Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Их Голгофа. Глава 6. Отверженные


Валентина Майдурова 2 в соавторостве с ларисой Беньковской


Глава 6

Отверженные

Встреча у рынка

Белокурая женщина с нежными чертами лица, была хороша собой. Она шла по базару, держа под руку высокого, худощавого парня лет тридцати прилично одетого. Лицо парня казалось болезненно бледным и странно знакомым. Запавшие глаза и особенный бегающий взгляд выдавали в нем человека с той стороны высоких заборов с проволокой под напряжением.
– Да это же Длинный. – Подумал вслух, вышедший недавно на волю неряшливо одетый зэк, лет пятидесяти. – Ну вот, может, разживусь несколькими рублями.
– Длинный, привет! – окликнул он задумавшегося спутника, приглянувшейся ему женщины.
– Ну, привет, коль не шутишь, – окаменел лицом Длинный, вспомнив кликухи окликнувшего его мужика, бомжеватого вида. На зоне он отзывался на разные прозвища – Сморчок, Крыса, иногда его называли просто Чмо. А был он, по сути, на зоне сукой. Не раз, из-за его доносов охране и администрации, Егор и другие зэки сидели в карцере, а то и дополнительные сроки получали. Видно за «услуги» вышел на волю досрочно.
– Кто это?
– Мам, прости, я сейчас.
Длинный подошёл к окликнувшему его человеку, который всем своим жалким видом напоминал бомжа. Одежда на нём была засаленная и мятая. Рваные ботинки, явно неподходящего размера, из дыр которых выглядывали давно немытые пальцы, были одеты на босу ногу. Чёрные спортивные штаны с вытянутыми коленями, неопрятно свисали над ботинками. Тёмная куртка, непонятного из-за грязи и жира цвета, не по сезону теплая, была расстегнута. Из под нее выглядывала замусоленная байковая рубашка. Горло и часть лица, словно маска, скрывал клетчатый, шерстяной шарф. Взъерошенные, грязные волосы торчали под криво надетой вязаной замусоленной шапочки с неприличным названием «пидорка», а руки перевязаны какими-то старыми тряпками, которые видимо, выполняли роль бинтов, а может перчаток. От человека разило перегаром, исходил неприятный запах грязного тела и несвежей одежды.
– Это кто с тобой? Ничего кошелка. Длинный, дай пять рублей, – без остановки пробубнил стоящий перед ним оголодавший мужик, действительно напоминавший сморчка. Припухшие глаза бегающим затравленным взглядом смотрели на Длинного.
– Я с мамой. Это не кошелка. Понятно? – с угрозой спросил Длинный. –– У меня денег нет. А и были бы, не дал. И ты сам понимаешь, сукам помогать западло.
– Понял! Да я уже решил, вечером сделаю кое-что по малости и вернусь «домой» года на три. Там у меня своя шконка, баланда, кенты.
– Сынок, пошли, – позвала мать Длинного.
– Кто это? – ещё раз спросила женщина, не дождавшись ранее ответа на свой вопрос.
– Да, тоже оттуда, вышел раньше меня на пару недель. Чмо, которое меня и других постоянно подставляло. На зоне был шестеркой и сукой. Я, в свое время на зоне, предупреждал его, что плохо закончит. Да и на воле он видно последние сутки. Завтра назад заедет.
– Боже мой, – в каком-то суеверном испуге подумала мать. – Надо забирать Павла к нам. У него же никого нет! Кто поможет? Что ждет его на воле? Погибнет парень. В сущности невиновный. За мамины грехи, за детство свое потерянное расплачивается. Шесть лет я его знаю. Благодаря его влиянию изменился характер моего сына. Не допущу его сиротской нищеты на воле. Вспомнились ей бесконечные очереди с передачей для Егора и Павла, редкие свидания с ними. Стал почти незаметен тремор рук у Егора. Спокойнее его размышления о будущей жизни на воле. Он старался во всем походить на Павлика, даже подражать ему в разговоре. Мать смотрела на двух взрослых мужчин и, вместе с тем, на двух молодых ребят, которым еще предстоит утвердить себя там, на воле. В светло-серых глазах Егора казалось, навсегда застыли страдание и тоска. Его улыбка напоминала скорее гримасу боли, чем радость, выдавала неуверенность в себе, в будущей жизни вне стен зоны. В отличие от Егора, спокойный взгляд темных глаз Павлика не вызывал у нее тревоги. Смиренный – подумала о нем мать и улыбнулась. – Да, он действительно смиренный. Вот и еще один сын будет в нашей семье, – решила она.

