Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Актёр Александр Карин получил травму при падении


Актёр Александр Карин получил травму при падении
 



Кто выдвинул начинающего  актёра  Александра Карина без спортивной квалификации мастера спорта СССР в команду каскадёров СССР на международный фестиваль в Тулузе , Франция ?  Факт на лицо ,нарушив приказ Госкино СССР № 220 о запрете актёрам выполнение трюков на съёмках кино  Александр Карин начал падать лицом вперёд, не смог сгрупироваться и перевернуться при приземлении  на спину , он был парализован страхом/ и приземлился в этой же опасной позе на страховку высотой 5 метров из пустых картонных коробок и поролоновых матов и сломал позвоночник,оставшись инвалидом с парализованными ногами...Отдел техники безопасности  Мосфильма не дал этому ЧП своей оценки,хотя должен бы был наказать Владимира Любомудрова . как организатора поездки во Францию в 1989.  Но  вот казус - вместо наказания и порицания  Александру Карину  президент Гильдии каскадёров РФ с 1992 года   Александр Иншаков сделал из Александра Карина героя трюков и жертву несчастного случая !!! Это была преступная ошибка В.Любомудрова и Александра Карина, не занимавшегося спортом ,не имевшего спортивной квалификации и не прошедшегго аттестацию комиссии Мосфильма вместе с А.Андреевым в 1986 году. Выдержки из книги Александра Карина "Господа касадёры"  многое проясняют в его судьбе и в судьбе его  коллеги Александра Андреева, в обоих случаях трагичных....


                     





