Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Наследник Хренов (отрывок из романа "Время надежд")


Наследник Хренов (отрывок из романа "Время надежд")
Наследник Хренов
(отрывок из романа «Время надежд»)

Глава 32.

ПО БЕЗДОРОЖЬЮ - В «СВЕТЛЫЙ ПУТЬ»


Попал я в группу № 5 первого курса филфака. Обычная для этого факультета группа - такой же «женский батальон», как и все остальные на курсе. Девчонки не скрывали, что мечтали стать учителями русского и литературы, и вот – первый шаг к мечте сделан.
Ребята, мои одногруппники, были не так прямолинейны. Кое-кто сразу же заявил, что судьбу со школой связывать не планирует. Просто нужно высшее образование, а от распределения уж как-нибудь да ускользнёт. Для тех, кто не служил в армии, распределение, которое, как тогда казалось, было ещё в туманном будущем, за несколько месяцев могло свести на нет повестка в ряды СА.
Но нечего на судьбу пенять. Пятая группа была не худшим вариантом: здесь оказалась почти половина мужского контингента факультета, «литфака», как его ещё называли. В эту половину входил Коля Раков из Кувшиново и высокий, статный парень с запоминающейся фамилией – Хренов из Ржева. Когда наш куратор, преподаватель кафедры научного коммунизма Николай Васильевич Кузякин, сразу же прозванный нами Кузей, на вокзале сверил явку студентов по списку, после озвученной фамилии «Хренов» послышалось «хи-хи».
- Что смешного? – спросил девочек Кузя.
Женский батальон безмолствовал, стреляя в «препода» (так сокращённо мы называли наших преподавателей) накрашенными глазками.
- Может, кому-то не по душе предстоящая работа на картофельном поле? – поправив очки на плоской переносице, спросил Кузякин. – Вы скажите, что мы пришли в вуз учиться. И это так, с точки зрения индивидуума. Но общественное, товарищи студенты, всегда превалирует над эгоистическим индивидуальным. Как там в песне? Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть».
- Ленин говорил «учиться, учиться и учиться», - вставил в речь доцента Коля Раков. – Это всё-таки лучше, чем работать, работать и работать.
- Кто там такой умный? – поднял на лоб очки Кузя. – Учёба учёбой, но надо же ещё что-то полезное делать.
Но тут вокзальное радио объявило, что на третьем пути начинается посадка в поезд до Весьегонска. Все зашевелились, начали надевать рюкзаки на плечи.
- Пятая группа в пятый вагон! – скомандовал куратор и пожелал нам и себе счастливого пути.
Когда все расселись в общем вагоне пригородного поезда, Кузякин спросил:
- Все на месте?
- Все, - сказал Раков. – И Хрен с нами.
- Что-о? – опять поднял очки на лоб Кузя.
Коля вежливо улыбнулся преподавателю научного коммунизма.
- Я говорю, и Хренов с нами, - вежливо пояснил Коля. – Вон тот дядя Стёпа у окна, и есть студент Хренов.
- А-а, - протянул Кузякин. – Я уже провёл перекличку. Это хорошо, что группа в полном составе едет. Без больных и симулянтов. Все с нами.
Он перевёл взгляд на Ракова и добавил:
- И Хренов в том числе.
Хренов, учившийся с Раковым на подготовительных курсах, прошипел Коле в ухо:
- Рак, ну ты и дурак…
- Полная рифма, - без обиды в голосе ответил Коля.
- Дарю, поэт.

Паша Хренов, - или Хрен по-нашему, по-студенчески, - наверное, мог бы попытаться поступить в театральный институт на актёрский факультет. Он не был записным красавцем, но в нём было то, что притягивает женщин сильнее, чем электромагнит железки на складе вторсырья. Тогда у меня был свой критерий внешней оценки человека. Я считал, что каждый человек выглядит настолько, сколько он пережил и сколько прочитал.
Уже в вагоне поезда я заметил, что «мужские флюиды» Хренова начали кружить девичьи головы, заставляя чаще обычного заглядывать в походные пудреницы с зеркалами. Справедливости ради скажу, что Хрен действительно не был лишён того, что психологи называют коротким словом – «шарм». Он был неглуп от природы, смотрел на мир с прищуром выразительных серых глаз, но был несдержан на острый, а порой и ядовитый язык, что всегда является верным признаком развращенного ума.
С Пашей я формально познакомился в вагоне. Так получилось, что мы заняли места у окна. Он уселся к окну лицом по ходу поезда, я – напротив. Когда поезд тронулся, Паша подмигнул мне:
- Он сказал «поехали»… - и протянул руку. -Пал Палыч Хренов, коллежский асессор.
При этом глаза его оставались совершенно серьёзными. Я решил подыграть и шутливо ответил:
- Четвёртый сын лейтенанта Шмидта.
- Очень приятно, товарищ Шмидт.
- Взаимно, господин асессор.
Мы разговорились. Хренов оказался словоохотливым собеседником. Речь его была правильной и сочной, как переспевшая слива. Частенько, правда, эта слива подкисливала, и тогда слушатель морщился от кислоты его едких слов. Однако Пашу эта реакция ничуть не смущала. Скорее, он даже радовался в душе, когда видел, как его слово задело собеседника. Не зря, подумалось мне, филологический факультет выбрал – этот за словом ни в свой, ни в чужой карман не полезет.
- Сразу после школы поступал? – спросил я Хренова.
- Да нет, со второй попытки, - ответил он. – По беспроигрышной лотерее прошёл.
- Это как?
- В прошлом году завалился на сочинении. Одну лишнюю запятую поставил. Вот так, Шмитдт-самозванец.
- И где год кантовались, господин коллежский асессор?
- В народном суде города Ржева.
- Под судом были-с?
- Не совсем, но проходил по ведомостям судебной части.
- Понимаю вас, Пал Палыч, – подыгрывал я, как в пьесе по Гоголю.
- Ни хрена вы, батенька, не понимаете, - сказал Павел. - Коллежский асессор – это в прошлом лицо, облечённое судебной властью. Восьмой класс чиновника в табели о рангах.
- Так ты в суде работал? – догадался я.
Он улыбнулся, тем самым завершая наш театрализованный диалог, и кивнул:
- Курьером. В Ржевском суде.
- Блатная работёнка, - отозвался я, - повестки людям в суд таскать. Хлебом-солью встречали?
Хренов рассмеялся:
- Чаще только солью. Из ружья шестнадцатого калибра.
- Попасть в это учреждение дорогого, наверное, стоило?
- Бабушка устроила, - ответил Хренов. – Меня бабушка вскормила, как Пушкина Арина Родионовна.
- А бабушка была крупной чиновницей в отставке?
- Дедушка, пока жив был, в раю завотделом работал.
- В раю? Это уже интересно…
- В райсовете.
- А твои папа с мамой?
Павел отвернулся к окну, буркнув в ответ:
- Эта тема закрыта.
И, повернувшись ко мне, спросил:
- Что за допрос? Ты же не из КГБ, надеюсь?
- Из ФБР, - пошутил я.
Паша криво улыбнулся:
- Ну, на эту контору я, Павел Хренов, хрен положил!

***

Дороги в «Светлый путь» не было. Точнее, она когда-то, конечно, была, но в тот скорбный час, когда мы по ней топали в отведённый нам для шефской помощи колхоз, от неё остались одни воспоминания. По непролазной грязи, под бесконечным моросящим дождём от железнодорожной станции «Весьегонск» нам пришлось чапать до деревни Андреевка. Мы уныло шагали за заметно скисшим Кузякиным, который на развилках доставал из кармана карту, сверяя направление к «Светлому пути».
- Хоть бы один указатель поставили, черти! – ворчал Кузя, наугад выбирая дорогу.
Особенно страдали те, кто ещё в вагоне не переобулся в резиновые сапоги. Бывалого туриста всегда можно определить по обуви - на ногах у меня были тяжёлые туристические ботинки с подошвой, которая выразительно назвалась «трактор». Но на вязкой глине даже мой «трактор» скользил и буксовал по бездорожью.
- Из грязи, если не в князи, то в «Светлый путь», - шутил Раков.
- Молчи, поэт, молчи, - отозвался Пашка.
Рядом со мной и Хреновым буксовала миловидная девушка, с которой мы познакомились ещё в вагоне поезда. Она первой подошла к нам и, протягивая руку мне, сказала:
- Лена Журавлёва.
- И куда мы так вырядились, Леночка? – спросил я, глядя на её модный профиль.
- В Весьегонский клуб на танцы, - ответил за неё Павел.
- На человеке должно быть всё прекрасно, - вступился я за модную девушку. – Благодаря вам, Лена, у меня появился повод радоваться жизни.
- Спасибо, - вежливо поблагодарила Журавлёва. – Куртка у меня в рюкзаке, а резиновые сапоги я, кажется, забыла…
Теперь её осенние туфли и голубые брючки были густо заляпаны дорожной глиной. Я видел, что Лене было труднее, чем всем нам. На её милом личике была написана такая тоска и мука, что от одного взгляда на еле плетущуюся Леночку хотелось запеть во весь голос: «Выхожу один я на дорогу, сквозь туман неясный путь блестит…»
Я остановился, чтобы подождать отстающую Журавлёву. Остановился и Пашка, который, как мне показалось, уже положил глаз на красивую девчонку.
- Спасение утопающих дело рук самих утопающих, - улыбнулся я девушке и вытащил из своего рюкзака резиновые сапоги.
- А какой у тебя размерчик? – спросила Лена.
Хренов хмыкнул:
- А чего рассусоливать? С места и в карьер!
- Я про сапоги, верста коломенская, - отпела Журавлёва. – Свои дома забыла.
- А у нас, оказывается, зубки… - протянул Пашка.
- И заметь, уже не молочные, - ответила Лена и повернулась ко мне с улыбкой. – Помоги надеть, пожалуйста. Боюсь пятой точкой опуститься в лужу.
Я протянул руку, чтобы Лена нашла точку опоры, но она, смеясь, сказала:
- Обними меня покрепче, если упадём, то вместе.
Сапоги были великоваты, но толстые шерстяные носки, которые были засунуты в сапоги, немного уравняли разницу в размерах.
- Ты меня спас, - сказала Леночка. – Теперь я твоя… должница.
Пашка, молча наблюдавший сцену спасения, приложил руку к сердцу:
- Мадам, я готов уступить вам свою непромокаемую обувь, чтобы тоже самое услышать в свой адрес…
Она, лукаво стрельнув в него глазками, покачала головой:
- Кто проспал, тот опоздал.
И, утонув в моих сапожищах, пискнула:
- Ой, ребята, как мы отстали!.. Бегом догонять наших!
Она смешно засеменила, придерживая на ходу правы сапог. Но он так и норовил соскользнуть с её ножки в голубых бриджах, уже изрядно заляпанных рыжей глиной, и пару раз ему это удалось. Пашка Хренов смеялся до слёз. А мне было жалко мокрую девушку в голубых брючках и мужских резиновых сапогах, которые так дисгармонировали с её модным прикидом.
Помогая Леночке и словом, и делом, мы догнали оторвавшуюся от нас колонну. Кузякин для подъёма упавшего настроения предложил запеть всем нашим нестройным хором. Никто его не поддержал, и тогда он, безбожно перевирая мотив, запел козлиным голосом: «Забота у нас такая, забота наша простая, жила бы страна родная и нету других забот. И снег, и ветер…». На слове «ветер» его песня оборвалась.
- Знаешь, - сказал Хренов, - сдаётся, что без нас «Светлый путь» не выживет. Поля бескрайние, картошки много, а колхозников всё меньше и меньше.
- А как же «свободный труд свободно собравшихся людей»? – отправил я мяч на сторону Хренова.
Пашка усмехнулся и сапогом отфутболил ко мне консервную банку, брошенную кем-то на обочину.
- А производительность их свободного труда, а? – сказал он. - С гулькину гульку производительность. Потому как любой наёмный труд есть по сути труд рабский. Не на себя, на неизвестного дядю со странным именем «государство» батрачат, отсюда и все беды…
- На благо родины вкалывают, - возразил я. – А ты что, родину не любишь?
- Я родину люблю, - ответил Хренов. – Да государство, старичок, это ведь не родина.
- А что же? – искренне удивился я.
- Это группа чиновников из подвида укорытопитающихся. За что мне их любить прикажите?
В пылу спора мы не заметили, что сзади нас, практически в двух шагах, месил грязь наш уважаемый преподаватель с кафедры научного коммунизма и истории КПСС Николай Васильевич Кузякин. Он, как я понял, всё слышал и был в курсе нашей полемики.
- Вы, хрен знает что, плетёте, - без спросу влезая в нашу беседу, вставил Кузя. – И насчёт системы коллективного, другими словами коммунистического труда, глубоко заблуждаетесь. Коммунизм, утверждал ещё Маркс, ни у кого не отнимает возможности присвоения общественного продукта, он отнимает лишь возможность порабощать чужой труд.
- И я о том же, Николай Васильевич! – бодро воскликнул Паша. – Ни у кого не отнимает права присвоения общественного продукта. Подвид укоротыпитающихся очень активно пользуется этим правом – присваивать себе львиную долю общественного продукта.
Кузякин хотел что-то возразить, но только пробурчал в ответ:
- Ничего, ничего. Сдадите мне историю партии, пообтешетесь. Если сдадите, конечно…
С этими словами Кузякин нечаянно ступил в глубокую лужу, чертыхнулся и отряхивая брючину от грязи, спросил:
- Вижу, что не верите в коммунизм-то?
Мы молча шлёпали по непролазной дороге в этот, уже проклятый нами, «Светлый путь». Кузя повторил свой вопрос. Хренов явно не хотел до конца портить отношения с преподавателем, которому ещё только придётся сдавать историю КПСС и научный коммунизм. А у меня слетело с языка:
- Коммунизм, кажется мне, он, как сухой закон: идея хорошая, но в России не работает.
Кузякин вдруг взорвался:
- Только не надо мне тут сектанщину и ревизионизм разводить! Если каждый будет давать своё личное определение научному термину «коммунизм», то это нас, знаете ли, куда заведёт?..
Николай Васильевич так и не придумал, куда нас заведёт моя «сектанщина» на пару с «ревизионизмом», но по интонации доцента мы поняли, что преподаватель очень расстроен нашей темнотой в области научного коммунизма. Паша, чтобы разрядить напряженную обстановку, сказал:
- Я тут стихи одного современного поэта прочёл. По теме. Можно?
Кузякин махнул рукой:
- Уж лучше стихи читайте, чем бред свой нести.
И Хренов, кивнув, продекламировал:

