Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Моей земли обетованной приветливый навеки лик…


1. Следующая станция «Беловодье»

Большая, белая с серизной голова пуделя, жемчужась куделями, медленно плывёт по небу, а над ним, словно мосток с умытой недавним ливнем земли к краю горнему, изогнулась радуга, отражаясь частицами в сияющих повсюду каплях… Шепчут таинственные заклинания сосны над крышей дома, и под их мерный говор наваливается дремота. Гудок поезда нарушает царственную тишь, всё приходит в движение. Сами стены дома подрагивают в такт стучащим по рельсам колёсам. Под этот монотонный гул проходило моё детство. Поезда, товарные, электрички, дальнего следования – ползли, шли и проносились мимо, по вечерам призывно горя желтоватыми огоньками. И за каждым из них рвалась моя скитальческая душа, доставшаяся телу-домоседу…
Мне грезилось, что однажды я сяду в один из этих поездов и поеду… Куда? Далеко-далеко-далеко… По всей России, по городам, по весям – так, чтобы до самого дальнего уголка оглянуть её. И домчусь, наконец, до какого-то неведомого и прекрасного края… Затонувшего Китежа, Беловодья, обетованной земли… В моей детской душе жило бессознательное искание этого утерянного рая. Оттого так чаровала, так отчаянно влекла меня дорога. Стоило мне увидеть тропу, лентой уходящую за горизонт, как являлась грёза, что там, в конце её, за светлой линией, где упирается она в небосклон, лежит тот неведомый край, о котором тосковала моя душа. И ведь – близко совсем! Добавить шагу и – дойти! Только дорога не кончалась, а тонкая линия удалялась с той же скоростью, с какой я приближалась к ней. Но неудачи не охлаждали моего стремления, и я продолжала верить, что однажды я дойду до сказочного края, мерещившегося мне.
Много позже я поняла, что его каждый носит в своём сердце, что не в скитаниях по земле, а именно там нужно искать его. Но сколь же труднее плутать по извилистым тропам собственной души, нежели по земным дорогам! Человек, подъявший Китеж из глубин собственной души, всякое место ощущает, как Беловодье, потому что сам он светел, как облако, напитанное солнечными лучами, и лучи эти создают светлое поле вокруг него, и потому всякому, попадающему в его орбиту, становится светлее. Стань светом, и тебя увидят, - так говорил Достоевский…
Много лет пролетело, а и поныне, слыша гул поездов, видя, стремящуюся вдаль дорогу, я чувствую неизъяснимое томление, будто бы кто-то зовёт меня в кроющуюся за горизонтом неведомую даль, где клубятся, пламенея в закатных лучах пугающе прекрасные облака. Я всматриваюсь в их нависшее над тёмной полосой леса зарево, и вижу силуэты несущихся коней, тройки коней, запряжённых в невидимую колесницу… Полыхающая птица-тройка Руси мчится по потемневшему небу, и от этого зрелища захватывает дух… Но, вот, догорела… Снисходит ночь, и в сумраке, над железной дорогой медленно вздымается докрасна рыжеватый диск луны, а мимо неё чёрной лентой с горящими жёлтыми огоньками окнами мчится очередной поезд. И, как в далёком детстве, мне грезится, что, долетев до очередной платформы своего маршрута, он услышит заветное, пусть и произнесённое механическим женским голосом, какой иногда долетает в ночной тиши досюда с ближайшего вокзала: «Следующая станция «Беловодье»»…

2. Крест

Изба стояла на отшибе, поодаль от посёлка. И не дачный то был дом, а изба. Сруб. Две печки. Колодец. Стояла она у самого железнодорожного полотна, отгороженная лишь раскинувшимися широко яблонями. Изба эта будоражила моё детское воображение, казалась мне таинственной, скрывающей какую-то дивную загадку. Мимо неё змеилась тропинка, тонущая в зароли трав и Иван-чая, образующих многоцветный ковёр… А за стеной их, перед переплётшимся ветвями перелеском при солнечном свете вдруг проблёскивало что-то. То был железный крест у деревянной скамьи.
К колодцу ходили за водой со всего посёлка. Ходили и мы. Было мне лет восемь, когда в какое-то утро пришли мы к нему с матерью. У колодца стоял пожилой человек. Лица его я не вспомню за давностью лет, лишь образ отпечатался крепко в моей памяти. Образ нестеровской Святой Руси. Этот человек будто бы сошёл с одной из картин художника. Никогда, ни прежде, ни после я не встречала вживе таких лиц. Был незнакомец высок и жилист. Лицо его обрамляла борода, а волосы были отпущены и перехвачены чёрной тесьмой вокруг головы, как носили прежде крестьяне. Начал он с того, что отстранил мою мать от колодца и стал сам наполнять наши вёдра. Мать пробовала сопротивляться, на что наш странный помощник покачал головой и сказал твёрдо:
- Доколе хоть капля сил есть, нужно помогать ближним.
Тогда, по малости лет, я не всё понимала из того, что после говорил матери незнакомец, и не всё сохранилось в памяти, а лишь суть его рассказа. В таинственной избе он жил с женой, которую очень любил. Но, вот, одолела её хворь, и бессильны были врачи ей помочь. Каждое утро она доходила до скамьи, что стояла неподалёку в тени деревьев и сидела там подолгу. Когда её не стало, он поставил той скамьи железный крест. Горе от утраты было столько велико, что этот удивительный человек не мог найти себе места, и даже мысли о самоубийстве приходили ему в голову.
- И, вот, тогда я увидел её во сне… А с нею саму Пречистую Деву…
С этого места я слушала, как заворожённая. Передо мной стоял человек, удостоившийся узреть саму Богородицу! В том, что всё, рассказываемое им, чистейшая правда, сомнений у меня не было. У людей, которые лгут, сочиняют, не бывает таких ясных лиц, таких глаз не бывает. Такой тихой веры (не нахраписто утверждаемой, а глубинной, светящейся) не бывает.
- …А Богородица мне сказала: «Ты должен служить людям…»
С той поры он стал служить, приходя на помощь всякому, самоотречённо. Ночи проводил он в молитвах, и ещё несколько раз являлась ему Пречистая и говорила с ним. Тёмные мысли покинули его, смытые слезами покаяния в них, а душа успокоилась. Он знал теперь, что жене его хорошо там, куда призвал её Господь, что в свой час и он последует за ней, а дотоле надлежит ему служить людям, служить здесь, в миру, а не за стенами монастыря.
Этот рассказ, человек этот всю неделю не выходил у меня из головы. И после вспоминался часто. Проходя мимо его дома, мимо креста я всё надеялась вновь его встретить, но не судил Господь… За годы, прошедшие с той поры, колодец пересох и стоит заколочен, заколочен и дом, в какой-то год перестал блестеть из Иван-чаевых кущ памятный крест… А я всё ждала встречи.
А в этом году на крыльце молчаливо притулившейся под яблоневой нишей избы я увидела – крест. Но не тот, железный. А деревянный, сколоченный своеручно из обычных досок. Он лежал на ступенях, а подле не было никого. И встрепенулась в душе моей надежда, что жив ещё Божий человек, сошедший с нестеровской картины…