Господа каскадеры. ч. 8 на фото - А. Андреев    Александр Карин 2


Уход Андреева в Трюканию

...Тщетны мои попытки вспомнить все, происшедшее с на¬шей бригадой, в некоем хронологическом порядке! Впрочем, и не жаль, ибо в книге нашей имеют приоритет эмоции кас¬кадеров и мои, в частности, а также впечатления, кои эфе¬мерны и абсурдны, как и сама профессия.
Совсем недолго оставалось Андрееву до ухода в нашу свободную фантастическую страну Трюканию... Мы прие¬хали на предпоследний фильм, где работали с Богород¬ским, Дорофеевым и Кубой. Иванов остался в Москве, Ан¬тон Смекалкин служил в кавалерийском полку, предисло¬вие к фильму я уже изложил — это беседа с инженером по технике безопасности, который пристрелил капитанишку за то, что тот «высунулся»! И теперь мне хочется попод¬робней описать кинокартину, где мы так тяжело работали и совсем не заметили трагического приготовления Сашки к смерти.
Начинался съемочный период весело! Бригада прибыла под вечер в казахскую столицу и до утра гуляла... Бросив сумки в высотном отеле, похожем на золотую кукурузу (гордость города!), мы спустились в ресторан скромно поу¬жинать. Поужинали!.. Казак затосковал по Дону и начал наступать на «москалей, что ему жисть исковеркали». Анд¬реев заказал в номер пару бутылок водки и приказал Кубе выкинуть в окно ресторана костыли, если он, конечно, нас¬тоящий каскадер, а не...
Кайербек выкинул, и мы, обняв его за плечи, побрели к лифту. Далее события развивались стремительно! Сашка ус¬тал слушать друга и учителя о «москалях», обиделся и обоз¬вал Богородского трусом. Гордая, нетрезвая душа казака взбунтовалась окончательно! Он бы вспомнил все самое не¬удавшееся в нашей бродячей жизни, если б Андреев не предложил ему тут же «конкретное сатисфакционное!..» Женек даже повторить это не смог.
— Чё, чё?
— Сейчас я об твою голову бутылку разобью, а потом ты об мою...
— Зачем?
— А чтоб меньше говорить.
— А...
— Ну давай.
— Не буду!
— Трус.
— Я?!
— Ты.
— Санек, опять начинаешь?
Сашка взял пустую бутылку и придвинулся со стулом вместе к Богородскому.
— Готов, казачина?
— Не буду!
— А тебя и не спрашивают!
Андреев разбил вдребезги посудину об голову друга. Тот покачнулся и рухнул на пол. Андреев сделал затяжку «Мальборо» и попросил меня «охладить труса». Честно говоря, я не ожидал, что он ударит Евгения. Битье посуды было не ново между ними... Дико, но, видно, Андреев вспо¬минал таким суровым образом их трюковое братание...
Понять подобное сложно, а вспомнить вполне доступно: Ялта, ресторан, 1980 год. Друзья гуляют на одном из пер¬вых совместных фильмов. После взаимных комплиментов о храбрости и нескольких рюмочек «огненной воды» Андреев предложил попробовать, «у кого голова крепче».
Шутка за шуткой, опустела еще одна бутылочка водки, и Сашка произвел удар блюдечком о голову учителя. Каза¬ку понравилось! Он ответил маленькой тарелочкой...
Официанты с удивлением взирали на дуэль гуляк, пока один из них не рухнул головой на стол — Андреев закончил состязание ударом огромной салатницы! Казак проиграл.
Это было в 1980 году, а ныне, в 1986-м, в номере казах¬ского отеля я подхватил травмированного бойца Войска донского и потащил в душ.
Диагноз — легкое сотрясение мозга. Женя очнулся, по¬шел в комнату и... И Андреев, не дав сказать ему ни слова, потребовал произвести ответный удар, иначе казак — вдвой¬не трус!
Пол поблескивал осколками. Стекло отлетело даже на кровать. Я возмутился: «А не пошли бы вы в свой номер?!» На что получил скандальный ответ: «Тебя не спрашивают!»
В позе Сашки вдруг так пронзительно проявились отчая¬ние, неимоверная тоска и такая обреченность! Он неожидан¬но чмокнул друга в окровавленный лоб и попросил все-таки ударить его бутылкой — «по-братски»!
Казак вертелся и так, и этак, но в итоге под пронзитель¬ным взором синих глаз сдался и стукнул друга емкостью. Опять брызнули во все стороны стекла, Андреев спокойно стряхнул пепел с сигаретки и тихо сказал: «И все же, ты, Женек, трус!»
Я уговорил Богородского уйти в свой номер, проводил его и, вернувшись, застал Сашку подметающим пол майкой «Лос-Анджелес». Дружок мой улыбался, извинялся и в конце концов заявил, что мы сделаем такие трюки, что казахи вздрогнут!
Наступило «завтра». Трудно поднялись трюковые братья и спустились в холл. За нами пришла машина киногруппы. Ку¬бе было совсем плохо, и он спросил нас, нельзя ли для него поискать выброшенные вчера костыли? На время... Дорофеев полез в вырытый котлован близ отеля и обнаружил целехонь¬кие деревянные палки. Куба обрадовался, а Сашка в недоуме¬нии спросил: «А зачем ты их выбрасывал?» Куба поразился...
— Ты ж потребовал?!
— Врешь, Кайербек, ты с Женьком заодно!
Евгений тяжело вздохнул и закурил.
Андрееву было очень весело! В машине он подарил каза¬ку красивую майку «Найк», а Кубе — «Мальборо». Мы по¬ехали.
Какими же мы были «слепыми друзьями», если за всем этим «чудачеством», грубостью, отчаянием, подарками, тра¬той заработанных денег на развлечения не заметили — за¬черкиваю! — не почувствовали, не увидели — Сашка рвет с жизнью! Ужасно.
...На месте съемок эпизода «Кокпар» шло народное празднество. Кокпаристы понаехали даже из дальних аулов и бились за победу страшно! В первый же день на массовых скачках «Аламан-Байга» выпал из седла паренек, и по нему проехало человек пятьдесят!..
Сам «Кокпар» начался позже, и тоже не обошлось без травм. Эта древняя игра подразумевала массу видимых и не¬видимых приемов: лошади обучены были кусаться, бить все¬ми четырьмя конечностями, всадники выбрасывались из се¬дел, их валили вместе с конями и т.п.! Условия же игры весьма просты: необходимо перенести тушу козла с одного конца поля на другой. Но что же творилось в этих «простых условиях»?!
Визг, крики, куча-мала, порка друг дружки плетьми, ка-леченье животных — всего не пересказать! Я сам участвовал в «Кокпаре» пару раз, и это всегда происходило по-разно¬му, но всегда жестоко, дико и незабываемо.
...Мы наблюдали. Предстояло перенести некоторые сце¬ны на экран. Куба свел нас с колхозными и вольными джи¬гитами, нам много рассказывали, угощали горным кумысом (кобылье молоко) и выражали желание участвовать и помо¬гать на съемках.
Начало: Андреев отказался от всяческой работы по безо¬пасности исполнения трюков. Не был привезен песок для подсечек лошадей, не сделан муляж козлиной туши (надо таскать пятидесятикилограммовую животину для натураль¬ности!), не оговорено точно с режиссером, «почему так, а не иначе». То есть, впоследствии, когда он монтировал фильм, ему казалось, что где-то спрятан крупнокалиберный пуле¬мет, от очередей которого валятся и лошади, и каскадеры. Соответственно, лучшие трюковые кадры в фильм не вошли.
Общаться с Сашкой на киноплощадке становилось почти невозможно. И не потому, что он был постановщиком трю¬ков, а потому, что наступил момент, когда жизнь со всем ее окружением перестала его устраивать. Если он допускал просчет, были виноваты все! Если я ломал ребро в первый же день — значит толст, нетренирован, непрофессионален! Когда он сломал в последний день ногу на сущей чепухе — падение с лошади, разгон десять метров, — поразился, умолк и погрузился в какие-то мрачные думы, вывести из которых его никак не удавалось...
Ну да по порядку: первый день был нелепым! Джигиты аулов услышали команду «мотор!», «камера!», подхватили козла и унеслись тысячной визжащей ордой куда-то к гори¬зонту. Ждали часа два. После объяснений, что они помога¬ют и лишь создают фон, «артисты» разочаровались и даль¬ше работали неохотно.
Слава Богу! Мы изготовились на трюковой кадр... И то¬же оплошали. Джигит Дорофеев прыгал на полном ходу со своей лошади на мою и сбивал меня вместе с кокпаром (ту¬ша козла) на землю, но так как «подушка» отсутствовала, все произошло жестко... Туша свалилась, сверху рухнул на ее отрубленные ноги я, а завершили дело семьдесят килограм Дорофеева - мое подсердечное ребро сломалось.
Сашка ничего не хотел слушать: «Сломал? Продолжай работать со сломанным — меньше есть надо»!
С миллионом звездочек в глазах и прерывающимся от спазм дыханием я выбрал лошадь для тройной подсечки и работал дальше. Надлежало скакать с проклятой козли¬ной тушей, зажав ее коленом, и, когда Андреев с Дорофе¬евым прыгнут на меня с двух сторон, подсечь бедную кобыл¬ку. Все получилось, но я вошел в каменистый казахский грунт, не группируясь, так как на плечах зависли товари¬щи. Их покинутые лошади, вдобавок, «пробежали» по нашим спинам, и я лежал долго, пока не очнулся от крика своего ураганно¬го друга Сашки: - «Что разлегся, твою так! Работать надо!» Вот и весь разговор.
Конечно же, я в тот день уже не трудился. У меня лоп¬нули пластиковые щитки на коленях, гудела голова, и реб¬ро не давало дышать — присел под тент санитаров и смот¬рел, как Андреев и Дорофеев делают следующий трюк.
Сашка сработал прекрасно! После двух-трех элементов джигитовки он ухватился за луку седла дорофеевского ко¬ня, а своего в этот момент подсек... После трюка его перепачканное, исца¬рапанное лицо выражало одно — вот как надо трудиться! Он похвалил Сергея за точную партнерскую роботу, гневно глянул в мою сторону и пошел готовиться на «проскок стоя». Раз дубль, два дубль — мимо! Сашок сконфузился, обвинил лошадей, казахов, нас и перенес съемку на завтра.
Утром я едва встал с кровати. Андреев был необычайно вежлив, принес кумыс, мы позавтракали и поехали на ки¬ноплощадку. Сашка и Дорофеев решили сделать «встреч¬ную подсечку». Два всадника идут в «лобовую атаку» друг на друга, а за пять-семь метров их лошади падают, по инер¬ции катятся вместе с ними вперед, и получается «бутер¬брод», из которого надо бы выскользнуть... У Сережи не по¬лучилось — Сашкин конек достал его задними ногами и сло¬мал переносицу. Андреев запутался ногой в поводе дорофеевской лошади, и она чуть было не утащила его в горы, но друг завопил на нее так грозно, что животное окаменело! Дорофеев отбежал подальше от киногруппы и махал мне ру¬кой — иди, мол, ко мне! Я кинулся к нему. Лицо окровав¬лено, нос уехал набок... Сняв майку, Сергей стирал брызжу¬щую кровь и переживал, что теперь мы почти все «слома¬лись». Я его успокоил, мы ушли к автобусу, а Сашка, уз¬нав об очередной травме, опять пришел в ярость и помчался готовиться к следующему кадру — падению на галопе с небольшого разгона. Через полчаса снова прозвучало «мотор!», храбрец хлопнулся оземь, и я услышал его крик: - «Карин!» Приблизился... - «Отвези меня в госпиталь — я сломал ногу!»
Следующее утро мне не забыть никогда! Мы поковыля¬ли на завтрак — справа с одним костылем хромал Андре¬ев, слева — Куба, я, неестественно прямой, брел посреди... Мы шли и ухохатывались — так еще не работали!..
Завершился вояж на казахскую землю встречей на ки¬ностудии с инженером по технике безопасности, что инструктировал нас о «невысовывании». Бывший чекист прошел мимо, бросил взгляд на наше костыльное шествие и, спросив: «Все нормально?», проследовал дальше. Он не за¬метил «легких травм». В башке его навсегда засел инструк¬таж, и вояка, очевидно, спешил предупредить других работ¬ников о строгом выполнении предписаний о безопасности трудящихся: «Не высовываться!»
Я мог бы еще подробней описать некоторые перипетии кинокартины «Песнь о Турксибе», и, наверное, это необхо¬димо, ведь казак Богородский, например, до того, как мы все «сломались», сделал роскошную подсечку на огромном вороном жеребце в закрытые ворота и выломил их головой. Причем, я подсекал перед ним и наперерез, а откатившись потом к Андрееву, сказал: - «Открывай!» Но он и не подумал дернуть за веревку: - «Женек и так вьедет...» Ну, что тут скажешь? Богородский, было, обиделся, но уже через полчаса, мы всем составом падали на галопе в горящие постройки и с домов от басмаческих пуль...
Я, впрочем, тоже претерпел трю¬ковую шутку Андреева, слетав на этот фильм чуть позже, — «на денек, не больше, на трючок — и все!» (цитирую). Ока¬залось: - три падения, подсечка в гору, что абсурдно, и лошадь подсеклась, видно, поняв — надо! А также последующий отъезд без гро¬ша, ибо деньги были выбраны заранее.
Но!.. Чем подробней я вспоминаю, тем тяжелей и тяжелей на душе. Я тороплюсь закончить этот черный трюковой сезон, когда я потерял половину себя — Сашу...