На свободу с чистой совестью

Долгая ночь ожиданий. Все попытки уснуть бесполезны. Каждый час, поглядывая на будильник, мать Длинного отсчитывала последние часы расставания, предвкушая радость предстоящей встречи. Вот и рассвет, какой-то он необычно холодный, неприветливый. Звенящая тишина сдавливала сердце, вызывая болезненное сердцебиение и головную боль.
К восьми утра мать была у зоны. Расположенная вдали от города, она постоянно со всех сторон обдувалась холодными ветрами. И сегодня у ее территории было ветрено и тихо. Тишину нарушал лишь гудок, звучавший в тиши (сын говорил) на любое движение по территории.
– Ну, когда, почему так долго? Женщина металась возле двери, до боли, знакомой ей за эти шесть лет мучительных ожиданий. Так тревожны были последние минуты, так бесконечно долго тянулось время.
– Восемь, уже восемь, должны были выпустить, что случилось? Прошло ещё полчаса и ещё минут пятнадцать. Мимо проходящий капитан, глянув на обеспокоенную женщину, спросил, «кого-то ждёте?».
– Да, сына. – Услышав фамилию, капитан улыбнулся и сказал, – да не переживайте так, знаю его, сейчас выйдет, там просто проверка, – и исчез за железной дверью.
– Здесь его знают, а как там, на воле примут? Время, из которого он выпал, очень изменило людей, общество в целом и далеко не в лучшую сторону. От мыслей ее оторвал голос охранника.
– Вас приглашает начальник зоны. Пройдемте к полковнику.
– Что случилось? Боже, что случилось? – Заметались тревожные мысли в голове.
В кабинете ее встретил уже знакомый по предыдущим встречам начальник зоны. Протянув для приветствия руку, пригласил присесть на стул. Помолчал, глядя на когда-то красивую женщину, усталую, потускневшую за эти годы, с тревогой смотрящую на него.
– Я пригласил Вас, чтобы передать лично грамоту нашего учреждения, которой награждается ваш сын за хорошее поведение и честное отношение к труду. По-разному складываются на воле судьбы наших подопечных. Думаю Егор, оправдает наши надежды, и в этих стенах мы уже никогда не встретимся.
Молча кивнула мать на тираду полковника и пошла к двери. Слезы облегчения и боли катились и катились по щекам, а в голове билась одна мысль. – Грамоту вручили, почему же отказали в УДО? «Убийце не место в обществе» – любимая поговорка власть предержащих. А если он не убийца?