3. Лазарь

Имена изменены

Федотыч был всегда… По крайней мере, сколько помню себя, столько он был. Заходил к бабке моей, завсегда принося мне пригоршню конфет. Поначалу я побаивалась его, как всяких мало знакомых людей, а после привыкла и даже привязалась. И уже нельзя было представить посёлка нашего без Федотыча. Без добродушного лица его, без характерного торопливого, окающего по-владимирски говора. Федотыч был мужик рукодельный, мастер – золотые руки. Дом его, что на моей памяти обкладывал он кирпичом, в посёлке один из красивейших. Да и много чего ещё сделано было здесь его руками…
А ещё был Федотыч собачеем. Редким для тутошних мест. Местные отчего-то, даже если и держали собак, то относились к ним небрежительно, и те вечно оставались голодными, лишь летом подкармливаясь за счёт сердобольных дачников. Федотыч же своих собак любил и жалел. Зимой ходил пешком из города, чтобы покормить их. А заодно подкармливал и других. Собаки платили ему взаимностью. Они, тонко чувствующие людей, всегда норовили притулиться возле него. Даже от собственных хозяев. А Федотыч жалел и не гнал. Какое-то время жили у него две дворняжки, Пулька и Катя. Их не стало в один год. Первая попала под машину, вторую убили шарившие зимой по дачам воры. После этого Федотыч зарёкся заводить собак, но притулилась новая – и не прогнать же! Новая оказалась помесью дворняги и бойцовой породы. Огромная, лобастая и на удивление добрая собака (злых у Федотыча и не бывало, точно перенимали они хозяйский нрав). Встречая её на дороге, я не боюсь её зубов, а опасаюсь лишь, что от избытка чувств она сшибёт меня с ног. То ли дело дети! Четырёхлетний сын моей подруги, ростом аккурат с эту псину, ласково обнял её за шею, и она облизала лицо его. Походили они в этот момент на Багиру и Маугли. Собаку, к слову, так и звали – Багира…
Лишь один недостаток был у Федотыча. По временам он, по собственному его выражению, «заболевал». «Заболевал» тяжело и надолго. По-русски. Пил он тогда по-чёрному, отчаянно, беспамятно, пил всё, что попадало под руку. В прошлый год «болезнь» затянулась на всё лето. Жалко и страшно было смотреть на человека. По утрам, чуть протрезвев, Федотыч выходил из дома, засматривал встречным в глаза, ища в них прощения.
- Дочка, ты это… Ты только не обижайся на меня, дочка… Угодил я в этот круг – не вырваться… Если б ты знала, как тяжело, как плохо… Ты не обижаешься? А мама? Ты прости, дочка… Прости… - бормотал он со слезами.
Это был – Мармеладов. Человек падший и страдальчески осознающий своё падение. С покаянием ходил он к тёте Арине, женщине богобоязненной, глубоко верующей. С нею делился желанием покончить с жизнью вообще, коли нет сил покончить с её недостоинством. Тётя Арина остерегла от такого великого греха. О том разговоре рассказывал он сам, в день нашего отъезда, выспрашивая, верю ли в Бога я, верит ли моя мать, повторяя, что сказала ему тётя Арина.
- Правильно, правильно… В Бога нужно верить… - твердил Федотыч с убеждением.
В тот день, всё ещё сильно «больной», он принёс матери большой букет хризантем, с неведомо откуда взявшейся галантностью поцеловал руку. Мы уезжали и, казалось, что из своей «болезни» Федотыч уже не выберется. Оставалось лишь молиться, чтобы Бог дал сил одолеть недуг.
И Бог сил дал. Этим летом Федотыча было не узнать. Ни следа «болезни». Зимой врачи предупредили его, что пьянство приведёт его, уже теряющего зрение, к полной слепоте. И – подействовало. Заблестели на носу Федотыча очки. Вновь хлопочет он по хозяйству, порядком заброшенному в прошлый год, и кажется очень схож на солженицынского Спиридона. А вокруг скачет, резвясь и пугая слабонервных прохожих, красавица Багира…

4. Благодать

Отчего, едва переступив порог этой обители, так спокойно и хорошо сделалось на душе? Оттого ли, что нет здесь гомонящих туристов, затаптывающих благодать, заглушающих негромкие голоса небесные и ослепляющих вспышками камер кроткие светочи? Сладостная тишина бальзамом обволакивает раздражённые городской суетой нервы, освобождает грудь для глубокого вздоха. Я иду нарочито медленно, чтобы почувствовать каждый шаг по этой благодатной земле, напиться её целительного воздуха. По обеим сторонам от дороги – небольшие пруды с мостиками и домиками для уток. Утки монастырские крупные, откормленные – от простых буровато-серых до белоснежных… Кормит их с берега юная послушница. Она тихо улыбается и, кажется, что сама вода отвечает ей улыбкой, растворённой в солнечных бликах…
Ни направо, ни налево повернуть нельзя. Не благословляется. Там монастырь, там живут и молятся сёстры. Можно идти лишь прямо, прямо… Сёстры встречаются по временам. Они заняты приборкой и уходом за цветником, в благоухающем изобилии которого утопают белоснежные постройки. Всё пронизано светом, во всём чувствуется размеренность, покой и радость. На этом островке таким естественным припоминается приветствие Преподобного Серафима всякому человеку: «Радость моя!»
Поездкой в Махру, в Свято-Троицкий Стефано-Махрищский Ставрогиальный монастырь я отмечала в этот год день своего рождения. Говорили мне, что монастырь сей мал и много уступает иным, более прославленным. А я, переступив его порог, подумала, что говорившие так ошибались. И дело тут не в богатстве и убранстве обители, а в духе её. В тишине. Скромна она, но сколько красоты в этой скромности…
Лишь недавно возродилась она к жизни. А в нескольких километрах от неё из руин поднимается древний Троицкий собор, что в Карабанове. Этот красавец-храм стоит у самой дороги, могучий, издалека приметный. Сатанинская сила сокрушила его много десятилетий назад, взорвала этого древнего исполина, этот богатырь-храм, сровняла с землёй, а теперь поднялся он. И, с Божией помощью, уже скоро загудят колокола его, оглашая окрестности.
Храм Махрищского монастыря был в то утро закрыт. Но одна из сестёр, что трудилась в церковной лавке, с готовностью открыла его, и я получила возможность поставить свечи и приложиться к мощам святителя Стефана. В храме терпко пахло расставленными пред образами лилиями. В углу молодая сестра делала список с одной из икон. Многое в монастыре сотворено руками его насельниц. Может быть, оттого в этой светлой обители чувствуется особенная домашность, чувствуется, что это не музей, не просто старинный монастырь, а ещё и дом, гостить в котором удивительно хорошо.
Перед тем как покинуть обитель я прохожу на мостик и, облокотясь о перила, долго смотрю на воду, рассвеченную бликами стоящего в зените солнца, перебираю чётки… На языке моём нет затверженных слов молитв, но все они, непроизнесённые, звучат в душе. Каким-то неважным, мелким и суетным кажется мне всё, оставленное за этими стенами. И приходит в голову мысль-грёза, что здесь я могла бы жить. Могла бы, потому что единственное слово, способное передать всё существо этого чудного островка – благодать. Благодатный островок в играющем волнами житейском море.