Раненные камни

Кинусь на этот последний фильм с Андреевым, чтобы разбавить фатальность картины, встречей с грузинскими каскадерами, единственными неконкурента¬ми и приветливыми, гостеприимными друзьями.
Их компания являла собой очень индивидуальный, я бы сказал, даже экстравагантный подбор личностей, общение с которыми доставляло нам огромное удовольствие. Мы были дома!.. Вино лилось рекой, братские беседы поражали добро¬желательством, витиеватостью тостов, а также открытостью душ и готовностью выполнить любое наше желание! Конечно, не обошлось и без криминальных знакомств: - один наш гость по¬требовал в соседнем магазине шампанского для каскадеров! Он был с револьвером в руках и прибыл после закрытия... Однако, грузин грузи¬на понял! Он отпустил хулигану спиртное с приветом трю¬качам из Москвы! Многое нас поражало в чудесной Грузии. Иванов, например, после первых веселых встреч заявил: - «Грузия — это не география, а степень опьянения!» К тому же, познав ее сполна, к ночи выдумал новые названия вин «Сексашени», «Сексмараули» вместо традиционных «Киндзмараули» и «Ахашени» и прочее...
Не могу не вспомнить отца кавалеристов студии «Грузия-фильм», Мартына Сер¬геевича. Он был похож на пожилого Бельмондо, но со вставной челюстью, так как в далекой трюковой юности сделал под¬сечку зубами, оставив в ремне штрабата (приспособление из кожи) добрую половину кусательно-жевательного аппарата. Ну, разумеется, это легенда, и она рассказывалась «вти¬хую», но то, что он посвятил себя кинематографу и травми¬ровался на благо оного неоднократно, - бесспорная правда! «Дети» его славились храбростью, профессионализмом и та¬лантом гулять предельно весело!
Задолго до этого приезда я был знаком с некоторыми из каскадеров Тбилиси и, в частности, с Юриком Григоряном, «армянином грузинского розлива», по его собственному выражению. Он был маленького роста, обладал большим но¬сом и огромным сердцем!
Когда мне понадобилось, однажды ( «Раненные камни» ), переделать неказистую подсеч¬ку, а лошадь не шла, Юрик дал мне свою, заранее зная, что я могу сломать ей шею, хотя бы потому, что поперек седла ле¬жал «плененный» Дорофеев, а значит риск ввиду двойного веса увеличивался!.. Слава Богу, все обошлось. Конек сделал почти сальто, когда я его подсек, и мы втроем раскатились в разные стороны.
Хорошо знал Юрика и Андреев. Григорян относился к нам действительно по-братски и, когда Сашки не стало, ры¬дал, как ребенок.
Потом плакал и я... Уже будучи в Париже, зимой 92-го года получил весть, что Божьего человека Юрика Григоря¬на забила ногами советская милиция за неделю до путча ми¬литаристов - Светлая ему память!
Жизнь прежде не подавала никаких видимых сигналов, что некоторых из нас скоро не станет!.. Мы рисковали, ве¬селились, гуляли по чудесному Тбилиси и хвалились друг другу трюковыми победами и будущими планами.
Мой рассказ о Юрике впереди, а сейчас вместе со всей бригадой грузин надо «ограбить поезд», «напасть кой на ко¬го на горной дороге», совершить множество падений и на землю, и в воду, а также на коробки (высотный трюк, заду¬манный мною как тройной каскад, дублирующий полет в пропасть погибшего уже от сабли героя бандита). Предстояло также продубли¬ровать актеров в некоторых опасных эпизодах баталий и драк. Большой объем работы вестерна нам был по душе. Лошадей Мартын Сергеевич давал безоговорочно, а друзья прибывали на на них к началу съемки, как часы — точно. Правда, начало фильма как-то затяну¬лось и мы уехали в Кабардино-Балка¬рию, а снова посетили любимый Тбилиси, уже без Саши...
Кстати, первое, что меня поразило по приезде в Нальчик, — в го¬рах не стало выбранного мною места для тройного падения — скалу взорвали! Как мы ни спешили жить — за нею пос¬петь невозможно! Усекновение скалы произошло потому, что местные власти решили расширить дорогу и круто изменили виденный ранее пейзаж. В ярости, я хотел прыгнуть с водопада (20—25 м), но Андреев воспротивился, так как подготовка к этому отняла бы у нас время, положенное на другие трюки. Пришлось отложить, но впоследствии я не жалел, так как сделал падение, правда, с двойным каска¬дом, вернувшись в Тбилиси, и на том месте, где Дорофеев и Андреев летали горящими на фильме «Путешествие будет опасным». Получился трюк в память о Сашке...
На картине «Раненные камни» мне не нравилось многое: постоянные разговоры в киногруп¬пе, какую я дал взятку директору и сколько сами урвем за работу. По¬чему так? Не знаю... Быть может, мой внешний вид в первый приезд с шоу на Сахалине вызывал негативные ассоциации. Очевидно, лысый, обгоре¬лый и с кровавым глазом, я олицетворял для некоторых об¬раз советского взяткодателя и мафиозо? Забавно, но все ведь это проделывали лица благообразные, а я не тянул даже на их шарж! Тем не менее необходимо было продол¬жать работу и мы занялись драками, дуэлями героев и кон¬ными трюками, коими изобиловал сценарий. Не знаю, ин¬тересно ли это для европейских коллег, но до последнего времени мы выбивали окна, то есть рамы, застекленные обычным способом. Заказать спецстекло для такого «трюч-ка», да еще высоко в горах, считалось производственной ди¬костью! На то он и советский каскадер, чтобы делать кад¬ры, максимально приближенные к реальности! И мы дела¬ли... Пишу это как предисловие к драке в интерьере. Подпи¬лив рамы, мебель, полки, расставив кувшины из глины, подложив минимум имеющихся защитных средств на части давно израненных тел, бригада весь этот атрибут раскроши¬ла друг о друга за день и приступила к конным трюкам.
Горные речки, берега и дороги — не самые лучшие места для подобного каскада, но подсыпали песочку, землицы, иска¬ли отмели, очищали их от камней и нам удалось не убить ни одной лошади и не пораниться самим. Ушибы, царапины в счет не шли, ибо еще старые кавалеристы говаривали: «Сесть на коня — уже трюк!» Я согласен. Упасть — тем более!..
Итак, вволю накрутившись с лошадками и без, я занял¬ся постановкой двух дуэлей, а друзья затомились от без¬делья и стали проситься на родину. Туда же стремились и украинцы. Поэтому с общей по¬мощью удалось довольно быстро сделать удачные схемы бо¬ев и, взяв хороший по тому времени аванс (пятьсот рублей), мы собрались в Москву, а киногруппа — в Киев.
Вечером Андреев, резко изменив маршрут, уговорил ле¬теть Кубу в Питер — погулять, а потом быстро напился (так всем показалось) и попросил меня отвести его в номер эта¬жом ниже, так как его сильно качало... Вырываясь, он па¬дал в коридоре, скатился по лестнице и такое плел, что у меня щеки заныли от хохота. Дружок кричал: «Люблю Иру!.. Выше каскаде¬ра — только небо!.. Весь мир у наших ног!» И прочее, и прочее... Наконец мы добрались до его комнаты. Я пожелал ему всего хоро¬шего и двинулся к двери... Вдруг, абсолютно трезвый голос Саши меня остановил: - «Посиди, кое-что скажу...» Я присел.
— Если со мной что-нибудь случится, хочу, чтоб ты со¬общил Ире...
— Обязательно!
— Не шучу...
— Саш, ты же к ней летишь, вот сам и сообщишь.
— Я сделал перед вылетом отсюда рентген... У меня оста¬лось одно легкое!
— Так, пойду-ка я спать...
— Ну иди, дурачок!
Андреев, не раздеваясь, бросился на кровать и захохо¬тал.
— Последняя просьба...
- Говори.
— Брось помидорчик.
— На!
Я дал ему помидор. Дружок засунул его целиком в рот и стал мне строить пресмешные рожи.
— Доволен?
— Карин, через два дня жду тебя в Питере.
— Хорошо.
— Точно?
— Точно.
— Смотри — ты сказал!..
— Ну все, все, спокойной ночи.
— Пока...
Лицо его опять стало угрюмым. Андреев отвернулся к стене, а я, облегченно вздохнув, вышел — уснет! Ничто ме¬ня не насторожило, смолчала интуиция, и я даже не поде¬лился с товарищами «глупостями о легком» и т.д. Поднял¬ся, помню, наверх, поболтал с Ивановым и тоже лег спать. Наутро мы разлетелись в разные стороны. Денек в Москве я отдохнул, почитал, побродил по Москве, позвонил знакомым, а ночью меня разбудил Андреев. Голос в трубке был обычным, дружок спокойно напомнил: - «Завтра вылетай, жду. Позвони моей мамке — привет!»
— Привет...
Всю жизнь мне казалось, что я не самый толстокожий из людей, что могу чувствовать происходящее в душах близ¬ких... Какая ужасная самоуверенность и недалекость! Снова — ноль беспокойства, и лишь шевельнулась мысль: «А почему бы и не слетать? Сашка, Куба, Ира...»
Но я погулял в Москве еще денек и дождался рокового звонка из бывшего Ленинграда. На этот раз говорил Куба. Казахский друг плакал, пытался рассказать все сра¬зу, но внятно произносил лишь одно: - «Андреева больше нет! Сашка повесился!..»
