Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Эх Москва моя, Москва... Глава 9-10.


Эх Москва моя, Москва... Глава 9-10.

Глава 9.

– Если вы так будете шевелиться в случае ядерной бомбардировки, то не успеете добежать до метро, – пошутил секретарь ученого Совета, когда увидел, что ученый люд не спеша и без энтузиазма собирается на расширенное заседание Ученого Совета.

    У всех дружно ухнуло куда-то вниз сердце – все знали, что он имеет серьезный чин в КГБ. Неужели что-то известно? Неужели все так серьезно? Или это такая дурацкая шутка. А ведь две недели назад сообщили, что в Москве размещены в каждом квартале сирены… Лера с друзьями- аспирантами по ночам по приемнику, который приносил Ирин москвич, слушала Голос Америки, который нещадно глушили, но что-то все-таки удавалось разбирать. Так все с тревогой узнали, что в Америке была на днях объявлена ядерная тревога. Никто ничего не понял, но эта новость вызвала и споры, и волнение. Ее старый детский невроз, кажется, возвратился.

      Когда ей было лет шесть ее брат, который был старше на десять лет, сказал, что скоро будет третья мировая война, и человечество погибнет. Это произвело на нее тогда совершенно сокрушительное воздействие. Авторитет брата был непререкаем. Лерочка в столь юном возрасте ниак не могла поставить под сомнение его слова и стала беспрестанно и мучительно думать о неизбежности скорой войны. Ей снились бомбардировки, вой сирен, падающие бомбы, какие-то странные и страшные убежища, где она пыталась прятаться. На нее напал страх любой информации о войне, она избегала разговоров на эту тему, пряталась в туалете, убегала на улицу, только бы ничего не слышать и не видеть, скрывая свой страх и от брата, и от родителей. Она не могла смотреть «Новости» по телевизору, уходила из кинотеатра, если перед сеансом крутили не «Фитиль» или, на худой  конец, «Новости дня», а «Иностранную кинохронику» . Это продолжалось несколько лет. Немного повзрослев, Лера старалась сознательно бороться со своей фобией, и ей казалось, что она себя преодолела.

     Но сейчас снова этот липкий страх проник в нее, она сопоставляла факты, и они все складывались действительно в ее сознании в неизбежность скорой войны. После ввода«ограниченного контингента» Российских войск в Афганистане атмосфера в столице была накалена.Объявленный западным миром бойкот русской олимпиады, размещение ракет средней дальности – создавало атмосферу напряженности и тревожного ожидания. Лера сутками просиживала в спецхране, читая западную прессу, чтобы узнатьто, что скрывала советская. Она узнавала все новые факты, знакомилась с оценками, и ее тайное мысленное диссидентсво развивалось,подпитывалось новыми и новыми мыслями. Читаемые неотфильтрованные советской цензурой зарубежные журналы меняли ее картину мира, формировали уже не столь наивные представления о жизни в СССР. Она начинала объективнее и трезвее смотреть на жизнь страны.

       Лера должна была сделать свой первый доклад по проблемам национальной демократии на современном Востоке на этом Ученом Совете.Но шеф ее не хотел выпускать. На рабочей подготовительной встрече он сказал в присутствии заместителя директора института:

–Не стоит тебе, Лера, выступать… Ну пойдешь ты по залу, не дай бог, запнешься за ковер, упадешь и будешь плакать... Я не хочу тебе плохого. Куда торопиться. Успеешь еще.

Он полушутя, но не без ехидства смотрел на нее. Она понимала, что это его месть за неудачные и бесперспективные домогательства. Его коллега с удивлением посмотрел на него и произнес:

– Это ты зря, Дмитрий, молодежь надо воспитывать, давать возможность роста и выпускать. Пусть учится и набирается опыта. А твоя аспирантка, судя по содержанию доклада, вполне созрела для публичного выступления.