5. Две беседы

Имена изменены

- Это – лунники! Они цветут только ночью! От заката до рассвета. Солнышко взойдёт, и их уже не будет. Так жалко! А пока смотри, сейчас они будут распускаться прямо на глазах!
Солнце только что закатилось. Мы стоим с тётей Зосей посреди её цветущего сада среди лилий, роз, флоксов, георгин и ещё множества цветов, названий которых я не ведаю. Перед нами – цветок лунник, как и некоторые другие в этом саду, прибывший в наши северные широты из Майкопа, где живут родственники тёти Зоси. Длинные бутоны лунника начинают медленно шевелиться.
- Смотри! Смотри! Сейчас раскроются, - с восторгом говорит мне тётя Зося.
Лунники действительно раскрываются стремительно, быстро развёртываются их нежные, крупные лимонного цвета лепестки. Эти несколько мгновений стоило бы заснять на камеру, но её у меня нет, и я просто наслаждаюсь зрелищем. И рождающихся на одну ночь лунников, и всего сада, о котором мне, приезжающей сюда в августе и встречающей на своём участке непроходимые дебри сорняка, не приходится и мечтать.
Тётя Зося с мужем приезжают сюда в апреле. Когда в нашем посёлке ещё нет даже электричества. Топят печь, жгут керосинку, устраиваются… Съезжают они тоже позже всех: в октябре. А если б электричество не отключали, то и вовсе бы поселились здесь.
- Так здесь хорошо… - улыбаясь, говорит тётя Зося. Улыбка редко сходит с её лучистого лица, и в улыбке этой столько любви – к людям, к цветам, ко всему живому. – Утром я выхожу на крыльцо, смотрю на цветы, а они мне – улыбаются! И так радостно! А ты радугу видела сегодня? Мы Сергеем Николаевичем сидели на лавочке и смотрели. Так красиво! Где ещё такое увидишь? Надо ещё обязательно в лес сходить! Я так люблю лес… Я туда вхожу и никаких болячек там не чувствую, так легко мне там… Грибы я не очень люблю есть, а собирать – такая радость! И рыбу ловить! Когда вода струится, тихо… Очень это успокаивает. Вот, если Ромка будет по Волге плавать, то я к нему поеду, тогда порыбачу!
Ромка – её средний внук, оканчивающий мореходку. Всего их у тёти Зоси трое. Мать их, её дочь, долго болела и умерла рано. С той поры младший внук живёт у второй бабушки, а старшие уже взрослые ведут свою жизнь и на даче появляются лишь изредка. Прежде проводили они здесь всё лето, и тётя Зося скучает по тому времени, по снующей и шумящей детворе, оживляющей дом и сад.
- А ещё бы в Ярославль съездить… Посмотреть на город…

О городах и весях мы говорим с тётей Ариной, дом которой стоит в ста шагах от дома тёти Зоси. Тётя Арина – паломница со стажем. Мне кажется, нет такого монастыря, где бы она не побывала. Не исключая, конечно, и окрестных.
- А совсем близко здесь – могила Нилуса. А ведь он в Оптиной пустыни мечтал быть похороненным. Ты была в Оптиной? Съезди обязательно… Там же все-все наши писатели, философы бывали… Да что я тебе! Ты сама знаешь… А Нилуса преследовали. Он сюда приехал к знакомому священнику, а тот побоялся его на постой пустить. А другой батюшка сам позвал и дал кров, и до последних дней Нилуса заботился о нём. Он его и отпел, и похоронил… А потом его расстреляли, конечно. И могилу уничтожили. А одна старушка, до наших дней дожившая, запомнила место и указала…
Всё это, но уже подробнее, я читаю во взятой у тёти Арины брошюре. Книг у неё здесь много. Священное Писание и Псалтирь, с которыми она не расстаётся, творения святых, что-то из истории, подшивки газет, путеводители. Среди прочего примечаю крупную фотографию Александра Третьего с семейством.
- Вот ведь Царь был! – вздыхает тётя Арина. – Какой был Царь… И Мария Фёдоровна… Я на днях о них передачу слушала. А нас-то в школьные годы учили: враги они… Всё разорили, уничтожили… А Елизавета Фёдоровна! А муж её! Какие люди были… Чистые, праведные… Ты в Марфо-Мариинской обители была? Обязательно съезди. Её сейчас восстановили. Щусев строил… Нестеров расписывал… И в Новоспасский тебе надо… Только там к гробницам трудно попасть… - она называет много-много мест, где мне следовало бы побывать, и я чувствую, как в определённый момент начинаю путать одно с другим. Её простое лицо в эти минуты высветляется, по губам плывёт счастливая улыбка, удивительно красящая любого. Попутно тётя Арина заглядывает в свой путеводный дневник, который она начала вести десять лет назад, когда вышла на пенсию и стала объезжать русские святыни. – А в Ельце храм древний сохранился, и иконы в нём старинные, тёмные. Совершенно по-особому там дышится. Чувствуется, что веками намолено. И образ там преподобного Серафима, а от руки его кровь струится. Я сама видела…

- Когда у тёти Зои внук погиб, то через неделю в их квартире появилась бабочка… А ведь это ноябрь был! Откуда? Месяц она у них жила, до 40-го дня… А потом уснула… Они считали, что это – душа его с ними прощалась… - тётя Зося на несколько мгновений умолкает. – Такие они люди замечательные. Врачи от Бога. Всегда всем помочь готовы были. Бескорыстно!
«Бескорыстно» - одно из любимых её слов. И почти все люди в её рассказах выходят бескорыстными, прекрасными, светлыми. Она ни о ком не говорит зло и не понимает, как это некоторым людям доставляет удовольствие жалить больнее ближнего.
- Мы всю жизнь среди военных прожили. Может, наложило свой отпечаток. Мы же все друг другу, как родные, были. А, может, просто характер… У меня сестра была – удивительный человечек! Светлый, золотой! У неё такая жизнь тяжёлая была, и ей удалось в себе этот свет сохранить, ко всем людям открытость. У кого бы что ни случилось, она первая бежала помогать всегда. Я тоже стараюсь, чем могу, помогать, но мне до неё далеко… А она прямо светилась вся! – я смотрю на тётю Зосю и не верю в то, что ей далеко до её сестры. Она и сама – светится.
- Я не знаю, есть ли сейчас такие люди… Однажды мы с детьми были в лесу, и хлынул дождь. А у нас ни зонтов, ни плащей. Мимо шёл человек, совсем незнакомый. Увидел нас, снял плащ, подошёл и над головами детей его растянул, как навес. И пока дождь не прекратился, так и стоял, сам мок. Представляешь, какие люди бывают? Тебе приходилось таких встречать?
Мне – приходилось. И встречи эти – главное богатство моё…
- Люди должны друг другу помогать, - уверенно говорит тётя Зося. – Как это можно иначе? Ведь, вот, ты сделал добро другому, и оно обязательно тебе вернётся. Я сама это замечала. Не сразу, не с той стороны, но вернётся. Нужно делать добро…

- Раньше ведь люди другие были, - констатирует тётя Арина, листая книги, которые я ей принесла. – Верующие… Лица какие у всех, посмотри… Благородные, светлые… Сразу видно, какие это люди были. А потом пришли эти… И всех их поубивали. Забыли Бога, вот, поэтому так всё и случилось. А теперь нужно каяться и молиться. Все ведь мы грешные, все не так живём… И ещё долго-долго идти нам…
Альбом, который я принесла тёте Арине – «Русский Лемнос». Книгу эту я только сегодня купила в Махрищском монастыре. В ней великое множество фотографий, и каждую тётя Арина, вооружившись очками, разглядывает пристально. Особенно впечатляет её храм, сооружённый русскими изгнанниками из подручного материала:
- Вот, в том всё и дело, что они Бога не забывали. Всё у них правильно было. Лучшая часть русского народа. Её-то и истребили, изгнали… А нас-то в школе учили… Я семилетку заканчивала, нам там открытки с Лениным раздавали, рассказывали, какой он был расчудесный. Мы, дети, верили! В пионеры принимали – то-то радость была! А оказалось всё наоборот. И откуда такая злоба сатанинская? Ведь отец у него хороший человек был. Учитель… Откуда такая ненависть?..