Наверное, это было началом моего теперешнего парали¬ча. Трубка упала, мешком рухнуло на кровать тело, в душе, вдруг, лопнуло незримое пространство и из него выполз ужас... Мозг повертел происшедшее, как кубик-рубик и, найдя самое оптимальное, пришел к веселому выводу — шутка! Я поднял трубку и сказал все еще рыдающему Кайербеку-Кубе, что вылетаю немедленно и дам обоим так, что они навсегда утратят подобный юмор! Тут нас прервали, голос казаха куда-то пропал, и вместо него прилетел тяже¬лый стук — стук сердца... Я неожиданно поверил. Господи, что делать?! Как же так!.. Са-а-ш-к-а-а!!! Лет десять у ме-ня не получалось плакать. Сейчас же, я беспомощно захлопал глазами и из них хлынули слезы. Что делать?!
Иванов гулял в эту ночь в соседнем доме, у молодой. ве¬селой четы - надо звонить!:
— Вася, привет.
— Кто?..
— Дай Витю!
— Карин, ты? Ему плохо...
— Василий, позови Иванова — Андреев погиб.
— Что?!
Через десять минут пришел помятый, с какой-то беспо¬лезной надеждой в глазах Виктор.
— Пр-равда?..
— Правда.
Снова позвонил Куба. На этот раз в разговор вмешивал¬ся еще один приятель и сомнений не осталось... Юморист Иванов заплакал: - «А мы?..» - Почему-то первое, что произ¬нес Виктор.
Я достал остаток коньяка, мы выпили и затем стали, как роботы, передвигаться по комнате: я — одеваясь, а он — листая записную книжку.
— Поехали.
— Такси вызови.
— На дороге быстрей поймаем.
— А коньяк?..
— Купим. У нас магазина три в сторону аэропорта. Мы вышли на улицу.
...В «Шереметьево» билетов не оказалось и оставалось расчитывать лишь на случайные места.
Проводив один са¬молет, Виктор и я поднялись в ресторан второго этажа и стали ждать следующего.
У меня никогда не получалось много пить. Двести грам¬мов коньяка за вечер было лимитом. Состояние нетрез¬вости я не любил и даже опасался. К тому же оно не пришло ко мне ни разу в жизни. По молодости я пытался, но нас¬тупало физическое отравление, а опьянение не приходило. Думаю, папка Сильвер выпил и мою долю тоже...
К чему я пишу этот ненужный бред? К тому, что мы вы¬пили с Ивановым три бутылки и, как говорится, ни в одном глазу. Быть может, из-за того, что постоянно плакали?
Метрдотель, - строгий страж Сухого закона, остановил ис¬полнительных официантов и нас никто не тронул. В некой шапке-невидимке, с оболочкой из горя, мы миновали через час неприступный кордон из желающих улететь и скоро приземлились в Питере.
— Такси...
— Очередь...
— Частник?
- Да.
Подбежал толстяк с масляной улыбкой:
- А ну, за четвер¬так?!
И действительно попросил двадцать пять рублей за по¬ездку по указанному адресу. Я всегда не любил Ленинград. Быть может, за погоду, быть может, чувствовал каким-то мистическим образом, что он для меня трагичен как город...
Иванов вовремя ухватил меня за руку:
- Не бей! Сейчас глав¬ное доехать, пока Сашку не увезли...
— Но я знаю город! Эта рожа хочет в пять раз больше! Рожа, ты знаешь, что в квартире лежит наш погибший друг и мы спешим?!
— Саня, кому ты это?..
Толстяк ретировался.
Диспетчер долго не сажал нас в такси... Потом, вдруг, что-то по¬нял и махнул очередному водиле - мы уехали.
...Андреев нас ждал. Его ноги перегораживали узкий про¬ход на кухню, а тело стыло на кафеле, с открытыми всему миру глаза¬ми.
Куба выглянул из комнаты и в ванную не вошел. Това¬рищ находился в состоянии горячки и все время плакал.
Виктор закрыл Саше глаза и рот...
Мы обыскали карманы — ни записочки!
Возле унитаза лежал советский паспорт с отпечатком протектора андреевской кроссовки и окурок «Мальборо». Друг, якобы, удавился стоя... Надел себе петлю, накинул другой ко¬нец на трубу и силой остановил дыхание и жизнь. Никогда не поверю!.. Он, несомненно, пребывал в затяжной дипрессии от давления на нас коммуниста Аристова и пособников, от грядущей свадьбы его любимой Иры, но единственное, что могло ввиду всего этого произойти – кураж! После бутылки коньяка, друг провел шоу с паспортом, выкурил последнюю сигарету и примерил петлю... Но только примерил! Для меня очевидно одно, - алкоголь сгубил Сашку. Ведь ему и в голову не пришло, что расширенные сосуды предельно быстро реагируют на подобные шутки с петлей. Миг! И друг потерял контроль – кровь перестала поступать в мозг, а значит ноги отказали и тело провисло... Конец.
Виктор положил на лицо Саши платок, и мы вышли из ванной комнаты. До приезда ментов, мы не имели права перенести тело Андреева на кровать и даже изменить его положение.
Двухкомнатная давно не ремонтированная квартира, где все произошло, рас¬полагала к любому криминалу. Со стен свисали клочки
обо¬ев. Вдоль стены лежал штабель оструганных досок, на них сидел потрясенный Куба... В спальню и заходить не хотелось...
Подъехал приятель Андреева, молодой каскадер Володя, привез коньяк, - выпили. Куба рассказал, что был следователь, ос¬мотрел ванную, снял с помощником показания и заставил его связать аналогичный узел, что и на петле покойного. Куба связал... Милиционер ходил, сравнивал, затем, не долго думая, составил акт и уехал. Коллега его сказал, что за телом при¬будет спецслужба. Так и сидел наш казахский товарищ весь день, ожидая ее, страшась выглядывать в коридор, и молил Бога, чтоб мы успели до этой самой «службы».
Мы успели. Очень странно, что оперативники оставили паспорт, и удивительно, что не закрыли глаза покойнику, - за¬были, видать, печальный, но христианский обычай – служба!.
Господи, как было тяжело! Я предложил спуститься вниз, на улицу. На детской, раздолбанной взрослыми посе¬ленцами площадке, мы сели на скамеечку и закурили.
Ок¬тябрь. Осень. Проклятый город!
— Куба, сможешь подготовить отправку Саши в Москву? Володя тебе поможет, а мы с Ивановым сейчас улетим, при¬готовим все для похорон и сообщим матери...
Кайербек замахал руками: - «Конечно, конечно!» Только бы не видеть в такой момент мать... Ясно.
И тут, во двор медленно въехал серый автобус без окон.
- Они!
Куба опять заплакал и заходил вокруг скамейки: - Я не пойду наверх, я не пойду!
Володя остался с ним. Я не помню, пус¬тили ли нас с Ивановым наверх, но ясно помню, как мы погладили грязный автобус с Сашкой и он уехал, а наши го¬ловы залил гнилой, петербургский дождь.
У меня нет сил описывать сцену с мамой, как она отк¬рыла дверь, как не найдя за нашими спинами сына, все поняла и подала назад, размахивая перед лицом руками, как бы от¬гоняя пришедший кошмар. Я не в состоянии точно оценить словом, предложение похоронной службы города «великого Лени¬на»: - отвезти тело в Москву на обычном такси, укутав его простыней, так как была нехватка гробов и лишь скажу пару слов о похоронах...
Мы с Богородским привезли к кладбищу тройку лоша¬дей — фактически выкрали их и тарантас в одной из под¬московных баз для шоу. Пока выгружали, да запрягали, Иванов петлял на автобусе с родственниками, оттягивая время и давая нам подготовиться.
Затем трюковая бригада встала на поднож¬ки экипажа, казак Евгений сел на козлы, и процессия потя¬нулась к месту захоронения.
На крышку гроба я прибил длинный двуручный меч. Мы сказали последние слова и наш Сашка исчез под землей.
Духовой оркестр дружеского кавалерийского полка иг¬рал мелодии «Битлз»...
Не знаю, какой разум вложил мне в уста черный текст, но я его произнес, и он сработал. Сказал я следующее: - «Теперь мы начинаем умирать...»
И через пять лет милиция убила Юрика Григоряна, полу¬чил ножом в живот Антон Смекалкин и чудом выжил. Сел в тюрьму Сергей Дорофеев, обвиненный перестроечной милицией за мафиозность, а в принципе за прошлую лю¬бовь к каратэ и вечное свободолюбие. Был кем-то застрелен у дома Сергей Тараканов, - друг Дорофеева и наш товарищ по съемкам, а много позже казахский каскадер Кайербек(«Куба»). Ве¬селый юморист Иванов уехал в Америку в поисках нормального общества и без перспектив коммунизма, начальников аристовых, гуман¬ной милиции и подальше от происшедшего кошмара, Уехал с Са¬шей в сердце...
Себе же, я оставляю «послесловие». После окончания выс¬ших режиссерских курсов( мастерская Ролана Быкова) участвовал в фестивале каскаде¬ров мира в городе Тулуза, где при неудачном падении с тридцати метров сломал позвоночник, живу в красивом, радушно принявшем нас с женой Пари¬же. В Москве остались родители, дети, друзья...
Вспоминая о прошлом, думаю, что прожил очень много жизней. Предпослед¬нюю, - с 1986-го по 1989 год, быть может, совсем странно... Трудился в это время много, - около сорока фильмов, но это уже дру¬гие воспоминания, другие трюки — без Андреева...



