Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

МГНОВЕНЬЯ СЧАСТЬЯ (цикл)


Мысли о счастье

Счастья нет и не должно его быть, а если есть смысл у жизни, то он заключён в чём-то гораздо более великом, чем счастье, считал Антон Павлович Чехов.
Тема счастья вековечна и неисчерпаема, так как каждый человек ищет и ждёт его, но не каждый дожидается.
Есть древняя легенда о счастье, приходившим в дома людей в образе нищего, просящего приюта. Однажды оно постучалось в дом богача, но тот прогнал его, и в ту же ночь всё имущество его сгорело в страшно пожаре. Когда нас постигает горе, не значит ли это, что мы просто не узнали и прогнали прочь стучавшееся в нашу дверь счастье?
Человек никогда не бывает так счастлив, как ему хотелось бы, и так несчастлив, как ему кажется, - писал Ларошфуко. Может быть, в этом причина нашей несчастливости? Мы не умеем довольствоваться тем, что имеем. Полученное счастье тотчас кажется нам недостаточным, мы жаждем большего, и в итоге теряем и то, что имели, как пушкинская старуха, оставшаяся у разбитого корыта.
Счастье не вовне, а внутри человека. Всякому назначено своё место в жизни, и на нём надлежит совершенствоваться, созидать, вдыхая полной грудью. Но много ли найдётся людей, довольных своим местом? Мы ищем лучшего. И в итоге так часто лишаемся какого-либо, оказываемся вечными бесприютными скитальцами, к которым обращено пушкинское: «Уйди от нас, гордый человек!» Оказываемся агасферами, мечущимися в жизненной суете, не знающими покоя и приюта.
Человек, на знающий своего места, никогда не будет счастлив. И не будет счастлив не знающий смысла своего бытия. Без знания оного душа пуста, и внешние блага не могут заполнить этой пустоты. Вспомним героев чеховских пьес. Отчего несчастливы все эти вполне по нашим меркам благополучные люди? От незнания смысла собственной жизни, ощущения её, как «дара напрасного, дара случайного». Три сестры рвутся в Москву, им кажется, что там-то уж обретут они счастье. Но ни в Москве, ни где бы то ни было, им не найти его, потому что везде будет столь же пусто им, столь же бессмысленна останется их жизнь, и оттого нет надежды и у читателя, зрителя, а есть безысходность, всегда рождающаяся там, где нет Бога. Может, потому что если нет Бога, то и жить незачем?

Литература чрезвычайно редко даёт примеры счастливых людей. Один из таких редких случаев – гоголевские старосветские помещики с их простым до смешного счастья.
А, если вдуматься, каким ещё может быть счастье? Только простым, наивным, как младенческая улыбка. Как любые рациональные построения мгновенно туманят чело, кладут на него морщины, так и счастье разрушается, сталкиваясь с рождённым разумом рационализмом. Счастье иррационально, оно не знает ума. Может, оттого у блаженных и младенцев всегда счастливые лица?..
…Однажды осенью я шла по парку. На скамейке сидела пожилая пара, и это было незабываемое зрелище: с такой ласковостью смотрели друг на друга эти прожившие жизнь люди, с такой нежностью держались за руки, такое безмятежное, кроткое, тихое счастье было разлито по их лицам! Они не произносили ни слова, слова не нужны, если души уже давно слились в единое целое. Вероятно, это настоящее счастье – дожив до старости, сохранить такую теплоту и нежность чувств друг к другу. Счастье старосветских помещиков.

Благополучие не знает подлинного счастья. Счастье познаётся в лишениях, обостряющих ощущение его.
Счастье – мгновения, но из этих мгновений складывается жизнь. И по количеству счастливых минут можно рассудить, счастливой ли была вся жизнь.
Ни у кого из хорошо знающих мою жизнь (знающих обо мне, но не меня) не повернётся язык назвать её счастливой. Знающие мою жизнь хуже нет-нет, а вздохнут:
- Счастливая ты!
Парадокс: они, знающие обо мне хуже, меня знают лучше.

Счастье – это всегда прошедшее. Никогда – настоящее. В настоящем мы не способны понять его.
А ещё счастье – страшно. Потому что за всё надо платить. Незадолго до расстрела адмирал Колчак сказал Анне Темирёвой: «Я расплачиваюсь за тебя, за счастье, которое не заслужил…» Но счастье – это то, за что мы готовы платить самую великую цену. Платить жизнью.
Впрочем, поставивший себе целью достигнуть счастья не достигнет его никогда. Счастье – мираж. Счастье – занесённая в красную книгу птица, ускользающая от охотников, среди которых слишком много браконьеров. Счастье приходит само, приходит вдруг, озаряет жизнь своей солнечной улыбкой, отсвет который мы можем сохранить на всю жизнь, если достанет мудрости, или потерять навсегда во мраке.
Счастье не может быть целью. Счастье – награда за следование цели более высшей. И в этом, высшем, смысл жизни.

Оглядываясь на прожитый отрезок своей невесёлой жизни, я нахожу там много счастливых моментов, некоторые из которых складывались в часы, дни, недели и даже месяцы. Теперь такие мгновения становятся всё реже. От притупления ли чувств? А, может, через несколько лет минуту, в которую я пишу эти строки, я вспомню, как счастье. Ведь, встретившись с ним лицом к лицу, мы никогда не узнаём его и лишь вспоминаем после. Ныне же я хочу попытаться воскресить в душе свет нескольких мгновений, в которые я была счастлива.

Дом Отдыха

Белый-белый снег лежит за нашими окнами, и меня, едва я успела проснуться, неудержимо тянет – туда, в снежный мир, в полный волшебства зимний лес с его особенным чуть терпким запахом. Но сначала нужно идти в столовую на завтрак. Завтрак – это скучно, потому что дают кашу. Но ничего не поделаешь. За соседним столом – старик-ветеран с «иконостасом» медалей и орденов и его супруга в нарядной шали (мне очень нравилась эта шаль своей пестротой и яркостью).
Из столовой – на второй этаж, в комнату игр, либо в живой уголок с черепахами, рыбками и бурундуком. Ещё на этом втором этаже есть кинозал, где я однажды смотрела мультики. Но кинозал не столь интересен, когда есть телевизор. Отсюда можно пойти в другое здание, в бассейн, но туда идти мне не очень хочется – плавать я не умею, и воды боюсь, как кошка.
Иное дело – ледяная горка! Мы проходим красные корпусы и выходим к горке, за которой – озеро. На горке в это время народу немного, и это меня радует, поскольку обилие людей меня отчего-то пугало. Впрочем, эта боязнь не помешала мне однажды съехать вниз с толпой мальчишек на огромном куске целлофана – это называлось «куча мала». После этого эксперимента «куча мала» на какое-то время не даже стала нравиться. И страшно, и весело.
После горок пересекаем озеро. Интересно, как переправляются через него летом, когда оно не покрыто льдом и снегом? Наконец, мы в лесу… О, этот сказочный зимний лес, похожий на лес, где обитали 12 месяцев! Так и ждёшь чуда за каждым кустом, поворотом. Срываю прут, слушаю, как свистит он, разрезая воздух – это моя шпага! Из-под снега выскакивает мышь и ещё какой-то зверёк – восторгу моему нет предела.
День стоит тёплый, солнечный (отчего-то в детстве все дни кажутся такими), снег мягкий, и мы лепим снеговиков. Точнее, белых медведей. Целое семейство: маму, папу и медвежонка. Теперь уж мы будем навещать и проведывать их каждый день. Хоть бы не растаяли! Фотографируемся с нашими скульптурами и устремляемся вглубь леса, где, разрыв в снегу яму, разводим костёр. Я первый раз в жизни вижу костёр в зимнем лесу! И совсем мне всё кажется походим на сказку «12 месяцев». Они точно должны жить в этом лесу! Только бы найти их…
Костёр догорает и мы, все в снегу, возвращаемся обратно. Нас ждёт обед, послеобеденный отдых, игра в городки в зале игровых автоматов, а вечером, когда уже совсем темно новая прогулка. Вечерняя прогулка едва ли менее волшебна, чем дневная. Ночью всё представляется ещё более таинственным, каким-то новым. Я сижу на санках и смотрю по сторонам: вот, великаны-деревья, дома с поблёскивающими окнами, редкие прохожие, а над всем этим небо, на котором сияет полная луна…
Мы возвращаемся домой. Мне уже хочется спать, но я ни за что не усну без вечернего чтения. Читать будем про Незнайку, третью или четвёртую часть его приключений. Под это чтение я засыпаю, и мне снится сказочный сон, полный захватывающих приключений…