- Родители мои с Кубани были… Такой ужас там был… - сколько знакомы мы с тётей Зосей, а никогда она мне этого не рассказывала. И слушая теперь рассказ её, я обращаюсь в слух, боясь что-нибудь пропустить.
- …Деда вывели из дома и расстреляли на глазах у семьи. Бабушка после этого сошла с ума. Отца арестовали и отправили в лагерь, под Архангельск куда-то. В какой-то день их, арестантов, вывели из барака, стали выкликать пофамильно, показывая, кому направо, а кому налево идти. Тех, что налево, ждал расстрел. Папа уже был болен и пошёл налево, когда ему указали направо. И тогда конвоир ударил его прикладом и отбросил направо… Потом папа не то сбежал, не то освободился. До дома он два года добирался пешком. Останавливался по временам в каких-то населённых пунктах, подрабатывал и опять шёл. А маму с тремя детьми и других родственников выгнали из дома. Это было начало 30-х, голод стоял жуткий. Я помню, что родственники сторонились тётю Марусю… Я не понимала, почему. А потом мне объяснили. В ту пору её дети умерли, и она, чтобы не умереть самой, ела их… У мамы тоже умерло двое детей. Только старшая дочь, уже окрепшая, уцелела. А папу едва не арестовали вновь. Он выскочил в окно, лёг в траву, которая очень высокая была. Вокруг ходили комиссары, один даже наступил ему на руку, но не нашли… Отец забрал маму и сестру и увёз их в другой город. А дом наш до сих пор стоит. Белый, большой. А было написала по поводу реституции. А мне отвечают: «А документы на дом есть у вас?» Какие документы? А то непонятно, что дед не по своей воле свой дом сельсовету «подарил»… А только мне противно стало, не стала я им ничего доказывать…

- Родители мои люди простые были… У отца всего-то три класса образования. А книгочей! По складам, а читал, читал, и меня пристрастил. И в доме у нас никогда ничего такого услышать нельзя было. Никакой матерщины, никакой пошлости… Крестьяне были, лишенцы, а какая культура! Какая речь была – ты бы слышала! Я ж не умею так говорить…
Тётя Арина оказалась в вопросе о компенсациях настойчивее тёти Зоси. Дед её, по советским понятиям, был «кулак». То бишь работящий крестьянин, наживший приличное хозяйство своим горбом. О грядущей коллективизации он узнал заранее и, не ожидая расправы, перебрался с семьёй из Волгоградской области в Среднюю Азию. Через несколько лет, когда страсти поутихли, его потянуло на родину, и семья тронулась в обратный путь. В деревне, как и следовало ожидать, оказались доброхоты, которые донесли на вернувшегося соседа, и он был арестован, как враг народа, и сгинул в одном из лагерей. Семья постепенно перебралась в город, а в деревне осталась жить лишь одна из дочерей. Тётя Арина обошла немалое количество учреждений и, пользуясь каким-то полезным знакомством, добилась реабилитации своего деда и выплаты ещё живой в ту пору тётке компенсации, как дочери незаконно репрессированного. Получив деньги, старушка так разволновалась от неожиданности, что попала в больницу с сердечным приступом. Компенсации хватило ей, чтобы купить холодильник…

Слушала я эти рассказы (которые уж на моей памяти – немало прослушала и прочла я их, прежде чем написать «Перелом») и вновь негодовала на тех, кто до сей поры склонен оправдывать это величайшее преступление под названием «коллективизация». Мне не раз пытались доказать, что она была нужна по экономическим причинам. Я с этим не согласна. Но даже если так, я не считаю возможным рассмотрение такой великой трагедии в означенной плоскости. Кто-то может видеть в этом лишь цифры. Я вижу – людей. Детей. Судьбы. Люди многократно важнее цифр. Я легко могу представить себя на их месте. И каждого, кто склонен оправдывать акт геноцида собственного народа, я призываю прежде чем сделать это, представить себя на месте людей, истребление которых оправдывается, на месте деда тёти Арины, отца тёти Зоси, несчастной тёти Маруси. Представить на их месте себя и свою семью, своих детей. Оправдали бы вы в отношении себя такую меру? Если нет, то оправдывать её в отношении других есть подлость. Вопрос тут не экономический, а моральный. Оправдание преступления ведёт к его повторению, поэтому г-да оправдатели принимают на свои головы весьма тяжёлую ответственность, которую, вероятно не вполне осознают…

Всё это долго обсуждаем мы с тётей Зосей. Над железнодорожным мостом нависла луна, и ей улыбаются таинственные лунника. Тётя Зося вспоминает о Байконуре, где многие годы прожили они с мужем-лётчиком.
- Когда мы только приехали туда, это был удивительный город. Молодой город. Стариков там не было… Все друг друга знали. Двери не запирали вовсе. Только пару лет спустя стали запирать. Когда у наших соседей что-то украли. Мы даже поверить не могли, чтобы у нас воры были! Но всё-таки стали запирать. А до того не запирали… При Королёве там порядок был. На Байконуре хорошо было. Мы там все так дружно жили. Рядом река была, мы на рыбалку ходили… И такое совпадение: когда нам в Москве квартиру дали, то она рядом с кинотеатром «Байконур» оказалась! Вообще, в жизни много совпадений бывает. Вот, соседа нашего взять. Много лет назад мы ехали в одной электричке, разговорились, потом сошли на своих станциях и с той поры не виделись. И вдруг встретились. Здесь. Оказались соседями… Жизнь – такая удивительная!

- Ты была в Свято-Тихоновской пустыни? Съезди… Там очень сильный источник. Родственница Нилуса там исцелилась… Святой Тихон в дупле жил. Тамошний князь его прогнать хотел. Замахнулся на него рукой, а она и онемела! – эти слова тётя Арина произносит громко, вдохновенно, с каким-то даже устрашением, поднимая руку, как бы показывая, что стало с князем. - Тут-то он понял, что перед ним святой, взмолился. Тот Господу помолился, и князь был исцелён. И помогал обители. Я туда зимой ездили. У меня грипп был. Хотела отказаться, а подруга отговорила. И я с гриппом поехала. Мороз был – 25 градусов! А обитель тогда ещё только восстанавливалась. Нас там чаем с хлебом напоили. Таким вкусным нам эта простая еда показалась! Зашли мы затем в предбанник. Пол там льдом от стёкшей с людей воды покрыт. Нет, - думаю, - окунаться не буду. Страшно. А все раздеваются! И я тоже. И уже гуськом мы, три женщины, пошли к источнику. И до последнего я думала – не стану окунаться, не смогу. И сама не знаю – как в воде очутилась. Как дух меня вёл! Окунулась три раза, и святому Тихону помолилась. Вылезли мы оттуда, оделись, не вытираясь даже. И так тепло было, будто из парилки вышли! А на душе – такая чистота! Словно от всех грехов она омылась! – лицо тёти Арины озаряется, она говорит взволнованно, и частичка её переживаний долетает и до меня. И вместе с нею я изумляюсь тому, как много чудесного есть ещё в Божием мире.
- А от гриппа ни следа не осталось! Очень сильный источник там… И в Екатерининском ещё монастыре. Там у какого-то «нового русского» дочь смертельно больная исцелилась. Он после этого этот источник мрамором выложил, спуски к нему удобные сделал…