- Не в силах нас ни смех, ни грех
Свернуть с пути отважного.
Мы строим счастье сразу всех
И нам плевать на каждого!

- Вот именно! – неожиданно поддержал Хренова Кузякин. – На каждого сомневающегося нам плевать. Коллективизм – вот наша икона.
- Хорошие стихи, Николай Васильевич? Угадайте автора.
Доцент пожал плечами.
- Маяковский? Узнаю его стиль, - предположил я.
- А вот хрен тебе и Хренову! - неожиданно отозвался Коля Раков, тоже прислушивавшийся к нашей дискуссии. – Это я написал. Мы с Пашкой на подготовительных вместе учились. Я ему свою тетрадку со стихами дал почитать…
- Так это твоё, Рак?! Иди ты! – ёрничал Хренов. – «Я помню чудное мгновенье» тоже ты сочинил?
- Сам иди куда подальше!.. – сжал кулаки Николай. – Интеллектуальное воровство самый подлый вид воровства. За него в тюрьму не сажают, но морду бьют.
- Рак, а ты всё-таки дурак, - беззлобно бросил Пашка и надвинул поэту кепку на глаза. – Чувство юмора предполагает наличие хотя бы минимум интеллекта.
Раков принял боксёрскую стойку и сделал неловкий выпад открытой ладонью в сторону Хренова.
- Ну-ну, петухи! – молниеносно среагировал Кузякин и встал между Пашей и Николаем.
- Просил же Троицкого не отправлять меня с литфаком!.. Вот биофак – другое дело, лютики-цветочки и никаких политических дискуссий… Я раньше с ними на картошку ездил.
И с этими словами он, прибавив шагу, обогнал нас и вышел в голову растянувшейся по просёлочной дороге колонны.
Когда Кузя отошёл на безопасное расстояние, Хренов сказал мне:
- Зря ты с ним, старичок, в бутылку лезешь. И прими добрый совет коллежского советника: хочешь оставаться с людьми в хороших отношениях – не мешай им врать.
Я ничего не ответил Пашке. Но про себя высоко оценил афоризм Хренова. Блестящее выражение. Вспомнились наши с Чапой игры в буримэ, «упражнения в словоблудии», как мы называли наши словесные баталии. Удачная фраза дорогого стоит. Удачную фразу нужно лелеять, ласково поглаживая её по подлежащим и сказуемым.

Глава 33.

НИКТО НЕ УМРЁТ ДЕВСТВЕННИКОМ


Наконец показалась деревня Андреевка, центральная усадьба колхоза «Светлый путь». На околице нас встречал угрюмый небритый мужик в замасленной фуфайке.
- Студенты? – хмуро спросил он Кузякина.
- Ваши помощники прибыли, - бодро ответил наш куратор.
- На хрена вы тут нужны, - нелюбезно бросил встречающий, - но раз прибыли, то пошли распределяться по хатам. На постой.
- А вы, простите, кем будете? – поинтересовался наш куратор.
- Бригадир я, проще - бугор, - пробасил мужик. – Щадных моя фамилия. Вы постройте своих. Я распределять их по группам буду.
Мы подошли поближе к Щадных.
- Мужики – на постой к Семёновне, - отделил нашу троицу от девушек бригадир. – А девок сколько? Раз, два… - он зашевелил толстыми обветренными губами, - восемнадцать голов. Так, на три делятся. По шесть человек в хату. Девок – на посёлок зашлём.
- Сошлём? – испугалась Журавлёва, не расслышав.
Щадных окинул взглядом не слишком презентабельную фигуру девушки с мокрыми волосами, в мужских сапогах и голубых бриджах в рыжих пятнах дорожной грязи.
- Тебя – в самый тёплый дом, к Красновым.
- На посёлок? – спросила Лена, дрожа от холода.
- Угу, - кивнул колхозный бригадир. - На посёлке лучше, до колодца ближе.
- А я? – спросил доцент Кузякин.
- А руководителя председатель приказал к нему на двор, - ответил Щадных. – Или с девками поселить?
И он расхохотался, панибратски похлопывая Николая Васильевича по плечу.
- Есть ишшо порох-то?
-Это зачем? – несколько испуганно, как мне показалось, поинтересовался Николай Васильевич.
- Порох-то зачем? – всё ещё смеясь, спросил бригадир.
- Зачем на двор? – уточнил Кузякин. – На дворе холодновато. Особенно по ночам…
Щадных снова рассмеялся:
- Вот чудило! Двор – это дом. А у председателя домяра что надо…Честь вам, значит, хочет оказать.
Через час вся наша пятая группа была расквартирована по домам колхозников «Светлого пути». После девчонок Щадных, наконец-то, заселил нашу троицу.

Семёновна, к которой на время уборки урожая картофеля определили мужскую часть группы, была уже в глубоко пенсионном возрасте, но не по летам мощная и деятельная женщина, которую назвать старухой язык не поворачивался.
- Заходьте, гости дорогие! – услышали мы на пороге её старой, но ещё крепкой, как и сама хозяйка, бревенчатой избы.
- Дорогие, а как же! – поддакнул Щадных. – Без столования из колхозной казны тебе пятёрка а коль кормить ребят станешь – девять рубликов получишь.
- Со столом, со столом, - закивала Семёновна. – Пензия то – три червонца с полтиной. Скажи председателю, шоб хоть рупь за столование накинул. Мужики крепкие, зараз чугунок щей сожрут.
- Акстись, Семёновна, из сваво кармана, что ли, тебе будет отстёгивать? Есть утверждённая сельсоветом смета. А смета – это закон.
Семёновна покачала головой:
- У вас всё закон да смета, а деньги обчества, что корова языком, из сейфу сметаете. Не нажрутся никак…
Щадных, подмигнув нам, пошутил:
- Тебе бы, бабка, прямиком в прокуроры, а не на пенсию надо было отправлять. Вот бы прокурор серьёзный получился.
Семёновна, орудуя ухватом у печи, обернулась к бригадиру, смеясь, сказала:
- А чё, зоотехника Никитина первого бы засадила. Не нажрётся…
- Соловья баснями не кормят, - перебил Семёновну Щадных. – Вишь, мужички голодные.
- А я чё? - буркнула Семёновна. - Щи, ребятки, ещё горячие. Проходьте, проходьте смелей. Меня не бойтесь, не прокурор ишшо. Там, за занавеской, рукомойник. Руки мойте и за стол, пока щи не остыли.
- Так я пошёл? – спросил Щадных, глазами показывая нам, что всё в полном порядке.
- Вали, - уже веселее ответила хозяйка. – Но председателю скажи, шоб накинул рупь. Мужички больно крупные, прожористые, видать… У прошлом годе помени были.
- Скажу, старая. Авось, и накинет, чтоб до греха тебя не доводить, - обуваясь, сказал колхозный бригадир. – А то, мы тя знаем – жалобы анонимные в райком начнёшь строчить.
- А на вас хучь строчи, хучь не сточи – один хрен, - возразила наша хозяйка. – Рупь накинут пущай. И мясца в правлении пущай выпишут.
Щадных, чертыхнувшись в сенях, ушёл, а мы, помыв руки и умывшись с дороги, уселись за стол.
- А что, - спросил Коля Раков, - пока щи пустые? Без мяса?
- С хреном от мяса! – пошутила бабуля. – У нас так говорят: ешь щи с мясом, а нет – так и хлеб с квасом. Не перебирай харчами, милок.
Семёновна отодвинула заслонку и ухватом ловко подцепила чугун, накрытый крышкой. Потом поставила на стол тарелки, половник, деревянные ложки без всякой художественной росписи. На полотенце, которое она смешно для нас называла ширинкой, подала начатую буханку чёрного хлеба.
- Чужой хлебушек завсегда вкуснее, – глядя на меня и накрывая на стол, бросила Семёновна. – Ешь, милай. Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою.
- Мотайте на ус, филологи! – сказал Хренов. – Кладезь народной мудрости, а не Семёновна.
…Щи, к нашему удивлению, были наваристые, с мясом и такие вкусные, что мы все попросили у хозяйки добавки, на перебой хваля старухину стряпню. Довольная похвалой, она предложила доесть чугунок, а вместо чая поставила на стол кубан с молоком.
- Топлёное! – разливая молоко по кружкам, сказала она. – С пенкой. У вашем городу такого не купишь.
- А говорили, что пустые щи, - поглаживая животик, встал из-за стола Раков.
- Дык по-иному копеечку из них не выдавишь, - вздохнула Семёновна. – Не нажруться никак. У этом годе усиво по четыре пуда зерна хвуражного дали. А у меня куры, гуси и поросёнок. Боюсь, кабы не сдохли, с голодухи-то.
Коля Раков, повеселевший, раскрасневшийся от тепла, оклемался на новом месте первым. Он прошёлся по комнате, заглянул за занавеску, отделявшую большую железную кровать с когда-то никелированными, а теперь облезлыми, шарами на спинках. Увидел гитару на стене и удивлённо воскликнул:
- А это у вас, Семёновна, откуда?
- От внучка осталася, - вздохнула женщина. – Как в армию ушёл внучок, Витька-то, так и не вернулси…
- Погиб? – спросил Хренов, приглушив голос.
- Зачем погиб? – не обиделась Семёновна. – На Севера кудый-то завербовался. Раз у годе присылает открыточку на день рождения.
Она вздохнула:
- Рыба ищет, иде глубже, а человек, идее лучше…
- Можно? – спросил Коля, глядя на гитару.
- Сымай, коль могёшь сыграть, - разрешила бабуля.
Раков снял гитару, пальцами подёргал за струны.
- Семиструнная, - подсказал Хренов. – Ре, си, соль первые три струны.
- Это хорошо, что русский строй, - отозвался наш поэт, подкручивая колки. – Я на шестиструнке не волоку.
Он ещё поднастроил инструмент и вопросительно посмотрел на хозяйку дома.
- Что сбацать, мадам?
- Чё могёшь, то и бацай, - ответила «мадам».
- «Семёновна», - сам объявил себя Николай, - Слова и музыка народные.
И, откашлявшись, запел:

- Эх, Семёновна
В пруду купалася,
Большая рыбина
В подол попалася.