Девочка в военной форме

Листая старый фотоальбом, наткнулась на свою детскую фотографию. На ней мне лет пять. На мне отцовский форменный китель с медалями, фуражка, ремень и мамины красные сапоги, казавшиеся тогда особым шиком. Наряжаться так было одной из любимых забав моего детства. Отчего-то мне казалось, что военная форма идёт мне куда больше самых нарядных платьев. Кажется и теперь. Сколько помню себя, я всегда питала особую любовь к форме, ко всему военному вообще. Даже игры мои были военными. В куклы я играла очень редко, преимущественно, если этого хотели подруги. Сама же я предпочитала куклам пистолеты, шпаги, луки со стрелами и прочую «военщину».
Я играла в военные игры. У меня была роскошная книга о героях 1812-го года с несметным количеством портретов и картин. Разглядывая её, я представляла себя на поле боя… Я смотрела старые киноленты о Суворове, Кутузове, Нахимове, Ушакове, и переносилась в события тех далёких и славных времён. Разумеется, моя фантазия распространялась не только на войну. Играла я и в мушкетёров, и в Робин Гуда и в героев романов Жуля Верна… Но всегда стихией моей боли сражения, опасности, приключения. Соответственно подбирался костюм и реквизит, ибо своим играм я стремилась придать театрализованный вид.
Единственное, чего мне не хватало, это коня. Из всех игрушек в детстве мне больше всего хотелось иметь деревянного коня, качающегося взад-вперёд. Но коня у меня не было, потому заменялся он подручными средствами: бралось кресло-качалка, на сидение его наваливались две подушки от обычных кресел, образующие спину, в качестве головы привязывался мяч, а из верёвок делались стремена и уздечка. Конь был готов! Оставалось разбежаться и запрыгнуть ему на «спину». А дальше услужливая моя фантазия рисовала передо мной другой мир, в который я устремлялась навстречу приключениям и опасностям…
В то время у меня был любимый персонаж - Шурочка Азарова. Вот, роль, о которой я грезила! Кавалерист-девица! И вскакивая в очередной раз на своего воображаемого коня, я мысленно повторяла полюбившуюся фразу: «Нет под луною доли прекрасней битвы за страну свою. Коль всё бы стало по моей бы воле! И я б хотела умереть в бою, на боевом коне летя, как ветер…» В этих словах заключалась моя детская мечта, перекочевавшая, в определённой степени, и в взрослую жизнь.

Цирк

Мы в цирке. Не на Цветном бульваре, как бывало обычно, а в каком-то другом. Мы – это я, мама, моя тётка и моя двоюродная сестра.
Я не люблю выступлений животных, не считая собачек. Мне жалко их. Я равнодушна к выступлениям клоунов, но меня завораживают трюки акробатов и иллюзионистов. Иллюзионисты! Это же почти волшебники! Вот бы угадать, как они делают свои фокусы! Амаяк Акопян иногда раскрывает по телевизору свои секреты. Я тогда прирастаю к экрану. Запоминаю и пытаюсь повторить. Кое-что даже получается.
Под куполом парят акробаты. У меня захватывает дыхание. Как-то иначе устроены эти люди! Словно не властно над ними притяжение земли! Ах, если бы парить вот так же!
Время проносится незаметно, и, вот, мы выходим на улицу.
Зима. Снег белый-белый! Ярок шатёр цирка, и всё кругом него так ярко, празднично, радостно! Флажки, лампочки! Аттракционы! Но, самое главное, лошади!
Лошади – моя большая любовь! Как я мечтаю иметь свою лошадь, легко сидеть в седле, мчаться рысцой или галопом, как Шурочка в «Гусарской балладе»!
- Мама, лошадки!!!
Лошадок несколько. Одна вороная, а другая – белая, в яблоках. Я выбираю вороную, сестра – белую.
Вороной конь крупен, высок. Я сижу на его спине важно, вцепившись в луку седла, а он мерно идёт по дороге, везя меня над всем этим пёстрым миром. Я с наслаждением вдыхаю морозный воздух, и мне так хочется ехать быстрее! По-настоящему! Мне так легко, спокойно и весело на спине этого коня, и сердце моё так сладко замирает от радости. Вот бы у меня был такой конь!
Кружится всё кругом, переливается разноцветными красками, идут весёлые, радостные люди, смеются дети, а я еду на моём вороном, как в кино, и смотрю на всё свысока, и мне хочется петь от радости!

Бабушкин дом

Я вышла, а точнее, выбежала на улицу и остановилась в изумлении, увидев снег. Разве может выпасть снег в июне? Ведь на улице так тепло. На мне моё любимое розовое платье и босоножки. Ах, нет! Это не снег, а тополиный пух замёл белым пушистым покрывалом наш двор. Вон, мальчишки поджигают его у тротуара – вечная забава их.
Мы идём гулять! Точнее, не совсем гулять. Мы идём по магазинам. В магазинах нынче пустые прилавки и длиннющие очереди, а это значит, что мне долго придётся ждать, пока бабушка сделает необходимые покупки. Магазинов много: булочная, рыбный, молочный… Особенно я люблю булочную. Это – старинная булочная. В ней высокая лестница, с которой я однажды скатилась, а ещё причудливые витражи на окнах. О, как я люблю смотреть через них на улицу, становящуюся вдруг разноцветной! Оттуда мы идём в мясной. Туда завезли курицу, как нам сообщили. Сообщили, кажется, многим, поскольку очередь стоит на улице, и бабушка опасается, что «нам не достанется». Сколько времени проходит в ожидании, я не знаю. Я мерю шагами дорогу и мечтаю. В моей голове существует воображаемый мир, населённый персонажами любимых книг, и, когда мне скучно, я переношусь туда. Наконец, бабушка возвращается. «Нам досталось». Две курицы. Их страшные синие ноги с когтями торчат из сумки. Почему-то меня очень забавляют эти ноги и я норовлю подержаться за них.
На обратном пути заходим в книжный и покупаем мне очередную сказку с картинками – теперь меня от неё не оторвёшь несколько дней. Я ещё хочу мороженого и прокатиться на лошадке, но этого удовольствия уже не получаю. Нечего перебивать аппетит перед обедом.
После обеда – сон. Точнее, имитация оного. Днём я решительно не могу уснуть, но положенный час нужно «вылежать», и я лежу, снова витая в воображаемом мире и разыгрывая в уме собственный спектакль.
Зато после этого мы снова идём гулять, потому что в такую замечательную погоду грех сидеть дома! Мы идём на набережную Москвы-реки. Здесь мы бываем редко, а потому такая прогулка – радость особенная. Ярко светит солнце, пахнет листвой и травой, мерно покачивается речная гладь, плывут мимо баржи и теплоходы, и мне так хочется поплыть тоже на одном из них…
Вечером я снова разберу свои игрушки и буду строить им дом, или займусь рисованием, или надену длинную бабушкину юбку, бусы, клипсы, браслеты и прочие «драгоценности» и буду разыгрывать свой моноспектакль, представляя себя в какой-нибудь роли, буду петь и кружиться по комнате, а, может быть, сяду на диван и буду листать какую-нибудь толстую книгу с иллюстрациями… А поздно вечером, уже отправленная спать, поднимусь и, пройдя на цыпочках несколько шагов, буду смотреть в окно на наш спящий двор. Как жаль, то сегодня не День Победы! Из этого окна так прекрасно виден праздничный салют!.. Однако, пора спать. Завтра будет новый весёлый день. Мы, наверное, будем гулять во дворе, где гуляют соседские мальчики и девочки со своими мамами. А это, значит, что мы будем играть в «Паровоз» и водить хоровод, играя в «Каравай»… А, может быть, повезёт, и тётя Таня вынесет свой огромный велосипед и будет катать нас на нём всех по очереди. Ах, как это будет весело! Как весела жизнь! Как много радостей ещё ждёт в ней! А теперь спать, спать, спать, чтобы скорее приблизить новый день!