Другая жизнь. ..

© Copyright: Александр Карин 2, 2013
Свидетельство о публикации №213071501206

В центре кадра ,Постановщик трюков  Николай Ващилин  в образе шведского пехотинца атакует петровских солдат  в Полтавской битве...



Чтобы заключить договор постановщика трюков на фильмах киностудии им.Горького требовалось разрешение -рекомендация от директора Мосфильма и консультанта по трюкам Мосфильма....Такие были времена ! Ни Андреева А., ни Карина А.  к работе на фильме-сериале   США    "Пётр Великий" не подпустили бы близко,если бы ни я. официальный постановщик трюков Николай Ващилин ,  не взял бы на себя за них ответственность перед дирекцией студии им.Горького и куротором    от КГБ СССР...







Лана Волконская и режиссёр и продюсер Марвин Чёмски смотрят по видео материал съёмок и делают поправки на второй дубль....Суздаль. октябрь,ноябрь 1984


Каскадёры А.Савич,николай Ващилин,Владимир Шлыков,Роман Романов, Пётр Великий. Суздаль, 1984


Бибо Кумалагов, С.Дорофеев, А.Смекалкин, Роман Романов, М. Кантемиров  ,Суздал. 1984








Постановщик конных трюков в сериале "Пётр Великий " США -Усен Кудайбергенов
совместно с Николаем Ващилиным /    Актёр Нилсон   и каскадёр Александр Ковалёв..Суздаль,октябрь , 1984

Пост

Господа  каскадеры. ч. 4    Александр Карин 2
В этом сериале "Россия молодая"   работал , выдавая себя за каскадёра,информатор  и друг В..Путина, куратора Ленфильма от КГБ СССР    Олег Соклов,будующий доцент ЛГУ  Спб. и рачленитель своей аспирантки в 2019 году   



Как Олег Соколов  убивал свою жертву     в надежде на крышу      

https://www.youtube.com/watch?v=CfFj4_K1eWY&featur...


Россия молодая  сериал  

Именно в таком настроении наша интернациональная банда отправилась на фильм «Россия молодая». Мы немно¬го заработали перед этой картиной деньжат, накупили себе джинсы, кроссовки, летние майки с иностранными титрами и грянули в город Выборг.
Все началось сразу: у поезда каскадеров не встретили, номер — на пятерых один, контракт не подписан, а рожа ди¬ректора похожа на отполированный сучок дуба. Не то что¬бы он был мощным на вид, нет — сучок есть сучок, но уп¬рямством действительно напоминал это крепкое дерево.
Усен не унывал! В очередной раз у него активизирова¬лась «звездная болезнь», и он объявил, что каскадеры обе¬дают, ужинают и даже завтракают только в ресторане!
Так прошла неделя. Деньги кончились — работа не нача¬лась! Я, правда, снялся в первом эпизоде небольшой роли, (на второй приезжал пофехтовать с Н. Карповым, спасая плененного героя картины Крыкова (Борис Невзоров) из трюма шведского корабля), поставил одну драку с замечательным человеком и актером Александром Фатюшиным, Усен разработал трюки по всей кинокартине, а ре¬жиссер и сучок-директор контракта не подписали и объяви¬ли, что мы слишком дорогие трюкачи для телесериала... Бо¬городский и Андреев согласились с этим моментально и где-то заняли денег. Отель бригада не покинула, директор стал скрываться, опасаясь травмы, а казак и Сашка загуляли так, как давно себе не позволяли за неимением средств. Друзья купили «скэйт-боты» и на этих досках обкатали все коридоры гостиницы. У администрации начались пробле¬мы: иностранцы жаловались! - Как это так? Русские пьют меньше, а шумят больше! Финны недоумевали...
Вопрос встал ребром — что делать? «Активизироваться!» — заявил Усен. Он позвонил в полночь директору, с утра мы окружили его «Волгу» и вывели на беседу.
Сучок отказался покупать обратные билеты на поезд, а наш патрон взорвался и минут пять вопил о киргизской мафии, которая в пути! Пулеметы, автоматы, пушки — все бы¬ло в угрозах маленького террориста.
Сучок сдался... Все-таки он имел многое от дуба, тупость породила страх. Мы уехали, но! Описать последнюю ночь я просто обязан.
Полночь. Мы лежим в пятиместном номере, и горечь за профессию не дает уснуть. «Что за невнимание к каскаде¬рам, часто граничащее с садизмом? Неужели свои права мы можем отстаивать только кулаками и угрозами? Где защита прав человека и профессионала? Какие умы, наконец, смек¬нут, что это опасное дело «каскад» необходимо отечествен¬ному кино, что наша жизнь дороже 56 рублей? Когда без¬душные работнички аппарата перестанут пить нашу кровь?»
— Никогда!
В комнату вошел казак Евгений, сел против бригады и вроде как приготовился дискутировать. На самом же деле не¬вооруженным глазом виделось, что он далек от реальности и находится либо все еще в ресторане, либо на пути к родной станице.
Оказалось, второе предположение точней — Богородский ехал к батьке!
Гордо выпрямившись на стуле, он окинул номер орли¬ным взором, попытался запеть, но Андреев внятно сказал: - «Женек, пой в коридоре!» Песня не получилась. Зато на ка¬зака вдруг накатила такая ярость на неудавшуюся жизнь, что он схватил со стола открытую банку с томатным соусом и вылил ее вместе с монологом в пространство. Бешено жес¬тикулируя, друг наш выкрасил стены, потолок, простыни, наши новые вещички в кровавый цвет помидора...
Евгений сказал все: - «плювал» он на москалей. Великий Дон еще отвоюет свободу, атаман Войска донского пожалует ему хорунжего, и вообще у Богородских все другое — и нравы, и семья, и дети! Он был прав! Возразить нечего, к тому же неиссякаемая банка заливала уже наши лица, и мы с хохо¬том кутались в простыни, пытаясь успокоить буяна.
Андреев встал... Евгений сел...
На слове «дети» его пробила слеза: - «Костюшка, Алешка, что я могу вам дать?» Суровый родитель грохнул кулаком по спинке стула, разбил его в щепки, из раны на руке полилась кровь...
Но, как говорится, - «что у пьяного на языке, то у трезвого в голове». Все так! Монолог казака соответствовал истине, но форма и содер¬жание находились в таком несоответствии, что мы тоже пла¬кали, правда, от смеха. Сашка, в итоге, успокоил Женю, и мне почему-то кажется, что именно с этого момента у казака начались обиды на всех и все и возросли претензии к советскому кинематографу. Просто¬душное сердце верно чувствовало изъяны экранной струк¬туры, не хотело мириться ни со взяточничеством, ни с убий¬ственным равнодушием к жизни другого...
Разочаровавшись в «России молодой», Усен снова увлек нас на Восток.
Ловлю себя на мысли, что пишу о своей работе и друзь¬ях примерно так, как думает большинство зрителей: «Кас¬кадер ведет вольный образ жизни, часто выпивает (возмож¬но, для храбрости), плохой семьянин и очень богат...»
Знаете, отчасти верно! Но чем был богат я, например? - Друзьями, возможностью риска для экрана страны и, ко¬нечно же, гордостью за свое опасное и часто никому не нуж¬ное занятие.
Право писать о трюках беззаботно, не останавливаясь на труднейших приготовлениях к кадру, фильму, выбирается самостоятельно, хотя впредь мне хочется восполнить этот пробел и отдать долг колоссальной деятельности во имя ис¬кусства и, несомненно, в целях собственной безопасности. Ведь что имеет советский кинематограф для успешной реа¬лизации фильма и сохранения жизни каскадера? - Малость! Контракт, где пишется: «Группа не несет ответственности за его здоровье», трюковой транспорт, который стар или раз¬бит, лошадей, коих собирают в окрестностях киносъемок из-за дешевизны, а также полное дилетантство и беспомощ¬ность при изготовлении спецприспособлений. Не хочу оби¬деть вечных русских Кулибиных, но каждая кинокартина начинается с изобретения «нового и деревянного велосипе¬да». Создается впечатление, что все усилия народа потраче¬ны на совершенствование единой партийной системы.
О чем, бишь, я пишу?.. А! - Так какова же реальная жизнь со¬ветского каскадера? В чем она, где? Для этого я должен вновь пуститься в бесконечные странствия по республикам и киностудиям, чтобы посильно рассказать обо всем виден¬ном и сделанном нами в профессии.