Частушка нашего поэта категорически не понравилась Семёновне.
- У пруду нашем воробью по колено, я тама сроду не мылася, - обиженно сказала бабушка. – И про рыбу – чистая брехня. Нетути рыбы, одни лягушки.
Паша тоже неодобрительно посмотрел на Николая. Потом молча взял у Ракова гитару, профессионально и споро перестроил её на шестиструнный лад, вопросительно посмотрел на меня.
- А ты – играешь?
- Три аккорда, - сказал я. – Так, на уровне дворовой шпаны. Нет, если надо, то клопов могу рассмешить.
- И девок охмурить, - в рифму добавил Раков.
- А я в школьном ансамбле играл, - вздохнул Пашка. – Только не на ритм-гитаре, а на басу.
Я даже подпрыгнул на лавке от такого подарка судьбы.
- Так ты для меня, как находка для шпиона!
- Почему – как? – улыбнулся Хренов.
- Да потому что я клавишник, понимаешь? Тоже играл в ВИА.
- Рыбак рыбака… - начал было Коля, но я его перебил.
- Так это здорово, что ты на бас-гитаре шпилешь, - сказал я Пашке. – Барабанщик классный есть, соло и ритм-гитара – тоже. Теперь вот и бас-гитара будет. И квартет аля «Битлс» – готов.
- А вы, друзья, как не садитесь… - сказал Раков, но на этот раз его перебил Хренов.
- Ну ты, певец одиноких сердец, - повернулся он к Николаю. – Меньше всего меня интересует мнение тех, кто унисон не отличает от унитаза. Человек дело говорит! А ты со своими цитатами под руку лезешь.
И Паша, сделав несколько аккордов, спел какой-то блюз на тарабарском языке, издалека напоминавший вроде бы английский. Но только «вроде бы». Но это уже было неважно. Главное, что я нашёл бас-гитариста. Да ещё с голосом. Не берусь утверждать, что миром управляет м случай, но это счастливый случай я уже не собирался упускать. Паша показал несколько пассажей на басовых струнах. Мне понравилось. Но Коля продолжал пикироваться.
- Лажаешь, - оценил игру Хренова Раков.
- Не лажает, друг мой пиит, тот, кто не лабает, - ответил Пашка. – Собирайтесь, старички! Пойдём девочек наших проведаем. Я и бутылочку винца припас, для более тесного знакомства, так сказать.
- Секс развращает, - глядя, как Пашка достаёт из рюкзака две «бомбы» портвейна, сказал Коля.
Пашка возразил оппоненту:
- Развращает не секс, а его отсутствие. В армию сходишь – поймёшь.
Коля стоял на своём.
- А я утверждаю, что секс развращает, - повторил он.
- Да я вижу ты девственник, сынок! – воскликнул Хренов. – Но ты не переживай. Дело поправимое.
- Не совращай ребёнка! – вступился я за поэта. – Всему своё время. Значит, его половое созревание ещё не наступило.
- Вы думайте, что хотите, но я к девкам не пойду! – заявил Раков категоричным тоном.
Хренов окинул Колю насмешливым взглядом и сказал, вздохнув при этом:
- Дурак ты Рак, вот что я тебе скажу. Частушки матерные ты петь научился, а девок боишься.
- Он другого боится, - предположил я.
- Ага, - понимающе кивнул Пашка. – Понимаю, понимаю… Так вот что я тебе скажу по этому поводу, Раков: не надо этого боятся. Поверь мне, сынок, никто не умрёт девственником - жизнь всех поимеет.
Не знаю, то ли железная логика Хренова, то ли Пашкина харизма подействовала на розовощёкого Колю, только после этих слов и он стал молча одеваться.
- Ну вот, - улыбнулся Хренов, - а то бы сидел один, как сыч. Мужское одиночество развращает больше, чем секс.
Раков, натягивая свитер, ответил, будто оправдываясь:
- Да я только посмотрю, как они там устроились? Может что надо?
- Конечно, надо, - похлопал Хренов по плечу Колю. – Твоё надёжное плечо. Пошли, нравственный ты наш.

Мы вышли на улицу. Вечерело. Тучи уходили в сторону горизонта, освобождая место для ночных звёзд.
- Калитку, калитку, ребята, за собой палкой приприте! – уже в окошко постучала нам Семёновна. – Я спать на печку, а вам на поле постелю.
- На поле? – удивился Раков. – На каком поле?
- На картофельном! – съязвил Хренов и перевёл бабушкин диалект на литературный: - На полу, значит.
И добавил, чтобы побольнее уколоть Колю:
– Ты, случаем, не из детсада прямо в институт поступил?
- Хрен тебе, Хренов! - обиженно буркнул Раков. – Я детский сад вообще не посещал.
- Ну, тогда самородок, - сказал Хренов. – Чистый вундеркинд.

Пашка, конечно, ёрничал, по своему обыкновению, называя Ракова вундеркиндом. Он давно вышел из детского возраста. Но, помнится, я тогда, да и много позже, задумывался: почему восхищавший окружение ребёнка врождённый талант при взрослении начинает угасать?


***

В детстве меня не считали вундеркиндом. И слава Богу. Хотя все находили у меня почти абсолютный музыкальный слух, я не стал ни певцом, ни музыкантом. Не каждый талант, обнаруженный у ребёнка в раннем детстве, указывает на предназначении человека на грешной земле. Яркий тому пример – вундеркинды, которые сегодня расплодились в огромных количествах. Многие из них взращены искусственно. Это своего рода гомункулы, «существа из пробирки», созданные тщеславными родителями путём насильственных дрессировок.
Сегодня дети чуть ли не с пелёнок уже начинают давить на клавиши, до самозабвения играя в компьютерные игры и, ещё не научившись читать, становится заядлыми геймерами (простите за чужое словцо, созвучное со словом геморрой). Ну и что? Многие ли из них становятся выдающимися электронщиками или программистами?
Видал я и трёхлетних вундеркиндов, складывавших не просто стишки – поэмы! Но поэтами они не стали. Родители, отдавая своё чадо и в спортивную, и в музыкальную, и в художественную школы, по существу лишают своего дитя детства. Что может быть печальнее серьёзного, не по годам взрослого вундеркинда, который разучился смеяться и шалить?
Память детства, она ведь как память сердца. Без этой памяти, уверен, художник, закончи он хоть три литинститута, ничего путного не сотворит. Как писал Бунин в одном из своих стихотворений: «Сердцем помню только детство: всё другое – не моё».
Время надежд – коварное время. И оно имеет своё тире между датой рождения и смерти, укладываясь в отведённые небесами временные рамки. Тире времени надежд означает, что талант умер раньше своего хозяина. Именно поэтому зачастую найденный у ребёнка талант к 19 – 20 годам – уже отработан. А дальше индивиду нужно развиваться в других качествах.

Глава 34.

ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ,
НО ЗНАТЬ ИСТОРИЮ ОБЯЗАН


В тот вечер мы собрались в большом доме, который в Тверском крае принято называть «пятистенком». Туда бригадир Щадных определил Лену Журавлёву. И туда же в первый вечер нашего пребывания в Андреевке собралась вся наша пятая группа. Чета средних лет, проживавшая в этом большом доме, не возражала против наших посиделок. Гостеприимные хозяева поставили на стол пузатый старинный самовар, топившийся еловыми шишками, разнокалиберные кружки и чашки, большую миску с яблоками.
На посиделки пришёл и наш куратор, Николай Васильевич. Хренов захватил с собой гитару. Мы пили вино, закусывая яблоками и по очереди пели песни. Шутливая баллада Высоцкого «Письмо в редакцию», которую я отважился спеть перед своей группой, была встречена здоровым смехом. Но смеялись не надо мной – над образом пациента психбольницы, от имени которого поётся эта песня.
Лена Журавлёва, обсохнув и согревшись, навела полный марафет и переоделась в розовую маячку и короткие шорты. Она присела у моих ног, прямо на домотканый коврик, и, дёргая меня за брючину, попросила спеть что-нибудь ещё. Я отнекивался, говорил, что дёргать три аккорда – это только мучить гитару, но к Лениной просьбе горячо присоединились девчата. И я сдался на милость большинства.
Я пел про то, как плачет девочка, у которой улетел шарик, про то, что «лучше гор могут быть только горы», как «мы делаем ракеты и покоряем Енисей». Мой репертуар был скуден и на глазах истончался, а меня всё просили спеть ещё и ещё раз. Спас меня наш Кузя, сказав неугомонным девчонкам, что солисту надобно передохнуть. Тогда аудитория переключилась на доцента кафедры научного коммунизма и истории партии. Лена спросила преподавателя, существуют ли уважительные причины для пропуска занятий в институте. На что Николай Васильевич с неожиданным для всех юмором ответил, что существует только три основных причины отсутствия студентах на занятиях, которые он сформулировал как «Причины трёх З» - это забыл, запил и забил.
Потом Коля Раков спросил историка, кто сказал, что государство – это мы. По его мнению, «государство – это нас…». Кузякин подвоха в вопросе лукавого пиита не понял и нудно, как на лекции, стал объяснять, что фраза «государство – это я» приписывается французскому королю Людовику четырнадцатому, который жил в семнадцатом веке и так далее и тому подобное. Поэт только кивал патлатой головой и докивался до того, что Николай Васильевич потребовал, чтобы девочки подстригли и, наконец, «привели бы в порядок этого лохмача». Коля замотал головой, прогудел, что длинный волос вовсе не означает короткий ум. Бормотал, что ни под каких битлов он не косит, и вообще он против насильственного насаждения стандартов единообразия в одеждах и мыслях. Это, по его мнению, делает из человека китайского хунвыйбина. Он произнёс это слово так, что и сегодня не решаюсь повторить его на бумаге. Добавил, что единообразие убивает индивидуальность, которая только и делает из человека личность.
Николай Васильевич заспорил с Раковым о роли коллективного и индивидуального в нашем обществе, ссылаясь на образ Раскольникова, как «типичного индивидуалиста, угробившего из-за своей теории ни в чём ни повинных бабок». Наш поэт был не робкого десятка и достойно отражал все нападения на его убеждения. Репликой наглого первокурсника не нравились доценту кафедры. В конце спора, в котором не было победителя, он пообещал Ракову своё пристальное внимание к нему на предстоящих семестрах.

Забегая вперёд, скажу: Кузя не обманул Колю. Раков на зимней и летней сессиях трижды заваливал экзамен по истории КПСС. Преподаватель, возвращая зачётку расстроенному студенту, с иронией в голосе сказал сакраментальную фразу:
- Поэтом можешь ты не быть, но знать историю – обязан!
Сначала Коля решил «забить» на историю партии. Но «неуд» по истории КПСС был равнозначен отчислению из вуза. И тогда поэт Раков переложил все ответы на вопросы в экзаменационных билетах на стихи. Получилась не совсем серьёзная, но очень запоминающаяся история партии в ярких, правда, не всегда цензурных, Колиных образах. Стихотворные ответы на экзаменационные билеты наш гениальный поэт назвал весьма пафосно - «Баллада о партии».
Тогда мы все восхищались талантом Николая. Как-то, зайдя в нашу комнату в студенческой общаге («нашей» мы называли комнату под №102, где с ещё тремя постояльцами жили и Раков с Хреновым) я застал поэта, лежащего на постели одетым и с гитарой в руках. Поэт голосом мусульманского муллы на вечерней молитве под треньканье расстроенной гитары завывал: «Прозорливый Ильич убеждал: если кто и погубит Россию, это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералисты. Всегда это помнить будем! Заветы Ленина не забудем!». Хренов, слушая историю партии в стихах, морщился, говорил Коле, что сильно хромает рифма, а музыка - так вообще полная лажа. Но Коля отвечал, что в данном случае содержание, а не форма, имеют для него решающее значение в победе над беспредельщиком Кузякиным. Пашка покрутил пальцем у виска и, обращаясь ко мне, сказал, что не все шизофреники, конечно, гении, но наш шизофреник Рак – точно гений.

…Давно замечено, что первая фраза в любом рассказе – ключевая, задающая тон всему дальнейшему повествованию. Она, как камертон для музыканта, не даёт соврать или наоборот – настраивает на фальшивую ноту. Так и та вечеринка в просторной избе села Андреевка на всё счастливое время моего студенчества задало нужный, не фальшивый, тон моих взаимоотношений с сокурсниками. Простота и искренность – ключевые слова этих взаимоотношений. Мы уже не верили высоким словам из передовиц газет, стыдились пафоса в речах и лозунгах, считая их гиперболами-пустышками. Если человек говорит, пересыпая свою речь словами «партия», «народ», «светлое будущее», считали мы, значит, этот человек, скорее всего красиво врёт, потому что хочет понравиться «их превосходительству». Любой перебор пахнет неправдой. Слово не обманешь. Оно выдаст лгуна с головой. Поэтому, говорили мы, будьте проще – и люди к вам потянутся. Как потом напишет о той поре наш поэт из 102-й:

Бывали дни весёлые,
По десять дней не ел,
Не то чтоб денег не было,
А просто не хотел.