Предновогоднее

Снега намело много-много. Мне кажется, словно он серебряный, и мне жаль, что серебро это тает в моей горячей ладони. Мне тепло и уютно в санях: на мне кроличья чёрная шубка, которую я называю «шубой-кротом» из-за капюшона, напоминающего морду крота, и валенки. Мы с отцом идём к метро, которое, наконец, строится в нашем районе. Прежде куда бы то ни было нам приходилось ездить на электричке, путь до которой был не близок.
- Скоро у нас будет метро! – радуюсь я, как радуется всему новому каждый ребёнок, и интересом разглядывая экскаваторы, краны и прочую технику.
Мороз начинает кусать мои ноги, и мы отправляемся домой. Там отец ставит в видео-магнитофон кассету, и на экране возникают марширующие дома… Я впервые смотрю «Иронию судьбы».
«Со мною вот, что происходит:
Ко мне мой старый друг не ходит…»
До сих пор, когда я слышу первую песню этого фильма, я вспоминаю тот снежный день, тот уют, безмятежность и сладость ожидания приближающегося праздника. Я лежала на диване и смотрела, и отчего-то удивительно светло было на душе, как и за окном, где всё было бело от снега…
Вечером мы идём в магазин. Покупать новые игрушки на ёлку. У меня разбегаются глаза: сколько блеска, сколько разных шаров и фигурок, какие чудные лампочки! Мы с мамой выбираем коробку с шестью разноцветными шарами, на которых изображена ласточка и цветок, и с этим «трофеем» возвращаемся домой. Уже совсем темно, в окнах домов горят огни. А вон – зелёное окно – там зелёный абажур, а потому вся комната кажется зелёной. Все готовятся к празднику, все несут подарки, ёлки… У меня тоже есть подарки: рисунки, которые я старательно прячу. Интересно, что-то мне подарит Дед Мороз?
Мы наряжаем ёлку. Чудный ритуал, неизменный, как сам Новый год. Вот, старые-старые игрушки: князь с княжной, Дед Мороз, утки и цыплята, кролики, стучащие в барабан, шишки, орехи – всё это блести и переливается, оседая на ветвях ели. Новым шарам – самое почётное место. Дивный наряд выходит у нашей ёлки. А под неё ставим старого Деда Мороза. Ему уж не один десяток лет. Теперь таких не делают. Наш Морозко не сравнится ни с одним из новодельных. Он – настоящий. А теперь – зажечь лампочки и потушить свет! Что за чудо! Вот он, подлинный праздник, праздник, который нельзя запретить.
А на другой день мы будем встречать его. Из кухни будет сладко пахнуть пирожками. Я проснусь чуть свет с ощущением невыразимого восторга, который сохранится на весь день. Конечно, меня рано уложат спать, но я в который раз поклялась себе, что не усну до той поры, пока не увижу Деда Мороза. Я не буду приставать к нему, даже не покажу, что не сплю, я только посмотрю…
И, вот, новогодняя ночь. Сияют лампочки, и пахнет как-то особенно ёлочными украшениями, праздничным столом – Новым Годом. Я лежу и жду Деда Мороза, изо всех сил стараясь не уснуть. Блестят шары на ёлке, тихо в доме, и глаза мои всё-таки слипаются… Утром я найду мешок с подарками и снова огорчусь, что «проспала» Деда Мороза, и дам зарок, что уж на следующий Новый год я непременно увижу его…

Осенний день

…В эту осень мы целых три раза выбрались на выходные на дачу. Конец сентября. Мы идём по лесу, и его первозданную тишину нарушает лишь хруст веток, ломающихся под нашими шагами…
С азартом охотника я заглядываю под каждую кочку в поисках грибов, запахом которых пропитан лес. Мой лес. Лес, в котором я знаю каждое грибное место, каждую канавку, где, если повезёт, можно кроме дубовиков, сыроежек, козлят, найти белые грибы, каждую поляну, где в листве прячутся клейкие маслята, каждый пенёк, по которому сбегают вереницы опят…
Где-то вверху бьёт крыльями птица. Неба почти невидно, и немного душно от близости болота. Я сбегаю по крутому склону в канаву и (о счастье!) нахожу там два огромных маслёнка в дополнение к уже найденным прежде дубовикам столь же внушительных размеров. Помнится, в это лето грибов было столько, что из лесу несли мы их в куртках, в подоле юбки, завернув огромными лопухами…
Торжественно выбираюсь на поверхность и тотчас обнаруживаю опёночный пень. Некоторые грибы ещё совсем крошечные: я приду за ними завтра утром, перед отъездом, а те, что крупнее, отправляются в мешок.
Сколько времени теперь? Часов нет. Из близлежащего посёлка тянет дымком, перебрехиваются редкие дворовые собаки. Опускаюсь на бревно, перевожу дух, разглядываю с гордостью свою добычу. Вечером, сидя на скамейке у дома, я буду чистить их, рубить в большую кастрюлю, а затем они будут вариться, наполняя воздух обещающим вкуснейший ужин запахом.
Пора возвращаться. Подняв ношу, иду по знакомой тропинке. Здесь она сужается, и с обеих сторон угрожающе нависает над ней крапива. Ловко пробираюсь между неё, не обжегшись и, вот, уж дорога, а за неё – дом…

…Мне нужно делать уроки. Собираясь, я специально сунула в рюкзак учебник английского. Но нет, нет! Невозможно портить уроками этот день!
Есть у меня на участке два куста чёрной Рабины, образующие что-то вроде шатра. Между ними я ставлю раскладное кресло, сажусь. Впереди – розовостволые сосны, слева – яблони, урожай которых в этом году также выдался на славу (с утра рвала и тотчас съедала). Гудят время от времени проносящиеся мимо поезда, ветер доносит запах костра.
Листьев уже мало, и сквозь просветы между ветвями я вижу высокое прозрачное небо, какое бывает только осенью. Я раскрываю книгу. Дюма. «Королева Марго». На её белые страницы изредка падают жёлтые и красные листья, а я погружаюсь в удивительный мир приключений, интриг, заговоров. Время перестаёт существовать. Есть только упоение, не сравнимое ни с чем.
Я не сразу слышу, как меня зовут. И, словно пробудившись от сна, замечаю, что уже – вечер…

…Ночь… Холодно, холодно… Печи в нашем доме нет. Обогреваемся масляным обогревателем. Надеваю развешанную на нём спальную одежду и, стуча зубами, ныряю под одеяло. Едва отогревшись, тянусь к книге, чтение которой пришлось прервать недавно. И вновь исчезает всё. Есть завораживающая грёза, есть мир, созданный общей фантазией гениального автора и читателя (о, как необходимо такое слияние двух фантазий – в этом и есть великая премудрость и счастье чтения!).
Стучат колёсами поезда, подрагивает, вибрирует дом, шумят сосны над его крышей, шелестят страницы, летит не замечаемое время…
Господи, какое же это было счастье!

П.С. Мы давно уже не ездим на дачу осенью. Слишком долго добираться в бесконечных пробках, слишком долго собирать и разбирать увезённые и попрятанные от воров вещи, а энергии стало меньше.
Лесные тропинки теперь заросли, заболотились – по ним не пройти уже. Да и грибы давно исчезли и моего рациона, хотя до сих пор, увидев где-то знакомые шляпки, во мне просыпается охотничий инстинкт и иногда я собираю их. Не для себя. Но специальных походов уже не предпринимаю. Тем более, сделалось не с кем.
Ветви чёрной рябины сплелись ещё гуще, и этот «шалаш» и сегодня служит мне убежищем. И нынче шелестят под его листвой страницы моих книг, только уже нет того пьянящего чувство, что было тогда…
Сегодня, прячась в рябиновом «шалаше», видя на экране французские приключенческие фильмы, на которых выросла, я ощущаю странную тоску, которой, наконец, нашла определение. Это ностальгия по ощущению, переполнявшему душу в детстве, при чтении тогдашних книг. Ностальгия по тому восторгу, упоению, мечте, которых не возвратить, но от воспоминания которых становится светлее на сердце…