Вскоре щёлкнул замок и на ступеньках появился Длинный, с черной спортивной сумкой на плече, в которой видимо, находились личные вещи. – Наконец-то, сынок, ну, что так долго? Мать бросилась в объятия Егора.
– Да, шмонали меня и вещи тоже, всё в порядке, ма-а-ам, поехали скорее отсюда. Кончилась неволя. – Он мысленно прощался с зоной. –Прощай! Прощай навсегда! И будь ты проклята! Никогда, никогда я не вернусь сюда.
В машине, Длинный показал матери справку об освобождении. Сказал, что нужно пройти некоторые кабинеты в полиции немедленно, отметиться и стать на учёт. А потом можно и домой, где ждал его скромный стол, накрытый младшей сестрой, и родная семья.
Всю дорогу, мать украдкой поглядывала на исхудавшую фигуру Егора. Под глазами темные круги, щёки впалые, залысины, седина в короткой стрижке. Сын пытался казаться спокойным, взрослым, закаленным жизнью, но дрожащие руки, беспокойно бегающий взгляд, тихие, почти шепотом ответы на ее вопросы, свидетельствовали о другом. Зона перевоспитала когда-то наглого, самоуверенного шалопая. После шести лет той жизни, растерял Егор свою наглость и самоуверенность.
– Что стало с её сыном, с её любимым сыном, который сейчас напоминал пугливого, растерянного ребёнка? Надломила его зона, а может и сломала, научила жить, оглядываясь, и быть постоянно начеку. Уйдет ли этот настороженный зэковский взгляд, страх перед обычными людьми. – С горечью думала мать.
Познакомившись с участковым, узнал Егор, что дали ему формальный надзор ещё на три года с ежемесячным контролем и, если за этот период будут три документально зафиксированных замечания, то отправят назад в зону к «браткам».
– Хорошо, что три, – спокойно сказал сын расстроенной матери. – Некоторым по восемь дают, мне ещё повезло.
В первые дни как загнанный зверек шарахался от машин, боялся вытащить сигарету в неположенном месте, постоянно оглядывался и искал камеры наблюдения, которые могли запечатлеть его за неблаговидным нарушением дисциплины. Постепенно исчез бегающий взгляд, спокойнее стала походка. Егор уже не вздрагивал от громких разговоров за спиной, исчезла настороженность и постоянное ожидание удара сзади.
С восстановлением документов, постановкой на учет в полиции и у участкового, проблем не было. Даже медицинскую комиссию для приема на работу умудрились пройти в первую же неделю. Радовался Егор, что всё так прекрасно складывается, что скоро он будет работать.

До трех часов ночи просидел Егор над объявлениями о работе. С утра стал названивать. Приглашали. Но, увидев, где был выдан квалификационный аттестат на профессию, принимали позу строгих блюстителей закона и объявляли каменным голосом, что рабочих мест в настоящее время нет. Много мест обошел Егор в поисках работы. Везде ответ кадровиков был один – для таких работы нет. Иногда слышал вслед невнятное бурчание, что вообще, рядом с нормальными людьми должны работать психически уравновешенные личности, а не тюремщики. И хотя приходил Длинный, со своим дивным ростом, буквально с согнутой спиной и дружелюбной улыбкой, но боялись его, не верили, и всячески пытались избавиться от назойливого искателя работы. Для них он был особо опасным и с облегчением вздыхали мелкие чиновничьи пакостники, когда закрывалась дверь за просителем. И даже грамота из тех мест не помогала. И опускались плечи Егора, и опять раздавался в душе крик ненависти и злости – за что? Я же отбыл наказание, простите меня и примите!

Отпущен из мест лишения свободы

Вторая половина февраля. Подогнав машину к воротам зоны, ждала мать, по решению семейного совета, второго, уже приемного сына Павлика. И опять ее пригласили к начальнику лагеря.
– Вы по-прежнему согласны взять его на поруки? Вы же знаете его статью. Он может быть опасен.
– Не более чем мой родной сын. Павел верующий, я его знаю шесть лет. А это немалый срок. У Павла никого нет. Никого. После смерти матери, он остался круглым сиротой. Обстановка в республике очень сложная. Разве можно выбросить человека за борт? Мы с Егором, оформляя в полиции документы, встретили такого, освободившегося из мест исполнения наказания, а точнее из курируемой вами зоны. Буквально выброшенный за борт равнодушным, но довольно (согласитесь) нечистоплотным обществом граждан, считающих себя честными и непогрешимыми. Освобождая его, разве дали ему шанс? Помогли почувствовать себя человеком. Его же заранее, отпуская на волю, обрекли на повторное преступление. Раздетый, без денег, без жилья и работы. По его словам, четвертый день без еды. Никому не нужный, он, наверное, уже опять у вас, в который раз. Нет, Павлу нужно дать шанс и у нас есть такая возможность. Мы решили все вместе. Павел – член семьи.
– Ну, что ж. Преклоняюсь перед вашим мужеством. Надеюсь, он не подведет Вас. Проводив женщину до двери, пожав на прощание руку, вернулся полковник за свой канцелярский стол и задумался. О чем он думал, какие жизненные ситуации и случаи пересматривал? Кивал головой своим мыслям, соглашаясь со своими выводами. Хмурился, вспоминая явно несправедливые приговоры судей, ломавшие жизнь его подопечных, которые иногда безвозвратно уходили из нее.