.
Глава 35.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ПОДВИДА «УКОРЫТОПИТАЮЩИХСЯ»


На другой день, после посиделок у Журавлёвой и её кампании, нам всем очень хотелось спать. Но надо было выходить в поле и убирать вместе с колхозниками, которых в тот день вообще не было видно на бескрайних полях «Светлого пути», «второй хлеб», как называли в советской прессе картофель. А что, в этом штампе была своя сермяжная правда – именно так, второй хлеб, не раз уже спасавший матушку Россию.
Не выспавшиеся, понурые, в разномастных куртках, с лопатами на плечах мы тащились за бригадиром к отведённому нам участку бескрайнего картофельного поля. Дорога ещё не просохла после вчерашнего дождя. Было сыро и по-утреннему прохладно.
- Где же обещанное Семёновной бабье лето? – жалобно спросил Коля Раков.
- Не верь, пиит, бабским сказкам, доверяй прогнозам гидромета, - сказал Паша.
- Твой гидромет соврёт, не дорого возьмёт, - возразила Леночка и рассмеялась своей же шутке. – У моей бабушке, если суставы заболели, то к дождю. Самый точный прогноз.
Я заметил, что Журавлёва старается держаться поближе ко мне, тем самым вызывая тайную ревность, которая хорошо читалась в глазах Хренова.
- А здорово ты вчера пел про психов, - сказала она. – Как там, «настоящих буйных мало, вот и нету вожаков». По-моему, к нашей группе это относится на все сто.
- С чего ты взяла?
- А я вчера, после посиделок, вышла на улицу – никого и тишина, как в могиле. И поняла, что здесь мужчины и собаки больше всего любят спать.
- Гулять по ночам симпатичным девочкам запрещает доцент Кузякин, - ответил я.
- А что? – спросила Лена. – Он, наверное, опасается, что девочки могут залететь.
Я, признаться, опешил и не сразу нашёлся, что ответить Журавлёвой.
- Знаешь, мой школьный друг говорил, что девушка не воробей, залетит – мало не покажется.
Леночка улыбнулась:
- Какие умные у тебя друзья.
И с этими словами она протянула мне свою лопату.
- Все руки оттянула…
И тут мы услышали звук автомобильного мотора. Нас обогнал, а потом остановился на сухом месте военный ГАЗ-69. Когда мы подошли ближе к вездеходу, открылась дверца и появилась фигура в тёмно-синем парадном костюме, при галстуке и лакированных штиблетах.
Бугор Щадных, осадил, как жеребец, послушный кнуту хозяина. Только и прошипел:
- Тиха-а мне, воробьи! Второй секретарь райкома пожаловал…
Второй секретарь Весьегонского райкома партии, натянуто улыбаясь, несколько торжественно, как на первомайской демонстрации, произнёс:
- Здравствуйте, товарищи!
Мы вразнобой прокукарекали в ответ, а Хренов шепнул мне в ухо:
- Как дэнди лондонский одет…
- Приветствуем трудовой десант будущих сеятелей доброго и вечного! – использовав множественное число глагола «приветствую», витиевато сказал секретарь. – Как настроение?
- Нормальное, - пробасил Щадных.
- Настроение бодрое - идём ко дну, - ответил за нас Коля.
Второй секретарь изобразил вымученную улыбку и продолжил:
- Это хорошо, что шутите. Значит, как говорил классик, не всё ещё потеряно…Есть просьбы, жалобы?
Жалоб не было.
- Скажите, пожалуйста, товарищ секретарь райкома, - услышали мы голос доцента Кузякина, - как по-вашему, поле просохло? Можно картошку копать?
Райкомовец зачем-то посмотрел на небо, потом на землю и сказал:
- Дождя не будет. Будет вёдро. Самое время копать.
- Вёдра у нас есть, - сказал я, сделав вид, что не знаю этимологии слова «вёдро».
- Я про хорошую погоду, а что вёдрами запаслись – это хорошо. Боюсь только, трактор не пролезет по полю. Но вы пока вручную копайте, а картофель в гурты сносите, потом погрузите в тракторную тележку.
Он достал из кармана красную пачку «Мальборо», дорогих импортных сигарет, которых в магазинах днём с огнём было не сыскать, щелчком выбил из красивой пачки сигарету и прикурил от зажигалки в виде изящного пистолетика.
- Угостите даму сигаретой! – вдруг, жеманно улыбаясь, сделала шаг к «лондонскому дэнди» Ленка Журавлёва.
Секретарь райкома, окинув девушку оценивающим взглядом записного дон-жуана, протянул ей пачку.
- С удовольствием, - сказал секретарь, крепко сжимая пачку холеными пальчиками.
Ленка вытащила три сигаретины, не поблагодарив дарителя. Пожелав хорошей погоды и ударного труда, он сел в райкомоский газик и умчался вдаль по своим неотложным делам.
- Вот – типичный представитель подвида укорытопитающихся, - провожая взглядом райкомовский газик, сказал Хренова. – Эти ребята совершенно уверенны в том, что процесс обещанного процветания страны должен всенепременно начинаться именно с них.
Подошла Журавлёва, держа в кулачке импортные сигаретки.
- Возьмите свою долю, - сказала Ленка, разжимая кулачок.
- А вот хрен вам, - подскочил Коля и смахнул с ладошки девушки все сигареты в придорожную лужу. – Курить вредно! А женщине курить – трижды вредно.
- Это почему же? – спросила ошеломлённая налётом Журавлёва.
- Потому что целовать курящую женщину, всё равно, что целовать пепельницу.
- Тоже мне знато-о-к! Понимал бы что… - обиженно протянула Ленка и ускорила шаг, чтобы догнать подружек.


Глава 36.

ЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ, ПОХОЖИЕ НА СОЛНЦЕ…


Вечером, когда мы поужинали, в окошко дома Семёновны кто-то постучал.
- Кого нелёгкая к нам несёт? – не очень ласково крикнула с печи расхворавшаяся хозяйка дома.
Нелёгкая принесла Лену.
- Не обманул секретарь со своим ведром, - улыбнулась Журавлёва, входя. – Погодка шепчет…
- Выпить нечего, - отреагировал Хренов.
- А я и не предлагала, - ответила Леночка. – Грубый ты, Паша, хотя и симпатичный. А мне грубиянов не надо – я сама грубиянка.
- Грубость отнимает право быть женственной, - отозвался с раскладушки Коля Раков.
Журавлёва кокетливо подняла бровь:
- Это кто там квакает? Ах, это наш женоненавистник. Мужчин, которые презирают женщин, нужно убивать на месте. Морально.
И, выдав всем сестрам по серьгам, обернулась ко мне.
- Пойдём, погуляем? Вечер такой чудный… Прямо есенинский вечер.
Я нехотя встал из-за стола.
- Иди, иди, прошвырнись до сеновала, - напутствовал меня Хренов. – Видишь, девочка глаз на тебя положила. Знойная женщина, мечта поэта. Правда, не нашего…
- А хреновы комментарии нам не нужны! – отрубила Леночка, вызвав у меня одобрительную улыбку. – Так ты идёшь?
- А пошли! – сказал я, надевая куртку.
- Вернись, я всё прощу! – крикнул нам вслед Коля Раков. – Так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок…
В руках у поэта был томик Есенина.

Наверно, правду люди говорят, что незаменимых нет.
Незаменимых нет, но есть незабываемые. Ленка Журавлёва была из числа незабываемых.
Леночке, как её все называли, было всё равно, любят её или нет, она требовала всегда одного – исполнения её желания. «Я так хочу, а остальное мне по фигу». Её женский «пофигизм» пугал и одновременно заводил меня. Если я человек нравственный, анализировал я ситуацию, то должен оттолкнуть от себя Леночку, честно признавшись ей, что не люблю её. Ну, нет во мне той химической реакции, которая творит с человеком что-то прекрасное и ужасное одновременно. Короче, необъяснимое. Хотя можно попытаться объяснить необъяснимое. Любовь, тогда думал я, это когда ты не понимаешь, что нашёл в этом человеке, но без него, без мыслей о нём, без ощущения его постоянного присутствия в твоей жизни – прожить не можешь. Это не зов тела, о каком мне впервые поведала ещё Надя Ларина. Я помнил, о чём писал Стендаль в своём «Красном и чёрном», чем мучился, страдал и желал этого чувства Жюльен Сорель. Нет, любовь – это не только зов тела. Любовь – это самая сильная из всех страстей человека, потому что она полностью завладевает не только телом, но и головой, а главное – сердцем. Любовь, рассуждал я, это когда ты хочешь взять человека не в свою постель, а в свою жизнь.
В свою жизнь я не собирался впускать симпатичную, добрую, но, увы, нелюбимую Леночку. И мне нужно было ей сказать: нет. Прости, мол, но у нас с тобой ничего не получится. Нужно, но я не сказал. Наверное, грех, особенно грех плотский, имеет такую притягательную, дьявольскую по своей мощи силу, что отец Сергий у Толстого палец отрубил, чтобы не поддаться искушению проклятого и сладкого греха, да только всё напрасно – греховное, как и в моём случае, восторжествовало над благоразумной добродетелью. Не помогли и всплывшие в памяти слова отца, что настоящий мужчина не тот, кто пользуется женщиной, а тот, кто её бережёт. Но что сделаешь с красивой женщиной по имени «Я хочу!», когда тебе восемнадцать?..

…Взявшись за руки, мы пошли к пруду, над которым плакучие ивы, склонившись, мочили в тёмной воде свои зелёные косы. Сентябрьское небо было густо усыпано звёздами разной величины. Было тихо, пахло тиной и падали звёзды.
- Как романтично, - прошептала Леночка, глядя в звёздное небо. – Звёзды будто падают прямо в чёрную воду пруда…Умирают молча, но торжественно.
- Ты, наверное, стихи пишешь? – спросил я Журавлёву.
- Пишу, - сказала она. – А ты?
- А я читаю. Что ни напишу, всё «мороз и солнце, день чудесный» получается… Поэтому читаю чужие. Но хорошие.
Она помолчала, лукаво заглянула мне в глаза, спросила с улыбкой:
- А что ты сейчас обо мне думаешь? Какая я, по-твоему? Хорошая или?...
Я подумал и вспомнил слова какого-то поэта, запавшие мне в память. Имени поэта не запомнил, а слова его в память запали.
- Есть женщины, - сказал я, - похожие на солнце – от их присутствия становится теплей.
- Так… А ещё?
- Есть женщины, похожие на ветер – они изменчивы, легки и веселы. Они, как бабочки, нужны нам на планете.
- Интересно…
- Ещё есть женщины, - продолжал я, - похожие на море – нельзя измерить глубину их глаз.
Она прижалась ко мне всем телом, будто хотела или согреть, как солнце, или самой согреться.
- А я? Какая я из трёх?
- Ты вся одновременно: море, ветер, солнце. Где ты, там звёзды приближаются к Земле. Как в этот вечер…
Она, не дослушав, прервала мои сравнения долгим чувственным поцелуем.
- Всё, пойдём!
- Куда!
- Иди за мной и не спрашивай ни о чём.
Она, не выпуская моей руки, потащила меня опять к дому Семёновны. Из-за высоких ракит выкатилась луна, освещавшая нам дорогу.
- Куда мы спешим? – спросил я Ленку.
- Не надо лишних слов. Теперь должны разговаривать только наши сердца.
Луна подкатилась к крыше сенного сарая и ночным прожектором зависла на коньке крыши.
Леночка, как только мы вошли в сарайчик, сохранивший запахи прошедшего лета, которые исходили от сена и пучков трав, подвешенных под потолочной балкой, она, не выпуская моей руки, повела меня к лестнице, ведущей на сеновал.
- А сено пахнет звёздами, - прошептала она. – Правда?
- Правда, - пролепетал я, чувствуя небывалую сухость во рту.
Сквозь крупные щели действительно было видно фиолетовое ночное небо, обсыпанное звёздами. Сравнение показалось мне спорным – никто не знает, как пахнут звёзды. Но в тот момент запахи сена и близкого женского тела дурманил голову.
- Ты так и будешь стоять, задрав голову? – спросила она, надув губки. – Я женщина, похожая на солнце, и я сейчас хочу согреть тебя…
Упав на духмяное сено, она потянула меня за собой, горячо шепча в моё ухо какие-то бессмысленные фразы. И то ли её страстный шёпот, то ли её горячее дыхание, а может быть, запах увядших, но не потерявших очарования луговых трав и цветов, - весь этот винегрет звуков и запахов ударил в голову и закружил меня.
А она была так близко к моим губам, которые горячо шептали:
- Давай просто будем… Не надо обещаний… Не надо ожидать невозможного… Ты будешь у меня, а я – у тебя. Давай просто будем друг у друга… Молча… Тихо… И по-настоящему.
И наши губы слились…
Когда любовный дурман рассеялся, мне стало стыдно. Я понял, что, поцеловав Леночку, не будучи в неё влюблённым, сотворил что-то непотребное, но одновременно прекрасное, до того ещё неведанное мною, запретное и желанное… И весь этот странный коктейль, как пьяные вишни в детстве, переполнили меня тихой радостью и тревогой.
- Наверное, я подлец, Лена…Я не имел права… Подлец и сластолюбивый негодяй, - тихо сказал я.
Она засмеялась:
- От любви моей загадочной ты стал нервным и припадочным. Хорошие стихи?
- Актуальные, - вздохнул я.
- Ты же не обещал на мне жениться? Не говорил, что любишь меня больше жизни?
- Нет.
- Значит, ты честен перед самим собой. И передо мною тоже.
- Да, я не говорил «люблю», а сделал…это. И ты должна меня ненавидеть за это.
- За что же мне тебя ненавидеть, дурачок? Не вини себя. В природе, я читала, только лебеди и волки моногамны. Представляешь, всю жизнь – один сексуальный партнёр, ужас! Но мы ведь - не волки, правда?
- Мы хуже волков.
Она обняла меня и, будто освободившись от какого-то угнетавшего её груза, легко вздохнула:
- А я вот, забываю старую любовь, влюбляясь заново. Знай, дурачок, что только новой любовью можно исцелить сердце, израненное любовью и предательством.
Она поцеловала меня в щёку и добавила:
- Ни ты, ни я, ни мы оба ничем друг другу не обязаны. Ты подарил мне минуты счастья, я тебе, надеюсь, тоже их подарила. Какие могут быть разборки между счастливыми людьми?
- А как же тогда женятся по любви, дарят друг другу счастье лет десять, а потом расходятся и разводятся, как лютые враги?
- Значит, это была не их половинка. Значит, нужно искать другую, свою.
- И где гарантия, что новая будет твоей?
- Нет гарантий. Но чем больше партнёров, тем выше шанс найти именно свою.
- Вот это идеология!
- Нормальная идеология.
Лена села позади меня, обняла мои плечи и с интонациями учителя или наставника начала меня просвещать:
- Представь себе ведро с чёрными шарами. Чёрные – не твои половинки. Помещают в ведро три-четыре белых шара. Белые – твои. Ты с завязанными глазами шаришь рукой в ведре. Раз вытянул чёрный шар, другой, третий… Белых мало. Но чем чаще ты будешь вытаскивать шары, тем больше у тебя шансов вытащить наконец белый.
- И когда повезёт тебе с белым шаром? – спросил я, повернувшись к своей «учительнице».
- Если это даже произойдёт, - улыбнулась Леночка, прижимаясь ко мне своим ещё не остывшим от любовных утех телом, - то буду снова и снова вытаскивать белые шары. Про запас. А вдруг что-то сделается с уже вытащенным мною шаром?
Она рассмеялась:
- Всегда не лишним будет подстраховаться.
Я молчал.
Леночка лукаво стрельнула в меня карим глазом и пояснила:
- А вдруг уже найденный белый шарик лопнет? Так будет чем его заменить.
Она замолчала, поцеловала меня и, взглянув на изящные часики на тонком запястье руки, воскликнула:
- Ой! Пора, мой друг, пора!.. Скоро андреевские петухи начнут кричать. Ещё успеем часа три вздремнуть. Ты поспишь, успокоишься и всё, мой милый, забудешь.

