к этой твари, вставшей на её пути к спасению. И тут тварь остановилась, фыркнула, и стала пятиться, принюхиваясь.
- Что, испугался, гад? – забыв об осторожности, прорычала теперь уже Анка, хотя понимала, что дело не в страхе, тут что-то другое. – Вот и хорошо, иди, иди себе!
При звуках её голоса пёс снова зарычал, но тише. Повинуясь инстинкту и многолетнему опыту общения с собачьей братией, она присела и, как можно ласковее и дружелюбнее, заговорила, похлопывая рукой по земле:
- Хороший мальчик, послушный мальчик, иди ко мне, иди сюда! Ты такой красивый, как тебя зовут? Дружок? Нет. Шарик? Да нет, ты же у нас немец.
Тот совсем растерялся и продолжал поглядывать в сторону дома.
- А я – Анна. Меня Аня зовут.
После этих слов животное вдруг жалобно заскулило. В это время послышался мужской голос, звавший собаку, та бросилась к нему, повизгивая, а Анка спряталась за деревом, и очень вовремя – мужчина вышел из-за угла дома. Он прошёл через двор, постоял, и, не обнаружив ничего подозрительного, вернулся к дому, укоряя на ходу собаку за ложную тревогу, а она продолжала скулить и оглядывалась на гостью. Анка подождала несколько минут и, вместо того, чтоб сбежать, - стала пробираться к сараю. Вскорости пёс вернулся, но теперь уже не рычал, а только принюхивался и присматривался.
Наугад открыв первую попавшуюся дверь, Анка удивилась, что та совсем не скрипела. Внутри, конечно же, совсем ничего не было видно, тогда она стала шарить руками вокруг, определяя наощупь предметы.
- Так, что у нас тут… Мешок какой-то, ведро… Стол… Полка на стене… Есть!
Рука наткнулась на свечку и коробок спичек рядом. Разглядывая содержимое сарая, Анка не переставала прислушиваться к звукам снаружи, но, вроде бы, всё было спокойно. Бочки, вёдра, верёвки, множество коробок - всё это, аккуратно сложенное или развешенное на стенах, казалось ей таким богатством, хотелось забрать всё. «Нет, нет, надо, чтоб никто ничего не заметил», - и решила брать только самое необходимое. Лопату. Свечку. Да нет, пару свечек. Спичек. Побольше. Мешочек с солью (рыба же будет). Пора уходить.
Уже на пути к двери, её взгляд упал на одну вещицу, мимо которой, как оказалось, пройти невозможно. Маленькое зеркальце с резной деревянной ручкой, разрисованное чудными цветами и птичками без колебаний отправилось в карман.
Обратно Анка шла гораздо быстрее и увереннее, пёс добежал до кладбища и долго скулил ей вслед.
«Странная у них собака, сторож – никудышний. У нас такую никто не стал бы кормить зря.»
Думая о завтрашнем дне, она добралась до землянки и быстро уснула.

Следующие дни были заполнены одним: добыванием всего того, что можно хоть как-то съесть. Всего того, что можно выкопать из земли, поймать в, начинающей покрываться льдом, речке, сорвать с деревьев. Получалось всё не так просто, как она себе представляла, но её упрямству позавидовал бы любой первопроходец. Как-то, выкапывая из мёрзлой земли личинок, Анка вспомнила хорошую книгу из школьной библиотеки, прочитанную пару лет назад – «Робинзон Крузо». Только тому Робинзону лучше было, у него и ружьё имелось, и костёр разводить не боялся, а она боялась. Боялась, но разводила, совсем маленький, подальше, у реки, насаживала на палочку крохотных (по бердянским меркам) рыбёшек, и жарила на огне. Детьми, они так часто делали, и, когда знакомый запах защекотал ноздри, не удержалась, съела рыбу почти сырой. Знакомый вкус оживил тут же воспоминания и, примостившись под елью, глядя на тлеющие огоньки, она улетела туда, где близкие люди и тёплое море казались обычным, само собой разумеющимся. А вон, как всё обернулось. «Хорошо, что ещё не в Антарктиду куда-нибудь попала, или не в джунгли к людоедам.» Чувствуя, что засыпает, она заставляла себя уходить в землянку – её присутствие в лесу уже заметили волки, и несколько раз Анка видела их, слышала ночью вой.
Но, даже не они были самой большой неприятностью, - постоянный холод. Зима неумолимо наступала и согреться не получалось никак, ни у огонька, ни в землянке, отчего кашлять Анка стала просто невыносимо, до рвоты. «А вдруг я воспаление лёгких подхватила? Нет. Не для того мне удалось сбежать, чтоб от кашля помереть!» Вспомнив всё, что слышала от соседки-татарки, она откопала ежа, разделала его, как курицу, зажарила на огне и съела. Вроде полегчало, во всяком случае, ёж был вкусный (как и всё, что можно съесть). По ночам снился хлебушек и борщ, яблоки, большие, румяные. Один раз она нашла заросли дикой малины, где чудом уцелело немного ягод, оборвала их, добавила несколько листьев и сварила всё это в железной кружке. Пила, обжигаясь, потом её бросило в жар, и малиновый чай стал любимым лакомством.
Мысль о том, что надо идти дальше не давала покоя и раздражала, Анка находила себе то одно, то другое оправдание и в конце концов решила зимовать здесь – «какой дурак уйдёт от такого прибежища, надо ждать тепла!»
Немного обжившись, она стала замечать, как добротно построено и устроено её жильё. Судя по всему, пастухами, которым не хотелось таскать за собой всё это добро. Наверное, люди из той самой деревни. Конечно же, Анка не могла не наведаться туда снова. Сначала подглядывала за домами с дерева, по эту сторону от кладбища, потом, набравшись храбрости, обошла с другой стороны и рассматривала деревню с холма, как на ладони, особенно тот двор, в котором уже побывала. Видела там корову, лошадь, знакомую уже собаку, один раз – даже хозяина дома, высокого, плотного дядьку, а вот хозяйку не удавалось увидеть. «Интересно, она уже обнаружила пропажу зеркальца?» - думала Анка, вытаскивая из кармана свой трофей. Вечером не удержалась и опять сходила «в гости», как раз был повод – спички закончились, но, ещё больше – было желание хоть чуточку побыть возле людей, пусть даже эти люди – немцы.
Собака сначала залаяла, но, узнав её, успокоилась и даже обрадовалась.
- Ну что, горе-сторож, как вы тут поживаете? Твои хозяева ничего не заподозрили? – Анке так хотелось поговорить, что сошла для этого даже собака. – Ты пойми, мне просто очень нужно, но я всё верну, когда пойду дальше, домой.
Набрав с полмешка разного «добра», забыв, что шла только за спичками, она вышла на улицу и остановилась в растерянности: то, что утром вызвало радость и восторг – первый снег, чудесный, пушистый, - предательски усложнило ей жизнь. На нём оставались следы, и приходить в дальнейшем будет не просто. Пробираясь вдоль стены, Анка завернула за угол и остановилась, переводя дыхание, оглянулась назад. Окна дома светились так уютно, а из трубы шёл такой ароматный дымок, что она вдруг почувствовала себя несчастным, гонимым лесным зверьком и слезинки закапали сами собой.
- Гады, сволочи… Другим жизнь разрушили, а сами живут себе припеваючи. Жрут, спят, хорошо им, тепло… Чтоб вас…
Пнув от злости забор, она быстро прошла кладбище и, пробираясь к землянке, представляла себе, как, будучи советской лётчицей, разбомбила бы их тёпленькую и сытенькую жизнь.

Через несколько дней, утром, открыв глаза, Анка поняла, что уже не может встать, болезнь оказалась сильнее. Ещё вчера её целый день морозило, да так, что зуб на зуб не попадал, а боль в груди стала просто невыносимой. Она надеялась, что утро принесёт облегчение, а получилось наоборот.
- Надо сварить побольше чаю малинового и принести ещё еловых веток, под ними теплее.
Ни того, ни другого сделать не получилось – не добралась даже до двери. Потом стало чудиться разное, и Анка уже не понимала, что происходит на самом деле, а что – нет. Она сидела на берегу моря и солнышко светило ярко, но, почему-то, не грело, и Лёшка всё спрашивал её, почему она не убежала с ними, и давал ей яблоки, а они всё падали из рук и скатывались в море.
На следующий день удалось выбраться наружу, набрать ведро снега, потом, в кружке оттаивала его под одеждой и пила маленькими глотками, открыв для себя, что талая вода гораздо вкуснее обычной. Доела семечки, которые научилась доставать из шишек, но не еловых, а другого дерева, похожего на ёлку, вкусные семечки, пахнущие хвоей.
- Надо что-то придумать. Я не медведь, до весны не просплю. А главное – как лечиться? – с недавнего времени Анка уже не укоряла себя за то, что разговаривает сама с собой.
Эх, знать бы, какие корешки или веточки сварить можно, чтоб попить! Надо было у соседки поучиться в своё время, она где угодно травку найдёт, от любой болячки, даже коз своих лечила. Козы! Анка вспомнила: когда мама заболела – Галина приносила ей молоко и велела пить горячим. И прошло.
- Где же я козу возьму? Тут кроме волков и белок нет никого.
Ответ нашёлся сам собой, тем более, что дело как раз шло к вечеру. Только , как говорится, - скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Если до двери Анка ещё как-то добралась, то волна холодного воздуха тут же отбросила её обратно и голова закружилась, как на карусели. Злость на себя и свою слабость вылилась в нечеловеческом звуке, похожем на рычание, и она стала продвигаться вперёд единственным возможным способом – на четвереньках. Так добралась до спуска с холма, а там повезло, попалась хорошая, крепкая палка, опираясь на неё, получалось хоть как-то идти.
«Смотри, как намело за день! Интересно, у них всегда столько снега зимой? Вот бы сюда всех наших ребят, да на санках с этой вот горки!» И попробовать на лыжах всегда мечтала, у них на лыжах никто не катался, только в книжке про исследователей Севера читала.
«Только бы следы никто не нашёл».
Но скоро Анка поняла, что не только следы, но и её саму уже обнаружили. Обнаружили и следят. Несколько серых тварей, которые раньше всё-таки побаивались близко подходить, сейчас, видимо почуяли, насколько она ослабела и уже не прятались. Она стала громко ругаться и бить палкой по деревьям, уже не боясь людей, а наоборот, больше всего на свете желая до них добраться.
- А ну, кыш, пошли вон! А вот вам!
Только волки не обращали на это внимания и продолжали подходить ближе с разных сторон. Стоя уже посреди кладбища, Анка вспомнила про дерево, но ближайшие деревья были далеко, и ужас, висевший над головой, дождавшийся своего часа, вцепился в горло и стал душить, и случилось то, чего ещё никогда с ней не происходило раньше: она сдалась. Жуткие, звенящие несколько мгновений, когда понимаешь, что ты уже ничего не можешь сделать, рука с нехитрым оружием почему-то опускается, а из темноты светятся бесстрастные жёлтые глаза. И хочется молиться, но в голове звучит другая, страшная молитва, дай бог вам и вашим детям никогда её не услышать.
Вдруг волки попятились и, как будто из-под земли, перед Анкой возникло ещё что-то большое и рычащее. Через секунду она узнала того самого, странного пса. Волки посторонились, но не ушли, продолжая держать их в кольце, напасть не решались. Анка стала быстро пятиться в сторону деревни, размахивая палкой по сторонам, а пёс отбивал попытки приблизиться, видно было, что с волками он уже знаком. Те через пару минут, как по команде, исчезли в темноте. Анка доковыляла до сарая, забыв про следы и про всё на свете, чувствуя, что надо найти пристанище, иначе упадёт прямо здесь. Спаситель шёл рядом, шерсть на нём до сих пор стояла дыбом, а морда была в крови.
- Это ты их, или … Ну, ничего, я тебе сейчас рану обработаю, я умею. Дружок мой дорогой, дружочек, я тебя с собой заберу в землянку! Пойдёшь со мной?
Пробираясь мимо сарая, она нашла то, что искала - другую дверь и ввалилась внутрь. Зажгла принесённую с собой свечку и облегчённо вздохнула: две чудные бурёнки мирно жевали что-то. В другом углу, на соломе лежал телёнок. Анка побоялась бы трогать корову, зная, что они не даются чужим доить и искала бы погреб, но тут заметила один предмет и остановилась. Перед телёнком стояло ведро, а в ведре что-то так знакомо белело! Конечно же! Ничего искать не придётся, вот оно, молоко!
« Напьюсь, сколько смогу, а остальное с собой заберу. И завтра ещё приду».
Припав к чудо-напитку, она жадно втягивала его в себя, не замечая вкуса, а животные удивлённо смотрели на странного чужого человека. Немного передохнув, Анка всё же отметила про себя, какое оно жирное и вкусное, ничего вкуснее она ещё не пробовала. Ноги сами опустились на телячью подстилку из соломы, одной рукой она продолжала обнимать ведро, другой – гладила собаку, и ей стало казаться, что всё ещё будет хорошо, надо только немного отдохнуть, набраться сил.
- Дружочек, хочешь молочка? Нет? Тебя, наверное, хорошо кормят – вон ты какой мощный. Я таких собак ещё не видела. Я твоих хозяев сильно не обберу, мне немного надо, только бы очухаться.
Через несколько минут блаженства Анка почувствовала, как неумолимая сила придавливает её к полу, голова опускается на сено, и нет возможности пошевелиться.
«Э, нет, так не пойдёт!» - и попыталась встать. Не получилось. «Ну, ничего, если кто будет идти – я вон за теми мешками спрячусь. Да и кто будет ночью по коровникам ходить». И стоило только разрешить себе маленькую слабость, как по всему телу разлилось долгожданное тепло, и пришли дорогие образы, чтоб отвлечь от кошмаров исстрадавшуюся душу. Вот увидела Веру в красивом синем платочке, ласково улыбающуюся ей, Вера никогда не пользовалась тем, что старше, как это делали в других семьях, она всегда была лучшим другом. Мама, здоровая, помолодевшая, почему-то в свадебном платье, обнимала Анку, как в детстве, спрашивая, почему у её «красунечки» слёзки на глазах. Анка собиралась им всё рассказать, какая она смелая и сильная, но Вера погладила её по голове и сказала, что они и так всё знают, и гордятся ею. Надо было попросить Веру, чтоб она сходила к Галине и спросила, какие корешки попить, чтоб кашель прошёл, и где их искать, но тут подошёл какой-то мужчина. Кто это? Отец? Да нет, не похож, к тому же отец умер давно. Может, кто-то из родственников?
Она хотела спросить у Веры, но почему-то даже открыть рта не смогла. Испугавшись вдруг своей беспомощности, хотела найти в кармане припрятанный нож, но странная неподвижность сковала всё тело, а странный человек стоял и смотрел.
Тут Анка вспомнила рассказы про оборотней и вампиров, что они могут взглядом парализовать человека, а потом кровь выпивают. Страшный крик хотел вырваться из груди, а получился только слабый стон и всё погрузилось в мрак, где нет ничего, ни страха, ни мыслей, ни чужих людей.