      Лера, подогретая иронией шефа, выступила уверенно, компетентно, даже с блеском. Многие не ожидали такого уровня, в том числе, кажется, и сам шеф. А вот его выступление было невнятным, скучным, он почему-то мялся, мямлил, в общем, был не в лучшей своей форме. И потом был очень недоволен собой. В ответ на смелые взгляды, которые на него бросала Лера,и в которых читалосьее почти нескрываемое торжество, он, придя в отдел, вынужденно заметил:

–Да... Лера сегодня выступила очень хорошо…Спасибо… Не ожидал. Лера чувствовала, что одержала моральную победу. Ей удалось отстоять свое достоинство.

После этого Ученого Совета между ними установилось перемирие, которое устраивало их обоих. Шеф понял свою выгоду, теперь он может красиво отчитываться перед начальством успешной работой Леры, и она как рабочая лошадь может вывезти на себе большую часть работы отдела. Он свою миловидную и привлекательную аспирантку таскал по всем конференциям, форумам, круглым столам и везде ее представлял:

– Знакомьтесь, это Лера!

И с удовольствием добавлял:

– Моя аспирантка!

     Его коллеги, маститые профессора и академики с удовольствием и откровенно оценивающе оглядывали Леру с ног до головы, разве что не прищелкивали языком, так как Лера со своей свежестью, идеальной фарфоровой кожей, женственностью нравилась стопроцентно всем.А сказать –«это моя аспирантка»-означало в те годы то же самое, что «это моя любовница». Шеф и молодая аспирантка – это классическая пара , понятная и принятая всеми и на всех уровнях, эта связь делала честь шефу и не «замечалась» никакими партбюро, пока не вмешивалась жена. Да и аспирантке отношения с шефом давали большие преимущества, иногда с перспективой выгодного замужества и получение ставки научного сотрудника в системе Академии Наук. Поэтому шеф открыто демонстрировал свои несуществующие отношения, а Лера ему артистично подыгрывала, поднимая его негласный рейтинг в глазах друзей, а сама слушала умные доклады, заводила связи, знакомства, полезные в ее научной карьере. В отместку шефу, который почивал на мнимых лаврах и питался завистью своих коллег, устраивала маленькие провокации – заставляла его «кланяться ей в ноги». Зная, что у него радикулит, она при встречах с коллегами то ручку уронит, то носовой платок, что поневоле вынуждало его наклоняться и поднимать ее как бы невзначай упавшие предметы. Дмитрий Николаевич кряхтел, но вынужден был до конца исполнять роль безупречного кавалера и любовника, и поднимал ее ручки, платки, листы бумаги. Она прилюдно немного кокетничала с ним – то нежно погладив его по плечу, стряхивала рукой мнимую перхоть с пиджака, то поправляла галстук, всем демонстрируя их близкие отношения. Иногда брала его под руку ив разговорах с коллегами то и дело вставляла: «А вот Дмитрий Николаевич так мне сказал... А Дмитрий Николаевич считает по-другому…» И все привыкли видеть Дмитрия Николаевича вдвоем с аспиранткой везде и всюду. Они оба прекрасно играли свои роли. Но наедине с ней при ее обращении помочь ей в поиске источников, в составлении библиографии, получении совета, он холодно и отстраненно отвечал: «Это ваши проблемы». Так Лера выучила одну из самых жестких фраз, которые надо было усвоить в Москве. Да, ее проблемы нужно было решать только ей самой, здесь никто не намерен помогать, и то, что стало потом, в более позднее время, общей фразой и общим местом, она познала уже тогда во всей жестокости мира, где нет никому до другого дела, как только нет выгоды и интереса.