Вот тут Лена ошиблась – ничего-то я и не забыл, ничегошеньки. Да, незаменимых женщин, наверное, нет. Но есть, бьюсь об заклад, что есть - незабываемые. Да и как забыть свою первую женщину?


Глава 37.

СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК



Почти месяц мы убирали урожай второго хлеба, а когда вернулись в родной город, мой почтовый ящик ломился от корреспонденции. Капитан Синицын, встретив меня на лестнице подъезда, попенял мне, почему не оставил ему ключ от почтового ящика. Я извинился, достал конверты с газетами. Из бумажного вороха на пол упало извещение на получение посылки из Германии. Сбегал на почту, получил посылку.
Дома, распотрошив картонный ящик, вытряхнул из него джинсы, какие-то модные рубашки, махровый зимний шарф в крупную бордовую клетку, красивые плавки с прилепленном блестящем якорем с левой стороны и прочее барахло с этикетками «Маде ин ГДР».
В посылку было вложено письмо. Мама своим красивым почерком – не зря же она в войну была штабным писарем – писала, что всё у них с отцом хорошо и они поздравляют меня с поступлением в институт. Учитель, мол, всегда была уважительной профессией, хотя и мало оплачиваемой, но не в деньгах счастье. Потом шли наставления, как мне одеваться в непогоду, что готовить себе на завтрак, не шляться по улице, не пить, не курить, и вести себя примерно и образцово, чтобы через полтора года, когда они вернутся в Калинин, им не было стыдно за своего сына.
Я усмехнулся и посчитал, что мама на одном листке бумаги удосужилась пятнадцать раз употребить отрицательную частицу «не».
Порадовали джинсы, на кармане которых была пришита фирменная кожаная бирка. Надпись была на английском, но я и без неё понял по классическому голубому цвету, что это фирма, и даже не гэдээровские «техасы». За такие штаны на Калининской толкучке просили не меньше 150 рублей, а это целая зарплата инженера. Я примерил модный брюки – и расстроился. Они были 50-го размера, я в них тонул и выглядел клоуном из цирка. Подумал, совсем забыли родители, как я выгляжу. Или мать брала штаны на вырост?
Но горевал не долго. К вечеру в гости завалился Виталик Шапошников. Он отпустил бородку и теперь стал похож на молодого учёного, физика-ядерщика или археолога. У него были новости куда интереснее моих.
Его рассказ о том, как он с первым курсом физмата побывал в колхозе Удомли, где тоже убирал картошку с полей, меня не впечатлил. Это не было новостью. А вот то, что Чапа по уши влюбился в аспиранту физмата, своего куратора, которого декан их факультета отправил в колхоз с Чапиной группой, меня ошеломило.
- Целовались? – спросил я.
- Это цветочки, - вздохнул Виталик. – Ягодки были.
- Ну и?..
- Теперь, как честный человек, должен на Ирине Георгиевне жениться...
Дальше Виталик рассказал, как у них закрутился роман, опуская интимные места, как по приезде домой ошарашил своего батю «пренеприятнейшим известием», что он женится на Ирине Зотовой, аспирантке кафедры математики.
- Вот это Виталий, сын Иосифа! – воскликнул я, пожимая руку друга. – И что Иосиф Владимирович? Устроил разбор полётов?
- А как же, - вздохнул Чапа. – Ты, говорит, уж лучше бы сразу из дома престарелых невесту брал бы. Она хоть с пенсией была бы. А у этой… не буду повторять его эпитеты, стипендия чуть побольше твоей и ни кола ни двора.
- И что в финале?
- Говорит, если распишешься, то собирай монатки и уматывай к своей аспирантке. Напугал ежа голым задом…
- А ты?
- А что я? Мне ни кол, ни двор не нужны. Я ведь не на богатстве женюсь, а на любимой женщине.
- Вот, слышу речь не юноши, но мужа! - сказал я.
- Не до шуток, старик…Я о жизненной позиции. Мне, честное слово, богатства не нужны. Я вообще считаю: тот, кто женится из-за богатства невесты, просто выгодно продаёт свою свободу.
- А ты, значит, свободу свою даришь, отдаёшь безвозмездно, так сказать…
- Выходит, что так, - пожал плечами Чапа. – У нас с Ирой общие интересы.
- Цифры и пифагоровы штаны?
- При чём тут штаны?
- А вот сейчас узнаешь - при чём.
И с этими словами я вручил ему «фирмУ» - джинсы, которые сели на моего долговязого друга, как говорят лилипуты, тютелька в тютельку.
- Это мой свадебный подарок, - сказал я. – Ирине твоей тоже что-нибудь подберу. Ага, придумал – ковёр «Медведи в сосновом лесу». Их в спальне три штуки лежат. Как выгрузили из контейнера, так в спальне только пыль собирают.
Я вспомнил укромное местечко за холодильником на кухне, куда батя пристроил ключ от врезанного в спальню-кладовку замка. Наугад взял свёрнутый в трубу один из ковров.
- А по шее от родителей не получишь?
- Отряд не заметит потери бойца.
Я развернул ковёр. Попал в яблочко – это были «Мишки». Не персидский, конечно, но смотрелся богато.
- Класс! – восхищённо воскликнул Виталик. – Не жалко?
- Не от сердца же отрываю, просто дарю молодожёнам… от всего сердца.
Чапа погладил рукой подарок, даже зачем-то понюхал ковёр, потом задумчиво сказал:
- А у меня матушка полгода за ковром стояла, ходила в магазин отмечаться…
- У немцев их навалом. И стоят недорого.
- У побеждённых – навалом, а у победителей, выходит, всё в дефиците. Чего же нам всем не хватает для полного счастья?
- А вот обобщать не надо, - ответил я. – Подвиду укорытопитающихся всего хватает…
- Им-то хватает, а остальным?
- А остальные строители коммунизма должны жить скромно и аскетично, чтобы у них не пропадало желание приближать обещанное им светлое будущее, где всего будет навалом, а главное – на халяву.
- Свежо предание…
Я свернул ковёр и передал свадебный подарок другу.
- Свадьба-то когда?
- Свадьба будет! – решительно заявил Шапошников, пожимая мне руку и принимая мой свадебный подарок. – Теперь обязательно будет.
Он помолчал и грустно улыбнулся:
- А то ведь придётся подарок возвращать.


Свою свадьбу Виталий Шапошникова и Ирина Зотова приурочили к октябрьским праздникам – так было им и удобней, и, что немаловажно, дешевле. Аспирантка снимала комнатку в частном доме в Студенческом переулке. Комната больше была похожа на коридор, к тому же ещё и перегороженный старым платяным шкафом.
Поздравить молодожёнов, нашего великого математика и не менее великого барабанщика Виталия и аспирантку физмата Ирину пришёл весь обновлённый состав теперь уже институтского оркестра – Толик Щербаков с инфака, Паша Хренов и Коля Раков с нашего филфака. Мы были свидетелями и гостями со стороны жениха.
Со стороны невесты свидетелей и гостей было немного, но какие это были гости! На роспись и скромное студенческое застолье пришёл сам Георгий Гриневский, он же Жора-комсомолец, освобождённый секретарь комитета комсомола нашего института. А свидетельницей невесты была старший преподаватель кафедры математики, ещё не старая, но уже и не молодая, особа с горящими карими глазами. Она была в кримпленовом малиновом костюме и прозрачной нейлоновой блузке с несколько легкомысленным (для преподавателя вуза) декольте. Знакомясь, она представилась Аллой Шульц, лучшей подругой Ирины.
- Алла, - протянув руку нашему поэту, жеманно произнесла Шульц.
- А по отчеству? – спросил Коля, смущённо пожимая надушенную белую перчатку.
- Нет у меня отчества. Потому как отчество, дорогой мой, в данной ситуации неуместно, - надув губки, ответила Алла без отчества. – Я ещё ни разу замужем не была. Лучше скажите комплимент девушке.
Раков покраснел и пролепетал:
- Меня так поразила ваша красота, что я ударился об угол шкафа. Было больно…
- Каким местом ударились? – спросила девушка Шульц. – Я вас, мой милый, вылечу.

Ирина мне понравилась. Чапа был на две головы выше своей жёнушки, в белой рубашке и джинсах, присланных мне мамой, он выглядел на все сто. Ирина даже в фате казалась маленькой серой мышкой, только в очках. Но её волосы и улыбка очаровали всех. Глядя на неё, невольно подумалось: именно такой и должна быть жена – доброй, тихой, понимающей и преданной. С другой, решил я, мой лучший друг никогда бы не сошёлся. Вот и не права Леночка Журавлёва: Чапа с первого раза, да ещё с завязанными глазами, вытащил из ведра свой единственный белый шар.
Стол был скромным, но калорийным – сварили целую курицу, нарубили таз винегрета и сварили ведро картошки. На стене, у кровати молодожёнов, накануне первой брачной ночи мы с Пашкой приколотили «Мишек в сосновом лесу». Комната молодожёнов тут же превратилась в будуар степного помещика, вдрызг проигравшегося в карты.
Пили, ели и пели, как на любой другой студенческой свадьбе в те благословенные, хотя и не очень сытные времена. Колю Ракова мы взяли с собой, чтобы он прочёл стихи, посвящённые молодожёнам. Стихи были рыхлыми, банальными, кустарными – хреноватыми, короче. Но что поделаешь - Коля не умел писать «на заказ». Слава Богу, что прочёл их наш пиит, когда все уже были в состоянии лёгкого алкогольного опьянения.
Пьяненький поэт встал из-за стола, постучал вилкой по одному из бокалов, взятых в пункте проката бытовых вещей. И прочитал по бумажке:

- Вас с днём свадьбы поздравляю,
Жить до старости желаю,
Вместе вам седеть, лысеть,
В магазин ходить, кряхтеть.
В общем, счастливо живите
И друг друга вы любите.