А мужчина стоял и смотрел. Ему тоже было страшно. Он тоже вспомнил сказки, но про ведьм, которые ночью выпивают молоко у чужих коров, да так, что оно совсем пропадает. В том, что перед ним ведьма сомнений не было – странно одетая, с распущенными волосами и огромными чёрными глазами, которые сначала нагло уставились на него. Только молодая совсем.
«Как раз молодые – самые опасные, говорят, не боятся ничего. Эта, вон, не побоялась на Рождество прилететь. Где же её метла?»
Тут ведьма издала стон.
«Сейчас, наверное, кошкой обернётся, или волчицей!»
Ничего не происходило, а что-то решать надо, не стоять же так всю ночь.
«Притаилась, выжидает.»
Не выдержав странной ситуации, заскулил пёс.
- Асс, чужой! – мужчина указал пальцем на нечистую силу, но, конечно же, собаки боятся их, и тот только заскулил жалобно.
- Ну, ладно!
Он схватил стоящие в углу вилы и быстро подошёл к ведьме. Она продолжала неподвижно лежать. Только вблизи стало заметно, какое бледное и измождённое у неё лицо, торчащие скулы, костлявые пальцы. Бродяжка, скорее всего, нищенка приблудная, а не ведьма. Ободранная, грязная одежда. Одежда! Его глаза стали открываться всё шире, вилы опустились на пол. Сделав несколько шагов вперёд, мужчина и вовсе растерялся и стал похож на своего пса. Это та самая одежда, тот самый платок. Он сам его выбирал и покупал для своей родной, любимой, единственной. Для своей Анны.
Тут бродяжка приоткрыла глаза, пробормотала что-то.
- Ты кто? – спросил, наконец, хозяин дома. Никакого ответа.
- Ты – кто? – он указал на неё пальцем. Кажется, догадалась.
- Анна.
- Анна?!
Да что же это такое? Он зачем-то выбежал на улицу, потом вернулся, но она снова отключилась. Нет, конечно, это не его Анна, и даже не похожа совсем. Только платок… И собака… Ничего не понятно. Худая совсем. Может, заразная какая-нибудь? Ноги тряпками обмотаны.
«Пленная! Сбежала!» - дошло наконец до мужчины, и сразу всё стало на свои места. Кроме платка и имени. Он сел на стул и смотрел на Анку, совсем не представляя, что дальше делать. Пёс лежал рядом, переводя взгляд с одного человека на другого.
Тишину нарушил страшный кашель, вырвавшийся из груди девушки, она на мгновение приоткрыла глаза и тут же их закрыла. Повинуясь какому-то непонятному инстинкту, мужчина осторожно, с опаской, потрогал её лоб. Так и есть, жар, и очень сильный! Как быть? Просто оставить её тут до утра? А вдруг умрёт? И что ему потом делать с трупом? Просто, как ни в чём не бывало, закопать? А если не умрёт, позвать утром соседей и … что дальше? Отнести обратно в лес (кое-кто из соседей так и сделал бы), или сразу добить?
«Да что же это я, в самом деле!»
Как будто почувствовав что-то, она тихонько всхлипнула, ресницы задрожали и по щекам потекли слезинки, а губы еле слышно прошептали: «Мама». Слово, понятное на любом языке. Вдруг, ему стало стыдно: «Да ведь это ещё ребёнок совсем! Что она мне может сделать плохого!»
Через время, согревшись под принесённым из дома стареньким ненужным одеялом, девушка приобрела более живой вид. Боясь притронуться, хозяин дома просто сбрызнул ей виски и лицо настойкой, которой и сам пользовался при кашле. Другую настойку накапал в кружку с водой и остановился в нерешительности, не зная, как влить это в больную. Видя всё это, пёс ткнулся носом в девушку и стал облизывать ей лицо, та морщилась и отворачивалась, но глаза открыла.
- Асс, нельзя! – хозяин убрал собаку и поднёс к губам девушки чашку. Она сначала внимательно посмотрела ему в глаза, но лекарство выпила и снова закашляла. Потом что-то сказала, тихо, но уверенно, и он с удивлением заметил, что в её голосе совсем нет страха. Видя, что её не понимают, она показала на себя: «Анна», а потом на него.
- Карл, - удивлённо ответил мужчина. Девушка почему-то улыбнулась и, вспомнив вслух какую-то Клару, закрыла глаза.

Силы, поддерживающие Анку на протяжении последних дней, иссякли и огонёк жизни в измученном теле еле теплился. Сознание всё реже возвращало её в реальность из лихорадочного забытья, наполненного страшными образами, обрывками воспоминаний, непроходящей болью. Мама и Вера куда-то делись, вместо того комната наполнилась волками, скалящими зубы, но пришёл пёс и опять их прогнал, потом стали приходить немцы с автоматами и искали её, Анку, но не находили. «Наверное, я хорошо в сено зарылась и меня не видно.» Потом появился снова тот дядька и стал поить её чем-то горьким из кружки. «Это, наверное, чтоб я молчала. Ну хорошо, я буду молчать.» Но не удержалась и спросила:
- Ту кто? Ты наш родственник?
Судя по всему, родственник не понимал по-русски.
- Я – Анна. А ты?
Дядя кивнул головой и ответил:
- Карл.
- А, тот самый, который украл у Клары кораллы? А у меня и взять-то нечего, так что иди себе…

Рождество…
При этом слове у каждого в памяти возникают свои, только свои образы, запахи, звуки, как секретный пароль для самых светлых и добрых воспоминаний из детства. Кому-то вспомнятся лица родителей, свет в окнах родного дома, запах праздничного пирога, или ещё чего-то очень вкусного. Кто-то вспомнит шумные детские компании, ходящие от дома к дому и вымагающие у хозяев сладости ( в обмен на нескладно спетые песни), барахтанье в сугробах, подарок под елкой или под подушкой, самый желанный, даже, если это просто леденец на палочке. И, конечно же, необъяснимая уверенность в том, что чудо будет.
Хотя, есть люди, для которых Рождество - такое же обычное слово, как «песок» или «шкаф».
Совсем не любил этот праздник человек, нашедший в своём сарае бедную девушку. Не слишком жизнерадостный от природы, он последнее время становился особенно мрачным в рождественские дни: три года назад, за день до Рождества, умерла его жена, его Анна. Иногда ему казалось, что он тоже умер вместе с ней…
А тут ещё эта. Карл не представлял, что делать дальше. Лишние проблемы ему совсем не нужны, но и не выкинешь же живого человека на улицу в такой мороз! «Подожду, пока сама помрёт, а потом закопаю в лесу, да и всё тут!»
Но молодой организм девушки отчаянно боролся с болезнью. Крепкая от природы, она почти не болела в детстве, если не считать того случая, когда отравилась несвежей рыбой, да и тогда всё обошлось, правда ей пришлось выпить с полведра кислого молока. Сейчас Анка вообще не понимала, что с ней происходит, почему всё кружится, как будто она в лодке во время шторма, что за сила придавливает её к полу, что за странные картинки она видит вокруг себя.
Дядька, постепенно перешедший из мира призраков в живой человеческий образ, не пугал её. Поначалу он долго присматривался к ней, но как раз эти дни она почти не помнила, а, придя в сознание, вообще не могла, к своему ужасу, понять, как оказалась здесь. Притворяясь спящей, она украдкой наблюдала, как он сам доил своих коров и убирал за ними: «Интересно, где его жена? Может, уехала куда-нибудь? Да нет, вон, как ловко он с коровами управляется, привык сам.»
Теперь он оставлял два ведра с молоком: одно, в котором молока больше – возле телёнка, а другое, в котором совсем немного, - возле Анки. Может, в другое время она и обиделась бы, а сейчас её беспокоило одно: что немец будет делать дальше? Зачем ему это?
Зачем? Он тоже задавал сам себе этот вопрос. Когда-то, в детстве, он нашёл за домом, в дровах, целый выводок щенков и чужую собаку, грязную, некрасивую. Маленький Карл обрадовался своей находке и поспешил рассказать матери, а вечером случайно услышал, как она просила отца утопить непрошеных соседей в речке. Тогда он ночью, потихоньку перенёс их в мешке к старой, полуразрушенной мельнице, и ещё долго бегал, подкармливал всё семейство. При виде своих питомцев, он каждый раз радовался, играл с ними, хотя у него дома тоже была собака, и она тоже иногда щенилась, но каждый раз её щенков топили, как говорила мать: «чтоб не мешали». Только Карл никак не мог понять, кому же они мешали, а спросить об этом строгую, немногословную родительницу не решался.
Через несколько дней он принёс утром с собой кусок хлеба, завёрнутый в тряпочку, и оставил рядом с ведром. Анка поняла, что дядьку можно не бояться, а её практичный ум престал отягощать себя лишними вопросами, и стал приспосабливаться. Обмороки больше не повторялись, но лучше она себя всё равно не чувствовала, кашлять старалась потише, особенно в присутствии немца. Тот принёс какую-то горькую настойку в банке, подошёл к Анке и показал, что это надо наливать в кружку с водой и пить. Это был их первый разговор, если, конечно, его можно так назвать, но, честно говоря, она была и рада, что её сейчас никто ни о чём не спрашивает, никто не видит: когда ты занят борьбой за собственную жизнь – не до разговоров. Иногда ей казалось, что болезнь начинает отступать, но та возвращалась и снова впивалась в плоть, высасывая все силы, лишая сна.
Не только Анна не спала по ночам. Хозяин дома потерял покой с того самого дня, когда, как ему теперь казалось, сделал ужасную глупость и оставил эту приблудную в своём хлеву. Он боялся. Боялся, что её кто-нибудь увидит и тогда ему конец, или, - что она умрёт и придётся её где-нибудь закапывать, или, в конце концов, - что она заразная, вон как кашляет, он ещё не слышал никогда такого кашля.
Соседка Магда, у которой Карл покупал хлеб и пироги, заметила:
- Что-то ты совсем плохо выглядишь последние дни, не заболел случайно?
- Фрау Магда, я и есть больной человек, иначе был бы сейчас в другом месте.
Да, это знали все. Поначалу соседи удивлялись, когда его, здорового и не старого ещё мужчину вернули с фронта, говорили, правда, что он перед этим пролежал долго в госпитале, а больше никто ничего не знал.
Потом, конечно, стали замечать, что и разговаривает он иногда сам с собой, и левую ногу волочит, а бывает и вообще – на землю падает и лежит. Та самая соседка поспешила распустить слух, что он, наверняка ещё и ночью под себя ходит (как все контуженые).
- Да, но ты сегодня особенно бледный, Карл. Может, тебе надо продать одну крову, - тяжело тебе самому.
При этом в её голосе появилось что-то странное, и Карл поспешил домой, чувствуя спиной тяжёлый взгляд мужа соседки, тот всегда смотрел ему вслед, как будто хотел убедиться, что он уходит.
Тем временем Анка, немного придя в себя, почувствовала, что проголодалась, и с нетерпением ждала вечера, а с ним и кусочек свежего хлеба, и кружечку тёплого молока. Она даже немного злилась на дядьку за то, что он опаздывает.
«Похоже, он и в самом деле один живёт. Вот у них бабы глупые! У нас на посёлке такой справный мужичёк долго в холостяках не ходил бы».
Что бы отвлечься от голода, она начала вспоминать разные истории из жизни родного посёлка, а теперь казалось – вообще из какой-то другой жизни. Вспомнила, как их соседка, татарка, увела у одной из своих базарных знакомых мужа, несмотря на то, что он на пятнадцать лет её младше, и как разъярённая жена побила ей все окна. А парень этот погиб в самом начале войны, и тётка Галя с его женой, вернее вдовой, потом пили самогон и поминали беднягу. Или другой случай. Один местный пьянчуга сильно бил свою жену, маленькую, вечно болеющую женщину, а потом взял, да и пропал куда-то. И только через полгода случайно выяснилось, что она его спящего зарубала топором и закопала в огороде, а весной собаки отрыли. Её посадили в тюрьму, а маленькая Аня ещё долго после этого боялась сама ходить в огород…
Услышав приближающиеся шаги, Анка непроизвольным движением поправила волосы и тут же себя за это отругала: «Ишь, прихорашиваться вздумала!»
- Гутен морген, Анна.
От неожиданности Анка вытаращила глаза и закашлялась, но взяла себя в руки:
- Гутен морген, как тебя там, - дядя Карл.
За время своего побега она отвыкла даже от звука собственного имени, и оно казалось ей каким-то чужим.
«Чего это он вздумал разговаривать? Ничего не скажу! Надо бы дурочкой притвориться».
Сказано – сделано, сразу припомнила одного паренька, которому было уже лет двадцать, а он всё как дитё малое. Глядя, как большой, угрюмый дядька разговаривает с телёнком, она понимала, что ей надо стать чем-то вроде этого телёнка.
А Карл и в самом деле разговаривал, и с коровами своими, и с собакой. Правда, последнее время пёс всё чаще пропадал в хлеву, но скоро стало ясно, в чём дело: на бродяжке были вещи его покойной хозяйки, пёс узнал запах, он очень любил её, она выходила его, когда он ещё щенком сильно болел. После смерти Анны он несколько дней пролежал на её могиле, а потом Карл принёс его домой на руках, совсем обессилевшего.
Откуда вещи – тоже понятно, хотя про землянку он подумал не сразу, не был там с того самого года. Несколько лет назад, когда у них было много коров, они летом отводили их на дальние луга, за горой, там чудный клевер и прохлада в самые жаркие дни. Это Анна придумала, там и обустроили землянку, чтоб не носить туда-сюда вещи. Анна… Он быстро захлопнул шкатулку с драгоценными воспоминаниями, чтоб не раскиснуть и принялся чистить хлев.
Краем глаза наблюдая за девушкой, Карл заметил, что она улыбается. Только как-то не так, как-то странно.
«Господи, да она ж не в себе! Этого ещё не хватало!» - совсем растерявшись, он на минуту остановился. Почему-то чужое сумасшествие всегда поначалу вызывает необъяснимый страх, хотя большинство из них совсем не опасны. Но ведь был случай лет десять назад: поймали в лесу одного такого, он совсем одичал, нападал на людей с топором, и, говорят, ел их.
Анка поняла, что вместо жалости вызвала страх, и надо спасать положение.
- Валенки, валенки,
Ой, да не подшиты, стареньки!
Нельзя валенки носить,
Ой, да не в чем к миленькой ходить!
Это существо ещё и поёт, жалобно, продолжая улыбаться. Ладно, пусть сидит пока, там видно будет.