    А порядком намотавшись по бесчисленным конференциям, семинарам и круглым столам, она сделала еще один скороспелый, но важный вывод в своей жизни: «А академики тоже, оказывается, бывают дураки». Этот грандиозный вывод она сформулировала, глядя на престарелых мэтров, которые не могли вырваться из марксистской неработающей парадигмы, принимали желаемое за действительное и не могли отказаться от политологических схем, которым отдали всю жизнь. Она быстро избавлялась от своих провинциальных комплексов, участвовала в дискуссиях на равных и смотрела на стареющих академиков, не испытывая и тени прежнего пиетета, а восхищения небожителями науки и подобострастия у нее никогда и не было.«Небожители» так же как и простые смертные ненавидели друг друга, ревновали к известности и успеху товарища, не прочь были подколоть публично и поставить под сомнение профессионализм и компетентность коллеги. Лера теперь хорошо понимала, какие черти водятся в «храмах науки» и избавилась от последних иллюзий.

Глава 10.

– Галка, хватить хандрить! Пошли в зоопарк! Сколько уже в Москве, а ни разу не были. И погода прекрасная.– Лера начала с утра воскресенья зазывать подруг.

     На самом деле, наступили настоящие теплые летние дни, но Гале, казалось, что солнце светило слишком резко, его лучи казались колючими и беспощадными.
       Галя пошла вместе с ними не потому, что очень хотела идти в зоопарк, а потому что оставаться одной в комнате было уже совсем невыносимо. Она много дней провалялась на кровати, видя перед собой только зашторенное какой-то выцветшей коричневой шторой грязное немытое окно, цвет которой был настолько уныл, что делал ее состояние таким же беспросветным, как это окно. Она тихо выла, когда никого в комнате не было, прислушиваясь к звукам своего голоса, и они ей казались чужими, но так она хоть немного успокаивалась и на время забывалась. Из всех звуков, которые до нее доносились, более всего невыносимыми были звуки дребезжавшего на ходу трамвая, а узкий коридор улицы только усиливал этот резонанс. Пустые трамваи дребезжали сильнее всего, отзываясь и резонируяв ней внутренним дребезжанием ее пустоты. Московские трамваи переставали ездить только с двух до четырех утра, и нормально уснуть можно было только в это время. К этому времени, наконец, стихали и разнообразные звуки общежития. Ирка, стонавшая с завидной регулярностью в соседней комнате и та, казалось, поумерила свою страсть, видя Галю, которая бродила как тень.

      В зоопарке она машинально шла в общем потоке людей, взрослых и детей,как будто и слыша оживленный разговор своих подруг, но смысл их слов никак не долетал до ее суженного и помраченного сознания. Слова падали как в вату, но она шла и шла, и даже улыбалась механической улыбкой. Звери вызывали у нее чувство брезгливой жалости. Из вольеров невыносимо пахло, олени, волки, медведи и прочие твари казались грязными и несчастными. Ее внутреннее разрушение, ее несвобода накладывались на их несвободу и зависимость, что только усиливало ее тоску. Когда они дошли до обезьянника, она увидела одну обезьяну, которая сидела, обхватив лапами железные прутья клетки, и смотрела на мир и людей мудрыми человечьими глазами, исполненными страдания, тоски и прощения. Глаза старой обезьяны слезились, а у клетки смеялись, веселились, выкрикивали что-то двуногие, дразнили и тыкали в нее пальцами, а она сидела неподвижно, снисходительно глядя на род человеческий. Галя заметила еще одни глаза –глаза девочки лет четырех, которую папа посадил на плечи, чтобы она могла получше разглядеть обезьяну, девочка , встретившись глазами с гориллой, перестала смеяться и готова была заплакать. Лицо ее при этом приняло страдальческое выражение и стало похожим на личико маленькой старушки. Галя еще пару минут машинально прошла по тротуару, вдруг резко остановилась, раздраженно попросила подруг наконец-то отпустить ее и быстро ушла, по ее словам, назад в общежитие. Лера и Нина, молча , переглянулись и продолжили свою прогулку.

     А Галя по дороге зашла в аптеку, купила снотворное. Пришла в комнату, налила из под крана ржавой московской воды и выпила все таблетки из пузырька разом.
Подруги, вернувшись в, вошли в комнату и увидели на столе пустой пузырек из под снотворного, стакан и лежащую на кровати подругу.

– Идиотка! – закричала Нина, первая понявшая, что произошло.