Хренов корчил умопомрачительные рожи, пока Коля декламировал свои вирши.
- Ты что же это, пожелал им вместе сидеть? Где? В «Матросской тишине», может быть?
Поэт обиделся:
- Хренов, я думал, что ты только глуп, а ты ещё и глух: не сИдеть, а сЕдеть! Есть разница?
К нашему удивлению Алле Шульц стихотворение понравилось.
- Только, Коленька, уберите, пожалуйста, своё пожелание об облысении, - сказала она, прижимая к большой декальтированной груди испуганного и обмякшего поэта. – Облысение – это смерть для женщины.
Хренов шепнул мне на ухо:
- Вместе им сидеть, пердеть, а не кряхтеть. Дарю рифму поэту.
Алла услышала Пашкину рифму и сделала строгими свои выразительные глаза, как это делают учителя, успокаивая расшалившегося школяра. Хренов съёжился и притих под этим взглядом профессионального педагога. Потом, обернувшись к Николаю, она погладила поэта по руке и попросила поэта читать что-нибудь ещё.
Жора Гриневский, чинно восседавший по правую руку от невесты, не дожидаясь новой порции пошлости от непредсказуемого пиита, предложил всем спеть «Бригантину». И, не дожидаясь нашего согласия, начал приятным голосом, не перевирая мелодии:

- Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина подымает паруса.

Мы с энтузиазмом подхватили, понимая, что без песни свадьба – сирота. Пели все, и тихая невеста, и жених в новеньких джинсах, тихонечко отбивая ритм ладонью по столу.
Не пел только Коля. Поэт, не знавший женской ласки, кроме рук матери, когда ещё качался в колыбели, потерял, опьянел от ухаживаний Аллы и потерял голову. К концу чайной церемонии, когда вино кончилось, а Хренов побежал в магазин за добавкой, голова поэта уже лежала на коленях старшего преподавателя математического анализа. Алла одной рукой тыкала вилкой в тарелку с винегретом, а другой гладила «своего милого мальчика» по волнистым волосам, спадавшим поэту на худые плечи.
Свадьба дошла до той кондиции, когда гости, забыв про виновников торжества, повели задушевные беседы между собой на отвлеченные от студенческого брака темы.
Ко мне подсел Жора Гриневский с заманчивым предложением, от которого я не смог отказаться. Он, оказывается, прознал про наш музыкальный коллектив, который тогда, с басистом Хреновым, только начинал репетировать.
- Саксофонист вам нужен? – спросил Жора.
- Очень нужен! – предчувствуя подарок судьбы, ответил я.
- Я играю на саксе, - сказал он. – У меня своя альтушка. И ноты знаю.
- Так не зарывай талант в землю.
- Думал, что заморский инструмент может как-то помешать росту… Понимаешь?
- Не понимаю, - сказал я, - в тебе не меньше метра семидесяти.
- Другому росту…
- Теперь понимаю, но тебя не понимаю. Нельзя наступать своей песне на горло.
- Музыка победила, - кивнул Жора. - А на басу кто у вас?
- Хренов.
- И не хреновый басист Хренов-то? – скаламбурил Жора.
- Классный, - кивнул я. – Только бас-гитарка у него того… кустарная, сам из доски выпилил.
- Хреново, - сказал Жора.
- Хреново, - подтвердил я. – Но мы деньги всем оркестром копим. На фирменную.
- Накопите?
- Тяжеловато откладывать со стипендии…
- А уже есть название вашего ВИА? – продолжал меня расстреливать своими вопросами комсомольский секретарь.
- Придумаем.
- Надо, чтобы название с идеей было. С нужной мыслью.
Я на минутку задумался.
- Я на старинном гербе Твери козла видел. Может, «Поющие козлы»?
Гриневский строго на меня посмотрел.
- Ладно, шучу. Тогда, быть может, «Поющие филологи»?
- Ещё хлеще, - сказал Георгий. – Филологи только ты да Хрен твой, а остальные-то – не филологи.
- Это я погорячился, - извинительным тоном проговорил я. – Твоё предложение?
- «Надежда» - вот точное название для ВИА нашего вуза.
- В честь Крупской, великого педагога? – пошутил я.
Гриневский на шутку не среагировал.
- Надежда – мой компас земной, а удача награда для смелых, - пропел он без аккомпанемента. – Хорошая песня. Композитор - Пахмутова, лауреат премии Ленинского комсомола. И все выступления будем начинать именно с этой песни.
- Фирменный знак, так сказать?
- Скорее оптимистический настрой слушателей, - ответил Георгий. – И ректорату, уверен, понравится.
- Это уже из другой песни.
- Из нашей песни, брат, и слова не выбросишь, - улыбнулся Гриневский. – Мы ведь не просто комсомольцы, мы – романтики.
- Ну да, - согласился я. – Вы случайно с писателем Александром Грином не родственники?
Гриневский налил в бокалы вина, чокнулся с моим бокалом и, осушив бокал до дна, сказал:
- Мы –родственные души.
«Грин! – мелькнуло у меня в голове. – Вот и для него второе имя нашлось».

Когда Хренов вернулся с «допингом», свадьба пошла на коду, как говорят музыканты. Все вдруг поняли, что пора и честь знать, ведь впереди у молодожёнов была первая (после получения свидетельства о браке) брачная ночь. Ночь под гэдээровским ковром «Мишки в сосновом лесу».
Алла Шульц, прихватив непочатую бутылку вина, принесённую Пашкой, и на улице не выпустила из своих рук Колю, из последних сил державшегося за трезвомыслящую Аллу. Она, обняв поэта за талию, вела Ракова к стоянке такси, которые светились зелёными глазами на своей стоянке на Радищева, недалече от Студенческого переулка.
- Я же сказал, что никто не умрёт девственником, - выдохнул Хренов, целуя на прощанье руку старшему преподавателю кафедры математики.
- Не точная формула! – отдёрнула руку Алла. – Смерти не будет! Будет только любовь. Волшебная ночь любви!
- Сумасшедшая старуха, - шепнул мне на ухо Пашка. – Сексуально скособоченная.
Мы подошли к стоянке такси, помахали Алле ручкой, глядя, как она ловко заталкивала в «Волгу» с шашечками на дверях безжизненное тело поэта.
- Вы там того, поласковее с гением, - крикнул Хренов. – В душ его сразу, тогда толк будет.
- Не учи учёную! – донеслось до нас из открытого окошка машины.

Когда я вернулся домой, то весь хмель за получасовую тряску на трамвае, прошёл. Я уселся за пишущую машинку и закончил очередную главу своего юношеского романа «Над пропастью одиночества». В той главе мой главный герой, думая о девушке, которая его совратила, «красиво» рассуждал о женщинах: «Женское сердце подобно морю: оно глубоко, бурно и скрывает на дне редкие по своей красоте жемчужины, о которых мы и не подозревали. Буря на море опасна, но она таит в себе нечто возвышенное, вселяющее в нас, мужчин, сладкий трепет. Что всего ужаснее и невыносимее на этом море, так это – полный штиль». Если простить мне тот стиль юного писателя, который сейчас называю «литературщиной», то по смыслу всё верно в этом романтическом пассаже. И как тут не вспомнить народную мудрость, что устами младенца часто глаголит истина.


Глава 38.

«Я САМ ОБМАНЫВАТЬСЯ РАД»


Жора Гриневский оказался хорошим саксофонистом. Удивительно, но комсомольский вожак, уверенно шагавший к вершине своей будущей партийной карьеры, не просто тупо следовал своей партии, написанной мною для его саксофона, но и умел интересно, ярко импровизировать на заданную музыкальную тему. Толик Щербаков, наша незаменимая ритм- и соло-гитара, с первой же репетиции не взлюбивший саксофониста с комсомольским значком на пиджаке, постоянно одёргивал Жору, когда тот, как выражался Толик, «начинал пороть отсебятину» - играл вольную импровизацию, забывая про основную тему.
- Держи квадрат! – под Жорину руку шипел Толик. – Это тебе не речи с трибуны толкать! Работай, Грин, строго в квадрате!
Прозвище Грин, несмотря на возражения Хренова, пристала к Гриневскому. После первой же репетиции с подключением партии саксофона, когда Гриневский, всю репетицию поглядывавший на часы, наконец, исчез из актового зала, Пашка сказал:
- НЕ подходит ему партийный псевдоним Грин.
Я поинтересовался, почему.
- Неужели непонятно? Александр Грин – это романтик, «Алые паруса», Асоль… А Гриневский – прагматик до мозга костей.
- Так у автора «Алых парусов» настоящая фамилия не Грин.
-А какая же? – спросил Щербаков.
- Гриневский.
Пашка не сразу нашёл аргумент для возражения, потом собрался и выдал:
- И что? И ничего. «Александр Грин» звучит романтично. А послушайте, как звучит «Жора Грин»… Никакой романтики, сплошная лажа.
- Эта «лажа» ищё дойдёт до степеней известных, - вставил Толик.
- Так Чацкий про Молчалина говорил, - возразил я. – А наш Грин зарплату не молчанием, а зажигательными речами отрабатывает.
- Один хрен, - отмахнулся Хренов. – Молчалин и ваш Гриневский – две стороны одной медали: где ему выгодно промолчит, кого ему выгодно – поддержит.
И неожиданно прочитал стишок:

- При всяком режиме и власти любой,
Как пена из адской реторды,
Вылазят наружу несметной гурьбой
Людишки особого сорта…

- Маяковский? – спросил я.
- Других поэтов ты ж не знаешь, - сыронизировал Паша. – Это наш Раков.
- Слова не мальчика, но мужа.
- Шульц сделала из него человека, - улыбнулся Пашка. – Так вот, образ Жоры вдохновил Колю, твой Грин из подвида «людишек особого сорта».
- Не беда, если нет друзей, - поддакнул Пашке Толик. – Беда, если они фальшивые.
- Ну, ты уж совсем того… Что ты ему мазеповщину шьёте? – спросил я, отстаивая честь комсомольского вожака.
Щербаков ничего не ответил, молча взял в руки гитару и спел из Высоцкого:

- Я не люблю, когда стреляют в спину,
А также против выстрелов в упор.

Признаюсь, мне тогда была непонятна реакция моих товарищей. Не ожидал я такого дружного неприятия внешне симпатичного и общительного парня. Да, понимал я, это правда, что Жора на всех собраниях говорил языком передовиц партийных газет. Да, часто цитирует Николая Островского, сыплет цитатами из речей генсека, но это же его работа!
Тогда меня ещё не настолько разочаровали наши партийные и комсомольские вожди, чтобы я в любом их поступке искал подвох, лицемерие и обман. Мои друзья, вскоре понял я, были дальновиднее.
Какой подвох, думал я, в должности освобождённого секретаря, работавшего не за идею, а за зарплату. Наверное, издержки профессии обязывают Жору к определённому фарисейству. Но у какого лекарства нет «побочки»? В каждой профессии, при желании, можно найти свои минусы.
Тогда я ещё не знал, что существуют люди, внешне вполне приличные, порядочные и симпатичные люди, способные предать, а потом вести себя так, будто это ты их предал.
Это уже потом, спустя годы меня не раз предавали самые разные люди с честными преданными глазами. Предавали друзья, коллеги по редакциям газет, в которых я работал, предавали женщины, мужчины и высокие и низкие чиновники предавали. Пишу об этом с болью. Предательство близких, друзей – самое страшное, что может случиться в жизни человека. Это ведь всё равно, что армии утратить своё боевое знамя. Или перестать видеть над головой голубое безоблачное небо. Потому что те, кому мы верим, на кого надеемся, кого любим, и есть наше знамя и наше небо.
Гены, заложенные в меня моими предками, не сдались, не переродились и не сделали из меня брюзжащего мизантропа. Но и прививку от лицемеров и обманщиков жизнь мне так и не привила. «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». Полностью принимаю на себя эти слова Александра Сергеевича, написанные двести лет назад.

Тогда, после первой репетиции с саксофоном-альтом, я был на стороне Жоры Гриневского, придумавшего такое замечательное название нашему вокально-инструментальному оркестру - «Надежда». Только за это я был готов простить Грину и его вынужденное лицемерие, когда думаешь одно, а говоришь другое, и его не типичный во времена моего студенчества прагматизм. А что до типичного российского конфликта между словом и делом, то я охотно прощал товарищу по ВИА эту слабость, с которой наше общество не просто свыклось – сроднилось, можно сказать. Скажи правду – потеряешь не только друга, но и работу. (Эта универсальная приспособленческая формула выживания в обществе, где ложь так искусно маскируется под правду, как показала жизнь, актуальна и для новых времён).

- У Грина зарплата чуть больше аспирантской стипендии, - защищал я Жорку. – Какой из него представитель укорытопитающихся?
- Потенциальный яркий представитель, - не согласился со мной Хренов. – Рвётся к кормушке из всех сухожилей.
- А сам-то – потомок подвида укорытопитающихся. Помнишь, что ты мне о своём деде, что в горсовете работал, рассказывал?
Хренов осклабился:
- Дед другое дело. Его депутатом совета избрали, а вкалывал дед на домостроительном, бригадиром бетонщиков.