- Странное сейчас время какое-то… По телевизору всё хвалятся. Чему хвалятся? Предприятия все стоят, всё развалено кругом… - тётя Зося качает головой. – А в армии… А везде… Вот, и ты же пишешь об этом. Всё это освещаешь подробно. Путин, Медведев… Что они такое? Кругом воры. И смотрю я, и не вижу: люди-то там есть ещё? Вообще, люди, за которых можно поручиться было бы: что будь они у власти, то наладили бы всё? Не знаю, я не вижу таких… Может, просто нам их не показывают. Ты во всём этом вертишься, знаешь, а большинство же не видело, не слышало… Ты о людях прошлого пишешь, а я читаю и думаю: Господи, откуда только являлись такие? И почему же теперь не являются?
Разговор наш оживляется. Тема кабака, творящегося в родном государстве, неисчерпаема. Мы говорим об армии и медицине, об образовании и Чечне, о 282-й статье и Церкви. От фактической стороны переходим к моим писаниям на все эти больные темы, с коими тётя Зося подробно знакома, а затем к сочинениям моим вообще.
- У тебя много грустных ноток… В своей душе ты старайся их преодолевать. В жизни много печального, тяжёлого. У всех. Но нельзя концентрироваться на этом, нужно всё-таки сохранять оптимизм и смотреть на жизнь светло. Плохое не может тянуться вечно. Рано или поздно оно пройдёт и уступит место хорошему. Да и всегда, всегда есть столько простых вещей, которым можно радоваться! Только надо уметь замечать их и ценить…

- Ты Богу молись и Бога слушай. Он – подскажет… Сейчас много всего наносного. Вроде и верующими зовём себя, а беспорядок кругом… Отчего такое? Если человек к боли чужой неотзывчив, то грош цена вере его… Православие – это что? Это добро нести в каждый дом, каждому нуждающемуся. Как Елизавета Фёдоровна говорила: стать человеком, который придёт в каждый дом с помощью… А то, что ты рассказываешь, про всякие организации, которые вместо этого, развлечениями заняты, балами – это всё не то. Как бы ни называлось. Когда такие бедствия вокруг, какие балы быть могут? Какие развлечения? Нет-нет, это представляются только… - хмурится тётя Арина. – Вот и руководители наши в храмы ходят. А что ходят? Подсвечники… Вот, я на днях передачу о Столыпине слушала. Ну, вот же: бери его программу и делай! А ничего они не делают!
- Так ведь у них цели обратные… А к Столыпину они все проворно примазываются.
- То-то, что примазываются! А надо же делать! ДЕЛАТЬ! А они… Им ничего не нужно! Ничего! Россия не нужна… - некоторое время она молчит. – А всё-таки Россия – будет! – говорит убеждённо. - И ничего они с ней не поделают. Господь, кого любит, того и наказывает. Испытывает. Вот, он Россию испытывает. И не может страна, которую Господь возлюбил, кануть. Россия – последний оплот. И она возродится! Об этом же все святые наши писали. И Иоанн Кронштадтский, и Серафим Саровский… Все писали. Пройдут чёрные годы испытаний, очистится Россия и возродится в ещё большей славе!– тётя Арина даже пристукивает ладонью о стол, морщинистые щёки маленького лица зарумяниваются, и слова её звучат веско и безапелляционно, как приговор. - Так и будет!

