Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владислав Зубец. НА ФОНЕ СТАРОГО ГОРОДА. Глава четвёртая


Владислав Зубец. НА ФОНЕ СТАРОГО ГОРОДА. Глава четвёртая
 

ДВА ПОРТРЕТА НА ФОНЕ СТАРОГО ГОРОДА




IV

В новой жизни стали прорезаться лирические элементы. Стал копиться капитал. Лоджия по утрам. Подняв глаза на строящийся рядом институт, я видел розовые кубы города – за долиной, в розовом тумане. А раньше их для меня ещё не было.

Сам институт приобрёл уже новые формы, хотя стена с разбросанными бетонными квадратами всё ещё приводила в недоумение.



Даже грязь не так раздражала. И был момент: проехав на трамвае, я не стал ожидать автобуса и шёл по Выгонной дуге редких огней. И в темноте качает гнёзда мокрым ветром. Качает гнёзда в темноте дождя...



Старые домики тут ещё прочно стояли. Грязь на перекрёстках – хоть вплавь. Но начерпавши полные туфли, терять нечего, и романтичность Выгонной дуги возвысилась над недовольством. Я рад, что было так, – ведь скоро эти домишки стали исчезать, как будто их сдували, и за ними, ну что же ещё! – серые пятиэтажные бараки открывались.

За общежитием в другую сторону от города шли бесконечные сады с аллеями высоких тополей, где можно было бегать по утрам холодной осени. И уже не раз встречался объездчик и, узнавая, говорил:

– Чавой-то голый?..



И пашня. Тут был пологий спуск к долине Кура, распаханный для озими. Но сковывал безнадёжным ужасом вид чёрной пашни, уходящей в небо. А после первых снегов – ужас белой пашни уже перелился в первое впечатление от Черноземья. Осталось это только понять сознанием.



И дома уже всё изменилось с тех пор, как мы философствовали среди голых стен, и Нурбей, как хоботом, выедал из коробки кукурузные палочки. Мы купили гири и бодро шевелили ими по вечерам. И тут Нурбей проявил своеобразье: кто бы его ни спрашивал, сколько раз он может выжать двухпудовик, он отвечал неизменно:

– Твой результат плюс один.

И ни разу не сорвался с этой высоты. Я уверен, что, выстави перед ним знаменитого турка, выжавшего два пуда тысячу один раз, так Нурбей выжал бы его результат плюс один.



Холерический человек, со всех сторон одарённый сверх меры. У него была книжка по теории культуризма с таблицей показателей веса и всяких окружностей разных мышц. Он отвечал всем параметрам.



Дело не в том, что Нурбей занимался в Тбилисском университете культуризмом, а в природе. Я уверен, что сам никогда, ни в каких секциях не дотянул бы до культуристских норм. А ему всё дано. Грудная клетка гориллы, да ещё волосатая, чугунная тяжесть, толстые запястья, а в пиджаке – щуплый человек.

Потом нам пришли контейнеры: у меня только книги, а его вещи еле вместились в обе наши комнаты. И немного погодя из Тбилиси приехала Лиля, его жена. Я съездил в город и подарил ей последние осенние хризантемы. И вечером был приём с южными фруктами и грузинскими закусками.

Свободы поубавилось. Погода мешала знакомству с городом. Возня с организацией лаборатории порой не оставляла сил ни для чего другого. И за стеной клокотал постоянный бедламчик. У Лили с Нурбеем высокие голоса, которым они не давали передышки. Приехали два их сына. Меня это уже не трогало. Такова участь тех, кто строит новые лаборатории в институтах.

Я полюбил сидеть часами в тишине буфета Дома офицеров – за порцией сосисок и бутылкой пива, исписывая свой блокнот вещами, к Курску нарочно не относящимися. Дом офицеров вроде бы и в самом центре, и – на отшибе: с обратной стороны кремля, обращённой к обрыву над долиной Тускари. Там – слобода, и дальше Сейм великолепный. Но я тогда видел лишь грязь предместий, и вниз глаза бы не смотрели. Но частенько под вечер я стоял там над обрывом, растравляя душу.



Теперь-то это переплавилось, и как бы я хотел вернуть эти стояния! Надо сказать, троллейбуса там ещё не было, и эти обрывы были пустынны, с редкими фонарями, стеной старой крепости и башней внизу.