Господин Великий Новгород.

Усен убедил Сатара и Султана поехать в киргизский Даллас и отработать на стадионе пару номеров в шоу. Я тут же улетел в Москву. Андреев сердито отреагировал на это, но уже утром следущего дня прибыл следом с огромным арбузом и дыней. За завтраком, друг повинился, добавил, что братья Дикамбаевы тоже не поверили Усену и уехали в Бешкек. Через месяц мы узнали, что наш гений помчался на шоу один, джигитовал, затем поджег попону коня, себя и проскакал по стадиону приведя в восторг всех кроме директора – денег тот не заплатил.
Не успели мы прикончить и половины арбуза, как раздался звонок и наш новый товарищ и каскадер Виктор Иванов предложил работу – мы согласились.
Виктор (кстати помните его «ленини-ану» — копилка с Лениным, мозаичное панно в столовой со¬ветской зоны) и просил срочно при¬ехать в Новгород для совместной, но небольшой службы у «Господина Великого Новгорода» — так называлась эта ки¬нокартина. Иванов слыл уважаемым каскадером-одиночкой, был популярен и как исполнитель, и как постановщик трю¬ков, также отличался исключительным юмором и неболь¬шим дефектом речи, что придавало его личности оригиналь¬ность и не мешало говорить всегда и всюду правду о проис¬ходящем. По ходу рассказа я попытаюсь его цитировать. Для начала - пара фраз: «Что вы думаете о происходящем в стране?» (Вопрос журналистки.) Ответ: «В-в-все!»
— Вам не мешает в работе то, что вы заикаетесь?
— Н-н-нет, я в это время думаю...
Итак, нас встретил обаятельный блондин среднего роста с мужественным, слегка помятым лицом и саркастической улыбкой на губах: «К-курорт, а не картина: пять дней жду — шесть раз в-выпил!»
Мы с Сашкой расхохотались:
- В чем дело?..
- Ф-фашистов не хватает, завтра пришлют пол-училища советских прапорщиков!
Прапорщиков действительно прислали, но съемок не было еще три дня.
Объект располагался на лесопилке. На путях стоял паровоз с «теплушками», и шли ночные репетиции по угону жителей в Германию. Так сказать, не повеселишься, - плач массовки, автоматные очереди и бесконечный осенний дождь.
Новый друг поставил трюковую задачу: мы с Андреевым — охранники на вышке, он — советский офицер, бросающий в нас гранату... Предельно ясно. Правда, перед этим кадром — несколько сцен драки советских военнопленных с фашистами.
За один день наше «трио» соорудило четырехметровую вышку, опробовало «гранату», заказало двойной заряд, что имело последствия... И еще сутки мы дожидались команды «мотор», репетируя нападение на охрану. Шел дождь, было зябко, противно, прапорщики били холостыми зарядами с опасного расстояния, и мы с Андреевым ретировались в избушку сплавщиков, поставив ультиматум Иванову о нача¬ле деятельности лишь в кадре.
Виктор объявил его режиссеру и с радостью присоеди¬нился к бунтующим исполнителям. Нас с Сашей это пора¬довало — сначала душевный настрой товарищей, а уж потом проблемы экрана.
Мы уединились в дощатой избушке с работниками лесо¬сплава и под рассказы бывших зэков попивали чаек с конь¬яком (право слово, совсем чуть-чуть, для приличия...). Со¬беседники оказались интересными людьми. Один отсидел еще при Сталине (так и не поняв, за что), другой потерял зубы в лагерях фашистов, а свободу — на Родине как ее «изменник» ввиду пребывания за «ненашей колючей про¬волокой», третий был моложе и претерпел несправедливость уже при дедушке-кукурузнике, то бишь Хрущеве. Оказыва¬ется, он вывез за село третировавшего его несколько лет участкового, бывшего гэпэушника влюбленного в его жену, поведал ему длинную историю о том, что если хочешь су¬шить мозги кому-либо — возьми петуха, оторви крикуну башку, достань мозги и суши! Затем он произвел выстрел солью крупного помола по заду милиционера и вернулся к нежно любимой супруге. Через несколько дней ревнивца сослали в Сибирь, затем на лесосплав Новгорода, где он и остался. Жена не дождалась и вышла замуж за раненного в зад бывшего гэпэушника.
Кампания нам понравилась. Виктор рассказал в ответ несколько случаев трюковой биографии, чем очень повесе¬лил гостеприимных хозяев.
Наступила ночь съемки. Маститый советский режиссер Салтыков сел в кресло под зонтом, оделся тепло, а участни¬кам сцены предложил разуться и в одних гимнастерках репе¬тировать важный эпизод часа, эдак, три. На последних минутах один прапорщик выстрелом в упор ранил товарища холостым зарядом (как мы и ожидали), а затем камеры развернули в сторону вышки с охранниками, и Иванов взял гранату...
То ли вышка отсырела, то ли заряд был мощным, но вышка не упала от взрыва вперед, как предполагалось, а просто развалилась, засыпав нас с Андреевым бревнами!
...Капал дождь, рассеивался дым взрыва, режиссер, кута¬ясь в шарф, шептал в мегафон: «Лежать, каскадеры, ле¬жать!» Мы незаметно ощупывали конечности, что же отло¬милось на этот раз?.. Потом прозвучала команда «Стоп!», и Иванов с работниками киногруппы выкопал нас из-под бре¬вен. Режиссер остался недоволен — в кадре было слишком дымно, а это неправдоподобно!
Хромая на все ноги сразу, Сашка и я удалились к нашим зэкам, которые успокоили и очень обогрели...
Однако, на другой же день мы покинули неприветливую киногруп¬пу, так как директриса ничего не заплатила! Прощай, «свободолюби¬вый Великий Новгород»!
Иванов вскоре уехал заканчивать другой фильм, в Москве появился Богородский и нас вызвал на картину верный Усен.
Ура! - Снова Восток. С седлами и сумками Андреев, Бого¬родский и я ступили на плавящийся от жары асфальт. Вда¬ли плавал в мареве небольшой аэропорт, и сквозь неясный гул встречающих, рвались к нам голоса братьев-киргизов.