А певица почувствовала себя гораздо лучше, то ли благодаря пению, то ли от мысли, что, кажется, всё получается, хотя она по-прежнему не представляла, что будет делать дальше. Выбравшись ночью во двор и убедившись, что снега не стало меньше, а наоборот, с облегчением решила остаться. Одно только не давало бедняжке покоя – она страшно чесалась, вся, с ног до головы, и не удивительно: последний раз мылась ещё в плену, наверное, около трёх месяцев назад. Слава Богу, хоть вши не завелись.
Как-то вечером, устав от кровоточащих расчёсов, она неожиданно подала голос:
- Эй, дяденька, слушай, как бы мне помыться, а?
От звука её голоса немец сначала растерялся и, конечно же, ничего не понял. Тогда Анка отковырнула от стены кусок побелки и нарисовала на полу воду, как умела. Тот указал ей на ведро с водой.
- Да, вода, только мне больше надо.
Нарисовала человечка в тазу с водой и указала на себя. Немец долго смотрел на неё, потом вышел.
В бочке она ещё никогда не мылась, оказалось – очень даже можно. Большая купель пахла деревом и сыростью, кусок мыла тоже чем-то приятным. Анка сидела в воде, пока та не начала остывать, потом быстренько вытерлась и зарылась поглубже в сено, чтоб не замёрзнуть, сверху накрылась всем, чем только можно, а сердобольный хозяин ещё долго выносил ведром воду и ругал себя, ругал непрошенную гостью, и свою неприятную привычку – находить самому себе трудности.
На следующий день, утром, Карл открыл дверь и оторопел: несколько секунд он не мог узнать человека, лежащего на сене, даже мелькнула мысль, что ещё кто-то приблудился. И этот кто-то был весьма хорош собой. Приглядевшись, узнал Анку и почувствовал какое-то странное смущение, как будто он в чужом дворе, но быстро опомнился, и стал чистить навоз как-то слишком усердно. Его замешательства вполне хватило хитрой девушке, чтоб понять, в чём дело, и это огорчило её.
- Гутен абен, Карл! – неожиданно для себя самой она заговорила первая, вспомнив некоторые слова, и продолжая наблюдать за растерянностью бедного немца.
- Гутен абен, Анна.
Когда он закончил свою работу, она окликнула его и жестом попросила подойти. Потом нашла вчерашний кусок побелки и опять стала рисовать на дощатом полу. «Что ей опять надо?» - удивился такому нахальству Карл. Как оказалось – ничего. Анка указала на человечка в платьице и с косичкой:
- Их! (то есть «я» по-немецки).
Невозмутимое лицо собеседника огорчило её.
- Ладно, идём дальше.
Рядом с человечком появился домик, потом – две волнистые линии, судя по всему – вода.
- Это мой дом. А это – море, там, у меня, рядом с домом. Что ж ты бестолковый такой, а? Ладно, смотри!
Собрав всю свою фантазию, стала рисовать кораблик с парусами, а под водой – маленьких рыбок.
- Мер? – Догадался наконец Карл.
- Ну да, море, ну пусть будет мер. А вообще-то, я тебе скажу, все вы немцы не слишком умные. И разговариваете так, будто тявкаете, или каркаете по-вороньи, некрасивый у вас язык.
Зная, что он всё равно ничего не поймёт, Анка испытывала необыкновенное удовольствие, говоря всё это прямо в глаза.
- Гут нахт, Анна.
- Гут, гут, иди уже, топчешься всё, никак не уйдёшь.
При этих словах выражение её лица было таким дружелюбным, что Карл невольно улыбнулся в ответ и вышел в темноту, испытывая приятное чувство, будто он побывал в гостях, а не у себя в коровнике.

Прикинув в уме, сколько дней прошло, и,чувствуя, что ей становится всё холоднее и холоднее, Анка поняла, что пришел февраль, или, как более точно его называют, лютый. И, вообще, украинские названия месяцев ей больше нравятся: апрель – квитень, потому, что самые первые цветочки появляются, маленькие, невзрачные, но – первые, долгожданные. Май – травень, ну, тут всё и так понятно, жовтень – точнее не скажешь. И особенно – лютый, не «злой», или «холодный», а именно лютый.
Соседки-коровы тоже мёрзли, но не так сильно, как дитя человеческое, и Анка им даже немного завидовала, зарывшись в сено по самый нос. Начавший было проходить, кашель снова вернулся, но стал другим, каким-то клокочущим, мокрым. Карл хмурился и молчал, а через несколько дней, вечером, подошёл и сказал, не глядя в глаза:
- Пойдём.
- Куда это? Никуда я не пойду! – ответила Анка по-русски.
- Пойдём, Анна.
- Сказала – не пойду! Избавиться от меня решил, фашист проклятый?
Слово «фашист» Карл понял, открыл дверь и показал на дом:
- Майн хаус.
Анка не знала, что и думать.
- К тебе в дом? Зачем, не надо, не дай Бог – меня там кто-то увидит, что потом делать…
Они потихоньку вышли во двор, закрытый со всех сторон сараем, забором и домом. Первая прогулка за два месяца, и Анка поняла, что почти разучилась ходить: ноги не слушались, земля всё время уплывала. Асс радостно носился вокруг и валялся в снегу. Ей показалось, что до дома они шли километр, не меньше, так отвыкло тело от движения.
Наконец, оказавшись внутри, она устало опустилась на ближайший стул, тяжело дыша и рассматривая жилище, и, впервые за несколько месяцев чувствуя, что ей тепло, даже жарко.
- Хорошо у тебя, чисто, сразу видно – не бедствуешь ты… Или вы… Не холостяцкое у тебя жильё. А где твоя жена, а, Карл? Где твоя фрау?
При последних словах Карл обернулся.
- Да, да, фрау твоя где?
Он молча показал рукой вниз, потом вдруг передумал и показал вверх.
- Померла? Ай-ай ай… И, наверное, не старая была ещё? Да-а, бывает. У меня вот тоже отец умер, ещё не старый.
Тем временем немец поставил перед ней тарелку и Анка чуть не свалилась со стула: жареная капуста и две чудные колбаски, запах которых тут же вызвал урчание в животе. Рядом на столе появились две большие кружки с чем-то, но пока они Анку не интересовали, во всяком случае ближайшие две минуты, пока не опустела тарелка. Потом она отхлебнула из кружки и вытаращила глаза на немца:
- Пиво? Да ещё и тёплое? Зачем? И вообще, с чего это вдруг я должна пить с тобой? Может, ты ещё что задумал, так ты это брось, я ведь могу за себя постоять, не на ту напал!
Тот внимательно её слушал, но, судя по лицу, ничего не понял. Потом показал на кружку, постучал себя по груди, изобразив при этом кашель, и она догадалась, что, наверное, у них так лечатся, пивом, тёплым. А что, у себя на родине она не раз видела, как рыбаки водкой лечатся, то с перцем, то с мёдом. Карл не понял, почему хороший напиток так удивил её.
Комната, в которой Анке был отведён уголок, скорее была не комнатой, а кладовой: небольшая, без окон, только стол и лежанка на полу, но зато очень тёплая. С шумящей (то ли от пива, то ли от непривычного тепла) головой, не раздеваясь, Анка увалилась на нехитрую постель и последнее, о чём успела подумать – надо быть начеку.
Проснулась она, как ей показалось, скоро, во всяком случае – за окном ещё темно, утро не настало. Только, полежав немного и припомнив всё, что сквозь сон слышала, поняла, что это уже другой вечер, следующий.
Хозяина дома не оказалось, и была возможность осмотреться как следует. Большие комнаты, много всякой мебели (стулья, столы, шкафчики), всё говорило о том, что жить тут собирались долго и большой семьёй. Особенно впечатляли перины на кроватях, огромные белые подушки и такие же белые занавески на окнах, резные, узорчатые полочки для посуды, и такие же резные сундуки. От природы любопытная Анка еле сдержалась, чтоб не заглянуть хоть краешком глаза внутрь, что там. Зато отказаться от беглого взгляда в окошко не смогла, тем более, что половина окон выходила не во двор, а на улицу, туда, где виднелись другие дворы и дома. В ранних вечерних сумерках, конечно, толком ничего не разглядишь, разве что самый ближайший дом, такой же большой и красивый, как дом Карла, позже Анка узнала, что именно там он покупает замечательный, вкусный хлеб.

- Что-то ты, Карл, пироги с капустой полюбил последнее время, вдвое больше берёшь? – глаза фрау Магды назойливо изучали лицо Карла, может, она что-то заметила? Он тут же отогнал глупые страхи, напомнив самому себе, что соседка всегда проявляла к нему особое внимание, но на всякий случай ответил:
- Ваши пироги, как и хлеб, - просто замечательные, вот я и не могу себе отказать в этом удовольствии.
И, пока растаявшая женщина собиралась ещё что-то сказать, быстро вышел, спеша домой, только там он чувствовал себя спокойно, а, привыкшие за несколько лет к его отшельничеству соседи никогда не наведывались.
«Бедный старый Ганс,» - думал он, идя к своему двору, - «он же всё видит! Хотя, сам виноват – зачем было жениться на молодой! Взял бы себе какую-нибудь вдовушку, пусть даже и с дитём, так хоть спал бы спокойно, а не следил за каждым её шагом.»
Тут ему вспомнилось, как в детстве была у их соседа собака, овчарка, хорошая, крупная, её щенков быстро раскупали, так хозяин водил её к такому же породистому кобелю, в соседнюю деревню, а чтоб не нагуляла - держал в сарае, да ещё и на цепи. Но каково же было его удивление, когда однажды утром они обнаружили дверь сарая распахнутой, а цепь вырванной из стены вместе с гвоздями. Через несколько дней, правда, беглянка вернулась, но щенков того года никто и задаром не взял, уж очень они были неказистые. Невольно сравнив её с фрау Магдой, Карл весело рассмеялся.

«Да-а, странный всё-таки этот Карл, сам с собой посреди улицы смеётся. Надо бы с ним поосторожнее, кто его знает, что там в голове!» - думала Анка, глядя на него в тот самый момент из окна, - «но это ещё ничего, а вот когда рычит по ночам у себя в комнате, вот это да! Наверное, болит что-нибудь. Может, у него протез вместо ноги? Нет, не похоже, ходит хорошо. Только не зря , наверное его немцы на войну не забрали.
- Найн фенстер!
- Ухожу, ухожу. Да и кто меня там увидит.
Название некоторых вещей и предметов она как-то само собой запомнила, причём только тех, которые её интересовали, не утруждая себя большим. Зато, она придумала замечательный способ рассказать о себе: рисовала картинки.
- Вот, смотри, это мой дом, май хаус, вот это – сестра моя, Вера, это – мама (слово «мама» понято сразу). Это – море, мы живём возле моря. Точнее, они живут. Точнее –жили…
Анка на секунду опустила голову, но потом уверенно продолжила:
- Живут! И будут жить! И я буду с ними! Вот лодка, и ещё лодки, много лодок, видишь, а в них – рыбаки.
Поскольку рисовала она всегда неплохо, лучше всех в классе, то картинки получились довольно понятные.
- А это меня на поезде везут сюда, к вам в Германию. А это – завод ваш, мы там работали, понимаешь, арбайтен. А ты знаешь, что такое плен? Знаешь, как там обращались с нами? А если что – сразу расстрел! При мне двоих повесили.
Нарисовала виселицу и человечка на верёвке.
- Только я не стала ждать с моря погоды. Я убежала. Убежала от солдатов с автоматами и собаками, одна, голая-босая, в тряпках каких-то. Так что, как говорится, я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, и от волка ушёл, и не от одного волка, а от целой стаи, спасибо собачке вашей. И от тебя, медведь уйду.
Бегущий человечек на бумаге завершил рассказ, а горящие глаза и торжествующая ухмылка говорили сами за себя.

Старуха-зима не спешила уходить, цепляясь чёрными голыми ветками деревьев за воздух, как костлявыми пальцами. Но неумолимое солнышко светило всё дольше, сугробы становились всё меньше и серее, оголяя местами чёрную, влажную землю.
Просидевшая всю зиму как мышь в норе, Анка особенно чувствовала перемены снаружи, хоть и не ходила туда, так, изредка ночью выбиралась на крыльцо. Особенно невыносимо тянулись солнечные деньки, да ещё эти неугомонные птицы за окном, как будто дразнили её. Карл всё больше хмурился и ворчал что-то под нос, не зная, как быть дальше, и чем всё это закончится. Чтоб чужой человек жил у тебя в доме и об этом никто не узнал – вряд ли такое возможно.
«А почему бы и нет?» - думала в свою очередь Анка, - «Вон, в начале войны у Мамая сын дезертировал, все думали – пропал без вести в бою, а он, оказывается, просидел у папаши в подвале, пока немцы не пришли, только потом все узнали. А тут-то, в такой глуши, не то, что человеку – слону укрыться можно.»
Что бы как-то задобрить хозяина, она старалась найти себе работу, особенно стирала, зная, что мужики ужасно не любят это делать. Тот удивлялся, с какой ловкостью всё получается у такой молоденькой девушки, судя по всему, она из многодетной семьи, такие обычно с детства привыкают всё сами делать, ещё и за младшими смотрят.
«Только вот думает она много, часами сидит и всё думает, думает, интересно, как может девушка так долго сидеть неподвижно, как старик?» И вообще, она очень отличалась от девушек из их деревни, очень живых, упитанных, игривых, рано выходящих замуж, задумывающихся только над тем, какое имя дать своему очередному ребёнку. А ещё она песни поёт:
- Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…
С фашистской силой тёмною…
- Найн, Анна, найн!

- Ох, и славное у тебя пиво, Гильда, славное! Только мне уже домой пора, а то мой Ганс, не дай бог, придумает идти за мной. Он же, если свалится где-нибудь по дороге, то уже сам не встанет, пока его не поднимет кто-нибудь! Такое было прошлой зимой, когда дорога обледенела.
Подруги весело рассмеялись, то ли от выпитого пива, то ли представляя себе бедного Ганса в таком положении. Магда не скрывала своего отношения к немолодому мужу, тем более, когда он это не слышал.
- А что твой сосед, Карл, какой-то он стал последнее время мрачный, не твоя ли в том вина?
- Ах, если б так, я бы ничего не побоялась… Только я тут не при чём, самой интересно, что происходит.
- Может, он в городе кого-то нашёл? Он туда часто ездит, масло возит какому-то лавочнику, да ты и сама знаешь. А городские, они знаешь, какие! Видят – мужчина не старый ещё, крепкий, и к тому же есть что взять у него, масло там, мясо, а время сейчас сама знаешь какое.
Магда раздражённо посмотрела на подругу и та примолкла.
- А что, от Франца нет ничего?
- Нет. Я так переживаю. Если с ним что случится – я не вынесу этого!
- Вынесешь, куда ты денешься, двое детей, а она – «не вынесу».
- Как же я двоих сама подниму?
- Да подожди ты Франца своего оплакивать, он у тебя здоровый, как жеребец, и стреляет хорошо, лучший охотник в нашей деревне. А насчёт двоих – я тебе так скажу: пусть лучше трудно с двумя, чем совсем невмоготу без единого.
Искренне сочувствуя подруге, Гильда только вздохнула. С детства любившая возиться со всеми соседскими малышами, нянчившая всех своих племянников, Магда никак не могла родить своего, наверное, слишком стар уже Ганс.
- Послушай, а может тебе как-то намекнуть этому твоему Карлу? Ну, тут ты лучше меня разбираешься, или забыла, как по-молодости все лучшие женихи, и не только из нашей деревни, за тобой увивались?
- А ты думаешь, я не намекала? Только Ганса разозлила, а тому хоть бы что.
- Вот! Может, он мужа твоего боится? Да нет, вряд ли, конечно. А может, нашему вдовцу там, на войне, что-нибудь повредили, ну, мужское что-нибудь…, и ему теперь женщина и не нужна совсем?
Магда от такого предположения громко рассмеялась и долго не могла остановиться.
- Что смеёшься? Я слышала, мне мать рассказывала, ещё в первую войну такое было: один, из соседней деревни, вернулся таким после войны, на вид, вроде бы всё в порядке, а жил сам потом, только после смерти открылось.
- Нет, не то. Я по глазам вижу, он как будто издевается надо мной.
- Тогда иди и спроси!
- Как?
- Вот так, прямо сейчас и иди. По дороге домой. И Ганс не спросит, где была.
Две захмелевшие от пива женщины быстро нашли нужное решение, исполнение которого не требовало больших усилий, и давало одной надежду на приятные перемены, а другой – гордость собственной находчивостью и опытностью, как ей казалось.

