Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. V.11. Запах бешеного меда


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. V.11. Запах бешеного меда
 

V.11. Запах бешеного меда


Чуть свет пришла вчерашняя баржа. Пришла «с товарами». У трапа – изрядная толпа. И капитан орет на всю округу:

– Ты что там торговлю открыл, купец!

Да, та вчерашняя:

– На Пильду и на Бичи…

Пока значенья местного, но это навигация. Лед на Ухте – уже воспоминанье. И не за что «держаться», и Игорь ко мне едет.

Пусть трижды расхороший, но ведь другой устав:

– В моем бунгало будут разговоры…

Стиль пропадет? Немедленно уеду. Желательно, чтоб тем же самым катером.

Рюкзак почти что собран:

– Оазис, баррикада…

Осталось лишь прибраться в разбросанном хозяйстве. И зимние одежды – так, чтобы транспортабельно. Успеется:

– Пройдемся по Кольчему?

«Держись до навигации»? Держался – и вот уже мой лозунг растерянно-прощальный:

– Не торопись…

Ведь катер – будет уже сегодня. И время на «пройдемся» – полчасика, не больше.

Не торопись пройти до дИскам тротуара. Не будет скоро этого афишного щита. Листвянок, что стоят по огородам. Всего, во что вживался – с таким недоумением.

За клубом – мастерская для сетей:

– Так ведь и не был здесь больше ни разу…

А сети возникали практически из воздуха? Возможно, по забытой технологии.

Я много пропустил по части этнографии. Зато тайге поверил – и искренне, и сразу.

Поверил этой щетке березок и листвянок. И тишине, внезапно наступающей.

Какой-то шаг, всегда неуловимый? За поворот березок, по дороге:

– Да, Лесовозной…

Шаг – и тишина? Тайга прозрачная, в голубоватых тенях.

Я проводил черту, но шаг неуловим:

– Вот и сейчас отрезало Кольчем…

А где, так и не знаю. Тут скрыт какой-то фокус. И тишина ведь тоже – приблизительно.

Вот это да:

– Лиловые и тут?!

Поверить трудно, но – знакомые бутоны. И где:

– За мастерской?

За дизельным сараем! За поворотом сразу же, что просто невозможно.



Кусты корявые и веточки ажурны. Змеятся так же, как – змеились на Ковриге. Ну, никогда бы в этом я не признал багульник. Но вот еще:

– Задизельный?

Другая разновидность.

Бутоны в основном. Но те, что расправляются, украсили тайгу своим глубоким тоном. И я б еще добавил, разгильдяйством торчащих как попало лепестков.

И длинные тычины как ресницы:

– Загнуты наподобие нотных знаков?



Тон фиолетовый:

– Весенняя тайга…

За мастерской, что просто невозможно.

И я, вместо того чтоб наводить порядок, бездумно ухожу все дальше от Кольчема. В весеннем легкомыслии, забыв и про полчасика, и про свое несчастное бунгало.



Шагай по корням через воды и мхи! Ноги сами несут, и глаза разбегаются. Кувыркайся шмелем:

– Трогай ткани лиловые…

Но на каждый цветок – полсекунды.

Спокойная, доверчивая и удивительно ласковая тайга. Кисточки хвоин, стволики белейшие. И наконец, задизельный багульник, успевший распуститься в конце второго действия.

Я все же свернул с Лесовозной дороги:

– Лепесткам все равно как торчать…

И тут же увязаю в замшелом буреломе. В кошмаре братьев Гримм и непролазном тальнике.

Там, где-то в глубине кольчемского Шварцвальда, обязан быть ручей, текущий с Чайных гор и для залива (с той маячной веткой) играющий роль творческого фактора.



Чурбан, господин Чурбан? Что, собственно, мне надо, неизвестно:

– Не может же служить каким-то стимулом…

Пучок сухой травы? Я должен попрощаться.

Не может, но я должен пойти на поводу. Полчасика туда, полчасика – сюда. В конце концов пока что я кольчемец, «куда не дунет ветер» и т. д.

Пока устал – добился своего. И утренняя грусть оборванной афиши меня берет за сердце в буреломах:

– Сейчас откроется…

Вот и уже открылось.

Залив, кососекущие столбы:

– Залив, затопленный брусникой и багульником…

Вот где тоска? Я все же продираюсь – по своему уставу, среди цветущих тальников.



Дно моря отступившего:

– Озерная страна…

Невольно размышляешь – на миллиметры супесей. Невольно промываешь мозги настоем мхов. И щиплешь дикий лук, что всюду под ногами.

Об отступившем море – с островами, поросшими, как пишут, тропическими пальмами. Представьте, что и фикусы гигантские:

– Представили?