Книги – любовь моя

Сколько помню себя, меня всегда окружали книги. Книги были моими друзьями и собеседниками, учителями и помощниками. Когда я ещё не умела читать, то любила раскладывать вокруг себя книги с картинками и говорить с ними, придумывать содержание, которое могло быть у них, но которого я не могла ещё прочесть. Я «читала» собственные придуманные истории, и, может быть, от тех давних времён и явилась во мне страсть к сочинительству.
В детстве мне много читали вслух, читали на ночь, перед «тихим часом», во время прогулок (упоительные мгновения!), и это были самые радостные часы, которых я ждала с нетерпением, потому что они уносили меня в другой мир, возбуждая воображения и рождая перед взором яркие картинки. Чтобы я ни слушала, ни читала сама, перед моими глазами тотчас возникает некий фильм, живые образы, голоса, и в таком виде всё откладывается в памяти. Я органически не могу ни понять, ни запомнить того, что не могу представить себе ввиде живых образов. Оттого, вероятно, так нелегко давались мне точные науки, казавшиеся мне «мёртвыми» из-за сухих схем, аксиом, формул, готовых и не дающих пище для фантазии.
Когда чтение заканчивалось, я долго вспоминала прочитанное, представляя себя на месте героев или вместе с ними, и эти грёзы сами по себе были маленькими детским счастьем.
Лучшим другом моего детства была огромная книга, жившая у бабушки и носившая гордое имя – А.С. Пушкин. Она была огромнее энциклопедии, так как включала полное собрание сочинений поэта, и такая тяжёлая, что я в свои 4-5 лет едва могла поднять её. А ещё – и это самое главное – в ней было много картинок, портретов, рисунков, а потому перелистывание её являлось для меня неким ритуальным священнодейсвием. Благодаря этой книге, я узнала царя Бориса и Императора Петра, многочисленную родню Александра Сергеевича и его няню. А больше всего я любила сказочные картины, написанные столь ярко, что сами по себе они создавали некую иллюзию волшебства…
О, богат был мир моего детства! Перечисление читаемых сказок, рассказов повестей заняло бы, пожалуй, целую страницу. Раз окунувшись в волшебный мир книг, ощутив жажду к чтению, остановиться было уже невозможно, и я никогда впредь не расставалась со своими друзьями, никогда не покидавших и не предававших меня, но всегда утешавших, лечивших тело и душу, верных мне всегда.
Сказки сменили чудесные повести Кира Булычёва. Толстые книги в белых супер-обложках одним видом своим дарили ощущение праздника. Стоило этой книге попасть в мои руки, и я уже не могла выпустить её, зачитываясь до глубокой ночи. А ещё были Астрид Лингрен, Марк Твен, детские детективы, входившие тогда в моду, и детективы классические – Конан-Дойля и Агаты Кристи… На смену им классе в 3-м явился не менее притягательный мир Дюма, покоривший меня на довольно продолжительное время и лишь немного разбавленный сочинениями Хаггарда, а продолженный Морисом Дрюоном… С этих пор повелась моя неистребимая любовь к Франции, подкреплённая к тому и французскими приключенческими фильмами с блистательным Жаном Маре. «О, Франция, Дама Прекрасная…» - я всегда буду любить тебя в благодарность за те счастливые мгновения, мечты и сны, которые ты мне подарила!
Так, шаг за шагом я добралась до серьёзной литературы. Добралась очень рано и погрузилась в неё с головой. Вначале я читала бессистемно: то есть не избирая исторических времён и тем читаемых книг – брала те, к которым тянулась рука. Позднее, уже начав всерьёз писать сама, отбор книг стал более строгим. Понимая, что прочитать и изучить всё вне пределов человеческих возможностей, я решилась сузить круг потребляемого материала, взяв в разработку, в первую голову, те книги, которые содержали сведения, необходимые мне для воплощения собственных замыслов. Я стала читать с прицелом – попутно отмечая в книгах то, что может когда-нибудь пригодиться.
Литература историческая, публицистическая – мир бесконечный, затягивающий. Одна беда: даже самые интересные серьёзные книги не подарят такого наслаждения, которое дарилось когда-то приключенческими романами и иной лёгкой литературой. Впрочем, и человек с возрастом теряет способность воспринимать всё так, как в детстве, чувства притупляются, рассудок и анализ выступают на передний план, мешая подчас просто получать удовольствии от книги. Да и темы книг уже не те, чтобы очаровываться и веселиться. Стоит ли огорчаться тому? Вряд ли. Всему своё время.
Но будет неправдой сказать, что среди серьёзной литературы не такой, какая могла бы подарить чувство упоения, наполнить душу неизъяснимым светом и радостью. Такая литература есть. Это литература духовная. Лучшие её образцы. Эти книги не взывают к анализу, не возмущают душу, но наоборот – успокаивают и вносят порядок в царящий в ней хаос. Русские писатели первой половины 20-го века, пережившие ужасы революции и гражданской войны – им, в первую очередь, удалось каким-то чудом сохранить в своей душе нечто, позволившие им написать произведения, наполненный тихой и светлой радостью, радостью, которой нет и не может быть вне Христа. Ни один, даже самый одарённый писатель-атеист не умел создать произведения, дарящего сердцу светлую радость, мир. Да и как бы могли они создать такое, когда ни мира, ни радости не было в бунтующих и непокойных их сердцах? А православные русские писатели оказавшиеся на чужбине, смогли дать пример таких произведений, читая которые, кроме художественного наслаждения, читатель получает и духовную пользу, впитывая, как пересохшая губка, драгоценные крупицы живительной влаги. Иван Шмелёв, Борис Зайцев, Иван Ильин с его книгой тихих созерцаний – вот, литература, дающая отдохновение уставшей от царящих кругом распрей душе, целительная и укрепляющая дух.
Я вспоминаю душный май этого года. Температура стремилась к 3-градусной отметке, воздух был настолько плотен, что казался твёрдым. Но какой дивный запах стоял от цветущих кругом сирени, яблонь, черёмух, от промокшей под недавним дождём листвы! Аромат этот пьянил и кружил голову. Во дворах было тенисто, а оттого не так жарко, лишь местами сквозь ветви благоухающих ладаном тополей просачивались янтарные лучи солнца. Я садилась на скамейку, недалеко от резвящихся в песочнице детей, и раскрывала книгу Бориса Зайцева о Валааме, Алексее – Человеке Божием, Царе Давиде, Святом Сергии, Афоне, Оптиной Пустыни… Эти чудные повествования о святых и святынях сливались душноватым ароматом сирени и тополей, со струящимися нитями солнца, и рождали единый волшебный и прекрасный мир, из которого не хотелось возвращаться. И, вот, оторвавшись от книги, я вдруг поняла, что только что была счастлива: я успела поймать за хвост это стремительно удаляющееся мгновение, узнать счастье в тот миг, когда оно коснулось меня легкой своей ладонью…

Подруга

В то лето она первый раз не смогла приехать ко мне на день рождения. Уехала на юг. Я так привыкла, что летние месяцы мы проводим вместе, но всё однажды заканчивается. У неё – своя жизнь. И в этой жизни есть гораздо более интересные места, где можно отдохнуть. Грустно, но ничего не поправишь… Впрочем, кажется, это был уже и второй раз…
Лето прошло. А она так и не появилась. Не написала, на поздравила, как это было прежде, когда она передавала мне через деда запечатанные скотчем самодельные конверты с письмами.
Всё кончается в жизни. Наверное, и дружба тоже… Я примирилась. Не стала ничего выяснять. Перестала ждать весточки.
Первые выходные сентября выдались по-летнему тёплыми, и мы выбрались на дачу. Забившись в своё «логово», я, по обыкновению, что-то читала. Кажется, роман «Царёва невеста» Вс. Соловьёва… Время от времени я отвлекалась, вспоминая весёлые дни уходящего детства, детские игры, большинство которых проходили на моём, самом «диком» и свободном участке. В этих играх она всегда была заводилой, благодаря огромной энергии и неистощимой фантазии. Мы ведь и писать начинали с нею вместе. Точнее, она начала, а я подхватила. Писали приключенческие романы, рассказы, соревнуясь кто напишет больше и читая друг другу отрывки. За этим занятием проходили дни. Потом она забросила «писанину» (мне кажется, зря), а я и по сей день не могу сделать этого. Мне было грустно, что это лето прошло без неё, что её нет рядом, что она, кажется, и вовсе забыла обо мне.
Внезапно я услышала в лесу хруст веток. Высокая, стройная, быстрая фигура промелькнула мимо забора, решительно постучала в калитку. Вскакиваю, открываю, передо мной – она. Джинсы, тёмная кофточка, лукавое выражение лица, а в руках пакет, который он протягивает мне:
- С прошедшим!!!
В пакете – шкатулка и что-то ещё, но разве это важно? Важно, что не забыла. Важно, что приехала. Приехала подруга. И вечером мы уже отмечали моё день рождения, которое я, как водится, не стала отмечать одна…