Я вправду был рад, когда вместо слабой позёмки пошёл настоящий снег. Такой, что трамваи останавливались. А день уже был коротким-прекоротким. В такой последний час в снегу и ранних фонарях на улицах, с стоящими трамваями, не поймёшь – то ли счастье, то ли тоска, безусловно способная истомить и свести на нет слабую память сердца о самом себе.



Снег город изменил, открылись дали, и стало возможно оценить островное положение Курска. Это не значит, что взял и оценил, а так – само оценивалось незаметно после осеннего отчаяния. В Первомайском парке ветки обросли инеем, тёплый нетронутый снег щедро лежит по аллейкам, а вдаль за обрывом синие намёки. Их было явственно видать даже с площади, когда я ходил на работу.

Меня тогда занимали мысли о вреде чтения и подмене собственного мышления и впечатлений чужими, пусть и прекрасными, штампами. Мне хотелось понимать парк в инее и синие намёки заречных просторов внизу своими словами, а память услужливо подсовывала «В дивной призрачной красе дремлет порт». Это не Блок, но голову даю на отсечение, что не без него. И так, ничего в себе не разобрав, я назвал это – «Блоковский сад».



Однажды, окончив занятия, я долго блуждал по уличкам, обновлённым метелью сыпавшей несколько дней подряд. И теперь ходил в тихом падении крупных и частых снежин. Удивительно долго здесь держится осень, и в конце ноября стояли тёплые туманы, и мне казалось, что введённые ими в заблуждение почки каштанов вот-вот могут раскрыться. И в снегу деревья в оставшихся висеть жёлтых листьях являлись дивными магнолиями.



Я подходил к полюбившимся обрывам, но там ничего не видать за мельканьями снега. Вообще ничего не видать, даже любой подъезд становится непонятным и обещающим. Засыпаны магнолии деревьев, в снегу старинность улиц очевидней. Я любил, находившись без планов и целей, забраться в любимый буфет Дома офицеров, усесться у окна во двор и под стук биллиардных шаров из соседнего зала проявлять впечатленья, чертя в блокноте без всякого контроля что всплывает из сегодняшнего дня.



Но сегодня там был выходной, скоро стемнеет, и мне пришлось обедать в ресторане «Курск», который я не очень любил за мрачность.

Мне долго не несли моё жареное мясо, но пиво поставили, и я насыщал нагулянный в снежной метели аппетит хлебом с горчицей, посыпанной перцем и солью. И бездумно писал, что Бог на душу положит, про снежные метели, заманчивость подъездов, нетронутую пелену дворов и переулков. Всё это было с чем-то связано и обязательно само должно проясниться. Сознаньем тут ничего не сделаешь, зато, если выльется...

Понемногу народа подвалило, и только я оставался за столом один. Уже весь выписался и даже развлёкся, когда какая-то дама явилась в дверях, и, окинув зал, направилась к моему столику. У меня никогда не было интересных знакомств в ресторане, я и не пытался их завести. И сейчас, видя, что соседка тоже голодна, только намазал ей хлеба горчицей и щедрой рукой ливанул пива в бокал, проявив христианство.

Мне помнится, она спешила в общество «Знание». Сказала:

– Мало читают.
– Может, это и хорошо, – заметил я, и на удивлённое «почему» заговорил о подмене восприятия чужими мыслями, о чём размышлял в последние дни.

Соседка оказалась журналисткой, слушала хорошо, и я рассказал и про Блоковский сад, и про всё в связи с этим.

Ей, Ирине, было суждено сыграть тоже свою роль в связи с Уфимцевым, но тогда про это никто не знал В обмен на Блоковский сад мне был показан трампарк с чудесными высокими деревьями в снегу, стоящими аллеей у ограды. Со мной впервые говорили на поэтическом языке.

Я позвонил ей через пару дней, и был трамвай под вечер к Сейму, парк со странным названием «Солянка», практически лес. И был достаточно высокий обрыв над рекой, а внизу болталась в чёрной воде огромная луна. И тот же снег.



А позже она уезжала в трамвае, в пусто освещённом вагоне. Я хотел, чтобы она обернулась и помахала рукой, и она это сделала. В меховой шапочке, как с картины Крамского «Незнакомка». Так трамвай и уехал в пургу освещённым аквариумом. Я постоял, потом пошёл рассказывать Нурбею.



Глава 5: https://www.chitalnya.ru/work/282453/










Рейтинг работы: 2
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 333
© 28.01.2011 Николай Зубец
Свидетельство о публикации: izba-2011-281444

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


















1