6. Нечаянная встреча

Она появилась на пороге вдруг. Долгая чёрная юбка, белый пиджак, белый, по-русски повязанный платок, светлое лицо. В руках сумка и пакет с саженцами розовых метёлок-цветов, названия которых не могу припомнить. Запыхавшаяся, она здоровается, садится в кресло, начинает доставать что-то из сумки.
- Сегодня праздник Иконы Почаевской Божией матери, - первым делом благовествует она, ставя на стол маленький куличик. – Это вам к чаю!
Она ещё успела сказать лишь несколько слов, а я уже слухом и зрением обратилась к ней. Сработал инстинкт узнавания. Распознавания. Узнавания – своих. Светлячков. Маячков. Искорок. Их не так много в нашем мире, но и больше, чем нам представляется. И не так трудно узнать их оком и сердцем недрёманным.
Идя в этот день в александровский музей Марины и Анастасии Цветаевых, я вовсе не ожидала этой встречи. Сюда прихожу я ежегодно. Впервые мне посчастливилось попасть в него четыре года назад. Тогда экскурсию вела замечательная женщина, Т.С. Есина, вдохновение и любовь которой к предмету, о котором она говорила, меня буквально очаровали. Это из её уст я впервые узнала о судьбе Анастасии Цветаевой, младшей сестры великой Марины. Глубокая атеистка в юные годы, она, пройдя ад лагерей и ссылок, пришла к глубокой же вере, в заключении дала обеты безбрачия и правдоглаголения, коим верна была всю свою, несмотря на слабость здоровья и выпавшие на её долю испытания, долгую жизнь. Она прожила более девяноста лет. На её морщинистом лице, смотрящем с фотографий, нет некой тяжёлой печати, которая коснулась чела Марины, оно ясно и светло, как у самой настоящей праведницы…
- Ах, как вы говорили! Как говорили! Это не рассказ был, а песня! И чувствовалось, как это всё для вас значимо, как вы это чувствуете! Вы бы хоть на плёнку записали! – эти слова нежданной гостьи адресованы экскурсоводу Роману Назарову.
С Романом мы знакомы уже три года, и похвалы эти, надо сказать, им заслужены. Роман сидит здесь же, длинный, худой, по-художнецки небрежный в отношении собственного внешнего облика. Он говорит, что Татьяна Сергеевна Есина рассказывает лучше его и уговаривает гостью написать что-нибудь в книге отзывов, лежащей на столе передо мной.
- Да что же я напишу… Я и двух слов связать не могу…
- А что чувствуете, то и пишите!
В комнате чуть слышно играет музыка.
- Где это музыка? – удивляется Роман.
- Да это… - гостья извлекает из-под платка наушник. – Вот… Слушаю…
- Вы и говорите, и слушаете одновременно???
- Так одно-то ухо у меня свободно, - пожимает плечами она, вдруг немного застеснявшись чего-то.
Гостья, которую как выяснилось, зовут Нина Геннадьевна, привезла музею и лично Роману подарок: диски с записью вечера памяти Цветаевой в библиотеке Розанова и записи нескольких исполнителей. Всё это она хлопотливо извлекает из сумки:
- Когда я ещё доберусь до вас…
Нина Геннадьевна родом из Костромы, а живёт в Сергиевом Посаде. И исполнители, диски которых она привезла, оттуда же.
- Вот, Юлия Славянская. Голос у неё изумительный! Вышла замуж за богатого, он ей дал денег, чтобы диск записать, а так бы и не услышали! Хоть и за богатого вышла, а ведь чувствуется, какая душа-то! Верующая! Разве с иной так о Царице-то Небесной напишешь? Никогда, никогда…
К поэзии и поэтам у Нины Геннадьевны отношение восторженное. В своё время она встречалась с Высоцким, который подарил ей фотографию с дарственной надписью. Каждый год она ездит к нему на могилу. А ещё – к Талькову.
- Ах, сколько людей талантливых есть! У нас атаман Сергиево-Посадский, Павел Киприанович. Какие стихи изумительные пишет! Книгу мне подарил. Не взяла с собой, к сожалению… У него огромный портрет Царя на стене висит. Маслом писан! А глаза – живые! Не знаю, что за художник писал… На Арбате стоит много художников. А у них страшные лица получаются. И черты вроде все правильные, а изнутри – страшные. Глаза. Я с одним из них заговорила, так он мне прямо и сказал, гордо так: «А у меня дар не Божий. Мне талант дьявол дал…» Вы представляете? Прямо так и сказал! Дьявол талант дал… И из каждой картины, из каждого портрета смотрит… Атамана-то преследуют, конечно… Как и всех. Вы о Романе Матюшине не слышали? Как он? Охота идёт. Вы и сами знаете… У нас в Посаде что творится… Приехал человек, город-сад создавать. Уж в одном сделал. А у нас его убили. Из-за денег всё…
Нина Геннадьевна говорит чуть сумбурно, в спешке перескакивая с одного на другое, и я не успеваю запомнить все имена и детали и, наконец, начинаю заносить их в блокнот, чтобы не забыть.
- У нас из Слободы Церковь хочет музей выселить, - сообщает Роман. – А тогда и у нашего музея посещаемость снизится, к нам многие туристы попутно заезжали…
Нина Геннадьевна, заехавшая в музейпервый раз попутно, всплёскивает руками:
- И обойдутся они! Церковь! Прости меня Господи… - качает головой и мелко крестится. - Грех так говорить, но разве ж это Церковь? Руки загребущие… Им же только деньги, только деньги… У нас в Лавре такое делается… Если б вы знали! Ведь всё же подчинено барышу! И толпы туристов, иностранцев. Я недавно англичанке одной сказала, так она меня локтём отпихнула!
- Что же вы ей сказали? – любопытствует Роман.
- А ничего такого! Я ей по-доброму сказала. На английском. Вы не смотрите… Я английский прежде на «отлично» знала. Сейчас уж позабыла конечно… Я ей сказала, что нужно понимать, где находишься, вести себя соответственно. А она меня локтём. А сама – к источнику! Антихрист там уже всем заправляет, вот что. И в священстве. В Лавру зайдёшь теперь, бочком-бочком к раке Преподобного проберёшься, приложишься и скорее назад! А им же ещё деньги несут! Зачем?! Ты лучше сам стань на колени и помолись крепко, чем им записочки писать! И зачем им деньги давать? Ты лучше пойди и помоги конкретному человеку, который в этом нуждается! Сколько людей таких! Видишь, помощь человеку нужна – иди к нему и помоги! А то записочки, пожертвования… А ближнего, кому помощь нужна, в упор не видят. Ну, да Бог с ними. За свои грехи они сами ответят, а нам за свои ответ держать… Правильно же?
Роман выходит зачем-то, и Нина Геннадьевна начинает писать отзыв в книгу, попутно разговаривая со мной. Она рассказывает мне историю одного из тех исполнителей, диски которых привезла.
- Саша Маячков. Удивительно талантливый! Он восемнадцати лет такие стихи писал! И пел под гитару! Мы записали на плёнку. Только она прерывается местами, жалко. Он лётчик был. А разбился не в воздухе, а на земле… Судьба-то! Они только-только квартиру получили. В Питере. Ехали куда-то. За рулём жена была. Авария. Ей хоть бы что, а друг его насмерть разбился, а он к постели остался прикован. Представляете? Говорит: «Я сам виноват, не надо было её за руль пускать…» Тридцать девять лет ему… Я ездила в Питер-то. Ухаживала в больнице за ним. Мать его – соседка моя. Мы всё бьёмся, чтобы стихи его издать… И, представляете, я ведь добилась почти! Был у нас в Лавре человек. Тоже, кстати, Романом звали. И тоже песни писал. Удивительно. Роман-Сладкопевец… Он и пообещал издать. Но я-то никто Саше. Нужно было, чтобы Сашина мать пришла. А она замешкалась. А за это время Романа убрали куда-то. А на его место какого-то узкоглазого посадили. Я прихожу к нему, а он сразу мне: «А деньги есть у вас?» Я ему говорю: «Вы о чём-нибудь, кроме денег, думать можете?»
Пока она рассказывает, я отчётливо понимаю, что, если сейчас дам просто так уйти этой замечательной женщине, и оставлю без внимания историю лётчика-поэта, то буду корить себя потом во всю мощь природного самоедства. Я не могу расспрашивать подробно её теперь, поскольку спешит и она, и я, а расспросить есть о чём. Здесь уж, знаю я наверное, Божия рука, а не пустая случайность. И нельзя разминуться.
- Кроме печатных издательств есть Интернет, - говорю я. – Можно хотя бы через Интернет донести до людей его творчество. Мне только материалы нужны, а уж всё прочее я сделаю сама.
Нина Геннадьевна оживляется. Горячо говорю и я, уже прикидывая в голове, что и как можно и нужно делать в такой ситуации. Говорим мы уже шёпотом, так как в музей пришёл директор, внешне очень похожий на Альберта Энштейна, и о чём-то беседует с Романом. Я прошу у Нины Геннадьевны её адрес и взамен оставляю ей свой, дабы связаться нам, когда я возвращусь в Москву.
- Еленой вас зовут? Как царицу, что жена Императора Константина была?
- Да, это моя небесная покровительница.
- Как хорошо! Вы и сами на царицу похожи!
Вряд ли я, в своём дачном джинсовом облачении не первого года носки, походила на царицу. Вряд ли, вообще, могу походить на неё. Заметив моё смущение, Нина Геннадьевна улыбается:
- Я знаю, что в глаза нельзя хвалить. Но это ж правда! А я всегда правду говорю!
Директор уже ушёл, и она начинает уговаривать Романа разрешить ей посадить привезённые цветы.
- Это многолетник. Один сюда, а второй я повезу на могилу отца Бориса. Святой был человек!
- Вы оставьте, а наш дизайнер его посадит.
- Да ведь мне самой хочется! Разве ж вы не понимаете? Это ж такое счастье – с землёй дело иметь! Правильно? – косясь на меня. - Самой посадить! У меня дома много-много цветов! И с двух сторон нашей девятиэтажки и палисадники разбиваю. И ещё соседи кусочек земли дали, я на нём сажаю. Ну, давайте я там в уголке прикопаю, а вы скажете, что не видели!
- Так ведь придёт дизайнер и пересадит.
- Эх, развелось везде дизайнеров… - огорчается Нина Геннадьевна.
- Давайте я вам наш сад покажу, а вы место выберете, а дизайнер придёт – посадит. Мы так уже делали. Нам тут вот уж черенки роз принесли, - кивает Роман на скучно стоящие в углу черенки. – Будто бы корни пустить должны.
- Что ж это вы их в темноту-то поставили? Ведь им же солнышко нужно, свет Божий нужен! – Нина Геннадьевна проворно хватает склянку с черенками и заботливо переставляет на подоконник. – Вот, здесь хорошо будет, - говорит с любовь.
Мы идём через дорогу в разбитый только в этом году сад. По пути узнаю я новые детали к образу моей героини. Пережила она на своём веку две клинических смерти, была педагогом, потом сменила много родов занятий, живёт в военном городке, весь год тяжело болел её муж, а теперь пошёл на поправку и уехал отдыхать. Сергиева Посада она не любит столь же, сколь я Москвы. И столь же, сколь я, любит Александров. Рука у неё плохо действует после перелома, она едва заметно припадает на одну ногу. Но её движет какое-то огромное, неизъяснимое, светлое стремление. Стремление помочь всякому, оказавшемуся на её пути. Стремление – через служение людям на земле – к Богу.
- Что ж у вас в саду рябины одни? Нужно ещё что-нибудь…
- Да, неплохо было бы какие-нибудь плодовые деревья посадить, - соглашается Роман.
- Вот! Правильно! Эх, знала бы – сливу вам привезла! – Нина Геннадьевна хозяйственно осматривает сад. – Что же у вас травой-то всё заросло? Вокруг цветов-то плоть надо! И землички им подсыпать! – она тотчас берётся за дело. Рвёт траву вокруг отцвётших цветов, подбрасывает им земли, маленький пригорочек которой выступает у забора. Вместе с пучком вырванной травы она выходит из калитки: - Бросить-то некуда… - качает головой.
- Да бросьте здесь же, это же не мусор.
Помявшись, Нина Геннадьевна всё же бросает траву:
- А дизайнеру вашему скажите: пусть он цветок мой там, в углу прикопает. Молодец он у вас. Всё один, всё один… У вас руки негде умыть?
Роман поливает ей из лейки.
- Как же хорошо у вас, - говорит она, касаясь рукой бревенчатых стен музея. – Дерево… Я так дерево люблю… Роман Анатольевич, а где же можно деньги оставить на поддержку музея? Вы ещё в прошлый раз обещали показать!
Мне уже пора уходить. Спешит и Нина Геннадьевна. Ей нужно в Слободу. И на могилу отца Бориса.
- Ах, ещё бы послушать мне Татьяну Сергеевну!
- Она на другой неделе будет, приезжайте!
- Хорошо бы… - вздыхает Нина Геннадьевна. – Только кто же знает, что на следующей неделе будет? Что завтра будет… Правильно? – поворачивается она ко мне, и я согласно киваю.
- Нас все немного сумасшедшими считают… Не от мира сего… Поэтов я имею ввиду. Чтобы поэтом быть, много пережить надо. Перестрадать много. А иначе откуда всё это черпать? Нет, себя я к поэтам не причисляю, конечно. Я всего два стихотворения написала. В больнице лежала, и озарение мне было… Но неважно. Все мы странники… Странные люди… Правильно?
Ей заметно жарко в её тёплом пиджаке (с утра ещё холод был, а теперь разогрелось). Платок она совлекла с головы. Ей пора уходить, и мы прощаемся. Уже у дверей она вспоминает что-то, говорит какие-то добрые слова Роману и мне. И, вот, последний промельк её в дверях и сердцем выдохнутое:
- Храни вас Бог!
В сумке моей остаются диски Юлии Славянской и Александра Маячкова. По возвращении я слушаю их. «Спасибо Господу за всё» - поёт мелодичный голос Сергиево-Посадской певицы. Спасибо Господу за всё, - говорю и я. И среди всего: за то, что на нашей огромной земле случаются такие встречи, пересекаются вдруг пути, и я узнаю людей с сердцами, золотыми, как у белых ромашек, иссушённых бурями, бушевавшими на Русской Земле, но, по вере-пророчеству поэта Ивана Савина, должных воспрянуть и расцвести вновь…