Юность гения

Сначала был Ургенч этот, некогда, центр торговых дорог пустыни (воз¬можно, здесь пролегал знаменитый «Шелковый путь»), ны¬не же, обшарпанный незримым государственным напильником грязный городок. Отель был плох, вода в канале коричнево¬го цвета, и мы едва дождались переезда в фантастическую Хиву (впрочем, тоже изрядно заброшенную властями).
Новый фильм назывался «Юность гения, или Авицен¬на». Снимал его талантливый и интеллигентный режиссер Ильер Ишмухаметов. Картина нуждалась во многих кон¬ных трюках и небольших баталиях. Сами понимаете, нас это очень радовало! Голодная зима миновала, мы подписа¬ли контракты и вновь обрели некий официалитет.
Живой достопримечательностью фильма была экстрасенс Джуна. Она играла роль колдуньи Юны и в перерывах ле¬чила своими волшебными руками всех, кто в этом нуждал¬ся. Сначала ее номер оккупировали жены партийных секре¬тарей, затем прошел слух о желании местной мафии похи¬тить целительницу для излечения главы преступной органи¬зации в горном селенье...
Усен потерял покой! Три ночи он дежурил под балконом Джуны с огромным нестреляющим маузером... Слава Богу, все обошлось без пальбы и нападений. Наш шеф претерпел глубокое рыцарское разочарование. Маленький киргизский Дон-Кихот нуждался в стрессах, быть может, больше любо¬го из нас.
Хороши восточные лошадки! Обученные хозяином бить и кусать любого, кто приближался на опасное расстояние, они доставили каскадерам массу хлопот. Чтобы въехать в кадр, каждый из нас просил владельца предварительно на¬кинуть на голову коня халат, прыгал в седло и затем на ви¬ду смеющейся киногруппы демонстрировал эпизоды родео. Надо сказать, занятие интересное, но не тогда, когда стоит камера, одеты актеры и т.п.
Я, лично, сменил двух «мустангов», прежде чем укротил невысокую кобылку. Думаю, она имела доброе сердце и кое-что смыслила в кинематографе.
Изготовились камеры, люди, лошади, и по команде «мо¬тор!» пошел заезд.
«...Авиценна спасался от погони. Его конь вылетел на об¬рыв, замер на мгновение и ринулся вниз!» (Почти цитирую.)
Все так примерно и вышло. Конечно, «слуги эмира», то есть мы, дол¬го загоняли коня гения медицины короткими арапниками на обрыв и очень переживали, что он не хотел прыгать, но трюк в итоге получился! Как мы и предполагали, Усен си¬дел в седле до конца. Причем сначала вынырнул жеребец, а уж потом наш шеф.
— Коня спасите!.. — завопил директор фильма.
— Меня, — выдохнул отбитыми легкими Усен. Каскадеры попрыгали в реку. Горная, мутная от дождей и необычайно сильная, она с радостью подхватила всех и понесла к далекому бетонному мосту. В такое половодье вы¬жить между его опор было сложно... Как нас ни вертело, си¬туация просчиталась сразу. Султан отбуксировал Усена, а Андреев, Саттар, Богородский и я пустились в догонялки с лошадью.
Вопрос: - «А почему не предусмотрена страховка?» Ответ: - «На это нужны средства, а жизнь советского кас¬кадера дешевле!»
...У старого двадцатидвухлетнего жеребца отказали в воз¬духе ноги. Мы захлебывались глиняными струями, тащили его к берегу и негодовали, что он совсем не сопротивлялся течению и не хотел жить! Возле самого моста нам удалось вырвать лентяя из потока и вытащить на берег. Казак ярил¬ся, бил его под живот, заставляя встать, а конь не мог...
Чуть позже пришел ветеринар, констатировал паралич и всадил жеребцу длинный штык в сердце — чтоб не мучался.
Достойный конец — прыгать всю жизнь через препят¬ствия, а потом — головой вниз...
Штык в сердце! Я видел подобное несколько раз. В принципе с каскадерами все ясно: «Сам умри, а кадр доде¬лай!», а вот с лошадьми...
Однажды я ехал по Подмосковью и увидел на обочине грузовик. В кузове понуро стоял серый конек, и что-то зас¬тавило меня остановиться... Господи! Это же мой первый чет¬вероногий партнер из школы Филатова.
— Грифель!
Жеребец вяло повернул голову.
— Куда его везете, парень?
Водитель отшвырнул сигарету:
— На мясо...
Слезы хлынули из глаз! Я полез в кузов. Кино выбило из Грифеля все: - кожа провисла, хребет в шрамах, ноги опухли, ухо отрезано...
Водитель поразился реакции постороннего и даже помог мне, так как одна нога у меня было загипсована по колено, а на щеке пузырился ожег. Парень не задавал вопросов. Он завис на подножке и молча наблюдал, как крупный усатый человек обнимал «мясо» за шею, рылся в карманах и про¬сил прощения за кинематограф, за отсутствие сахара, за не¬возможность выкупить его жизнь...
Сколько же раз я видел свою собственную судьбу как в зеркале! Лошадь Усена с парализованными конечностями, Грифель с отбитым, будто бифштекс, телом, мертвый друг Сашка с затоптанным советским паспор¬том в углу ванной — ничто не надоумило бросить романтичес¬кое, преступное занятие и начать жизнь сначала... А как?!
Грузовик уехал. Я дал таксисту десятку, и он сигналил пару минут, будто на похоронах.
Теперь о веселом. Директор фильма «Авиценна» сбежал на студию, оставив киногруппу без средств к существованию. Молодой руководитель перетрусил — зарезанный конек обошелся в пять тысяч! Что скажет администрация «Узбек-фильма»? Спросил бы лучше нас...
На третий день наступил голод! Режиссер просил про¬должать работу, а мы стали покачиваться в седлах.
— Усен, что делать?
— Кончай кино! Рысью, марш!
Мы выстроились в колонну и покинули площадку. Постановщик трюков решил просто — всем выехать на рынок Хивы и дать представление.
Каскадеры бились на мечах, рушились с лошадей, беско¬нечно дрались «на кулачках» на виду у изумленных торга¬шей.
По окончанию шоу, Усен пошел по рядам: - «Граждане, специально для вас приготовили этот спектакль трюкачи Москвы и Востока — можете заплатить фруктами».
Азия — мудрая страна! Нам накатали столько дынь и ар¬бузов, что мы еле увязали их в плащ-палатку. Вся кино¬группа отъедалась до вечера плодами земли, а ночью, напоследок, Саттар украл совхозного барашка. Кто не спрятал¬ся — я не виноват! Хорошая игра детства.
На следующий день я сломал на съемках некий миниск в плече, но отработал второй дубль, приземлившись на другое и отбыл в столицу.
Мое первое и всегдашнее желание по возвращении из Азии — одеться во все светлое, подстричься, отдохнуть от восточной пестроты в прогулках по любимой столице и, ко¬нечно же, закончить вечер в ресторане Дома кино с коньяч¬ком, грибами, соленостями и беседами с многочисленными приятелями.
...И вот, повесив на ленту травмированную руку, я по¬брел по Белокаменной и неожиданно оказался у входа в Кремль! Я даже расхохотался на удивление прохожим — ту¬рист, да и только! Кремль не видел... А ведь отчасти это правда. Он меня постоянно отпугивал набором в общем-то несвязанных между собой предметов, символов и построек. Восхитительные древние церкви и Дворец Съездов, Царь-пушка и стоящий рядом милиционер. Где-то рядом коммунистическое правительство и туристы-капиталисты со всего мира — Бермудский треугольник какой-то...