Я сижу на подоконнике второго этажа её дома. Это моё любимое место здесь. Я, как кошка, люблю сидеть на подоконниках, ветвях деревьев, немного на возвышении, обозревая окрестности.
Уже глубокий вечер. Мы только что завершили наш «спиритический сеанс». Одна из любимых забав наших. Тут моя роль была главной. Именно у мня хранилась «волшебная шкатулка» (коробка из-под кроссовок) со свечами, гадальными картами, рунами, мелом, «волшебным медальоном со скарабеями для вызова духов» и браслетом в комплекте к нему и прочей «таинственной» чепухой.
В тот вечер «дух» пришёл. По-кошачьи спрыгнул с дивана и чуть не сломал карниз, что особенно испугало моих подруг, одна из которых предпочла уйти сразу. Откровенно говоря, карниз едва не уронила я, неудачно дёрнув штору, но нагло свалила эту проказу на «духа», радуясь произведённому эффекту и своей укрепившейся «славе» «ведьмы».
Свечи уже потушены, окна открыты настежь, «чтобы дух ушёл», как говорит моя подруга. Мы закончили сеанс раньше срока и делать нам решительно нечего, так как все в её доме уже улеглись.
- Дед ликёр привёз, - заговорщически сообщает она. – Рябина на коньяке. Хочешь попробовать?
А неужели нет!
Крадёмся на кухню, достаём рюмки, разливаем и выпиваем мелкими глотками. Вкуснотища! Но в голову ударяет неслабо. Мышцы расслабляются, по телу разливается теплота, и так хорошо и весело становится!
- Ещё? – спрашивает она.
- Достаточно!
- Правильно, а то заметят, что в бутылке мало осталось.
Следы «преступления» немедля убраны. В голове проясняется, я распахиваю окно. Перемигивается разноцветными огнями железная дорога, шумят сосны, рыжая, как апельсин, луна выползает из-за насыпи, пахнет жасмином, куст которого растёт аккурат под окном…
За стеною уже спят, и мы разговариваем шёпотом, вспоминая наши детские приключения и строя планы на будущее. На лавке спит, укрыв морду лапой, кот, иногда нервно подёргивая хвостом. Должно быть, мы мешаем ему смотреть его кошачьи сны. Что-то видит он?
В лесную калитку тихонько стучат. Это за мной. Мне нужно уходить, а так не хочется! Казалось бы, сидела так вечно. Ведь, как говорится, хорошо сидим!

В карты я проигрываю всегда с завидным постоянством, а потому играю всегда безразлично, бесстрастно, без капли азарта. Должно быть, я проигрываю отчасти потому, что не умею сосредоточится на игре, мои мысли уносят меня прочь, я отвлекаюсь и упускаю ход партии. Я проигрываю, даже имея все козыри на руках. Проигрываю в любые игры, даже в те, где всё зависит исключительно от удачи. Однажды я за два дня проиграла всех своих кукол, их одежду, посуду и гарнитур, о чём, правда, вовсе не жалела, считая, что они напрасно занимают у меня места. В детстве сей факт немало огорчал меня, хотя я старательно скрывала это. Посему мне нравились игры «парные» - два на два. Тогда моя неудачливость компенсировалась удачливостью моего партнёра.
В этот раз я играю в паре с ней, что меня особенно радует. Мы заседаем у меня на втором этаже за просторным обеденным столом. За окном – дождь. Играем в подкидного дурака. Кто-то из нас ведёт счёт. Идём ноздря в ноздрю. В противной паре – опаснейший игрок. Её сестра. Младшая из нас четверых, она проигрывает исключительно редко. Сколь неудачлива я, столь везуча она.
Прервались на чай и продолжаем. Они ведут. Нам остаётся только свести игру вничью, но для этого необходимо выиграть эту партию, что, ясно, будет весьма сложно, так как с самого начала я играю без единого козыря, и веер карт в моих руках неуклонно растёт. У моей партнёрши дело куда лучше. Карта хорошая, он легко отбивается, удаётся и мне сбросить балласт. Но, вот, игра подходит к концу. У моей подруги несколько карт, она сейчас выйдет из игры, а я останусь без единого козыря и меня, сомнений нет, «завалят». Предчувствуя поражение, я уже мысленно кусаю себе губы.
Вдруг чувствую, как кто-то под столом суёт мне карту. Вскидываю глаза на партнёршу: она. Беру карту – козырной туз. Тем временем, она как раз завершает последнюю схватку и выходит и выходит из игры, успев по-шулерски подкинуть мне свой главный козырь. Наши противники бросаются на меня, уверенные в том, что отбиться мне будет нечем, но терпят фиаско.
- Откуда у тебя взялся козырной туз?! У тебя его не было!
- Был! Я его берегла! – нагло вру я.
Два шулера, мы жутко довольны, что не остались в этот вечер в дураках. Она подмигивает мне. Мы улыбаемся. Наши противники сердятся, но что нам до этого? «Пусть неудачник плачет!» И пусть раз в кой-то веки этим неудачником будет кто-то другой! Пусть даже для этого пришлось прибегнуть к столь неблаговидной махинации.

…В тот год она впервые приехала ко мне на новогодние праздники. Как всегда нагрянула нежданным ураганом. С ночёвкой.
- Что у тебя за фонарь такой?! – ругается она, растягиваясь на кресле-кровати и указывая за окно.
Прямо за ним, в самом деле, фонарь. Синий, унылый, он смотрит в окно, как вечный страж, каждую ночь.
- Как можно спать с таким фонарём? Ужас… Как в больнице!
А я – привыкла…
Наступили Святки, и весь вечер мы посвятили традиционным в эту пору гаданиям. Она и книжку мне подарила с подробными их описаниями. Книжка эта, к слову, потом мне очень пригодилась, так как кроме рецептов гаданий и заговоров, содержала описания обычаев, верований, примет, характерных для русского народа, и я воспользовалась ими для написания сказочных миниатюр о леших, водяных, домовых и прочей родной нашей нечисти.
Гадали в этот раз на воске, внимательно приглядываясь к фигуркам, поучившимся из него на воде, на картах, на бобах, поставили домовому плошку молока… Сейчас уже и не вспомню, что спрашивали мы, и что было нам предречено. Для нас то была всего лишь милая забава, хотя кое-что иногда и сбывалось…
Задним числом справили новый год, до глубокой ночи смотрели какой-то соответствующий святочным «страхам» фильм. Я уже тогда ложилась поздно и часто страдала бессонницей, а потому движение стрелки по циферблату меня не слишком беспокоило.
И, вот, ночь. Зимняя, ледяная (наутро ударили самые настоящие крещенские морозы по тридцать). Столбик термометра неудержимо скользит вниз, о чём мы не догадываемся. Черно за окном, и фосфорическим блеском сияет синий от света фонаря снег. А фонарь глядит и глядит в окно немигающим глазом. В комнате приглушённо горит лишь одна лампочка, мы закутались в одеяла и разговариваем приглушённо. Говорит, в основном, она. Ей нравится какой-то мальчик (о нём мы, кажется, гадали)… Ночные разговоры всегда выходят душевнее, откровеннее и неспешнее дневных и потому так хороши. Никто не отвлекает, ничто не мешает…
Наконец, её смаривает сон. Я гашу свет, поворачиваюсь на бок. Свистит за окном ветер, грустно смотрит фонарь, спит, положив под голову локоть моя подруга… Я уже знаю, что мне не заснуть до утра, а оно будет ранним, так как она, в отличие от меня, жаворонок (так и вышло: проснувшись, я застала её, штудирующей мои журналы), но это не волнует меня. Этой ночью мне хорошо и светло, и на душе у меня ясно, и не хочется, чтобы этот праздник оканчивался…