Это сладкое слово Свобода!

В этот же день успела мать с Павлом съездить в его село и в район, чтобы отметиться и стать на учет в полиции. Заехали в родную Павлову усадьбу. Жалкий вид представлял полуразрушенный дом, неожиданно низкий, а в памяти казался всегда высоким, скособочившийся, без крыши, дверей и окон. В голом четырехугольнике стояла разобранная кровать с остатками матраца, в углу висели пару полусгнивших телогреек, возле отсутствующего окна стоял столик, накрытый клеенкой. Под клеенкой нашлись некоторые документы Павла. Видно по старой привычке, будучи живой, там их хранила его мама, и никто из воров не догадался туда заглянуть. Двор и огород настолько заросли многолетними сорняками, что до сараюшек и других хозпостроек Павел добирался, прокладывая путь лопатой, взятой у соседки. От хозяйственных построек остались лишь кучки глины. Полный разор.
– Где и как бы жил Павел, если бы его не взяла наша семья? – Думала мать, глядя на потускневшее лицо Павла, закушенную до крови губу. И в глазах Павла (как и Егора) увидела она ту же тоску и страдание, гримасу боли и вечный вопрос «Почему?».
– Радость великая у меня. Я на свободе! Я никогда не повторю своего проступка. Не мученический крест, а спокойная свободная жизнь будет у меня. Я заслужу прощение общества, я буду работать. Никогда больше вино не изломает мою жизнь.
Постепенно светлело лицо, расправлялись плечи, смирил себя Павел, успокоился. Договорился с соседкой, что та приведет огород в порядок и может его использовать. Он уезжает в город, позже наведается и обговорит с нею будущее подворья.
Почти две недели ездила мать Егора с Павлом по всем полицейским и армейским инстанциям. Везде представлялась как его мать. С ее помощью быстрее и менее затратно по времени становились на учет, писали заявления, получали соответствующие справки. Все было восстановлено, кроме аттестата за девять классов. Главной причиной были те выпускные экзамены, которые он не пошел сдавать из-за отсутствия денег на праздничный стол.
– Ничего, – подумал Павел, – пойду в вечернюю школу или может можно будет получить аттестат по результатам четвертных оценок. Надо будет встретиться или позвонить директору школы. Но это я сделаю позже. – За эти дни и недели привык Павел, что есть у него опора, что он не одинок. В его жизни появился родной человек, который не предаст и не бросит.
– Мама, поехали домой, – тихонько, с запинкой сказал Павел и глянул искоса, как воспримет, сказанное им.
– Да, сынок, поехали, ответила мать и улыбнулась ему своей чудесной ласковой улыбкой.
Все складывалось хорошо. Егор поступил на трехмесячные курсы по подготовке кулинаров. Павел, в поисках работы, углубился в газеты и объявления, передаваемые по местным новостям. Всего сутки, они были полноценными гражданами своей республики. Верили, все у них будет хорошо. А потом …

Отверженные

На следующий день в республике был объявлен карантин в связи с быстрым распространением коронавируса, сперва на тридцать дней со строжайшей изоляцией, без права выхода на улицу. Карантин был продлен еще на месяц и еще на месяц. Через несколько дней наступит лето, а работы нет. По-прежнему закрыты предприятия и городские службы. Какой короткой была свобода, как мимолетно счастье свободной жизни.
Третий месяц карантина. На все звонки по объявлениям о наличии вакантных рабочих мест, кадровики отвечали: – рабочие очень нужны, но приходите после карантина.
Попробовали Егор с Павлом дозвониться в отдел социальной защиты. Объяснили создавшуюся ситуацию. Ответ был кратким и предельно ясным – до окончания карантина с такой группой населения отдел не работает.
В связи с карантином была открыт в городе кризисный центр, в котором по звонку на его горячую линию можно было получить помощь и решить многие другие бытовые вопросы. Много доброжелательных отзывов слышали ребята о работе кризисного центра. Решили позвонить. Ответ был удивительно «заботлив и доброжелателен». После своего рассказа и просьбы помочь в условиях карантинной изоляции получить в виде исключения разрешение для оформления на работу до окончания карантина (ведь некоторые предприятия продолжали работать), чистый тоненький голосок (вероятно молоденькой девушки) им нежно с полупрезрительной интонацией ответил, что такими они не занимаются. Им бы бабушек от коронавируса спасти, да нормальных людей защитить. Ошарашенные ответом молодые люди сникли. Нет! Не приняло их общество свободных и честных. Заботливо ткнули носом в их прошлое, выбросили вон. Они изгои общества, отверженные этим обществом, и черпать им (по выражению судьи, определявшего срок отбытия наказания) до конца жизни.