***

О семье Хренова я действительно очень мало что знал. Эта тема для нас была табу, закрыл её Пашка для любопытствовавших. В анкете писал, что из семьи рабочих. А была ли у него семья, если за всё время его обучения в вузе, он раза два, не больше, в почтовом отделении, находившемся на первом этаже студенческого общежития, получил из Ржева денежные переводы. Это его бабушка из своей пенсии отщипнула для внука несколько рублей. Когда Паша написал ей, что собирает деньги на фирменную бас-гитару, бабушка прислала внуку двадцать пять рублей. Это был самый крупный её перевод.
Мне жаль сегодняшних студентов. Нынешние студенты, даже остипендённые, да простится мне этот неологизм, без родительской и прочей спонсорской помощи не смогут и месяца протянуть в современном вузе. За что боролись, на то и напоролись, как говорил мой дед Вася. Далеко не все родители талантливых от природы чад своих в нашем «светлом капиталистическом сегодня» могут оплачивать их учёбу. Так сколько Ломоносовых, Ньютонов и Платонов потеряло наше Отечество сегодня? Кто считал?
Мне жаль нынешних студентов. Там, где поют гимны деньгам, да ещё на заокеанском языке – «Мани, мани, мани!» - там нет места никакой романтики. В том числе и студенческой.
Мне жаль студентов нового времени. Никогда они не узнают, что такое «поехать на картошку в начале первого семестра». Картошка от этого ничег не потеряет, а у студентов, детей города, не будет такого «кладезя народной мудрости», как наша незабвенная Семёновна из Андреевки.
Тогда, в ту благословенную эпоху, ни у кого из нас не было ни тугих кошельков, ни лакированных «тачек», которые сегодня теснятся на стоянке машин у Тверского государственного университета, нашей альма-матери с новым названием – ТвГУ. Но уровень счастья был куда выше, чем у нынешней студенческой братии. А что может быть главнее в «табеле о рангах» - твоя покупательная способность или уровень счастья человека? Вопрос риторический. По крайней мере, для меня. Жаль только, что этот наиважнейший для людей показатель – уровень счастья человека – не учитывает наш всёзнающий, но так часто привирающий Росстат. От якобы растущих цифр в его диаграммах ни счастлив, ни сыт, не будешь.





Глава 39.

НАСЛЕДНИК ХРЕНОВ


В нашу прекрасную эпоху - заметьте, я не закавычиваю эти слова - мои друзья Николая и Паша могли прожить на стипендию в 28 рублей и одну на двоих должность ночного сторожа на угольном складе ТЭЦ Пролетарского района. Комплексный обед в студенческой столовой, которая была пристроена к корпусу общежития, где жили филфаковцы, стоил 37 копеек. Если, конечно, с компотом из сухофруктов. Без компота – на семь копеек дешевле. Работники столовой сделали большую глупость, разместив поднос со стаканами, наполненными вкусным, но дороговатым для студентов компотом в начале раздачи. Паша Хренов, например, чтобы сэкономить средства на покупку бас-гитары, просил Колю Ракова прикрыть его своим костлявым плечом, за которым он мгновенно проглатывал два стакана компота. И его комплексный обед, уже без компота из сухофруктов, на кассе становился дешевле на семь копеек.
- Ничего, ничего, - говорил он, выставляя на столик три дежурных блюда – гороховый суп, тощую котлету с картофельным пюре и винегрет. – Будет и на моей улице праздник.
И я решил ускорить его приближение.

Как-то, перед летней сессией, набрав книг, я готовился к экзамену по античной литературе. В читальном зале – яблоку негде упасть. Студенты грызли гранит науки, как тогда любили выражаться провинциальные журналисты. Я обвёл взглядом угнувшиеся головы, и тут узрел знакомого бородача. Чапа что-то переписывал из толстой книги в общую тетрадь. Я подсел к нему на стул.
- Подвинься! – обрадовался я другу (на время сессии наш оркестр прекращал свои репетиции). – Ишь, как тебя твоя Ирина раскормила.
Виталька, на секунду подняв голову, кивнул на девушку, собиравшую в стопку книги.
- Кто смел, тот и сел, - бросил он. Девушка ушла, и я со скоростью света занял освободившееся место. Открыв бессмертную «Илиаду», уже приготовился к гекзаметру строф, как заметил «Неделю». Хотел было сообщить потеряшке о забытой ею газете, но студентки и след простыл. Отложив древнегреческую поэзию, я углубился в чтение последней страницы еженедельного издания. На глаза попалось объявление, в котором созданное в столице бюро по наследственным делам разыскивало какого-то перца, чтобы осчастливить его нежданным наследством от тихо почившей в далёкой чужой стране родственницы.
Идея, как это часто у меня бывает, родилась спонтанно. И я подробно растолковал план розыгрыша Пашки Хренова.
- Так не первое же апреля? – буркнул Чапа. – Хорошо бы в день дурака…
- Хороша ложка к обеду, - возразил я. – Пусть человек порадуется. Он так ждёт праздника на своей улице.

На улице Радищева наши пути с Чапой разошлись. Он зашагал на Студенческий, к своей аспирантке Ирине, а я – на трамвайную остановку, чтобы на «двойке» добраться до полиграфа.
Дома я достал пишущую машинку «Москва», которую мы с Виталиком купили на клинской толкучке, отыскал в столе красную копирку, которая, по моему разумению, должна была придать «документу» солидный вид. Потом взял с полки справочник, где можно было найти все значимые города мира, и напечатал через красную копировальную бумагу:



ИНТЕРРАСБЮРО ПО НАСЛЕДСТВЕННЫМ ДЕЛАМ

Уважаемый г-н ХРЕНОВ ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ!
Московское бюро по наследственным делам уведомляет Вас, что умершая в штате Аделаида (Южная Австралия) госпожа Анастасия Хьюз, приходящаяся вам по материнской линии родной тёткой, оставила фабрику органических удобрений, оценённую Австралийским Национальным Банком в 500 тысяч австралийских долларов. Согласно её завещанию, заверенного государственным нотариусом штата Аделаида г-ном Х. Куком, г-жа Хьюз Анастасия 1924 г.р., уроженка города Ржева Тверской губернии, Вы являетесь единственным наследником вышеозначенной фабрики органических сельхозудобрений.
Наследственный Кодекс Австралии трактует две формы получения наследства по завещанию: 1. Приступить к ведению хозяйственной деятельности в течение 9 (девяти) месяцев, приняв фабрику в своё имущественное управление. (Параграф 6. Ст. 33 НКА) 2. Получить эквивалент наследства в сумме, в которую Национальный Банк Австралии оценил указанное в завещании наследство. (Параграф 7. Ст. 34 НКА).
В Вашем случае наследство оценивается в 500 (пятьсот) тысяч австралийских долларов, которые, в соответствии с законодательством СССР, по действующему курсу будут конвертированы в рублёвую форму выплат.

С уважением – старший юрист-консульт Московского отделения ИНТЕРРАСБЮРО по наследственным делам Н.И.Николаев.

(Обращаться по адресу: Москва, Пушкинская площадь, 5, комн. № 102)

Перечитав текст извещения о наследстве, я поставил закорючку, изображавшую подпись несуществующего «юрист-консульта» Николаева. На большом конверте казённого вида, который склеил из плотной серой бумаги, напечатал адрес общежития и ФИО получателя – Хренова П.П. Недолго думая, напечатал и обратный адрес, который нашёл на последней полосе «Недели»: Москва, Пушкинская пл. 5.
Не знаю, была ли у них 102 комната, где выдают наследство, но в нашей общаге именно в комнате под номером 102 жили Коля Раков с наследником Хреновым.
Заклеивать сразу не стал. Сперва показал «уведомление о наследстве» Чапе.
- Класс, - похвалили он. – Лишь бы компетентные органы за задницу не взяли.
- А как найдут автора?
- По шрифту машинки.
- А она у меня не зарегистрирована.
- А может, тот смурной чувак, что тебе её в Клину продал, зарегистрировал?
- Спекулянта того пусть за задницу и берут.
Чапа похлопал меня по плечу:
- Всё просчитано, как в теореме Ферма! Вот она, потомственная жилка военного контрразведчика.
- А то!

Но на главпочтамте, куда мы пришли с Чапой, чтобы отправить Пашке «письмо счастья», девушка в окошке приёма корреспонденций привязалась к обратному адресу. Она, строго взглянув на нас, сказала, что обратный адрес должен «отражать город отправления корреспонденции». Тогда я достал, припасённую специально для «подмазки» дела плитку шоколада, и с дежурным комплиментом сунул шоколад в окошко. Дело пошло веселее. И посветлевшая лицом работница почты СССР по моей просьбе наклеила на конверт побольше всяких почтовых марок, что придало заказному отправлению солидный вид официального послания придуманного мною «интеррасбюро». (Слово это я написал в одну строчку, как пишутся сегодня хэштеги в социальных сетях).

Тогда я частенько дневал и ночевал в альма-матер. Ночевал порой в прямом смысле этого слова, не успевая после репетиций и наших посиделок на последний трамвай до полиграфа. Декан филологического факультета Андрей Яковлевич Троицкий, можно сказать, гордился нашим оркестром, считая его факультетским. Раз руководитель с филфака, то, мол, и ансамбль «Надежда» - филфаковский.
Троицкий, как и мой батя, был фронтовиком. Где он воевал, я не знал, но однажды, в День Победы, мы все разинули рты, когда Андрей Яковлевич пришёл в деканат в парадном костюме с боевыми орденами и медалями на груди. Больше всего меня радовало то, что Андрей Яковлевич был неравнодушен к музыке. Декан сам частенько пел на наших вечерах и капустниках. Любимой его песней была окопная «Тёмная ночь». Я всегда с большим удовольствием аккомпанировал ему на институтском рояле или аккордеоне. Свой зелёный «Вельтмайстер» я перевёз в институт, в музыкальную комнатку в актовом зале вуза. Там же хранились ударная установка и наши гитары. Ключи от «музыкалки» были только у меня и у Жоры Гриневского, материально ответственного лица. Если в 102-й не находилось свободной койки, то я мог отлично переночевать и в музыкальной комнате, на списанном спортивном мате, который мы притащили из спортзала.
102-я комната располагалась на третьем этаже старого здания, в котором, как говорили, до революции была первая Тверская женская гимназия. А на первом этаже, по пути в столовую, находилось небольшое почтовое отделение, в котором студенты получали письма, бандероли, посылки и переводы от родственников.
На обед мы, как правило, ходили вместе. И не только из-за дружеских чувств. Просто, если у кого-то не хватало заплатить за обед, сбрасывались всем оркестром. Такая вот была «касса взаимопомощи».
Каждый поход в столовую предварялся посещением почтового отделения. Почтовики многих студентов знали в лицо. Пашу Хренова знал, наверное, весь институт, чего уж тут про почтарей говорить. Человеку с такой фамилией прославиться, что два пальца об асфальт! Ничегошеньки делать не нужно, когда в спину тебе летит от совершенно незнакомых людей: «Вон, пошёл чувачок со смешной фамилией Хренов! – Тот самый Хрен с филфака?»
Прошёл день, другой, третий… Хренов, как повелось, заходил на почту по пути в столовку и ничего не происходило. Мы с Чапой, напряжённо следившие за развитием сюжета, в ожидании кульминации события уже начали тихонечко паниковать. Виталик высказал предположение, что «компетентные органы» перлюстрировали послание из «интеррасбюро по наследственным делам» и теперь нужно ждать больших неприятностей автору и соавтору несостоявшейся комедии.
Но отечественная почта всегда отличалась своей неповоротливостью. Несмотря на расстояние между главпочтамтом и общагой в один городской квартал, наше заказное письмо шло четыре дня. На пятый день, наконец, ружьё, повешенное на стену автором в первом акте, выстрелило.
Мы с Чапой зашли в 102-ю, чтобы пригласить Хренова с Раковым в столовку. Коля возлежал на койке в ботинках, сочинял очередную балладу.
- Обедать, господа! – зычно объявил Шапошников. – Полноценный комплексный обед, исцеляющий комплекс неполноценности, вас остывает.
- У меня – голяк, - буркнул поэт и отвернулся к окну.
- Дайте гению трояк, - подначил Пашка Ракова, тем самым напомнив ему фельетон в студенческой многотиражке «Калининец, посвящённый, как все решили, нашему поэту.
Редактор газеты Слоневский перед Новым годом напечатал не очень смешной, но актуальный рассказик, в котором подвыпивший поэт, которого все в шутку называют «гением», ходит по комнатам общаги и занимает у богатых узбеков и таджиков то рубль, то трояк. Среднеазиатские студенты приехали к нам учиться после разрушительного Ташкентского землетрясения. И у восточных гостей водились денежки, в отличие от коренного, но безденежного населения филфака. Фамилия у литературного героя была другая, выдуманная анонимным автором, но по реалистическому описанию с указанием деталей одежды и причёски все сразу же узнали в нём Колю Ракова.
- Поэт, как утверждают сытые литературные критики, и должен быть голодным, - сказал я. – Но мне, как и Бене Крику, сегодня жжёт ляжку завалявшийся трояк. Пошли гулять, босота!
Дважды Колю и Пашу приглашать пообедать было не нужно. А мы с Виталиком, устав ждать заказное письмо, шли привычным путём через почтовое отделение, уже ни на что не надеясь.
- Идите, я вас догоню, - бросил нам Пашка и зашёл на почту.
Мы прошли в зал, встали в хвост очереди, когда в столовку не зашёл – залетел на крыльях надежды Паша Хренов. Более одухотворённого лица я в жизни не видел. Хренов затормозил свой стремительный бег на пороге зала и с криком «свершилось!» бросился назад. В руках у Паши был большой конверт, обклеенный пёстрыми почтовыми марками.
Мы выскользнули из плотной очереди и бросились вслед за Пашей в 102-ю. Хренов сидел на кровати и перечитывал послание «интеррасбюро». Мы с Чапой сделали удивлённый вид, разглядывая вскрытый конверт.
- Повестка в армию? – спросил я.
- Читай вслух! – попросил Виталик.
И Паша дрожащим от волнения голосом с начала до конца прочёл извещение о получении им австралийского наследства. Переждав повисшую в комнате паузу, перечитал его ещё раз.
Так и не отобедавший Коля Раков упал на кровать, прошептав:
- Дуракам всегда везёт…
А мы с Чапой стали наперебой поздравлять Хренова, который снова и снова обращался к заказному письму из столицы нашей Родины, бормоча, что он знал и верил, что будет и на его улице праздник. И вот он, праздник – сбылась мечта идиота…