Лера бросилась к Гале, стала ее будить, но это ей не удалось сделать. Галя лежала навзничь, бледная, с синими губами, из уголка которых вытекла на подушку какая-то жидкость, оставив на лице белую полувысохшую дорожку. Тушь вокруг глаз была размазана, что придавало ей совсем жуткий вид маски мертвеца на празднике- хелоуин, который тогда только-только проник в аспирантскую и студенческую среду от иностранных студентов и аспирантов.

– Беги на вахту, звони в «скорую», – командовала Нина. Ничего никому не говори!

Лера, пока бежала до вахтера, наконец-то поняла весь ужас происшедшего. «Скорая» приехала на удивление быстро. Врач скорой огромный мужик с большими волосатыми руками и кулаками кувалдами , не церемонясь щупал пульс, оттягивал веки, чтобы посмотреть белки глаз, и довольно грубо оттянул ей губы, чтобы осмотреть ротовую полость и при этом нещадно матерился, делая уколы и ставя капельницу своей полуживой пациентке.
Галю откачали, но она долго лежала сначала в Склифе, потом в Кащенко, куда помещали всех с попыткой суицида.

      Лера вдруг начала замечать, что Нина все чаще задерживается в туалете и она призналась, что ее подташнивает.

– Лерка, я, кажется, залетела.
– Вот это да… – Лера смотрела на нее с почти мистическим ужасом, она-то как никто знала, что невзрачный Нинкин шеф зачастил в их общежитие и уже не только в свой методический день оказывался в Нинкиной постели, но и при любом удобном случае.

– Ну и чего ты теперь делать будешь?

        Нинка крепко задумалась. Никто не знал, но у нее уже было за плечами четыре аборта от разных мужчин, и врачи ее предупредили: «Если сделаешь еще аборт, останешься навсегда бесплодной. Матка истончена, не выносишь ребенка…». Нина взвесила все обстоятельства и решила рожать. Никто не был посвящен в ее тайную лабораторию, где принимались стратегические и тактические решения. Она не привыкла никого посвящать в свои планы. И тут вдруг резко засобиралась домой , взяла больничный и укатила к мужу. Вернулась через неделю всем весьма довольная. Она получила железное алиби и спокойно начала вынашивать ребенка. Дней через двадцать торжественно сообщила мужу о своей беременности, и тот был счастлив.
    Так же радужно развивались отношения с шефом. Нинка, что ни говори, была умная женщина. Она поставила его перед фактом своей беременности. Это прибавило седых волос на его профессорской голове. Вообще –то он был в полном восторге от Нины, как от женщины, он и мечтать не мог, что в его возрасте и с его отнюдь не сексапильной внешностью у него будет такая молодая любовница. Он бы даже женился на ней. Но! Его только что назначили заведующим сектором Академического института, и он не мог себе этого позволить. Достаточно обращения в партбюро его жены, и его уволили бы в два счета за аморалку и исключили бы из партии. Терять же свое место он никак не хотел, слишком долго он его высиживал. А ведь ему уже начали намекать, что подрастает его смена – молодой энергичный доктор наук, и даже фамилию назвали. Так что такие перемены ему были не под силу. Нина все это заранее просчитала и не ожидала подвигов от своего старого пердуна, как она называла его перед подругами, на время забыв о всех зазубренных светских приличиях и пристойном лексиконе. Но, как она и ожидала, свою любовницу он обидеть не мог, обреченно пообещав, что будет содержать ребенка и во всем ей помогать. Нина и без ребенка постоянно тянула денежки из шефа то на косметику, то на нижнее белье. И он безропотно раскошеливался, а теперь еще и пообещал снять квартирку в Москве. Диссертацию, конечно, на годик придется отложить, но у Нины в руках был такой пойманный журавль, что синица в виде диссертации уже была не столь привлекательна, тем более, Нина была уверена, что она от нее никуда не денется.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 20
© 18.06.2020 Евгения Викторова
Свидетельство о публикации: izba-2020-2833602

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


















1