Поразмыслив и мысленно простив молодого волонтера, решили друзья обратиться к участковому. Они же живые люди. Да, совершили преступление. Но честно отбыли наказание, отпустили их. Документы выдали, восстановили в правах. Почему они остались отверженными у общества. Ну, должен же кто-то обратить внимание на их бедственное положение. Участковому, как и той молоденькой полуграмотной волонтерке кризисного центра, легко вписавшейся в общество спасителей человечества, была глубоко безразлична судьба бывших зэков. Она, вероятно, была горда собой – легко отбрила эти отходы общества. Участковый же молча, выслушал их. Молодые люди услышали стандартный ответ.
– Обеспечивать вас работой в мои обязанности не входит. И звонить я никуда не буду. Себе дороже. Сами решайте, как вам жить. Главное, чтобы во время отмечались и не дебоширили. Помните, что сейчас карантин и за пределы квартиры лучше не выходить, а попадетесь, то дорога вам известна. Могу продиктовать вам телефон доверия, а там выгребайте сами.
Участковый не нарушил Закон, не превысил свои должностные обязанности. Этот блюститель общественного порядка, не чуравшийся подарков и мелких взяток от жителей своего района, считал себя честным, и помогать зэкам не считал нужным. Вот и эти пусть помнят свое место.
Вечером раздался звонок телефона. Павел дрожащей рукой включил мобильный. Зазвучал голос директора школы из родного села, которое он покинул после девятого класса.
– Павлик, вчера состоялось заседание районной комиссии по твоему вопросу, о восстановлении аттестата зрелости за девять классов. Пока принято отрицательное решение. Высказано мнение, что ты должен сдать еще раз выпускные экзамены (можно в вечерней школе) за девять классов. Завтра я еще раз съезжу в районный отдел народного образования и позвоню тебе о результате.
– Спасибо за хлопоты, но вряд ли сейчас работают вечерние школы, –тихо ответил Павел.
Услышанное обескуражило его. Но для себя Павел решил, что все равно добьется своего. Нет вечерних школ, экстерном сдаст экзамены. Он будет иметь профессиональное образование. А в настоящее время для него главней всего найти работу. Рядом, после очередного отказа и рекомендации дождаться отмены карантина, стоял Егор. Его перекошенное лицо, казалось застыло в немом крике. Со всех сторон одни неприятности. Павел поднял, как всегда, спокойный взгляд на Егора.
– Нужно жить настоящим, не оглядывайся на прошлое. Мы свободны. Закончится карантин, и мы найдем работу. Все наладится. Жизнь (помнишь – не вздохи на скамейке…) – это бой! Попали в неприятность (как сейчас – длительный карантин, не мы одни, все в таком же положении), переживем и снова – в бой. Нет смысла злиться. Прошлое не исправишь, оно было, и его мы возвращать не будем. Завтрашний день принесет свои неожиданности. И вот увидишь, Бог не забыл нас. Они будут разными, но среди них придет и к нам благая весть.
На следующий день, среди различных сообщений, была для них благая весть. Город начал постепенно выходить из карантина. Павел нашел работу. Егор поступил на курсы с последующим трудоустройством. Они не предали себя, свою свободу. Сняли с плеч мученический крест недоверия и озлобленности к не принимающему их обществу. Та их жизнь, душевная Голгофа, уходила, таяла вдали…. 





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 13
© 23.05.2020 Лариса Беньковская
Свидетельство о публикации: izba-2020-2814094

Рубрика произведения: Проза -> Роман


















1