Только осуществить задуманное, как всегда, было не так просто, как казалось вначале, сидя в тёплой кухне за кружкой пива. И даже дело не в том, что размытая талыми водами дорога и сумерки существенно замедляли продвижение к цели, а, скорее в том, что решительность куда-то улетучивалась по мере прояснения в голове.
Дом Вебера стоял немного обособленно от остальной деревни, почти все окна выходили во двор, в свою очередь закрытый со всех сторон заборами и сараями. Только одно окно виднелось с улицы и как раз сейчас светилось весёлым огоньком, как будто подзадоривая Магду, правда, подойти к нему было не так просто из-за разросшихся кустов. Но нет препятствий для женщины, решившей наконец заполучить того, кто сидит в её голове, как назойливый сверчок за печкой, как самое большое яблоко на самой верхней ветке, что ей какие-то кусты. Увязая в грязи, она вспомнила, что собиралась поговорить, а не подсматривать, и свернула к воротам.
Пробираясь вдоль забора, Магда заметила свет на крыльце и прильнула к самой большой щели, жадно всматриваясь внутрь. Карл стоял на ступеньках, глядя в сторону своих собственных сараев, напряжённо глядя, как будто искал кого-то, потом позвал:
- Асс! Асс! Ко мне!
Наблюдатель за забором облегчённо выдохнул: конечно же, собаку, кого ж ему ещё искать. Но в следующий момент пивной хмель окончательно исчез, причем так чётко и ясно в хорошенькой головке ещё никогда не было:
- Анна!
Сказанное еле слышно слово прозвучало, как боевой клич нечистой силы. Несколько секунд Магда уговаривала себя, что, наверное, безутешный вдовец слегка тронулся умом и теперь страдает, и уже собралась пойти утешить несчастного, как вдруг с ужасом отшатнулась: из-за сарая, оттуда, где виднелось за деревней кладбище, вышла она. Женщина, в какой-то накидке, под которой угадывалось что-то белое, продвигалась к дому абсолютно бесшумно, следом шёл пёс, покорно опустив голову.
Магда боялась даже дышать, чувствуя, как под платком действительно шевелятся волосы. Единственная мысль, прорвавшаяся сквозь ужас в сознание, металась между висками, ещё больше парализуя бедную женщину:
«Ведьма! Так и есть! Жёнушка! Они же в полнолуние силу имеют страшную, и вылазят…»
Медленно, боясь того, что может увидеть, Магда посмотрела вверх,где полная, желтоватая луна, как чей-то мутный, зловещий глаз, ждала её. Тут уже ни кусты, ни грязь не могли остановить несущееся напролом обезумевшее человеческое существо.

Весна для крестьян всегда самое непростое время года, а военная весна и подавно. Многие дома лишились своего хозяина, а растерянная хозяйка шла в свой огород и всё равно продолжала сеять и сажать, зная, что война обязательно приведёт свою сестру - нищету, которая будет душить всех, кого не забрала первая.
Жители маленькой немецкой деревни, название которой звучало то ли как «под горой», то ли как «за горой», Анка так толком и не поняла, никогда не бедствовали, любили вкусно поесть и выпить хорошего пива, потому не были готовы к таким переменам.
- Магда, ты опять собрала целую корзину для этой попрошайки Гильды! – густые брови старого Ганса предупреждающе сошлись на переносице.
- Ты же знаешь, как ей сейчас с двумя детьми, к тому же она всё-таки моя родственница.
- Самим скоро жрать нечего будет!
Жена молча выскользнула за дверь.
«Странная она стала какая-то после того вечера, когда заявила, что на неё волк напал возле моста, потому её всю и трусит. Нет, похоже и вправду чего-то испугалась, только насчёт волка – врёт, тот одежду порвал бы. Что-то тут не так.» Одно радовало: жёнушка наконец-то перестала таращиться на этого Вебера, даже наоборот, старалась поскорее уйти.
«А если специально, притворяется! Сговорились, и водят меня за нос, старого дурака!»
Может, на том всё и кончилось бы, но по какому-то необъяснимому жизненному закону, как раз в этот момент мимо их дома проехал… конечно же Вебер.
«Масло возил в город. Рожа довольная, наверное, хорошо продал.»
Но вдруг мысли повернули в другую сторону и, заснувшая было под сердцем змея - проснулась, вцепилась с новой силой в свою жертву.
«А жёнушка моя – не к нему ли побежала? Так и есть!»

От нечего делать Анка снова вымыла полы и почистила большую тяжёлую жаровню, взбила подушки, и, пользуясь отсутствием хозяина, заглянула в большой дубовый шкаф в его комнате, где ещё раньше успела заметить женскую одежду, оставшуюся, конечно, от его жены. Добротные вещи отличались от того, что одевают на себя женщины и девушки в Бердянске, и Анка не удержалась, облачилась в самое красивое платье, похожее на цветущую вишню. Повернувшись к зеркалу, она на секунду замерла, одновременно восхитившись и огорчившись: смотревшая оттуда девушка показалась незнакомой, взрослой, худой, осунувшейся, но всё равно, красивой.
Нехотя расставшись с чудо-платьем, она вернулась в кухню и села возле тёплой грубы, жуя кусок вчерашнего хлеба, ничуть не высохшего за ночь. И вообще, вкусный хлеб у этой мельничихи, Магды, Анка пару раз видела её украдкой, видела, как та смотрит вслед Карлу и всё поняла. Тот толстый старый дядька, судя по всему – её муж, мельник, а она ещё не старая, вот и поглядывает на соседа, только он, почему-то, абсолютно ровно дышит в её сторону. Оно, конечно, понятно: Анка, когда маленькая была, видела, как один сосед спалил своему подлому куму лодку, хорошую, новую, по той самой причине.
Наконец она услышала шум возле ворот и радостный визг собаки, и чуть было не кинулась к двери, но заставила себя остановиться у окна. Карл, весело насвистывая, разгружал покупки, отмахиваясь от приветствий Асса, взял наконец самую большую корзину и направился к дому, как вдруг Анка замерла от неожиданности: медленно, шаря глазами вокруг, через незакрытые ворота во двор ввалился тот самый старый мельник. Пёс, забывший на время о своих обязанностях, тут же бросился к нему с громким лаем, но было поздно, тот стоял возле хозяина и недобро ухмылялся.
- Здравствуй, Карл. Как съездил? Говорят, цена сейчас хорошая.
Хозяину пришлось двумя руками удерживать за ошейник пса, не привыкшего к чужим визитам.
- Здравствуй, Ганс. На цену не жалуюсь. А ты тоже решил возить?
«Интересно, а что ты так побледнел, сосед? И руки вон дрожат.»
- Да где уж мне. Возраст не тот, чтоб ездить, да и жена молодая дома… Газеты, смотрю, купил? Это правильно, всегда надо знать, что вокруг творится, а то можно и с носом остаться.
Говоря это, он сверлил глазами бедного Карла, наверное, стараясь выглядеть угрожающе, но добился противоположного – тот тоже оказался не из робких.
- А можно и без него, если совать этот самый нос куда не надо!
- А это что? Карл, ты, оказывается, сладенькое любишь? - Взяв сверху газету, непрошеный гость увидел под ней конфеты, леденцы и две плитки шоколада. – Говорят, от сладкого зубы болят.
Наблюдавшая за этим из-за занавески, Анка впервые видела Карла таким, казалось, он выбросит деда прямо через забор, но старость вовремя поняла превосходство молодости, и ревнивец медленно развернулся и вышел.

Привезённые газеты заверяли, что доблестная немецкая армия вынуждена временно, только временно уступить свои позиции, но скоро всё изменится. Чтоб понять написанное, Анке не надо было знать немецкий, достаточно посмотреть на снимки и вспомнить, что писали военные газеты там, дома, - то же самое. Да и вообще, её это мало интересовало, гораздо больше интересовали те самые злополучные конфеты. Сам же хозяин дома, только начав читать – тут же скомкал газету и бросил в печь; пошёл заниматься своими обычными делами: весенняя земля готова была принять в себя и дать жизнь всему, что посеют. Последнее время Карл стал ещё угрюмее, чем обычно: он наконец принял решение и думал, как лучше его воплотить.
« Уже потеплело совсем, пусть идёт обратно в лес. Ничего, не пропадёт как-нибудь. Пусть даже в землянке прячется, мне всё равно, если что – скажу, что знать не знаю, кто такая. Пусть даже возьмёт на первое время, что надо, спички там, крупу, одежду. И всё, хватит с меня!» Тогда ему становилось неприятно от того, что он собирается это сделать и даже появлялось какое-то чувство вины.

В Бердянске тоже у всех, живущих на посёлке были огороды, но Анка никогда не видела таких, как здесь, даже то немногое, что удавалось подсмотреть из окошка, почему-то огорчало её.
«Что ж такое, почему у них всё так справно получается? И грядки – как под линеечку, и коровы не в навозе по уши, и дома чистенькие, ещё и цветы под каждым окошком!» Похожие домики она видела в своей детской книжке, в сказке про Белоснежку и семь гномов. «Вот и я тут, как та Белоснежка. А вон и гном пошёл. Хотя, этот больше похож на Карабаса-Барабаса… А что живут они так – ну и что! Зато у нас веселее, хоть в гости ходят друг к другу, песни поют. И у нас море есть! И рыба, а у них тут какие-то головастики и всё, знаем, ловили.»
- Анна, мне завтра надо опять уехать в город. (Сказанное она поняла). Пожалуйста, не подходи к окну, совсем не подходи. ( Эту фразу она уже знает наизусть). Может, тебе что-то надо? ( Ух ты, ей понравилось услышанное!)
- Конечно, конечно, если вас не затруднит, как сказать… Битте… Рыбы хочется страшно. Ры-бы! Не понятно.
Представление, которое можно было бы назвать «плавающая по комнате большая рыба» тоже осталось непонятым, тогда Анка прибегла к уже проверенному способу: принесла бумагу с карандашом и нарисовала. Получилось точно, как в сказке о рыбаке и рыбке, и художник остался горд собой. Карл немного подумал и кивнул.

Долго не могла прийти в себя бедная Магда. Несколько дней она вообще не выходила из дома, притворившись больной, мало разговаривала и недоверчиво присматривалась вечером к темноте за окнами. К подруге выбралась только через пару недель, да и то днём.
- … Может, всё-таки показалось, а? Пива мы с тобой в тот день хлебнули хорошо…
- Какое пиво! Я видела её – как сейчас тебя вижу, только чуть дальше! Вот говорила я, давно говорила, что она – ведьма, так и оказалось. Теперь вполне понятно, почему он ни на кого не смотрит – её ждёт. Каждый раз, как полнолуние, так и жёнушка приходит.
- Какая она стала? Одни говорят, что ведьмы старые, вонючие, а другие – что молодые, с роскошным телом; а некоторые – что у них рыло свиное, хвост и язык змеиный…
- Только мне что-то совсем не хотелось рассматривать её, когда вокруг ни души! Если б ты видела, как я бежала, я так в молодости никогда не бегала.
- Да-а-а…
Наконец, после долгих обсуждений самого главного события наступила тишина, но ненадолго – там, где больше одной женщины долго тихо не бывает.
- Ну а ты-то как? Письма так и не было? Ну, это ещё ничего не значит, мой Ганс говорит, что, может, в плен попал, а если бы погиб – то тебе обязательно сообщили бы.
Гильда только вздохнула в ответ, она старалась не думать об этом, но дети, очень похожие на мужа, постоянно напоминали о нём своими голубыми как небо глазёнками. Младшенькая, как всегда, не отходила от своей любимой тётки, «тётя Мада» всегда приносила вкусные пирожки, которые сама пекла.
- Эх, Магда, тебе бы своих трое-четверо, конечно когда война закончится… Ведь она рано или поздно закончится… Не может же так быть вечно…

Решив, что к рыбе очень хорошо сварить картошечки, Анка начистила её целую кастрюльку, порезала и села ждать.
«Что-то Карл сегодня долго, слишком долго. Хоть бы не случилось чего, а то снова в лес ой как не хочется» - подумала она, разглядывая через окно виднеющуюся вдалеке вершину горы, той самой, и вдруг с удивлением поняла, что к беспокойству за себя примешивается ещё и беспокойство об этом странном чужом человеке, хозяине дома.
- Вот ещё! Буду я за немца какого-то переживать, ещё чего не хватало.
Иногда её мучила совесть, что живёт тут и ест немецкий хлеб, в то время, как весь советский народ… Но врождённая практичность и приспособляемость тут же оттесняла комсомольские мотивы, и Анка успокаивалась. Не оставляли только мысли о маме и сестре, никогда не оставляли. Господи Иисусе, сыне Божий, помоги им.
Вернувшись домой, Карл застал её с заплаканными глазами, но не грустной, она сразу побежала ставить картошку на огонь, а вернувшись, спросила:
- Ну что, была там где-нибудь рыба? Ры-ба?
Карл гордо указал на стол. Анка радостно взвизгнула и обернулась… Потом мысленно радовалась, что он не видит сейчас выражение её лица, постояв несколько секунд как вкопанная. На столе, в стеклянной банке из-под варенья, наполненной водой, плавала небольшая красивая рыбка, золотистая, с длинным хвостом. Анка медленно перевела взгляд на свой утренний рисунок и собрала всю силу воли, чтоб не расхохотаться, осторожно взяла банку в руки, разглядывая сказочное чудо внутри, и повернулась к Карлу.
- Данке, данке вам большое! Она просто чудо!
Оказалось, чудо можно выменять у старого университетского профессора биологии за хороший кусок масла, наверное, за масло сейчас можно выменять что угодно.
Чудо таращило на неё через стекло огромные глаза и открывало рот, как будто хотело что-то сказать. Так и уснула Анка, прямо за столом, обняв руками банку, а Карл долго ворочался, задавая себе один и тот же вопрос: зачем ему всё это.

Ревность как червь, пожирала старого Ганса изнутри, он всё придирчивей следил за женой, за каждым её шагом, а она проклинала тот день, когда родители уговорили её выйти замуж за хорошо живущего мельника, конечно, они хотели как лучше.
Сосед, как и раньше, покупал хлеб, бодро выглядел, даже как-то помолодел.
« Оно и понятно: ведьма, видать, его зельями всякими поит, он ей нужен сильным, что б помогал в делах её чёрных!»
Самого Карла тоже удивляла перемена в соседкином поведении и он надеялся, что Ганс тоже перестанет на него поглядывать недобро. Ошибался, наверное, ему посчастливилось не познакомиться с ревностью, одним из самых живучих кровопийц. Даже не имея никакой подпитки, она способна долгое время спать где-нибудь в укромном уголке, и возродиться при первой же возможности, как гады возрождаются весной, что и случилось.