7. У Преподобного Лукиана

В Храме темно и тихо. Молчаливый монах принёс большой пучок свечей, оставил нам и тотчас удалился. Цена им здесь не назначается. Рядом стоит ящичек для пожертвований: туда и класть подобает, сколь считаешь нужным. Тут же иконы две: Преподобного Лукиана, в чьей обители мы находимся, и Рождества Спасителя. Эти образа – благословение Свято-Лукиановой пустыни. Каждый стоит пятьдесят рублей, кои надлежит класть в тот же ящик для пожертвований.
Свято-Лукианова пустынь ещё только воссоздаётся из руин. Её мощная крепостная стена с зубчатой башней наполовину разрушена. Вдоль неё с одной стороны тянется картофельное поле, с другой – поле обычное, на котором пасутся, пощипывая траву, телята. У самой башни намётаны стога сена, а правее в стене свили гнёзда ласточки, и стайки их так и мельтешат здесь.
Храмов на территории обители два. Но полностью воссоздан лишь один. В нём хранятся мощи Преподобного и древние иконы. С этих тёмных, веками намоленных образов, являющихся подлинными шедеврами древнерусского искусства, строго взирают дивные лики, и от созерцания их в душу вкрадывается священный трепет, которого не дано вызывать современным, даже с высоким мастерством выполненным, спискам… Особенно долго я задерживаюсь у лика Спаса Нерукотворного и иконы Рождества Спасителя. Бесшумно проходит мимо пожилой монах и скрывается в алтаре. Приложившись к раке Преподобного Лукиана, я покидаю храм.
По тенистой аллее иду неспешно, оглядывая небогатую территорию обители. Над головой моей шумят вековые деревья. По временам проходят, громыхая вёдрами и бидонами, жители соседнего селения. В посёлке сломалась колонка, и люди устремились за водой к монастырскому пруду…
Я вхожу во второй храм. Он ещё находится в реставрации. Купола и верхняя часть стен уже обрели подобающий вид, но всё остальное сильно разрушено. Внутри нет даже пола – лишь временный деревянный настил, по которому можно с осторожностью передвигаться. На стенах частично сохранились чудные фрески с изображениями святителей и сцен из Евангелия. Над самым входом – величественный образ Богородицы…
Уже на улице я радостно чувствую, как головная боль и слабость, одолевшие меня в дороге настолько, что мелькнула даже маловерная мысль, что не стоило вовсе предпринимать этой поездки (именно такие частые сосудистые приступы заставили меня забыть «охоту к перемене мест» и избегать дорог), совершенно отступили. Если входила я в обитель поступью нетвёрдой, то теперь явилась во мне лёгкость и бодрость, и, кажется, ещё много-много дорог могла бы я одолеть…