После вопля Хренова в столовой «свершилось!», в 102-ю набилось немало народу, среди которого были и представители студенчества Средней Азии. По рукам пошёл вызов наследника в Москву, к «юрист-консульту» Николаеву, в комнату № 102.
В комнате Хренова с тем же номером раздавались сдержанные восклицания собравшихся в ней свидетелей исторического события. Слух о счастливом наследнике распространился по общаге быстрее скорости звука. Со второго этажа прибежал запыхавшийся Толик Щербаков и молча, но чувственно, тряс руку наследнику. Батыр Каринбаев, грузный студент из узбекского потока, ещё плохо говоривший по-русски, восхищённо глядя на заказное письмо, сказал:
- Не надо делать второй пункт. Надо первый и ехать в Австралия, становиться хозяином фабрика. Будешь как сир в масло.
- А что такое - «фабрика органических удобрений»? – спросил Хренов сгрудившуюся у заказного письма общественность.
- Это, Хрен, говно коров и лошадей, - со своей койки отозвался Раков.
- Гонишь? – не поверил Хренов.
- Ну, не совсем говно, - успокоил я Пашу. – А коровьи лепёшки, переработанное в плодородные брикеты… я думаю.
Хренов задумался и ответил:
- Нет, не поеду ни за какие брикеты. Пастернак за нобелевской премией не поехал, а мне на чужбине в их дерьме прикажете копаться? Нет уж, увольте!
- Деньги тогда бери, раз не хочешь хозяин быть, – посоветовал Батыр.
- Доллары-то – австралийские, а не американские, - вставил Коля, в душе завидовавший везунчику Хренову. – Фантики какие-нибудь, наверное. С кенгуру на водяном знаке.
Хренов насторожился.
- Ну и что? – сказал я. – Австралийский чуть-чуть пониже доллара США. За 10 австралийских, по нынешнему курсу, дают 7 американских. А за один американский в СССР дают целых 30 копеек!
- Да? – обрадовался Пашка. – Так это же тоже целое состояние. Тут не только на бас-гитару, братцы, хватит!
Батыр, приехавший учиться на учителя русского языка и литературы, моментально прокрутил в уме сложную арифметическую операцию и сообщил присутствующим ошеломительную сумму, которая не укладывалась в затуманенных счастливым случаем головах студентов.
- Так, старичок, у тебя, я слышал, трояк в кармане скучает? – обратился ко мне Хренов. – Надо же обмыть наследство.
Сняв с вешалки чью-то шляпу, я пустил её по кругу.
- Кто добавит?
Батыр, у которого водились денежки, как-то сник, пропуская шляпу мимо себя.
- Не жмись, миллионер! – отозвался со своего места Раков. – Гулять так гулять.
Паша вывернул свои карманы и пересчитал жалкую мелочь.
- На «Селигер», где кутят тверские цеховики, явно не хватает.
И тут все выразительно посмотрели на узбека.
- Хорошо, дам двадцать пять рублей, – сказал Батыр.
Раздался коллективный вздох облегчения.
И Каринбаев поспешил добавить:
- Взаймы дам, под доллар.
- Вот друг! – протянул руку Батыру Пашка. – Наш настоящий узбекский друг.
- Пиши расписка, - сказал Каринбаев, доставая из кармана блокнот и шариковую ручку.
Хренов на минутку задумался и написал:
«Обязуюсь в случае получения наследства от своей австралийской родственницы за 25 (двадцать пять) советских рублей отдать Батыру Каринбаеву 200 австралийских долларов».
- И подпись ставь, число – всё как полагается, - диктовал Батыр.
- Всё чин-чинарём, друг.
Батыр, прочитав вслух расписку, достал из внушительного лопатника «синенькую» - 25 полновесных советских рублей и сказал:
- У нас дома говорят: скупой богач беднее щедрого бедняка.
- Это ты о ком? – спросил Хренов.
- О себе, конечно, - ответил Каринбаев.
И тут неожиданно прорезался голосок у товарища Батыра, узбекского студента, имени которого мы не знали.
- Возьми, пожалуйста, и у меня. В долг, – сказал товарищ Батыра. – И пиши такой же расписка.
- И я хочу дать червонец! – выпалил товарищ безымянного узбека. – Тоже возьми червонец под расписка, уважаемый ака-Хрен.
- Та-ак! – протянул Хренов, оглядывая узбекских товарищей, неожиданно так возжаждавших дать взаймы денег кредитоспособному студенту. – Лёд, кажется, тронулся, господа присяжные заседатели! Только не все сразу, товарищи, не все сразу…Давайте в порядке живой очереди.
После каждой расписки в получении небольшой суммы в комнате звучало:
- Рахман, ака-Хрен! Рахман!

Через час мы, заскочив за Грином в комитет комсомола, бодро шагали к самому дорогому и фешенебельному ресторану города. Жоре мы объяснили, что на голову Паши нежданно-негадано свалилось из Австралии наследство. Жора не сразу нам поверил, но когда Пашка сунул письмо «итеррасбюро по наследственным делам», Гриневский нацепил на тонкий нос модные очки в тонкой золотой оправе, пробежал глазами текст и присвистнул от удивления.
- Поздравляю, наследничек! – протянул он руку Хренову, желая пожать десницу миллионера.
- Я подаю по субботам, - пошутил Пашка, делая вид, что не понял жеста комсомольского вожака.
- Сколько ты насобирал с узбеков? – спросил я Пашу, когда мы подошли к массивным дверям престижного кабака, за стеклянной дверью которого маячило бледное лицо усатого швейцара.
- На бас-гитару уже хватит! – всё ещё находясь в эйфории случившегося, ответил Хренов.
- А как отдавать будешь?
- Австралийскими долларами.
- А ежели не дадут?
- Что не дадут?
- Доллары.
Паша хитро улыбнулся:
- Так я ж в расписках писал «в случае получения наследства». Забыл, что я в суде работал.
Он на ходу достал письмо, пробежал глазами по строчкам.
- Как это – не дадут? – нахмурился Хренов. - По какому праву?
- Ну, ты же знаешь нашу бюрократию… Вдруг ошибочка вышла и тётка та из страны, где кенгуру бегают, вовсе и не твоя тётка?
- Как это не моя? – опешил Хренов. – В письмо точно указано, что - моя. Мне бабушка, помнится, говорила, что какая-то наша родственница в войну была угнана немцами в Германию. А дальше пути Господни неисповедимы...
- Сюжет для небольшого рассказа, - всё ещё завидуя другу, вставил Коля. – Я балладу об австралийском миллионере напишу.

Только мы взялись за массивную ручку двери ресторана, как из-за неё вышел мощный старик-швейцар в чёрных штанах с генеральскими лампасами и преградил нам грудью дорогу.
- Куда? – грозно спросил он. – Пива бутылочного нет. Поворачивайте, студенты, оглобли!
- Вы, товарищ, повежливей, повежливей! – вышел вперёд Жора Грин. – Человек сомневается в нашей кредитоспособности.
Гриневский обернулся к Пашке:
- Пал Палыч, будьте любезны, продемонстрируйте официальную бумагу из московского филиала интеррасбюро.
Длинное и непонятное слово – это было видно по глазам усатого стража – если не напугало, то озадачило нелюбезного швейцара. А когда Хренов развернул бумагу с напечатанным через красную копирку официальным текстом, то увидел ошеломляющую, немыслимую цифру, в которую Австралийский банк оценил Хреново наследство. После этого цербер «Селигера», растянув вымученную улыбку на морщинистом лице, с учтивым поклоном отворил тяжёлую ресторанную дверь.
Уже за праздничным столом, после второго тоста за наследника мы с Чапой не выдержали. Хранить тайну наследника было выше наших сил. Чокнувшись бокалами, мы признались честному собранию, что письмо с извещением о наследстве – пустышка, наш розыгрыш, за который мы просим прощения у виновника торжества.
Паша не сразу поверил в сказанное нами, всё ещё цепляясь мыслями за ускользающую надежду стать обеспеченным советским человеком, который знает, как можно потратить миллион.
- Ладно, я не обижаюсь, - наконец сказал он, когда Раков, Щербаков и Грин, вытирая слёзы, перестали хохотать. – Только вы, старички, прошу вас, – помалкивайте.
- Ни кому, молила!..
- А насчёт чего помалкивать-то?
- Да насчёт розыгрыша, - сказал Паша.
- А что? – отсмеявшись, спросил Толик. – Не всем ещё узбекам расписки написал? Ты теперь свои доллары не жалей, за червонец смело сотню, а то и тыщу предлагай. Они жадные, клюнут.
- Не надо! – перебил Щербакова Гриневский. – Наследство ушло, забудьте. Больше никаких расписок. От тюрьмы и от сумы, сами знаете…Тебя, Хренов, могут посадить.
После слов прагматика Гриневского за столом повисла мёртвая тишина. Прервал её оптимистический голос несостоявшегося наследника:
- Замучаются сажать, Жорик. Скажу как человек, приближённый к юриспруденции: никто мне не сможет предъявить никаких претензий.
- Это почему? – спросил Георгий.
- Я, товарищ секретарь, писал в расписках спасительное для себя: «в случае получения наследства». А случай не представился. Значит, никого и не обманул. А долги я верну. Со временем.

Просидели мы в фешенебельном кабаке с «живой» музыкой до его закрытия. К окончанию застолья Хренов просил у гитариста одолжить ему инструмент - хотел спеть ресторанной публике песню шведской группы про «мани-мани», которых ему всегда не хватало. Но ресторанный гитарист оказался жмотистым, попросил червонец за минуту Хреновой славы. Пашка полез в карман и достал последний рубль – остальные «узбекские кредиты» ушли по счёту официантки. Выступление не состоялось.

И всё же через месяц он купил фирменный инструмент. Бас-гитара была не новой, поцарапанной прежними хозяевами, но вполне пригодной для нашего музыкального дела. Её появление у Паши Хренова весь институт накрепко связал со счастливым случаем – получением бедным студентом наследства из далёкой Австралии, где по автомобильным дорогам прыгают кенгуру и живут богатые тётки, владеющие фабриками органических удобрений.
Правы те, кто утверждает, что всем в нашей жизни – и хорошим, и плохим - правит его величество Случай. Вот только знать бы ещё, кто правит самим случаем.






Рейтинг работы: 11
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 83
© 30.05.2020 Александр Балашов
Свидетельство о публикации: izba-2020-2819554

Рубрика произведения: Проза -> Быль


Лев Фадеев       04.06.2020   09:43:22
Отзыв:   положительный
Александр, здравствуй. Начал читать. Прочитал первую главу. Затягивает в интерес. Продолжу до конца. Потом отпишу. ЛеВ
Игорь Струйский       01.06.2020   09:23:06
Отзыв:   положительный
Легко читается. Понравились диалоги. Не натянутые, а жизненные.
















1