Я снова не решился купить билетик в этот непонятный двор-коктейль и, потоптавшись возле лопоухого сержанта-охранника, спустился в Александровский сад. Хорошо! Клумбы, парочки, скамейки — мир!
Рабочий день еще не закончился, народу было немного, я нашел себе местечко и задумался... «Чего хочу в жизни?» Нет, не окрестности Кремля вызвали из души этот ба¬нальный вопрос, а вот родился он сам по себе, и надо было ответить. Очень легкая задачка, как оказалось, - ничего но¬вого. Хочется, чтобы все оставалось по-прежнему: кино, друзья, работа и путешествия. Нет у меня каких-то особых стремлений или целей. В институте — учился, в театре — ра¬ботал, сын пошел в школу (без меня, к сожалению), а лю¬бовь... Любовь приходит сама, не спрашивая!
Встал я со скамеечки и двинулся к выходу, ничего мне не надо — счастлив!
К могиле Неизвестного солдата подошли молодожены, по¬ложили цветы, помолчали, ушли... Вот это тут к месту! Не знаю, как другим, но трюковому сердцу нравится! Прежде чем начать новую жизнь, почтите память усопших и (очень хотелось бы!) заезжайте-ка потом в церковь, это по-нашему, по-русски! Подумайте: запах ладана, лики святых... Ан, нет! Шел 1982 год, сие означало бы массу неприятностей на ра¬боте и дома.
Александровский сад кончился. Направо — Красная пло¬щадь, налево — подземный переход на улицу Горького. Я отдал предпочтение левому направлению, то есть, в сторону ресто¬рана Дома кино.
Не помню, точно ли в этот день, но я встретил там ассис¬тента режиссера с фильма «Ярослав Мудрый», который ра¬достно сообщил, что меня целый месяц безуспешно ищет ад¬министрация киногруппы, ибо я должен был погибнуть от татарских копий в финале кинокартины. Известие, сами по¬нимаете, радостное: ехать в Киев, садиться с поломанным плечом на лошадь, да еще и геройски отдать жизнь за Русь... А ведь надо! Вызвал на помощь киргизов и поехал.
Встретили, поохали, но тут же назначили съемку и пре¬доставили возможность (бесплатную, разумеется) приду¬мать эпизод собственной «кончины»...
Придумал! На окраине достройки Киева стоял бревенча¬тый сторожевой пост, попросту говоря — избушка. Подпа¬лил я ей крышу, привязался на высоте полутора метров ве¬ревкой за пояс, надел кожаный жилет-доспехи с металли¬ческими пластинами, подогнал под себя лошадь и в момент, когда подлые ордынцы во главе с Саттаром и Султаном втыкали в меня три копья сразу, попросил воина кавполка дать ей под зад, дабы остаться в «смертельной агонии», на той же высоте, пронзенным и со взором, устремленным на победившее войско русичей!
Из трех дублей (узнал позже) не получился ни один!.. Так как в первом оказался в кадре пожарник, во втором — прапорщик, пинающий спокойную лошадь Катьку, а в третьем — я, копья и ни одного ордынца или горящей крыши - бывает! Саттар с Султаном улетели в Азию, я в Москву.
Травмы заживали в моем изрядно побитом теле феноме¬нально быстро. Очевидно, тело понимало, что надо снова много падать, чтоб зарабатывать и хоть как-то поддержи¬вать трюковую легенду об обеспеченных и беспечных каска¬дерах.
Неожиданно позвонили с таджикской студии и предло¬жили (от имени Усена) явиться в Душанбе и форсировать горную реку. Услышав согласие, ассистент удивился: «А как плечо?»
Что я мог ответить? - «Новое выросло!» Может, без осо¬бого юмора (прямо скажем), но впечатление складывалось именно такое: то руки поднять не мог, а то плавать начал, как перед соревнованиями! Может, татарские копья допин¬говали?
Братья-джигиты встретили радостно. Все были загорелы¬ми дочерна, а Андреев сразу же попросил называть себя Искандером (разумеется, в честь великого Македонского). Саттар, исто¬рик-националист, сообщил нам, что в Македонском текла осьмушка киргизской крови, и предложил Сашке сделать обрезание... Через пару дней Андреев стал воспринимать псевдоним как оскорбление — мы ретировались, и имя гроз¬ного завоевателя Вселенной более вслух не произносилось.
Итак, после традиционных врак и правдивых рассказов о проделанной трюковой работе наступили съемки.
Вода в реке была такая, что хотелось кричать, как в ба¬не от веника! Плюс пять обжигали тело огнем. По кинотра¬диции, рвались веревки переправы, не срабатывала камера и т.п., — накупались до хрипоты и легкой температуры. Трое суток в горной водичке высоко над уровнем моря — это на любителя!
Андреев нашел потрясающее (древнее, разумеется) сред¬ство: немножко киргизского мумие плюс очень много рус¬ской водки и пьющие вылечились!
Пришла телеграмма из Одессы. Предлагалось быть через день, постановщик трюков Николай Карпов (первый, кто пригласил меня в кино). Посовещавшись, мы разделились на две группы: киргизы и Богородский остались дорабатывать тад¬жикскую картину, а мы с Андреевым улетали на Украину, чтобы вернуться на большой фильм узбекской студии через неделю.
Назавтра, по прихоти Аэрофлота или ввиду нашей нас¬тойчивости и обязательности, Сашка и я позавтракали в Ду¬шанбе, пообедали в Москве и вкусно поужинали в уютном ресторанчике на знаменитой Дерибасовской.
Карпов поставил несложные задачки: стрельба по банди¬там, затем по чекистам, драки, пробеги по крышам. Потом Андреев выдавил спиной огромное окно дворца графа Румянцева, а я, дублируя дру¬гого героя, прыгнул в яму депо под идущий трамвай и сло¬мал обе кисти. Сердобольная старушка-вагоновожатая, ни¬как не могла «переехать» каскадера в установленном месте, а посему пришлось рухнуть в ремонтную яму чуть раньше. Соответственно, там меня не ждали, - пол был залит маслом и ноги разъехались моментально, обрушив на руки всю инерцию падения. Пошла, как говорится, «невезуха»! Ста¬рушка плакала от жалости, а я от ярости — снова простой и безденежье!
Однако, Трюковой закон суров! Андреев и Усен (по телефону) требовали, чтоб я прилетел и получал деньги наравне со всеми: «Ты сиди, а мы поработаем!»
Дальше так и порешили: когда кто-нибудь из нас «ломал¬ся», он летел на фильм и, восстанавливая здоровье, зараба¬тывал себе на жизнь трудом товарищей. Но в этот же раз мне пришлось остаться на пару месяцев в Москве по семейным обстоятельствам.
Фантастическая вещь во взаимоотношениях мужа и же¬ны — наступает момент, когда кто-то (реже оба сразу) вдруг понимает, что жить дальше вместе незачем или нечем!..
...Я помню, сунул свои забинтованные ручки в брючки, пошел с женой на концерт прежде опального барда Макаревича, а в ходе представления так с ней рассорился, что по окончании позвонил приятелю и попросил забрать меня ку¬да-нибудь вместе с вещами.
Через час мы уехали в его огромную бабушкину кварти¬ру, под слезы, крики, упреки и прочую сопроводительную страсть уже бывших родственников. Вот так, «с песнями», я имею в виду предшествую¬щий концерт, закончился мой первый брак с юной, доб¬рой и красивой (не отнять!) Ириной П. Гм! Было тяжело...

© Copyright: Александр Карин 2, 2013
Свидетельство о публикации №213070801412






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 39
© 13.06.2020 Николай Ващилин
Свидетельство о публикации: izba-2020-2830633

Рубрика произведения: Проза -> Быль


















1