К началу лета Карл перестал ездить в город, коровы стояли с раздувшимися боками, ожидая своё очередное потомство, да и город заметно обеднел, покупали лишь самое необходимое, только военные, заполонившие всё вокруг продолжали неплохо выглядеть. Опасаясь их пришествия в деревню, Карл наконец решил поговорить с Анкой и попросить её уйти обратно в землянку, или ещё куда-нибудь, убеждая самого себя, что и так много для неё сделал, а ему это может и жизни стоить, тем более, что она совсем потеряла осторожность последнее время.
Анка любила по вечерам пробираться в хлев и проводить время с бурёнками, даже разговаривала с ними, а те как будто даже слушали, переставая жевать.
- … Да, вот так я сюда и попала. Ну, а дальше вы всё и сами видели. Если бы не Асс – неизвестно сидела бы я тут. Ах ты, морда лохматая, гроза волков! Что, спину почесать? Давай, почешу.
Слышавший иногда голос в сарае, хозяин дома удивлялся:
« Наверное, у них там принято с животными разговаривать, обычай такой, говорят, индусы вообще – молятся коровам. Только бы её никто не услышал!»
Чистя щёткой круглые гладкие бока, она приговаривала:
- Вот, теперь ты у меня самая чистая и красивая. А молоко у тебя вкусное-вкусное, я такого никогда в жизни не пробовала.
Иногда Анка тихонько пела, почему-то только тут, в коровнике её душа просилась петь, а неискушённые слушатели прямо-таки замирали, повернув в её сторону морды.

Июльская жара высушила всё, что только могла и люди потянулись в лес за дровами, кто собирал хворост, кто рубил сухостой, живые деревья почти не трогали, что весьма удивило Анку, тайком наблюдавшую за проходящими по дороге подводами.
Уходя утром, Карл просил её не подходить к окну и все откладывал разговор, тщательно закрывал ворота и дверь, оставляя на крыльце грозного сторожа, и тоже направлялся в лес, то и дело оглядываясь. Возможно, причиной был расположившийся в соседней деревне какой-то особый полк.
В лесу к нему наконец-то вернулось спокойствие, выбрав самые тонкие неживые стволы он принялся рубить их с таким азартом, что и сам удивлялся. А, когда сел передохнуть, с удовольствием вспоминал, как они ходили в лес с женой, его Анной, он вот так же рубил деревья, а она собирала малину. Она везде, где только можно, сопровождала его, чем вызывала насмешки соседок, но ей было плевать на все насмешки, да и на самих соседок. Только он один был нужным и важным в её жизни… Карл схватил топор и с силой вонзил его в ближайший ствол, так, что тот сразу затрещал и переломился.

Уставшая от выпекания хлеба в такую жару, Магда тоже не собиралась сидеть дома, на то были причины: во-первых, чтоб не видеть вечно недовольного мужа, во-вторых – они с Гильдой нашли земляничную полянку и частенько туда наведывались. Дождавшись, пока Ганс уедет в соседнюю деревню, покупать приглянувшегося хряка, она схватила корзинку и побежала к подруге, и, конечно же, взяв детей, они весёлой юрбой отправились в лес.
Лес… Если ты вырос в городе, или в степи, - он покажется тебе загадочной обителью невиданных животных, а, может, даже каких-нибудь гномов и эльфов, если, конечно, твоя душа ещё не успела повзрослеть. Для людей же, привыкших к нему с рождения, лес – такая же нужная и полезная вещь, как, скажем, огород или пастбище, он греет и кормит, лечит и, если надо, прячет чьи-то тайны.
Вернувшись домой и не застав там жену, Ганс не удивился, почему-то, дорогой домой, он чувствовал, что её там нет, испытывая при этом злость и ещё какое-то противное чувство, не дававшее ему покоя последние пару лет. По пути к дому Гильды это чувство усиливалось, он шёл всё быстрее, тяжело дыша, сжимая в руке ружьё, которое вообще непонятно как там оказалось, а главное – зачем?
Конечно же, Гильды не было дома, кто бы сомневался, наверняка пошла в лес, какую-нибудь дрянь собирать, да и чёрт с ней, а вот жёнушка – где? Бродить по лесу она не станет, она и в огород-то лишний раз не выйдет! Гансу казалось, он знал, где жена ещё до того, как приехал домой, терпению пришёл конец, он не позволит так с собой…
Приблизившись к ненавистному логову, ревнивец стал осторожнее, но не от страха, пробирался, прячась за заборами и деревьями. Окна, как всегда плотно закрыты. Ещё бы! Ворота тоже. Конечно! Попытка силой их открыть ничего не дала, а только добавила злости. Хорошие ворота, тяжёлые, и забор высокий, собака за забором просто разрывается, а он немолодой уже человек, со слабым сердцем должен стоять тут, как клоун на ярмарке, а они там смеются над ним! На мгновение Гансу стало жалко себя, губы задрожали и запал начал было угасать, но в следующее мгновение ему показалось, что он увидел в единственном, выходящем на улицу окне, за занавеской, женский силуэт, явно женский. Взревев, как зверь, он ударил ногой ворота и пошёл вдоль забора, под яростный лай, ища брешь в крепости противника, и нашёл, этим же путём когда-то попала сюда Анка. Анка, так неосторожно подошедшая к окну, мечущаяся сейчас по комнатам в панике, то решив выбраться в окно, то спрятаться под кровать, и в конце концов подперев дверь столом, как будто это остановит чудовище за забором. Но самое главное – она не понимала, почему этот человек ломится во двор и почему он так разъярён, и от этого непонимания становилось ещё страшнее, её трясло, зуб на зуб не попадал, из горла вырывались какие-то странные звуки, похожие на вой. Впервые после её побега из плена враг был не просто чем-то безликим, предполагаемым, он стал конкретным человеком, стоящим там, за дверью, с ружьём в руках и что-то рычащим.
«Что происходит, что я ему сделала, неужели они и правда такие звери, как рассказывали…»
Чудовище ударило по двери с такой силой, что Анке стало трудно дышать. Второй удар, от которого Анка отпрыгнула к противоположной стене. Собака уже вместо лая издавала какой-то свист и харканье. Третий удар. Анка обхватила голову руками, продолжая шептать:
-… и оставь нам долги наши, яко и мы оставляем должникам нашим…
Ещё удар. Она подползла к еле держащейся двери.
Следующий удар стал последним. Дверь разлетелась, и в следующий момент Оно ввалилось внутрь.
Стоящая за дверью, Анка увидела перед собой лысый блестящий затылок и жирную шею…
Потом увидела свои руки, сначала даже не поняла, что это её руки…
Тяжесть, какая-то тяжесть в руках, что это? Топор? Откуда он взялся? Все эти мысли промелькнули где-то далеко и очень быстро. Топор поднялся вверх. Глаза зажмурились. Зачем?
… Она услышала, как большое, тяжёлое существо перед ней рухнуло, перед тем издав последнее, хриплое рычание. Анка открыла глаза, и, как-то сразу обессилев, тоже опустилась на пол. Она сидела рядом и следила, не выпуская из рук топор, чтоб враг не двигался. А он и не двигался. Только там, где недавно блестела лысина – теперь кровь. Много крови. И на полу кровь. И на руках. Может, она и не поверила бы своим глазам, но чувствовала кожей противную, тёплую липкость.

Лесоруб возвращался домой в хорошем настроении, насвистывая что-то под нос, но, подходя к воротам, начал ощущать беспокойство: Асс на цепи лаял, причём, как-то очень непривычно, жалобно, с подвыванием. Карл распахнул ворота. Пёс, забившийся под крыльцо, поджавший хвост, и не смотрящий в глаза, как будто чувствовал себя виноватым в чём-то. Подойдя ближе, хозяин дома похолодел: высаженная дверь доказывала что-то плохое. Что? Что там, внутри? Никогда ещё ему не было так трудно преодолеть какие-то десять ступенек.
Последний раз он видел такое там, на фронте…
Сразу узнав в лежащем на полу старого Ганса, он подбежал к девушке:
- Анна! Что тут случилось? Как ты? Он не тронул тебя? Анна!
Она медленно подняла глаза и зарыдала, при этом тело её стало трясти, а лицо исказила жуткая гримаса. Только сейчас Карл заметил в её руке большой старый топор, весь в крови…
- Это ты? Его… - страшный смысл произошедшего наконец стал понятен.
Он сел рядом на пол и закрыл лицо руками. Потом, как будто вспомнив что-то, стал медленно вынимать топор из Анкиной руки, пока, наконец, её посиневшие пальцы не разжались.
- Вставай, Анна. Надо убрать его отсюда поскорее, пока не поздно. Давай, давай, вставай! Наделала делов, а разгребать кто будет?
Смысл его слов она, конечно же, не поняла, но строгий, приказывающий голос оказался тем единственным, что способно было вывести её из оцепенения.
До наступления темноты чужой глаз уже не нашёл бы никаких следов произошедшего в доме Вебера: дверь по-прежнему стояла на своём месте, а чисто вымытый пол мог бы говорить об аккуратности хозяина, хоть и вдовца. Наверное, Анка ещё долго не пришла бы в себя, но данные ей Карлом капли, всего несколько капель в стакане воды, подарили ей сон до обеда следующего дня.

Приблизительно в то же время фрау Магда стала понимать наконец, что муж пропал. Поначалу она думала, что он на охоте, может быть, заночевал в лесу, если не сам пошёл, потом, оббежав знакомых, узнала, что все дома; предположила, что, может ему нехорошо стало (такое случалось и раньше) и он вернётся утром. Утром надеялась, что придёт к обеду. После обеда, собрав несколько добровольцев-соседей, ходили по окрестному лесу, безрезультатно. Лишь к вечеру она поняла, что произошло что-то плохое, к страху примешивалось почему-то ещё и чувство вины, а ещё больше ей стало жалко себя, ведь кроме мужа у неё не было родных людей. Вебер, который тоже участвовал в поисках её мужа, так как хорошо знал лес, всячески успокаивал её:
- Вот увидите, фрау Магда, Ваш Ганс поохотится и вернётся. Охота, она, бывает, так увлечёт, если зверя подранишь – несколько дней будешь за ним идти.
Молча слушая людей, пытающихся ободрить её, Магда в глубине души чувствовала - все вокруг тоже понимают, что случилось, вопрос только – как случилось и где. Если бы старый филин, живущий за речкой, мог рассказать, где находится могила старого Ганса, да и не могила, а просто холмик с зарубкой на дереве, и кто его туда положил прошлой ночью… Но, слава богу, Соломонов язык отнят у людей, иначе трудно им пришлось бы скрывать свои тайны.

А жизнь обростала новыми событиями и они постепенно оттесняли старые, тем более в военное время. Вести с фронта становились всё мрачнее, лица окружающих – тоже, это было заметно даже Анке, подсматривающей за ними украдкой. Кажется, она уже видела такое, только там, далеко, там, где почти всё разрушено, где погибших и убежавших больше, чем оставшихся.
Постепенно Анка пришла в себя, насколько это возможно после случившегося, одно только заметил Карл – она перестала петь свои песни. Совсем перестала. А он больше не думал над тем, как отправить её в лес, тем более, что стало холодать, решил подождать до весны, и тогда уже точно скажет…
Еле справляясь с работой, которой теперь стало вдвое больше, Магда постепенно смирилась со своим новым положением, да и не имела особо времени на раздумывания, еле успевая выспаться. Иногда, видя её колящей дрова или с мешком на плечах, Карл испытывал чувство вины, тем более, что она как будто злилась на него, почти не разговаривала. Может, он успокоился бы, если б узнал, что теперь она злилась на всех, на весь мир вокруг себя. Единственным утешителем, как и раньше, была старая подруга:
- Да ты посмотри на себя в зеркало, тебе ли быть одной! Вот подожди, война закончится, всё вернётся на свои места.
- Когда она закончится! Только хуже и хуже! Придётся корову продать, сама не справлюсь. Тёлочку оставлю, а её продам. Да и опасно становится – вдруг отнимать начнут.
- Да, без коровы, конечно плохо, уж я-то знаю.
Тут Магда не выдержала:
- Да что корова, мне жить тошно! Кому я нужна? Никому.
Маленькая дочка Гильды обняла тётку за шею:
- Не надо, тётя Мада, не плакай!

- Послушай, Карл, что-то хлеб стал не такой вкусный, как раньше.
Карл удивлённо посмотрел на Анку: во-первых, он никак не мог привыкнуть к тому, что она всё лучше говорит по-немецки, смышлёная, а во-вторых – неужели она не знает, чей хлеб?
- Оно и не удивительно, бедная женщина еле справляется сама.
- А кто она? Она тебе нравится?
От такого вопроса он опешил и потому ответил не думая:
- Та, мужа которой ты убила.
И тут же пожалел о сказанном: Анка вздрогнула, опустила плечи, и просидела весь вечер в углу, иногда она произносила какие-то слова, и казалось - в его адрес.
- Козёл немецкий. Меньше надо было по замужним бабам бегать. Ходит, как павлин, по деревне, а потом удивляется.

Немцы оставляли город за городом, коров в деревне становилось всё меньше и меньше, в окрестных лесах стали появляться грязные, голодные бродяги – то ли дезертиры, то ли отчаявшаяся городская беднота, старавшиеся не попадаться на глаза, или наоборот, приходящие в деревню попрошайничать. Случалось, и воровали, поэтому всё съедобное селяне прятали, кто как мог: кто в огороде закапывал, кто дома в погреб опускал, собак на ночь не привязывали, и ружьишко, кто имел – держал наготове. Карл тоже держал, тем более, что, в конце концов единственная корова осталась у него, а врождённое упрямство не давало покориться обстоятельствам, лишив сна и покоя.
- Зря вы, дядя, стараетесь. Ваши не смогут отнять – так наши, если придут, - точно заберут, - пыталась убедить его Анка, хотя ей и самой очень не хотелось расставаться с таким вкусным, чудесным молочком, но она уже жила когда-то там, где всё становится с ног на голову, где понятия «свое» и «чужое» оттесняются одним – «выжить», где отнять могут не только что-то съедобное, но и жизнь, и никто вокруг этому уже не удивится – «время такое».
Больше всего ей не хотелось расставаться с маслицем, намазанным на кусочек белого хлеба, да вот только с хлебом уже пришлось расстаться: соседка перестала его продавать, сказала, что остатков муки ей самой еле хватит. Анка попробовала сама печь, да где уж там, не так то это просто оказалось, пришлось обходиться блинами и лепёшками всякими.
Тогда Карл погрузил на небольшие санки мешок муки и явился к Магде.
- Фрау Магда, я бы хотел, чтоб вы и дальше пекли для меня хлеб.
Та стояла посреди своего двора совершенно растерянная.
- Только теперь делайте сразу два каравая, один я буду забирать, а второй оставляйте себе в качестве платы.
Магда молчала.
- Вы согласны?
Она молча кивнула.
- Тогда я завтра приду за своим хлебом. До свидания.
Почему-то в тот вечер долго не гас свет в её окошке, хоть и хлеба уже лежали на столе, накрытые полотенцем, а всё не спалось ей. Может, причиной было завтрашнее Рождество?