И я не представлю.

Скорей всего – туманы, ледовитость. Я даже допущу чередованья, но в основном:

– Туманы и безжизненность…

Земля пуста, Дух Божий над водами.

Но после моря тут тысячелетьями – вот так же, как сегодня, выкатывалось солнце.

Цвели багульники. Шмели – вот так же кувыркались. Минутный сон:

– Масштаб тысячелетий…



Что я, когда минутен и баркас? Я даже старую (сгоревшую) тайгу воспринимаю как-то отвлеченно – по пням и бурелому, по рассказам.

Да и себя как сон, если на то пошло? Сон об охотнике (похожем на Метиса?). Охотнике, забредшем в низинную страну, так же завязшем в тальнике, держащем курс по солнцу.

Сон, когда день принадлежит тебе? Вы только вслушайтесь, как это происходит:

– Кочка ушла из-под ног –

Ледяное звучанье…

Север ведь тут – лед под кочкой.

Неолитянин плюхнулся, но наконец узрел:

– Кулисы волн и отраженья сопок…



В просвет среди кустов – и желтые луга, и черные разводья за Ухтою.

Действительно загадка, как я перебирался? В воде весь клин залива, и гуси машут крыльями. Заливов два – один в воде по пояс, другой – не поддается рисованью.

Шел будто, а не плыл, еще вчера:

– Коварные багульники…

Я ничего не помню! Но где-то здесь. Предгорья исключаются – я к ночи не добрался бы предгорьями.

Мне рано перечитывать дневник. Когда-нибудь «в миру» я наконец узнаю, что крымского в березах и почему столбы – так убедительны квадратными венцами.

Бредут наискосок, держась на проводах. Становятся, как спички, в перспективе. И там – опять картинка с коробки от сигар. Бугор с березами, довольно-таки взрослыми.

Я путаюсь в деталях – не от сложности:

– Напротив – это райская долина…

И если бы не зимнее забвенье? Ну, в общем бы – не путался в деталях.

Ну, что за стимул – палка с пучком сухой травы! Что за деталь такая, чтоб я к ней продирался? Не потому ли что:

– Столбы кососекущие…

Не потому ли что:

– Опущенные руки…

Мне бы весь цикл:

– От доски до доски…

Лето какое-то? Осень какая-то? Все остальное ведь я уже знаю:

– Но не хватает чего-то…

Мне не вместить:

– Это знает баркас…

Он рассуждает десятками циклов? Впрочем, мечтатель – рассыплется прахом, не пробуждаясь от снов.

Я бы сейчас посидел у баркаса:

– Что-то должно быть и общее в цикле?



Только вот катер конкретно реален. Я не вчерашний, и плыть уже некогда.

Пусть остается мечтать без меня:

– Лето какое-то, осень какая-то?

Уточка рядом, метрах в пяти. Плещется, ясное дело.

Да, не мешайте – я скоро уйду! Наспех прощаюсь с тропинкой и кочками:

– Черные руки столбы опустили…

Уточка – так безбоязненна.

Да, я уйду, а тут Вечность пребудет:

– Палка с пучком…

Клок травы прошлогодней? Забвенье – вот что общее:

– Забвенье…

Которого сначала испугался.

Что толку громоздить излишние детали:

– Утки – те машут,

Гуси – взмахивают?

Это залив весеннего вида. Волны, кулисы, луга.

Зря я тогда испугался забвенья:

– Впрочем, дневник говорит об обратном?

Забвение как раз-то и нормально! И только ясность мысли удивляла.

Висит давнишний долг – бревно удядюпу. Висит в буквальном смысле – где-то рядом. Но я боюсь кощунства на погосте:

– Усопшим не понравится мирское любопытство?

И что тогда:

– Не выпустят?



Шаманское бревно! Я так всегда:

– Не выпустят…

И все как-то откладывал. А инструмент-то джазовый и близко от Кольчема. Я много пропустил по части этнографии.

Я и сейчас не стану рисковать:

– Уже и так изрядно перегружен…

Любой удыльский мыс показывает гальку. Страна озерная:

– Дно моря отступившего…

И от погоста я – кольчемскою тропинкой:

– Лепесткам все равно как торчать…

Под синевой небес – стволы белейшие, как свойственно березам – в конце второго действия.

Внимание к ботанике – бездумность, легкомыслие:

– Цветы багульника дозрели до кондиции!

Кувыркайся шмелем, трогай нотные знаки? Смотри на мир:

– Фасетными глазами!

Шмели уже не носятся восторженно, а замерли, вцепившись:

– Пульсируют с цветами…



И пьют, не отвлекаясь, напиток половодья:

– Майский нектар…

Коварный и шаманский.