Тяжёлыми тучами затянуто небо, вдали грохочет гром. А мы бесстрашно идём город. Этим летом нам отчего-то невероятно скучно, и дни похожи. Особенно скучает она, неуёмная, экспрессивная, привыкшая к активности. Скуку свою она время от времени срывает на других (других двое – её сестра и я), а потому, если она скучает, то я тихо «дохожу» от её скуки, едва сдерживая раздражение.
Единственное развлечение – походы в город. В городе есть магазины. В них можно купить что-нибудь вкусное и какой-нибудь вполне глупый журнал с картинками, полезными советами, модой и прочей ерундой. А, главное, до города надо добраться: перебраться через две железнодорожные насыпи и пробраться по размытой дождями дороге, местами больше напоминающую болото.
В резиновых сапогах идти тяжело. Кроссовки промокнут. Да и жалко их. Жалко и штаны. Потому иду в шлёпанцах и юбке: ноги, которые после таких прогулок часто бывают по колено в грязи, помыть можно всегда. Хотя я взяла зонт, но он нас не спасёт, если начнётся гроза. Мы торопимся.
Денег – кот наплакал. «На мороженое». Его и покупаем в ближайшем магазине. У меня обычай: истратить всё взятое до копейки. И на оставшиеся копейки я покупаю какой-то порошок, который при правильном изготовлении должен превратиться в желе.
Идём обратно. Пустые дворы, вереницы гаражей, мосточек над канавкой, разбитые машины, какие-то парни у насыпи аккурат в том месте, где мой любимый пологий переход… Ладно, как говорил один известный товарищ, мы пойдём другим путём…
Взбираемся на насыпь. С неё крутой спуск. Моя подруга проворно спускается вниз, а я, неуклюжая, цепляясь руками за придорожную траву и кусты, сползаю вниз на корточках.
Последний рывок, и мы – дома! Теперь надо разобраться, как готовить желе. Ура, на этот процесс можно убить день! Хорошо бы к нему настоящей малины добавить!
На этой неделе лишь первые, редкие ягоды малины зарделись на огородах. Наши участки холодные, на них ещё нет ни одной. Значит, надо идти «на дело». Так и пошли. С невинным видом. Вдоль чужих участков, обросших малиной. Нашли с великим трудом штук пятнадцать, разделили на троих. К вечеру желе было приготовлено…
Забравшись на второй этаж, мы располагаемся у телевизора. Каждый вечер тем летом мы смотрели модный в ту пору сериал, мечтая о том, чтобы «эта тягомотина», наконец, закончилась. Этот латиноамериканский шедевр я смотрю уже с ненавистью, ругая его нещадно. Но делать нечего. К тому же коллектив желает смотреть, а цветной телевизор есть только у меня. Правда, этот вечерний сеанс скрашивает мороженое…
Сериал начинается. Мы принимаемся дегустировать желе. Вышло неожиданно вкусно. Действительно, малиновый вкус. Я откидываюсь на спинку кресла. Я довольна. День прошёл без склок и скучных вздохов. Мы сходили в город, не попали в грозу, не провалились в грязь, ничего не повредили себе, спускаясь с насыпи, нашли несколько ягод малины, разнообразили наше меню желе… И даже несчётная серия маразматического сериала показалась мне в тот вечер почти не отвратительной!

Я люблю забраться на дерево и сидеть на его ветке, погрузившись в книгу или мечтая о чём-то.
Пашет жаром июль. Я сижу на ветке яблони, чья кудрявая крона защищает меня от жгучих солнечных лучей. Моя подруга лежит на столе под яблонями, листая журнал. На ней нарядный сарафан, которым она очень хвастается, её золотистую гриву слегка трогает ветер. Сегодня наша четвёрка раскололась по вопросу, чем заниматься. Двое хотели затеять быструю игру, но я отказалась: бегать по такой жаре – это уж чересчур, даже сидеть-то душно (к тому же в таких играх, я, медлительная и неловкая, редко бываю на высоте)… Я хотела играть во что-нибудь «умное», но не желали они. В итоге, они ушли, а мы остались…
Она читает с увлечением. Журнал – взрослый. Где-то он завалялся у меня. Ещё в нём есть прекрасные платья, которые мы воображали на себе, старательно перерисовывали для наших картонных кукол.
- Интересно?
- Ага!!!
Она в очередной раз мечтает стать актрисой или певицей. Втайне мечтаю о том же и я. Но моя мечта – чистая иллюзия. Я слишком знаю себя. Знаю свою паническую боязнь публики, сцены. Я чувствую себя хорошо лишь за кулисами, ставя, организовывая, советуя другим, придумывая какие-то ходы, декорации, но не на самой сцене. Другое дело – она. Она эффектна, она привлекает к себе внимание. Она – королева. А я… Мне всегда нравилась роль шута. Я всегда в тени королевы, и никогда не хочу стать ею сама. Для меня корона слишком тяжела. А ей – в самый раз!
Но, вот, она откладывает журнал, приподнимается на локте, смотрит на меня:
- Надо, чтобы ты написала сценарий, а я бы сыграла в нём главную роль!
Эта идея мне по душе. И мы начинаем фантазировать… О, детские мечты о ярком будущем, что прекраснее вас? Что наивнее вас? Что вас упоительнее?..

Дождь льёт который день. Она грозилась приехать, но уж не приедет – в такую-то погоду… Да ещё с ребёнком! И всё-таки, стоит закряхтеть по дороге автомобилю, как я машинально вскидываю голову и вглядываюсь в серый заоконный пейзаж – а вдруг?.. Нет, не она…

Я сижу на втором этаже, протянув ноги к обогревателю и согнувшись длинным телом над маленьким шатким столом. Я пишу поэму. Поэму из французской жизни (детская любовь моя – Франция!). Трагическую. Кажется, выходит весьма недурно. Я уж разметила, по сколько глав писать в день, чтобы уложиться в намеченный срок. Осталось работы дня на три…
В промежутке между дождём прошлась по улице и снова вернулась к своей работе.
Стемнело рано. Как-никак август. Да и ливень этот! И холод собачий… Черным-черно за окном. Ни звёздочки. Вдруг – машина. Эту машину я узнаю тотчас. По издаваемому движком грохоту. Это их машина! Вскакиваю, сбегаю вниз по лестнице, выбегаю на крыльцо – неужто?..
Машина останавливается о соседних ворот. Открываются дверцы. Да, это она! Кто ж ещё мог отважиться пуститься в путь в такую собачью погоду? Я слышу её зычный голос. Разбирают вещи. Несут ребёнка в дом… Четверть часа, и угомонились. И буря нипочём!
Я поднимаюсь обратно наверх. Прекрасно! Значит, последние две недели я, наконец, отдохну от своего одиночества. Чёрт побери, я соскучилась по моей сумасшедшей подруге! Однако что делать с поэмой? Ведь теперь все дни мои буду расписывать уже не я…
Спина поднывает, но мне не привыкать. Выпиваю стакан чаю, сажусь к столу и за один вечер заканчиваю то, что планировалось на три дня. Убираю тетрадь, смотрю в окно. В соседнем доме, за ветвями сосен горит свет. Потягиваю затёкшую спину. Я счастлива! Я закончила мою поэму. Впереди у меня две недели отдыха. И скучать мне в оные не придётся!