Войны приходят и уходят, а Рождество остаётся, неподвластное ничему. И появилась на столе белая скатерть, а на ней - всё, что можно было найти в доме самого лучшего, посредине, как царь на троне, - жареный гусь, самый большой. Карл достал из чулана бутылку вина, купленную ещё летом в городе, и собирался идти за хлебом, как вдруг раздался стук в ворота. Переглянувшись с бледной, дрожащей Анкой, он тихо сказал:
- Быстро, в сундук.
Несколько раз старый резной сундук служил ей укрытием от пришедших, она быстренько впрыгнула внутрь, оставив маленькую щель для воздуха, и стала напряжённо прислушиваться.
Открыв ворота, хозяин дома на секунду растерялся от увиденного: соседка, свежая и румяная, стояла там, держа перед собой большой белый свёрток, и, чёртовка, была так хороша.
- Я принесла ваш хлеб, господин Вебер. А ещё подарок к Рождеству – большой праздничный пирог с яблоками.
Более чем довольная произведённым впечатлением, она протянула сверток, продолжая хитро улыбаться:
- Мы же с вами соседи, как никак, тем более – сегодня праздник такой.
То, что прозвучало после, удивило не только её, но и самого сказавшего:
- Я очень рад Вам, Магда, проходите.
Долго уговаривать не пришлось и гостья мигом впорхнула в дом. При виде праздничного стола остановилась, удивлённо посмотрела на хозяина:
- Вы кого-то ждали?
Прочитать что-то на лице Карла было невозможно:
- Ждал, вдруг кто-нибудь вспомнит о немолодом одиноком вдовце. Получается – Вас ждал.
Он сам не успевал подумать, что говорит, слова вырывались откуда-то изнутри, а в голове вообще творилось непонятно что. Соседка тоже растерялась: армия, пришедшая завоевать, оказалась на праздничном пиру вместо поля боя. Неуверенно улыбаясь, Магда поместила в центре стола свой замечательный пирог и огляделась кругом.
- Как у вас чисто, Карл, у одинокого мужчины редко бывает такой порядок в доме. Кажется, как будто ваша жена до сих пор живёт в этом доме.
Произнеся последнюю фразу, она резко обернулась и посмотрела прямо ему в глаза, пытаясь застать врасплох, но всё зря.
- Фрау Магда, давайте сядем за стол и выпьем хорошего вина, праздник всё-таки!
…Не на шутку испугавшись поначалу, Анка постепенно успокоилась, сидя в сундуке и прислушиваясь к происходящему в соседней комнате. В отличие от хозяина дома, она быстро поняла, зачем пришла соседка, даже язык понимать не обязательно, достаточно послушать, как та говорит и смеётся, именно – как. Сначала Анка слушала с интересом, потом начала раздражаться:
« Посмотрите на неё, припёрлась и сидит тут! Гуся жрёт, которого я лично жарила!» Но тут же поняла, что не в гусе дело. А в чём?
Тем временем голоса в соседней комнате становились громче, смех – чаще, потом эти самые голоса спели какую-то немецкую песенку, а потом Анке вдруг стало так одиноко и грустно в этом чужом доме, чужой жизни, и она заплакала. Но это были не слёзы страха или отчаяния, - так плачет потерявшийся ребёнок; она жалела себя и ненавидела этих людей с их глупой болтовнёй, пирогами и тёпленькими домами, и даже этого человека, между прочим, спасшего ей жизнь. Может быть, потому, что даже их маленькие радости были ей недоступны, она тут вообще на правах мышки-норушки! А ведь это они сломали её жизнь, лишили всего: родного города, семьи, друзей, немцы чёртовы! Неизвестно, до чего ещё она додумалась бы, но пришёл сон, и утешил, и она не слышала уже, как развеселившийся Карл пошёл провожать соседку, их весёлые голоса на улице, присоединившиеся к другим, таким же голосам. Анка наконец увидела тех, кого больше всего хотела увидеть, и обнимала их долго, и кормила жареным гусем, и на лице её была такая радость, что вернувшийся позже Карл, открыв сундук, не стал её будить, чтоб не отнимать эту радость.

- Я же говорила тебе, что всё будет хорошо, что никуда он от тебя не денется! – Гильда прыгала от радости вокруг подруги, обнимала её и выспрашивала про вчерашние события.
- Да подожди ты, ещё ничего не было, просто Рождество отметили, да и всё тут!
- Ну, не скромничай, Магда, куда он теперь от тебя денется. Или ты всё ещё ведьму боишься?
Магда перестала улыбаться:
- Боюсь. Тебе смешно, а мне всё время казалось, пока я там сидела, что она где-то рядом.
- На кладбище она, уже сколько лет, а остальное всё – сказки!
- Всё равно страшно.
- Ну ладно, расскажи лучше, как он живёт.
- Хорошо живёт. Чисто в доме, убрано. И еду неплохо приготовил: гуся пожарил, капуста была, грибы. И вино.
- Хорошее вино?
- Хорошее, ох и хорошее!

Непривычные для здешних мест звуки разбудили всю деревню: лязганье железа, рёв моторов, топот множества ног. Анка в ужасе заметалась по дому, потом забралась на чердак и просидела там два дня. Карл выяснил, что военные расположились тут до поступления какого-то приказа, надолго ли – никто не знает. Тайком наблюдая за ними через маленькое чердачное окошко, Анка с удивлением заметила, что это уже не те немцы, которых она видела в начале войны.
- Что, поджали хвосты? Так вам и надо! Хлебнули своей же каши, не нравится?
Будучи невидимой для них, она строила рожи мутному окошку и вслух вспоминала гадкие стишки про Гитлера, ходившие вначале войны. Карл удивлённо слушал звуки, доносившиеся сверху и постоянно просил её не шуметь, особенно, когда он уходит. Последнее время, ходить за хлебом ему доставляло удовольствие, наверное, каждого человека поневоле тянет туда, где его рады видеть, а радость Магды была искренней. Она оживлённо болтала, поведала, что офицеры будут покупать у неё хлеб по хорошей цене, провела Карла до калитки, и зачем-то стала стряхивать снег с его одежды.
Эту милую сцену и увидела Анка со своего наблюдательного пункта.
- Ах так! Ну подожди, корова наглая, посмотрим, как у тебя получится.
Каждый коварный план имеет свои, иногда очень жалостливые оправдания. Анка нашла кучу причин, по которым ей можно ненавидеть «чёртову немку», а та и не подозревала, какое пристальное наблюдение ведётся за её домом.
- Ну-ка, ну-ка, кто это зачастил в наши края?... Ага, рыжий дядька на мотоцикле…
« Рыжий дядька», снабжавший офицерский состав всем необходимым, и вправду, зачастил к соседке, под любым предлогом, изголодавшись за три военных года по женскому обществу, тем более что до войны это самое общество всегда относилось к нему благосклонно, несмотря на огненный цвет волос и не слишком правильные черты лица. К тому же хорошенькая пекарша была весьма гостеприимна, правда пресекала любые попытки «познакомиться поближе», но можно было приятно поболтать, забыв хоть на какое-то время о том, что творится за окнами, и о том, что, может быть, ждёт завтра.
Две недели Анка ждала, ждала с терпением, достойным бывалого охотника, и дождалась.
- Карл, Карл, быстрее, там что-то творится у твоей соседки, у Магды, сходи посмотри, может, ей помощь нужна!
Из всего услышанного он разобрал только имя и искренний испуг в голосе девочки, машущей руками в сторону соседского дома. Прихватив на всякий случай ружьё, Карл бросился на помощь, но каково же было его удивление, когда он наткнулся на военную форму, выстиранную и сохнущую у Магды во дворе, а в светящемся кухонном окошке возникла тёплая, почти семейная сценка: сидящий у стола и пьющий из чашки мужчина, и хозяйка дома, продолжающая что-то стирать в корыте, мило болтая о чём-то с гостем.
Постояв ещё немного посреди чужого двора, «спаситель» в конце концов развернулся и побрёл домой, ругая себя за наивность, давая себе слово не связываться больше ни с одной женщиной, потому, что таких, как его жена больше нет на свете, а остальные – лживые и похотливые.
- Ну вот, господин Фриче, а Вы боялись, что не отстирается, посмотрите, все три комплекта – как новенькие! Ваши офицеры весьма аккуратно носят одежду.
- Спасибо, спасибо, фрау Магда, вот деньги, всё, как договаривались. Если вы не против - я завтра привезу ещё пару комплектов? И хлеб, как обычно?
- Привозите, привозите. В лучшие времена я, конечно, не зарабатывала стиркой, мы с мужем и так хорошо жили, а сейчас –сами понимаете… Ну, спокойной вам ночи!
- Спокойной ночи, фрау Магда!
…Анка быстро убедила себя, что поступила правильно, и даже – единственно возможно.

- Гильда, Гильда! Открой скорее!
С бедной женщины, собравшейся подремать после скромного обеда, сон слетел в секунду, вопль подруги за окном лишал надежды на отдых. Магда ворвалась в дом возбуждённая, в распахнутой верхней одежде, с дрожащими губами:
- Представляешь, он… Сегодня… Его же три дня не было… А сегодня приехал! И не один! Совсем молодая, лет семнадцать, не больше! Ты представляешь!...
- Тихо, тихо, успокойся, Магда! Да сядь же ты наконец!
Она силой усадила подругу на стул.
- А теперь спокойно, по-порядку.
- Да какой тут порядок! Он, Карл этот чёртов, он сегодня…
- Ну!
- Девку молодую привёз, говорит: родственница, двоюродная племянница. Да кто ж ему поверит, как же, знаем мы таких племянниц!
- А где у него родственники?
- Ой, да причём тут родственники! Ну, был у него брат двоюродный, помнишь, лет двадцать назад они переехали куда-то, аж за Дрезден, на самую польскую границу, им там дом хороший достался в наследство. Он потом ещё на польке женился.
- Ну вот, видишь, так оно и есть! Может, с братом что-то случилось, вот он и забрал племянницу, у него ж и так – никакой родни.
Такое непонимание разозлило Магду ещё больше:
- Да какая племянница! Я её видела! Говорю тебе: это одна из польских шлюх! Они же сейчас бегут отовсюду, бордели ихние позакрывались. А тут такой дурак подвернулся, вот и прицепилась, а про племянницу – враньё!
Нет зная, что ответить, Гильда примолкла и просто слушала проклятья в адрес польских проституток, гулящих мужиков и такой несправедливой жизни, потом облегчённо выдохнула и улыбнулась:
- Ну и ничего. Знаешь, как оно в жизни: пройдёт время, все эти девки сами собой отпадут, а хорошая женщина останется, и захочется ему, ой как захочется, к этой самой женщине под тёпленькое крылышко…
- Знаешь, как её зовут?
- ?
- Анна!
- Анна? Опять?
- Ага!
…Только и разговору было в маленькой деревушке на следующий день, что про новую соседку, да кто она такая, и вправду ли родня, и почему по-немецки почти не говорит; может, если б не так хороша была – меньше говорили бы.

Сама же «племянница» жила, как на раскалённой сковородке, и раньше страшно было, а теперь и подавно. Применив в очередной раз свои театральнокружковские способности, она всячески изображала родственницу, говорила мало, на каком-то странном наречии, состоящем из украинских слов, щедро сдобренных всевозможными «пше» и «цзе», получалось весьма неплохо. Постепенно, новое приключение, щекотавшее нервы, и принёсшее хоть какие-то перемены в её, как она сама называла, - «мышиную жизнь», стало ей даже нравиться, чего не скажешь про Карла, проклинавшего тот день, когда нашёл её.
- Зачем ты это сделала? Зачем? Ты глупая и балованная русская девчёнка.
А она и сама не знала зачем. Сама не понимала, что делает, когда в последнюю его поездку выбралась до рассвета из дома, околицей дошла до дороги и спряталась в кустах. Возвращавшийся, уставший Карл думал над тем, где он будет в дальнейшем брать свое лекарство, если и последняя аптека в городе закроется, а без лекарства ему ой как плохо, начинаются «припадки». Вот уже из-за поворота показались первые дома, кое-где копошились люди, и тут он боковым зрением заметил кого-то сбоку. Каков же был его ужас, когда, обернувшись, увидел Анку, спокойно идущую рядом, улыбающуюся.
- Ты… Что? - Карл остановил лошадь, не зная что делать дальше, спрятать её, прятаться самому, поворачивать обратно. Анка, всё так же улыбаясь, уселась рядом и, кивнула головой в сторону деревни:
- Поздно, дяденька, поехали.
Да, поздно, несколько удивлённых лиц уже смотрело в их сторону. Стоять посреди дороги было глупо, и они медленно тронулись с места.
- Слушай, я – твоя родственница, понимаешь, - Анка указала на себя пальцем, - сестра, или там племянница, или приёмная дочь. Да нет, для папы моего ты молодоват трошечки, ладно, придумай что-то, а я пока молчать буду.
Удивительно, каким гениальным становится мозг даже самого медлительного человека в жизненно важный момент, и, не слишком изобретательный от природы, Карл в несколько секунд, отделявших его от вопросов, выдумал отличную историю об осиротевшей племяннице, а инстинкт самосохранения тут же сделал его ещё и неплохим актёром, чего он никак от себя не ожидал.
- Здравствуйте, фрау Грубер… Это? Дочь моего двоюродного брата, Дитриха, помните? Они когда-то тут жили, а потом уехали в Дрезден…
- Да, господин Клаус, как вы и говорили – в городе уже очень трудно, ездить нет смысла. А, это – племянница, я их в городе нашёл, звал и брата к себе, у нас всё-таки немного легче живётся, но он решил там остаться, а вот её попросил приютить на время…
И, отвечая кому-то на очередной вопрос, он вдруг сказал кое-что, доставившее ему удовольствие, и остаток пути предвкушал, каким будет лицо этой гадкой девчёнки, когда она узнает – что именно:
- …Почему молчит? Понимаете, она у них немного того, ну, как бы это сказать, - немного не в себе, понимаете? Да, бедная девочка.
Может, чей-нибудь придирчивый глаз и разглядел бы обман, да, к счастью, или, точнее – к несчастью, главной героиней того времени, неоспоримой и непревзойдённой никем и никогда, была Война и её, а не чьи бы то ни было другие новости.