Что удивляться:

– Плыву, как вчера…

Вниз головою сальто-мортале? Сыплется синька, и бахают пыльники:

– Нотные знаки взрываются!

А в общем-то безвредные китайские хлопушки? Но я не забываю о коварстве:

– Даже в воздухе примесь пыльцы…

Примесь даже на вкус ощущается.

А может быть, уже:

– Фасетными глазами…

Так что есть и чему разбегаться? Моим тысячам глаз, умножающим яркость, что, наверное, необъяснимо.

Впрочем, я осторожен, а сегодня – тем более:

– Ухожу и отсюда навечно…

Пусть взрываются нотные знаки? А то:

– Съедешь щекой по березе?

Пусть останется праздник с хлопушками? Паруса лепестков – в майском небе?

Посмотрел, как шмели –

– И достаточно?

Вот и первые крыши Кольчема.

Мои полчасика – та утренняя грусть:

– То утреннее чувство оборванной афиши?

Та утренняя грусть на дОсках тротуара:

– Не торопись…



И я не торопился.

Ведь знаю, что и грусть мне скоро будет роскошью:

– Чужой устав…

Уеду с тем же катером? А впрочем, если рейсовый действительно пришел, то уж давно отчалил, вероятно.

И мне сейчас лужок:

– Уже не просека…

Но все-таки лужок, и тут я задержусь:

– Привязанный теленок бодается с собачкой…

Похоже, я – любитель пасторалей.



Ну, ладно – новый смысл? Тогда еще простительно. Пятнистые, кольчемские, счастливые, веселые:

– Смотрите, как бодаются среди кустов багульника…

Они не уезжают и не ведают.

Да, лепестки, расправленные яростно. И стволики березок, белейших в майском небе.

Теленок и собачка:

– Пятнистые, кольчемские…

Да, крыши, но – не сразу. Еще лужок такой вот.

У магазина те же, что осаждали катер:

– Ждем перерыва…

Перерыв в Кольчеме – «когда откроет бабушка». Сие весьма расплывчато. Зато вино сегодня без лимита.

Взял пару и себе, чтоб рыбари не ржали:

– Ведь это только шуточки с колесным пароходом…

Что предстоит – и здесь, и в Богородском? И сколько изводить себя прощаньями.

Но день еще в запасе –

– По крайней мере, день?

Ондатр клянется, что – меня никто не ждет. Он сам ходил встречать пришедший-таки «Яхонт». И пассажиров не было, а Игоря он знает.

И, так как разговор напротив дома Аллы, та тоже не замедлила возникнуть. Приборка побоку:

– Я – дойная корова…

Моя пара бутылок разливается.

Вообще-то скукота! Я больше проповедую. Смеются снисходительно, особенно Иван, «добывший» утром уточку. Спасибо, что не ту, которая плескалась в пяти метрах.

А перья бросили – за домом, по-кольчемски:

– Сходи и посмотри…

Сходил и посмотрел. Копаюсь в кучке:

– Ветром не раздуло…

Как выбросить такое, непонятно.

На перьях золото – зеленое и синее. Как с дорогих конфет –

– Но тут ведь от природы…



А форма? Разумеется, забрал почти что всё. Увязано в моем раздувшемся блокноте.

Потом пошли к Борису – «развешивали корюшку». Не то договорную как зарплата.

Скорее – просто крадено. Хотя вопрос, чья корюшка, навряд ли разрешит и председательша.

Так я узнал, зачем у ульчских домиков наружная стена утыкана гвоздями. Не каждая, а та, как правило, что к солнцу. СушИло это:

– Прутики раскладывать…

Развесили, вернее – разложили. Работа была радостной:

– До крыши!



Сейчас весь мой Кольчем – ихтиофагский, свайный:

– Увешены все солнечные стены!

Добавлю, что и гвозди какие-то кольчемские – отковывают тоже специально:

– Возможно ли еще быть убедительней…

Прими палеолит, забудь про обстоятельства.

Листвянки подобрели:

– Мохнаты каждой веточкой…

И солнце доброе – на мой такой Кольчем? Нет, я не забываю, что времени все меньше. Но это – мой Кольчем. И почему, я знаю.

Мы еще выпили (Дина слетала), и Боря подарил мне пару прутиков. Сам привезет в Хабаровск, «когда будет готово»:

– Старательно записывает адрес…




Продолжение (Глава V.12.): https://www.chitalnya.ru/work/2814639/






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 23.05.2020 Николай Зубец
Свидетельство о публикации: izba-2020-2814261

Рубрика произведения: Проза -> Поэма


















1