8. Отец-Лес

Когда-то по нашему лесу можно было ходить… Теперь осталось лишь несколько тропок, ещё не заросших окончательно, не заболоченных, не заваленных буреломом. Ещё больше десяти лет назад появились в нашем лесу грузовики и люди с пилами, назвавшиеся «Леспромхозом». Они вырубили изрядный процент деревьев, распилили на брёвна и увезли, а макушки и сучья покидали на месте, завалив ими все тропы и дороги. От них пошли точить оставшиеся ели вредные жучки, и уж сами они стали высыхать, ломаться и окончательно заваливать все проходы, окружая возникшие в хвойной чаще плеши…
Раньше редкий день бывал, в который бы мы не ходили в лес. Теперь редкий день заглядываем. По обочине разбитой до глиняного месива, непроходимой в дождь дороги, тянущейся через лес и соединяющей две части посёлка, я прогуливаюсь частенько. Ходить там в одиночку страшно, поскольку людей в посёлке мало, а из города кого только не набредает порой: от каторжан беглых (в год летошний на считанные минуты разминулась с ними) до вездесущих мигрантов, впервые появившихся здесь этот год. Тут ухо настороже держи! Всё-таки в заведённый час я опять иду своей лесной тропой, задавливая опасения фатализмом. Хрустнет позади ветка, вздрогну и иду дальше, раздвигая кусты малины, ища едва заметную тропку, в обход непроходимой дороги, в зарослях папоротника. Что ж сделать, если в наше время опасно везде. Опасно всё. Разве на своём участке безопасно? Воров на нём я уж имела случай лицезреть… А лес… В лес тянет меня. Под осень – отчаянно и непреодолимо. С детства лес был моим домом и храмом одновременно. Всё в нём было для меня живо и священно. Срубленное дерево было для меня подлинным горем. Когда я слышала стучащий в лесу топор, то каждый удар его словно саму меня ранил пребольно. Когда в одном из стихотворений своих я обронила фразу о «крови лесов», то для меня это не была «фраза», метафора для красоты, а моё абсолютное ощущение. И в лес входя, я кланялась ему. Тут не было языческих вывертов, а трепетное отношение к природе, как к нерукотворному Божиему храму. Когда-то попал мне в руки обрывок романа под названием «Отец-Лес». Именно так я его и ощущала. Отец-Лес. И ощущаю досель. И точно так же нет преувеличения в другой моей строчке: «Я к древу прильну, как к иконе». У той дороги, о которой сказала я выше, раскинулся небольшой березняк. И к первой берёзе, у самой обочины нависшей, я приникаю всякий раз, проходя мимо, потому что берёза, как ни одно дерево, способна делиться своей энергией. Только она и сама земля, если приникнуть к ней всей грудью, как богатыри былинные, даёт с такой щедростью свою силу…
Когда-то в нашем лесу было много грибов. Мы, дети, бегали за ними чуть не каждый день. Когда не хватало взятых пакетов, набирали «урожай» в подол. В низинах рассыпались грузди, валуи, свинушки, чернушки, чуть выше козлята и сыроежки, следом красавцы-дубовики, по пням рассыпались опята, на опушках маслята прели в солнечных лучах… Попадались и грибы белые. Ни один гриб не сравнится с белым. Одни быстро-быстро куксятся и плесневеют от сырости, другие сгорают и высыхают от солнечных лучей, третьи становятся лёгкой добычей червей, и только Царь-гриб противостоит всем напастям, гордо возвышаясь над всеми грибами.
Давно уже перевелись грибы в нашем лесу… В царстве мухоморов, бледных поганок и лжеопят мелькнёт редкая сыроежка, почти неотличимая от них, да и с той споро разделываются черви. И вдруг среди этого поганого царства вижу я белый гриб. Поодаль кучкой стоят красные мухоморы. А перед ними – он. Один-единственный. Белый. Гордый. У самой дороги, не скрывающийся в траве или кустарнике, почти нелепый и в то же время прекрасный в своём гордом одиночестве среди поганок и сгложенных червём сыроежек. На фоне их ещё величественнее смотрится он. Единственный на весь лес, словно бы оставленный всеми белый Царь-гриб. Вот и в царстве людском иногда являются такие, стоящие наособь, гордые, белые, одинокие и прекрасные. И какая участь ожидает их? Неужто стать добычей в чьём-то ненасытном лукошке?..
Выходя из намоклого, осенней прелью напитанного и местами уже пожёлклого леса, я вновь поясно кланяюсь ему. Пусть запущен он, пусть замусорен людьми, подобно порушенным и осквернённым церквям, но «храм разрушенный всё храм», а лес – как и в детские годы, Отец-Лес. И ему, Отцу-Лесу – поклон мой.

9. Дом

Есть в самом начале культового фильма «Унесённые ветром» сцена:на закате отец говорит героине: «Красная земля «Терра» даёт тебе силы, ты её дитя, она – твоё». Эти слова применительно можно повторить применительно ко мне и этому месту… Здесь – моя земля. Моя малая родина. Мой дом. Дом моей души. Ни одно место я не ощущала так. Даже свою московскую квартиру. Она – рабочее место, библиотека, в какой-то мере – пост. Но не Дом. А здесь – Дом… И каждый раз, оставляя его до следующего лета, я прощаюсь с ним, как с живым существом, прощаюсь, как в последний раз, прощаюсь со всякой комнатой, а в заключении земно кланяюсь ему:
- До свидания, ваше величество Дом!
В чём власть этого места надо мной? В чём особая атмосфера его? Вряд ли поймёт это кто-либо, приехавший впервые. Да и проживший здесь долго не всякий поймёт. Ничего особенного нет здесь. Кроме одного: самые счастливые дни моей жизни прошли под этим кровом, под покровом этих лесов, на просторе этих полей. Каждая пядь этой земли пропитана воспоминаниями… Ушедшие мгновения, как и люди, никуда не уходят, оставаясь в нашей душе, в нашей памяти. Всё былое продолжает невидимо жить, и свет его воскресает в те моменты, когда память вступает в реакцию с местом. Место, как и память, сохраняет невидимые плёнки, на которых запечатлены дорогие сердцу мгновения, и отсюда является особая аура места, целебная, дающая силу.
Здесь отступает на второй план всё, во что до изнеможения погружена я в течение года: работа, политические дрязги, суета житейского моря… В руке моей появляется карандаш, и на бумаге возникают лица и фигуры… Меня всегда влекло к живописи, но она требует слишком много времени, сил и терпения, и до неё лишь месяц в год добираюсь я. Шумят перед окном старые яблони, стучат колёса поездов. На белых листах являются графические портреты – подстать серому дождливому пейзажу…
Но, вот, разведривается… Хлюпая сапогами, я бреду по поселковой дороге. Сколько стихов родилось на ней! Вот, и теперь роятся строки в голове, выстраиваются в стих, и я запоминаю его, чтобы, вернувшись занести в блокнот. Рдеют кисти рябин, рубинится калина, похожая на красную икру, взбрёхивают кое-где собаки. Из «гнилого угла», что на востоке, из-за лесной гряды ползёт косматая, страшная туча. Быть грозе! Я возвращаюсь домой, и вскоре уже заливает молоньёй небо. Молния не разрывает небосвод стрелой, а сияет ослепительными шарами сразу с четырёх сторон над самой железной дорогой, разбиваясь о неё, заливая всё небо призрачным светом, похожим на северное сияние. Грозы я не боюсь. Грозу я люблю, и, стоит разыграться ей, как меня тянет вон из дома. На крыльцо, увитое хмелем. Чтобы стихию эту разглядеть лучше, вобрать в себя, вдохнуть… Меня выгоняет с моего наблюдательного пункта только ливень, чьи капли хлещут так, что маленький козырёк навеса не в силах защитить меня.
Ночь. Гулко-гулко гудит гром со всех сторон, тёмные комнаты залиты мерцающим светом. Электричество отключилось, и я затепливаю лампаду перед иконами. Складень с образами Спасителя, Богородицы и Святителя Николая, Амвросий Оптинский, святая княгиня-мученица Елизавета, икону которой привезла я из Махры, благословение Лукиановой пустыни – Преподобный Лукиан и Рождество Спасителя… Бушует стихия за окном, а здесь, дома, перед ликами светлыми, перед лампадой трепетной теплом и покоем полнится душа, и рождается – молитва, единый вздох молитвенный:
- Слава Тебе, Господи, за всё! И да не будет воли моей ни в чём, но едино Твоя воля да исполнится!





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 18.05.2020 Елена Семёнова
Свидетельство о публикации: izba-2020-2809826

Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра


















1