Однажды утром, рано, Анка проснулась от странного ощущения: несколько секунд ей казалось, что она точно у себя дома, в Бердянске. Пытаясь отмахнуться от непонятного состояния и ещё немного насладиться сном, она спряталась под одеяло, но ощущение не ушло, и, в конце концов, Анка поняла, что именно кажется ей знакомым – шум. Его ни с чем не спутаешь. В ужасе вскочив, выбежала на крыльцо, вернулась обратно, прислушиваясь, постояла у окна. Это оно.
- Ка-а-арл!! – страшный крик разорвал тишину, - Карл! Самолёты! Бомбёжка!
Смешное слово, больше похожее на название детской игры.
-Ка-арл!! Скорее! Где ты?
Но увиденное в дальней комнате на секунду остановило её. Он сидел, или даже почти полностью лежал у стены, весь какой-то синий, вместо глаз – одни белки, и какая-то страшная сила сотрясала всё его тело изнутри.
- Господи Боже! Что ты, Карл? Дядя Карл! Вставай, бите!
Было совершенно понятно, что он не только не слышит её, а и вообще – еле дышит. А шум-то становился всё сильнее. Анка побежала к двери, вернулась, выглянула в окно, потом в другое, бросилась к Карлу, но отшатнулась, увидев его лицо. И тут раздалось оно. Последнее предупреждение. Давно она не слышала этот жуткий, адский звук. Моментально придя в себя, она схватила немца за шиворот и потащила в кухню, удивившись, как легко ей это удаётся. Там открыла подвал и почти что сбросила Карла вниз, придержав как смогла. Следующий взрыв прозвучал уже ближе.
… Даже когда наверху всё стихло, она продолжала сидеть, глядя на узкую, еле заметную полоску света наверху, в кромешней тьме, слыша только тяжёлое дыхание своего товарища по несчастью где-то рядом. О чём думала? Ни о чём. Страх? Пропал, ещё до того, как всё кончилось, да и был он странный, куцый какой-то, словно орган, его производящий вырезали, как грыжу. Больше всего Анке не хотелось туда, наверх, она знала, что там.
Выбрались через пару часов, дом, слава Богу, уцелел, а вот двор… Не знавший до того бомбёжки, Карл остановился на крыльце, как вкопанный, а потом взвыл, словно зверь лесной. Из-под обломков сарая виднелось то, что осталось от коров, кровь и другое…
- Асс… Асс… - тихонько позвала Анка. Откуда-то из-под сарая раздалось еле слышное повизгивание. Ей еле удалось вытащить бедного пса наружу, но он так и лежал, прижавшись к земле.
- Целый, ни царапины. В рубахе ты, дружок, родился. – Звуки голоса немного взбодрили его.
Обернувшись на странный звук, она увидела, что большой и сильный мужчина за её спиной плачет, растерянно стоя посреди руин. Может, когда-то и удивилась бы, но за последние два года Анка уже не раз видела, мужские слёзы, и даже знала, что ей сейчас надо делать: с абсолютно невозмутимым выражением лица стала потихоньку разбирать завалы, в одну сторону – камни, в другую – доски, отдельно – уцелевшие вещи, стараясь пока обходить то место, где виднелись коровьи ноги. Постепенно к ней присоединился пёс, шагая следом туда-сюда, а хозяин дома только сидел неподвижно на крыльце, глядя вдаль, но, кажется, ничего не видя. Он и должен так сейчас. Так все, когда …такое. Анка знала.
Только к вечеру стали слышаться вокруг голоса птиц и появляться люди, старающиеся почему-то негромко разговаривать, испуганно озирающиеся. «Обделались? Ничего, привыкните» - подумала Анка, чувствуя себя бывалым воякой, но, к собственному удивлению, не испытывая злорадства при виде горя ненавистных немцев, горя, которого она же им так желала ещё недавно. Может быть отчасти потому, что больше её беспокоило сейчас другое – знание законов этого ужаса с названием, как у детской игры.
И она не ошиблась. Хотя военные и ушли из деревни, расположившись в ближайшем лесу и оставив на местном кладбище несколько свежих могил, но через несколько дней всё повторилось снова. Потом снова. Да что ж такое, где же укрыться от этого демона-разрушителя, который гонит тебя за тридевять земель, а там находит и снова начинает свою охоту за человеческой плотью и кровью, не насыщаясь новыми жертвами, а только всё больше раззадориваясь.
Как-то под вечер Анка увидела на дороге женщину, тащившую вязанку хвороста из леса. Ноги её еле передвигались, она то и дело падала на колени. Анка отвернулась от невесёлого зрелища, отошла от окна, посидела в кухне пару минут, и, ругая себя, вышла на дорогу.
- Бабуля, давай помогу, а то ещё свалишься тут.
Когда «бабуля» подняла лицо, девушка чуть не села посреди дороги: перед ней был не кто иной, как фрау Магда, серая, похудевшая, мало похожая на ту пышную немку. Её злой взгляд скользнул по ненавистному лицу, а губы что-то прошипели что-то, наверное, не очень хорошее, узналось только немецкое «тварь». Анка на секунду растерялась, потом выхватила хворост и пошла вперёд, кинув через плечё:
- Пошли.
Дом Магды пострадал больше всех остальных, задней стены почти не осталось. Обнажённая перед чужими взглядами комната, с кроватью, большим резным комодом и занавесочкой на чудом уцелевшем окне, нелепая среди грязных сугробов и куч камней, показалась большим живым существом с вывернутыми наружу внутренностями. Анка остановилась с широко открытыми глазами, а немка выхватила свой хворост и пошла внутрь (если так можно сказать). Сейчас ей уже было наплевать и на эту польку, и на самого Карла, всё это как-то сразу стало неважным и ненужным, осталось одно: жить. Выжить.
Анка побрела обратно. Она ловила себя на мысли, гнала её, и снова ловила: ей жалко этих людей. Нет, этого не может быть, не должно быть, это же проклятые немцы, так бы им и надо. А что там, в родном Бердянске? Осталось хоть что-нибудь?

Карл бегал из угла в угол, размахивая руками и что-то говорил, судя по-всему, что-то связанное с последним налётом, после которого он ходил за дровами. Занятая поглощением каши, Анка не очень старалась понять, в чём дело, но всё-таки поняла.
- Что, дядя Карл, убитых видел в лесу? Солдаты? Да ты не переживай, те, что остались - закопают их, а как же. Я знаю, они обязаны.
Следующую часть рассказа понять было труднее, одно только слово «машина» оказалось знакомо.
- В овраг, говоришь, упала? Аж за дальней горой? Чего их туда понесло, интересно, там и пешком-то не сильно пройдёшь, не то что на машине. Ну ничего, и её когда-нибудь найдут.
Карл ещё громче заговорил, потом вдруг упал на пол и притворился мёртвым, жутко вытаращив глаза.
-А-а, поняла, там тоже убитые есть, да? А ты, дядь Карл, никак покойников боишься? Ну, а кто ж их не боится, особенно если самоубийцы какие, или не закопанные, так им неймётся, они и ходят ночью к людям, жалуются, так мамка моя говорит.
Закончив с кашей, она помыла в ведре тарелку и выдохнула:
- Ну что, пойдём закопаем, а то ещё и вправду ходить повадятся, а у вас тут даже батюшки нет.
После объяснений жестами Карл отчаянно замотал головой, что-то тараторя.
- Эх ты, великий народ называется, тоже мне! Как нелюди какие.
… Шли долго, часа два, перешли замёрзшую речку, выйдя наконец к дальнему подножию горы, к дороге, петляющей над обрывом несколько километров. Анка хорошо знала это места, обойдя их два года назад вдоль и поперёк в поисках всего, что можно съесть. Наконец они снова вышли к речке, огибающей гору и тут, под отвесной скалой увидели грузовик, лежащий на боку, наполовину в воде. Вся дорога дальше разворочена ямами от снарядов, других машин нет, и людей тоже нет.
Переглянувшись, стали спускаться к машине, точнее, спускался Карл, Анка же попросту съезжала.
- Вот скажите, пожалуйста, надо оно мне было? Правду Вера говорила, что я всегда сначала делаю, а потом думаю. А потом расхлёбываю. И так всегда, сколько себя помню.
Достать шофёра оказалось непросто, кабина наполовину ушла в воду. Пока мужчина вытаскивал его, девушка пыталась копать мёрзлую землю под ближайшим деревом, потом копали по очереди. Яма получилась неглубокая, на большее не хватило сил.
- Ну, что, как говорят у нас: земля ему пухом и царство небесное.
Карл высек на дереве какую-то метку и повернулся к спутнице:
- Пойдём, Анна.
Она тоже направилась было к подъёму, но тут остановилась – любопытство в который раз взяло верх над разумом:
- Сейчас, сейчас, иду, только… подожди минуточку…
Ловко, как кошка, она в одно мгновение взобралась на край кузова и, приподняв брезент, заглянула внутрь.
- Мама дорогая…
- Анна, хватит, пойдём уже!
- Карл, иди сюда.
- Ты ведёшь себя как маленький ребёнок! Ты понимаешь меня?
- Карл, иди сюда!
Как-то сразу стало понятно, что уступить придётся ему. Сначала показалось, что там просто какие-то ящики и коробки, сваленные в кучу, но через несколько секунд, внимательно присмотревшись, можно было прочитать надписи: «aspirin», «zigaretten», «tee». Дальше виднелись несколько железных бочек со словом «ol» и другое.
Врождённым чутьём Анка сразу поняла, что перед ней какой-то скарб, устремив горящий взгляд на спутника, поняла, что не ошиблась: у того от увиденного рот открылся.
- Что будем делать?
Ответа не последовало, Карл неожиданно спокойно спустился на землю и направился к дороге, ведущей домой.
- Эй, дядя Карл, ты что, одурел от счастья, что ли? Ты посмотри, какая тут скатерть-самобранка, куда пошёл!
- Нам пора идти.
От такого ответа Анка чуть не свалилась в ледяную воду.
- Здрасьте… дядя… Карл…
Но тот неумолимо удалялся.
- Стой! – заорала Анка, да так, что он вздрогнул. Подлетела, вцепилась в рукав.
- Как это – идти! Посмотри, сколько там всего…
- Мы не можем это взять! – резко оборвал её Карл.
- Почему? Он же сам погиб, мы тут не причём.
Искреннее недоумение девушки немного смягчило его голос.
- Нас расстреляют. Такой закон. Найдут и расстреляют.
Над таким аргументом Анка, конечно, задумалась, но всего на несколько секунд.
- Не найдут!
- Ты ещё не взрослая и не разумная, не понимаешь, что говоришь. Пойдём.
После таких слов она уже тем более не могла остановиться:
- Стой, пожалуйста, постой, послушай меня, пару минут всего, пожалуйста!
Злясь на саму себя за то, что не может подобрать нужные слова на чёртовом немецком, она всё же призвала на помощь весь запомнившийся словарный запас.
- Вот смотри. Ваши скоро убегут, понимаешь, гитлер капут скоро будет! Придут наши, ну, или кто там ещё, американцы какие-нибудь. У тебя и так уже ничего нет, и что ты будешь делать дальше? Капусту выращивать? На одной капусте далеко не уедешь, или на этом вашем горохе постоянном!
Немного перевела дыхание, тайком наблюдая за реакцией.
- А ты знаешь, что такое голод? Да откуда тебе знать! Не тот голод, когда утром бежишь в кухне поискать – чего бы съесть, а тот, из-за которого люди в зверей превращаются, а бывает такое, что и друг друга есть начинают! Что, не веришь, что такое бывает? Тогда кто из нас не взрослый и не умный, и жизни не видал?
И без того нерадостный немец совсем поник. Анка для верности добавила:
- Знаешь, как, бывало, жрать хотелось, готов мышь в поле загонять и съесть. А там, в машине, чего только нет!
- Нас расстреляют. – Упрямо твердил немец, но уже совсем другим голосом.
- А никто и не узнает! Мы спрячем куда-нибудь, а машину спалим, будто всё сгорело, а?
- Куда спрячем?
Анке показалось, что она на бегу врезалась лбом в невидимую стену, потому ответ нашёлся только на родном языке:
- Да что ж ты за человек такой, всё у тебя трудно, всё нельзя. Живёшь, как будто мешок неподъёмный на спине тащишь.
Она присела, сжав ладонями виски. Домой, конечно, нельзя такое нести, и так понятно. Закопать? Это сколько копать надо, да и земля мёрзлая, могилу, вон, еле вырыли.
Нужная мысль пришла, как яркий свет в темноте, как они всегда приходят – неожиданно и радостно:
- Знаю, знаю куда! В эту, как её назвать по-вашему, в нору, где я пряталась! В берлогу ту!
…Бывалый охотник быстро связал из еловых веток подобие санок. Сначала вытащили из кузова самое ценное: спирт, коробки с сахаром, спички; сложили, связали верёвками (их нашёлся целый мешок), и тронулись. Мужчина, конечно же, тянул, а Анка бегала вокруг, то и дело поправляя коробки.
…В землянке было холодно, но сухо, куча соломы, на которой когда-то спала Анка, совсем не сгнила, а значит и новый скарб должен хорошо сохраниться. Быстренько сложив всё в углу, поспешили обратно.
Во второй раз взяли лекарства, папиросы и шоколад, а так же большие жестяные коробки с чаем внутри. Одну шоколадку Анка, конечно же, не могла не съесть сразу, по дороге, вымазав лицо, и оставшись страшно довольной.
Полчаса до землянки, немного быстрее обратно. Потом ещё раз. Потом долго сидели возле машины, собираясь с силами.
- Последний раз пойдём. Уже совсем темно.
На этот раз Анка сразу поняла, что спорить бесполезно, потому поспешила нагрузить как можно больше: мешки с тёплым нижним бельём, ящики с консервами. Остались только бочки с надписью «оl», брезент, автомобильные колёса. Содержимое всех бочек Карл разлил в кузове и вокруг, и потом, стоя уже на пригорке, бросил туда горящую туго смотанную тряпку. Такого Анка ещё никогда не видела, разве что, когда горел цыганский дом на окраине Бердянска, да и то - его быстро погасили, тот пожар, а тут… прямо тебе Троя какая-то.
Шли еле-еле, силы иссякли полностью, часто останавливались, Анка с удивлением замечала собственную слабость: «Странно, как же я из плена бежала? Сколько дней шла, без еды, больная, но шла, а тут запыхалась, как бабка старая! Это, наверное, оттого, что год в доме просидела, не выходя, даже больше года».
Последняя добыча присоединилась к остальной, землянку закрыли и хорошенько забросали большими еловыми ветками. Уходя, Анка три раза перекрестила тайник и удовлетворённо вздохнула. Она не представляла себе, какая может быть польза от доброй половины добытого, но точно знала, что всё это обязательно пригодится.

Иногда даже небольшое изменение в жизни вселяет в человека надежду, а уж большое – тем более. Начинают строиться планы, к ним прилагается откуда-то взявшиеся силы, в туманных картинках будущего угадываются какие-то знакомые очертания. Одного только Анка никак не могла разглядеть: кто она в этом самом будущем. То, что она там есть - это точно (попробуй только кто-нибудь поспорить), а вот точнее… Ну, в конце концов, не замуж же ей за немца идти, от одной только этой мысли её начинал разбирать смех:
«И вот, закончилась война, и приехала она в родной город Бердянск, здравствуйте, мол, люди добрые, это я, фрау Вебер, ну, то есть Аня Егорова, помните меня?» И, представив себе лица знакомых и друзей после этих слов, взрывалась смехом. «Ничего, сложится как-нибудь, подскажет Господь.»
Карл тоже иногда думал о будущем, нехотя, холодея от мысли, что его расстреляют за мародёрство, или, что придут русские, или кто там ещё, и, что после такой зимы урожая точно не будет, да и вообще, какой там урожай, когда такое вокруг! И что ему делать с этим непонятным существом, которое поёт какие-то дикие песни, умеет читать мысли, и разговаривает с собакой, да что там с собакой – с рыбой в банке:
- Послушай, ведь ты, наверное, та самая рыбка, которая желания исполняет, как в сказке у Пушкина? Исполни и моё, пожалуйста, ну очень-очень пожалуйста! – и, наклонившись к банке, что-то шептала.