Домашний театр

«Театр» был не совсем домашним. И даже не «театром» в строгом понимании слова. Просто представление, которое однажды на даче давали мы с подругами в моём саду для публики, состоящей из наших родителей, дедушек, бабушек, плативших за «билеты» конфетами и сладостями.
Идея представления принадлежала мне, а возникла она, благодаря книге Астрид Лингрен о Кале Блюмквисте, где трое друзей устраивали точно такое же мероприятие. Я загорелась этой идеей, несмотря на то, что никогда дотоле не выступала ни перед кем и любой публики боялась панически и боюсь до сей поры. Вначале мои подруги не оценили замысла, и я прибегла к подкупу. В то лето мы играли «в деньги», и у каждой из нас было по 10 вырезанных из бумаги монет. И я предложила «заплатить гонорар». После этого дело пошло и вскоре так увлекло всех нас, что платить мне не пришлось.
Вначале была афиша. В ней мы указывали дату представления (на репетиции взяли неделю), стоимость билета и перечень номеров. Писать и оформлять три листка поручили самой старшей из нас – Кристине. Афиши расклеили в трёх наших домах.
После этого начались репетиции – с утра и до вечера. Мы отобрали себе номера: фокусы, песни, частушки, стихи, дрессура… Сейчас не упомню всего. Помнится, я показывала фокус с цилиндром, почёрпнутый некогда у Амаяка Акопяна, и остававшийся моим коронным долгое время, выступала со своим псом, демонстрируя всё, чему удалось обучить его, вместе с Катериной мы пели песню из репертуара Пугачёвой «То ли ещё будет»… Катька ещё пела частушки и какую-то песню, аккомпанируя себе на игрушечной пианоле (реквизит был мой). На этой же штуковине играла и Кристина. Я же постоянно путала клавиши и, в итоге, не стала рисковать, отдав свой инструмент в более умелые руки. Кристина также выступала с фокусами, пела английскую песенку и демонстрировала «дрессированного» кота. Её сестра, самая младшая из нас, читала лермонтовский «Парус». Она же выступала в роли конферансье, по общему признанию, очень ей удавшейся.
Как уже было сказано, репетировали мы целыми днями, перемещаясь из дома в дома, горячо споря, волнуясь перед премьерой. Для премьеры мною была добыта простыня, служившая нам занавесом.
И, вот, настал «роковой день». Я проснулась чуть свет, и первой моей мыслью было: «Зачем я это всё затеяла?!!» Изругав себя последними словами за неумеренную инициативность, я не находила себе места и была уверена, что забуду всё, что можно забыть, и завалю всё, что можно завалить. Но отступать было некуда.
Мы собрались за занавесом, и по лицам остальных «артисток» я поняла, что их мысли сильно совпадают с моими, с одной только разницей: они думали, зачем дали мне себя уговорить. «Зрители» собрались, и «конферансье» объявил первый номер…
Я не могу теперь упомнить порядка номеров. Помню, как мы с Катькой судорожно крестились перед выходом. О, счастье, я не забыла слов песни! Фокус меня волновал мало. Здесь была память рук, а она, в отличие от памяти головы, меня до сей поры не подводила. Я удачно справилась с этим номером, правда, Катькина бабка, усевшаяся сбоку, подглядела мой секрет.
Особенно волновал меня наш вариант «дог-шоу». Своего пса я тренировала давно, и он прекрасно выполнял семь команд, а вдобавок правильно указывал несколько букв и десять цифр (знал «алгебру» и «русский язык»). Выглядело это так: я показывала ему две или три карточки с разными цифрами или буквами и просила указать нужную, и он выдёргивал её зубами. В способностях своего лохматого артиста я была уверена, но опасалась, что внимание публики слишком отвлечёт его и он «завалит» номер. Но мне повезло и тут: пёс отработал на совесть, словно чувствуя «оказанное ему высокое доверие».
Всё обошлось и у Катерины, а «Парус» в исполнении Наташки был встречен овациями и признан к нашей, старших, большой досаде лучшим номером. «Маленьким всегда везёт!» - решили мы, но это ничуть не умерило нашей радости.
Несколько хуже сложились дела у Кристины. Не удался один из её карточных фокусов, а, самое главное, её «дрессированный кот», пойманный с утра и посаженный в рюкзак, чтобы не сбежал, не захотел выступать и, извлечённый из своей «тюрьмы» спешно покинул сцену и свою хозяйку, сопровождаемый смехом аудитории.
После этого Катька шепнула мне:
- Мы с тобой перекрестились, и у нас всё получилось, а Кристина не перекрестилась!
Наконец, представление завершилось. Это было подлинным счастьем! Торжеством! Ликованием! Моя идея удалась, мы смогли устроить это действо, я не «запорола» ни одного номера (воистину Божия помощь!) – что ещё нужно для полного удовлетворения?! Разве что отметить успешную премьеру, чем мы и занялись здесь же в саду, получив приличный «урожай» сладостей за наше выступление. И уже забыт был утренний мондраж, и мы стали фантазировать, какое представление устраивать в следующий раз. Кристина предлагала «Золушку», все тотчас стали оспаривать право на главную роль, а я «застолбила» себе роль мачехи, так как всегда имела тягу играть именно отрицательных персонажей. Увы, «Золушка» так и осталась проектом, и нашей труппе больше не суждено было давать представлений, о чём я сожалею даже сейчас.

Каринское поле

Когда я девяти лет оказалась здесь впервые, я не имела понятия о том, что нахожусь на историческом месте, о том, что на этом поле почти 400 лет назад русский войска разбили польских интервентов, о том даже, что поле это называется Каринским. Но каждый раз, когда глазам моим открывалась эта необъятная ширь с зерцалом озера, обрамлённого деревьями,посередине, с подымающимися местами вековыми соснами, меня охватывало какое-то невыразимое чувство: трепета, восхищения – и душа моя стремилась ввысь, к лазурному небу, замершему над этим пространством.Всем существом я ощущала необыкновенную ауру этого места, и потому меня неудержимо тянуло к нему. Быстро утомляясь даже от коротких прогулок, после долгого «паломничества» к Каринскому полю я возвращалась бодрой, словно зарядившись энергией его. Много позже здесь появился вначале огромный чёрный камень, а после памятный щиток и крест, и я узнала подлинную историю этого места.
И, вот, Каринское поле… Жаркий день клонится к концу, и уже пламенем багровеет на горизонте медленно уползающее солнце. Мы пришли сюда вчетвером: я, моя подруга Кристина, её трёхлетний сын Валерка и её младшая сестра Наташа. Много раз мы бывали здесь прежде, и есть, что вспомнить. Я тяжело переношу жару, но пренебрегаю этим ради этого похода. На мне длинная полотняная юбка, облегающая майка на бретельках, просторная рубаха нараспашку. На ногах – старые босоножки на платформе с отпоротыми задниками. Обувь неподходящая для такой прогулки, обычно от неё быстро начинают ныть ноги, но в этот раз я не чувствую неудобства.
Мы с Кристиной хотим пройти к озеру, где когда-то стояли рыбацкие лодки и цвели кувшинки. Тропинка туда лежит через болото с высокой в человеческий рост травой. Мы идём по дороге и ищем эту тропинку. Наташа отговаривает нас от этого предприятия. Младшая из нас, она всегда была рассудительнее, строже и взрослее нас, взрослых дылд, ищущих приключений. Особенно подходит такое искательство мне, вечно задыхающейся, хилой и умудряющейся споткнуться там, где нет ни одной колдобины. Но никакие проблемы не смогли истребить во мне некоторую долю сумасбродство. Таковым, например, был наш с Кристиной уход на озеро несколько лет назад утром накануне отъезда. Пустынное поле, ни души, и мы – отважные, пробирающиеся к воде. Моя подруга в тот раз сорвалась в воду, и мы сидели и сушили её джинсы, после чего явились домой, где нас уже искали. Наташа, узнав об этом нашем приключении, заявила, что не пошла бы с нами ни за что. Она, конечно, права. Но скучно, люди добрые, жить по правилам! В наше неромантичное время нам нужен хоть иногда глоток романтики! В нас ещё не исчез дух авантюризма, и мы продолжаем совершать «большие хорошие глупости». Поэтому, несмотря на Наташино недовольство, мы ищем тропку к озеру.
Нашли! Гуськом движемся по ней, боясь оступиться и провалиться в болото. Мои ноги облепляют слепни, но, чудо, даже их укусы, на которые я, аллергик, реагирую обычно болезненно, почти не беспокоят меня. Потом я с удивлением обнаружила, что ступни мои сплошь покрыты укусами. И, вот, мы на берегу! Перед нами сияющее озеро, лодки. Мы делаем фотографии на память и пробираемся обратно на дорогу.
По этой дороге мы доходим до мемориала: камень, щиток, крест. Тут же живописные пни, напоминающее языческое капище, сосны… Очередная фото-сессия, и мы отправляемся обратно. Обратный пусть – вниз. Впереди за перелеском гаснет солнце, плывут облака.
- Солнце спать ложиться, - говорит мне Валерка.
Я ненадолго останавливаюсь на возвышении, переводя дух, стараясь унять колотящееся сердце и оглядывая в очередной раз всю панораму, открывающуюся взору с этого наблюдательного пункта. Разными цветами огнится небо, дремлет сияющее озеро в окружении деревьев, вздымаются ввысь сосны… Я смотрю на эту картину, и в памяти моей возникают строки Николая Рубцова:
Взбегу на холм и упаду в траву,
И древностью повеет вдруг из дола,
Засвищут стрелы, будто наяву,
Сверкнёт в глазах кривым ножом монгола…