Запах говяжьего бульона заставил Анку встать с кровати и поспешить в кухню. Бульон, конечно, не настоящий, из банки, но, всё равно пахнет здорово. В кухне она немного постояла, предвкушая приятную, тёплую, питательную жидкость в кружке, и…пошла к двери.
« Да что ж это со мной такое? Может, заболела? Что за слабость такая? Может, я голову застудила, когда во двор бегала? Или этот, как его, - туберкулёз…
Отругав себя тут же за глупые мысли, Анка вышла на крыльцо и замерла. Что-то не так вокруг. Нет, не опасность, всё тихо-спокойно, птички поют, а значит самолётов поблизости нет. Птички поют… По-другому, совсем по-другому, как с ума сошли. И вдруг поняла, и на глаза навернулись глупые слёзы (да что ж такое, в самом деле, как дитя малое!) – та, которую ждут все, свои и чужие, еле дышащие и только начинающие жить, целящиеся и прячущиеся, - Весна. Немного звуков, при которых так хорошо становится на сердце: любовь, надежда, жизнь, весна. Её как будто и нет ещё: те же сугробы, то же небо, тот же воздух… Сколько раз они с Верой высматривали её, устав от бесконечной зимы, от холода, от того, что не на чем сварить и нечего сварить, и нечем уже ждать.
Вдали послышался гул самолётов, но на этот раз они пролетели далеко от деревни. Анкино внимание привлекли другие звуки, доносившиеся из соседнего двора – как не посмотреть. Соседка и её тощая лошадеобразная подруга что-то расчищали, перетаскивали в большую кучу доски и кирпичи, вокруг носились двое детишек. На секунду Анке показалось, что она снова у себя в Бердянске, в начале войны, а за забором – тётка Маруся со своей шумной оравой прибирает после бомбёжки, а дома – мама. Внутри всё сжалось и наружу чуть не вырвался вой, не человеческий, а как у волка. Отшатнувшись к стене, закусив губы, девушка перевела дыхание, обозвала себя «тютей сопливой», и вернулась к созерцанию чужой жизни. Глядя на них исподлобья не понимала, почему эти «убогие» вызывают странное чувство, которое она даже сама себе не хотела назвать.
«Зависть? Ещё чего! Чему тут завидовать? Та с двумя ртами и без мужика, а та вообще одна одинёшенька!»
Через некоторое время:
«А ведь если б не я – жила бы она сейчас со своим старым мужем, уж, наверное, лучше, чем сама. Если бы не я…»
Воспоминания о страшном событии преследовали её постоянно, то вдруг накрывающим ужасом, то ночными кошмарами. Красномордый дядька приходил во сне то с ружьём, то с топором, или в немецкой форме, выламывал дверь. Анка вскрикивала и читала «Отче наш» и «Живые помощи» до утра.
Но и не сны отняли у неё последние проблески радости, нет. Другое. Когда-то первая певунья на улице, «соловейка» (как её ласково называла сестра) больше не пела. Совсем. Как будто никогда и не было у неё чудного, серебристого голоска, и не открывали рот окружающие при его звуках. Однажды вспомнилась ей сказка про Русалочку, тоже вдруг лишившуюся голоса, когда вышла она из вод морских и попала к людям.
- Прав ты был, Лёшенька, насчёт русалок.

Зато появился другой желающий «петь» - гадкий рыжий котяра, любимчик той самой соседки, завёл привычку орать прямо под Анкиным окном. Наверное, эти «серенады» предназначались их чёрной кошке, но, когда они становились невыносимыми, Анке приходилось отпускать Асса погулять.
Однажды вечером такой вот кошачий вопль неожиданно оборвался, и ей показалось, что там, за окном кто-то есть.
- Карл, у нас под окнами кто-то ходит, - поспешила сообщить она. Последнее время то там, то там случались грабежи, разный люд бродил по лесам. Карл взял ружьё и вышел. Она услышала его тяжёлые шаги. Потом голоса. Один – его, а другой… соседкин.
«Интересно, чего это она под чужими окнами шастает?»
Любопытство – страшная сила. Анка тихонько обошла с другой стороны дом, и, прижавшись к стене, стала прислушиваться. Почти весь разговор остался непонятым, но кое-что она всё-таки разобрала.
Немка:
- …на прошлой неделе ваш пёс чуть не порвал моего котика насмерть, вот я пришла забрать его…
- Может, фрау Магда, вам стоит закрыть его пока, на время, в сарае?
- Какой сарай! Вы видели мой двор? Там же ничего не осталось. Вот этот котик – единственный, кто у меня остался…
- Поймите, он же всю ночь орёт. Он мешает спать моей племяннице.
- Вашей племяннице? Она же такая молодая, а уже плохо спит!
- Фрау…
- Какие же вы, мужчины все одинаковые ради молодой… - дальше Анка перестала понимать слова, но, кажется, догадывалась, о чём речь.
Потом немка всхлипнула и заревела, выплеснув наружу всё, что накопилось. Даже не видя Карла, Анка чувствовала, как он растерялся:
- Магда, я прошу вас, не надо, пожалуйста, не плачьте, у вас всё будет хорошо, вы тоже ещё молодая. И сильная… И красивая.
- А если красивая – зачем вы привезли эту польку, зачем? Я же вижу, что никакая она вам не родственница, я же вас, мужчин, очень хорошо знаю…
Посчитав испуг на лице соседа подтверждением своих слов, продолжила со злорадством:
- Я же видела, как вы на меня смотрели, раньше, до её приезда, как кот на масло, я же помню!
Последующая тишина насторожила Анку и теперь уже две пары ушей напряжённо ждали ответа.
- Понимаете, фрау Магда, у этой девочки в самом деле никого кроме меня нет, она доверилась мне. Я же не могу её выгнать на улицу.
Анка облегчённо вздохнула и не стала дальше слушать, с видом победителя возвращаясь в дом, и, к своему огорчению, даже жалея немку где-то в глубине души.
Карл заметил, что весь следующий день она молчала, а вечером, сидя на крыльце, всё разглядывала дальнюю гору, окружённую розовыми облаками.
- Что там, Анна? Дождь собирается? – он поражался её способностью безошибочно угадывать погоду на завтра.
- Нет, не будет дождя, разве ты не видишь, какие облака. Там другое – там солнце встаёт, прямо из-за той горы.
Снисходительно покачав головой, мужчина пошёл закрывать ворота, а она продолжала сидеть, пытаясь бороться со «всякой ерундой» в собственной голове. Понимание того, что ведёт себя странно, очень огорчало её, и это она, «Анка-партизанка», всегда знавшая что делать, где (а главное – как) раздобыть, и как выкрутиться из любой ситуации.
«Меньше надо было книжки разные читать. Лучше бы крестиком вышивать училась, как все наши девчёнки, глядишь, сейчас бы какую подушечку вышила бы, или занавесочку.»
Так и пошла спать и ненавистные подушечки-занавесочки снились всю ночь, то вышитые немецкими крестами, то советскими звёздами, и те и другие она пыталась прятать в погребе.
Всю эту абракадабру прервал гул самолётов на рассвете, как напоминание о реальной жизни.
А реальная жизнь перевернулась с ног на голову, и уже никто ничего не понимал – ни чем всё это кончится, ни что делать дальше, ни вообще, будет ли оно, это самое «дальше». Люди больше походили на зверьков, забившихся в норы, на дорогах всё чаще стали встречаться отступающие военные, только это слово уже мало подходило для них, грязных и больных.
Один такой забрёл в их двор как-то утром. Он еле двигался, сел на землю, прислонившись к стене дома, и то ли заснул, то ли потерял сознание. Асс сначала лаял, потом обнюхал его, и, поджав хвост, ушёл. Не испытывая страха, Анка подошла к раненому. Немолодой немец, худой и бледный, истекал кровью, бинты на его теле промокли насквозь. Анка почувствовала, как её начинает трясти, и уже потом поняла почему – животный страх перед смертью, пусть и чужой, всё равно, что чужой. Она обернулась к Карлу, но тот сидел на крыльце, отвернувшись.
- Что ты сидишь, надо же что-то делать!
Тот молча покачал головой и пошёл в дом. Тогда она принесла охапку соломы, старое одеяло, и уложила солдата возле стены. Попыталась напоить его бульоном, но тот отвернулся. Карл снова вышел, но стоял в сторонке, угрюмо наблюдая за происходящим. Анка вспомнила про спирт, добытый в грузовике, сбегала в дом, и стала поливать раны прямо так, не снимая бинтов. Она не знала, что делать, а ничего не делать не могла. Солдат что-то сказал, еле двигая губами, после чего Карл забрал у неё спирт и влил тому прямо в рот несколько глотков, потом железной рукой увёл Анку в дом, где налил себе и немного ей разбавленного.
…Раненый умер утром и, конечно же, им пришлось закопать его на кладбище.
- А ведь это уже третьего мы с тобой хороним, а, Карл. Вот уж не думала, что попаду в вашу Германию, что б тут немцев хоронить в землю!
Но, глянув на него, осеклась и замолчала.

Потом пришли другие. Тоже уставшие и грязные, но задорные. На них была другая форма, не такие, как у немцев, машины, и лица – другие (некоторые – совсем другие). Когда Анка первый раз увидела среди них человека с чёрным лицом – от неожиданности вскрикнула, но потом вспомнила картинки из учебника, где шла речь о нелёгкой судьбе порабощённых народов Африки. Только эти совсем не были похожи на порабощённых. Заметив её испуг, негр громко рассмеялся, и его товарищи тоже, стали махать ей руками, пока она не скрылась в доме. И вообще, американцы (как выяснилось – это они), завидев у дороги симпатичную девушку, в отличие от немцев, начинали свистеть и громко выкрикивать что-то. Один вопрос не давал ей покоя:
- Карл, а где же наши, советские войска? Ваших уже нет почти, эти тут, а наши – где? Объясни.
- Ваши там, с той стороны, на востоке.
И, куда бы вы думали, он указал рукой? Конечно, туда, куда она и без того постоянно таращила глаза, как будто хотела разглядеть свой Бердянск, - на дальнюю гору.
- А это далеко?
- Очень. Там, за рекой – Тюрингенский лес, потом несколько дней до Эльбы, а там ещё пару дней до Берлина.
…А оно продолжало появляться там каждое утро, как будто не замечая вовсе людей-мурашек с их бедами и радостями, смертями и рождениями, неумолимое – как время, прекрасное – как сама жизнь; и с каждым днём становилось всё ярче и ярче, а Анка – всё грустнее и грустнее, отворачивалась от окна, а оно дразнило солнечным зайчиком на стене. И чудилось Анке, что слышит она шум моря, и морем пахнет ветерок, ворвавшийся в приоткрытое окно, а не мутным ручьём, протекающим неподалёку.

Карл с удивлением наблюдал за Анкой целый день, пытаясь хоть немного понять, что происходит: она мыла, трусила, чистила, а под вечер ещё и перестирала всё, что только можно было. В конце концов, видя, что от неё не отстанут, объяснила:
- Понимаешь, обычай у нас такой – чистый четверг называется.
- Но сегодня среда.
- Ничего, в среду тоже можно.
- А остальные дни недели, получается, - грязные? Странный обычай.
- Ты иди, иди спать, всё равно ничего не поймёшь. А я тут ещё приберу немного.

Предрассветную тишину нарушил стук в дверь, не очень громкий, но настойчивый, было ясно, что человек по ту сторону двери не уйдёт. Магда села на кровати, нащупывая рукой припрятанный топор. Кто это может быть? Гильда в такую рань не приходит. Подумав немного, решила не открывать, притаиться. А стук становился всё настойчивее, потом женский голос позвал: «Магда!».
Вот уж кого она никак не ожидала увидеть за дверью, так это польку, «племянницу».
- Чего тебе?
Полька выглядела как-то очень странно, Магда даже на мгновение пожалела, что открыла и повторила вопрос:
- Чего пришла? Иди, давай отсюда.
Та о чём-то напряжённо думала, потом подняла глаза и жалобно-жалобно, дрожащим голосом произнесла:
- Там… Карл… Ему плохо совсем, а я не знаю, что делать, мне страшно…
Потом она ещё что-то говорила на каком-то чужом языке, наверное, на польском своём.
Накидывая на плечи верхнюю одежду, Магда не представляла, чем она может помочь и зачем ей вообще туда идти, но понимала, что пойти хочет.
По дороге к дому соседа мелькнула мысль вернуться – мало ли что на уме у этой..
В тёплом доме, в дальней комнате, в чистом белье спал большой, крепкий мужчина, цветастая занавесочка на окне, приятный запах из кухни - от всего этого бедная женщина вдруг ощутила приятный, долгожданный покой. Она на какое-то время забыла, зачем пришла, чья-то рука усадила её на стул у стены, а хозяин дома продолжал мирно спать, и совершенно не было похоже, что ему плохо.
Выходя на крыльцо, Анка тихонько закрыла за собой дверь, повесила на плечё приготовленную с вечера сумку, и направилась было к воротам, но вдруг услышала за спиной шум, обернулась:
- Асс, дружище, иди к себе! Иди в будку!
Пёс напряжённо всматривался ей в лицо, как будто что-то заподозрил. Анка обняла его за шею:
- Ну что, дружище, прощай! Ты славный, лучший из всех собак, что мне встречались. Я бы даже тебя с собой взяла, но…
Она поцеловала собаку в мокрый нос, привязала возле крыльца и поспешила со двора.

Тихое майское утро обещало только хорошее.
- Как ты там, Катюша, говорила – всё время на восход?
Белый шар как раз только начал показываться из-за горы и неутомимая паломница уверенно отправилась ему навстречу, совсем не думая об опасностях, которые могут подстерегать столь юное существо в столь непростом путешествии.
Оказавшись на вершине холма, она обернулась, как будто ожидала увидеть за спиной кого-то. Деревушка лежала перед ней, как на ладони, как уютное птичье гнёздышко в тернистом кустарнике, как писанки в пасхальной корзинке, хоть и побитая взрывами, но заботливо убранная своими обитателями. В некоторых домах уже зажгли свет, у кого-то орали чудом уцелевшие петухи, и на мгновение Анке показалось, что это её родной посёлок, только другой какой-то. Отмахнувшись, как всегда, от странных мыслей, она повернулась к своему провожатому.
- Ну что, давай, показывай дорогу, да покороче!
Шла легко, да и ноша не тяжела: в небольшой сумке – завёрнутый в тряпочку хлеб, несколько кусков сахара, плитка шоколада и тетрадь с рисунками. Один рисунок она оставила в кухне на столе: в левом углу – красивый домик с красной крышей, возле домика – мужчина, женщина и лохматая собака. В правом углу – море, лодки, и домишко, маленький, но с тонко вырисованными любящей рукой окошками, крылечком, и чуть ли не каждым кирпичиком. А посредине идёт девушка, с котомкой за плечами и банкой в руках, в банке – золотая рыбка, как положено, с короной на голове. Девушка улыбается. И люди, оставшиеся за её спиной, улыбаются. И солнышко над морем улыбается., услышав наконец такие долгожданные, ещё неуверенные, слабенькие, но всё же живущие – звуки:
- Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывают расписные…






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 13
© 22.06.2020 Юлия Ефремова
Свидетельство о публикации: izba-2020-2836428

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


















1