Тишина

…Нигде не слыхала я такой изумляющей и пугающей даже вначале тишины, как в Ростове Великом. Мы въехали сюда в полдень, ненадолго лишь прервав путь, чтобы полюбоваться необыкновенному простору Плещеева озера. Солнце отражалось в водах его, и у берега мальчишки выволакивали из зарослей камыша свои лодки-плоскодонки. Далеко-далеко тянулась зеркальная гладь, смыкаясь на горизонте с небесами, упраздняя грань между земным и небесным… А я так и не нагляделась на него вдосталь, торопясь повидать Кремль. Для чего мы спешим всегда?
А дальше был город. Хотя стояла, как помнится мне, суббота, улицы его были пустынны и беззвучны, словно вымерло здесь всё от неведомой эпидемии, словно город погрузился в летаргический сон. Низенькие, обшарпанные дома также не выдавали признаков жизни. И тишина стояла такая, какой и на ином погосте не вот застанешь. Кольнуло даже: не беда ль здесь стряслась?
Но, вот, показались стены Кремля. И в этот момент весь воздух дрогнул и наполнился самым прекрасным, должно быть, звуком – звоном колоколов. Как теперь помню, двор монастыря, залитый солнцем, белые стены, блестящие в лазурной выси кресты и причудливая песнь колоколов… И я стояла посреди всего этого, и было мне до того хорошо, что, казалось, век бы так и стоять, не сходя с места, и слушать, слушать. И теперь нет-нет, а придёт на ум: когда бы остаться там! Насовсем! Среди той целебной тишины, нерушимой… И слышится мне светлый благовест, бальзамом пролившийся на истерзанный воплями сирен слух, на усталую от шума душу…

Пирожки с капустой

До Суздаля ехали мы на машине. Мимо нас проносилась во всём своём разнообразии Владимирская область. Машин на дороге практически не было, а потому ехали мы быстро, что, однако, не помешало мне отметить и привычное запустение сёл, и расплодившиеся, как грибы после дождя, шашлычные, в которых, по обычаю же, отмечались свадьбы, и невесты в белых до пят платьях, подметая подолами дорожную пыль, грызли жёсткое мясо прямо с шампуров (никогда не понимала этой традиции,неужели нельзя отметить столь значимое событие в более пристойном месте?), и красочные плакаты с рекламою вилл, коттеджей и таунхаусов (ближайший «таун» при этом находился километрах в пятидесяти), и поля со скатанным в рулоны сеном, и дымящие торфяники, проезжая мимо которых, нам приходилось затворять окна, и скучные, обшарпанные стены маленьких городков, и редкие церквушки, на многих из которых (отрадная черта!) удосужились-таки установить купала и кресты, и ещё много чего.
Мы миновали Владимир, мельком разглядев Золотые Ворота и Успенский Собор. Ещё примерно час езды и, наконец, Суздаль! Мы проехали по центральной улицы, которую не пойми зачем обозвали-таки в честь вождя мирового пролетариата. В этом удивительном городке, кроме этой несчастной улицы нет больше ничего, что говорило бы об истории минувшего века. Патриархальность во всём. Это даже и не город, но огромная, великолепная деревня улучшенной планировки. Такой была Москва века два тому назад. Деревянные домики с резными ставенками и наличниками и резными же воротами, ни единой каменной глыбы во всём городе! Чистота, какой мало где теперь найдёшь. Нет, не хотела бы я жить ни в Париже, ни в Питере, а предпочла бы поселиться здесь! Далеко-далеко виден горизонт, воздух чист и прозрачен, так как здесь и машин-то почти вовсе нет, и большинство жителей ездят на лошадях. От монастыря к монастырю курсируют пролётки, с вдоль реки скачут верхом босоногие мальчишки, загорелые и здоровые. И соборы, монастыри, церкви – их тут не счесть. Повсюду поблёскивают кресты и купола, а с колоколен разносится малиновый звон, ласкающий слух. Такого звона не услышать в городе! Там заглушат его сирены, моторы и т.п. А здесь этот звон оглушает, проникает в тебе, пьянит…
Суздаль – заповедник Святой Руси. Приезжая в него, вы соприкасаетесь с той нашей родиной, которая давно уже канула в лету и сохраняется только здесь. А в этом заповеднике есть свой заповедник – Музей Деревянного Зодчества, состоящий из двух замечательных церквей, без гвоздей построенных, купеческого и крестьянских домов. В домах всё сохранено в соответствии со стародавними временами: посуда, печи, полати, лукошки и прочая утварь, детские люльки, вышитые лоскутные одеяльца и рушники. В одном доме стоит ткацкий станок, а перед ним – «ткачиха». Она, как и другие «хозяева домов» облачена в старорусское платье: сарафан, кокошник. Открытое русское лицо, ясный взгляд…
Выходим оттуда – окружают нас бабушки с пирожками и блинчиками, кои заканчиваются у них уже к обеду. Бабушки тоже, как с картин русских религиозных художников, улыбчивые, светлые. И говорок у них не наш, другой какой-то, позабытый. Мы покупаем пирожки с яблоками, капустой и мясом и идём к реке.
За рекой возвышаются белые стены с синими куполами – Суздальский Кремль. Над нами нависают вязы, изредка шумя длинными своими ветвями, вода – прозрачная, так что видать дно, а посреди реки – лилии, белые, красивые… Шумит ребятня, играя в очередную игру, на другом берегу кочуют пролётки, и мимо нас летит вороной конь, а верхом на нём мускулистый парнишка, сбросивший от жары рубашку. Он похлопывает коня по шее и смеётся. И конь радостно ржёт в ответ. Где вы ещё увидите такое? А мы едим пирожки, вкус которых не сравнится, пожалуй, ни с каким другим. Эти пирожки лепили и пекли добрые люди, пекли, как для родных детей и внуков, а не как для продажи, пекли вкладывая в них всё своё тепло и любовь, и оттого-то они так сладки, так удивительно вкусны. Пирожки с мясом, с яблоками, и, особенно замечательные, с капустой. И аромат долго ещё щекочет нам ноздри, а над нами, по синему небе плывут белые-белые, как снег, облака, позолоченные по краям жарким солнцем… У нас впереди почти целый день, день, проведённый в ином веке, будто перебросила нас туда машина времени, день, проведённый в сказке, день, проведённый в Святой Руси…

О творчестве

Н.В. Гоголь сказал однажды, что самыми счастливыми минутами егожизни были те, в которые он творил. Ровно то же самое могу я повторить о себе. Наверное, есть две муки, сладость которых может поспорить с любым наслаждением: муки любви и муки творчества. Муки эти родственны, потому что в любви, настоящей любви, человек, даже не имеющий особых талантов, становится творцом, а любое творчество, настоящее творчество, имеет источником своим любовь. Любовь к человеку, к Родине, к Богу…
Первое счастье творчества есть преодоление себя. Отключиться от всего внешнего, суетного, забыть свои трудности, призреть недуг и погрузиться в творчество. На это время все заботы, болезни и прочие отвлекающие факторы отступают. Для меня первым симптомом выздоровления после той или иной болезни становились первые написанные строки. Я ещё не могу читать, ещё едва держу ручку, ещё в голове царит туман, но в этом тумане рождаются новые строфы, и, не видя листа, дрожащей рукой я вывожу их прыгающим почерком, боясь забыть, эти строфы я хранила в памяти в самые тяжёлые часы, в полубреду, хранила, ожидая мига, когда смогу удержать ручку и записать. И, вот, они записаны – радостные, светлые строфы – и перечитав их, я понимаю, что теперь дело пойдёт на лад. Творчество всегда было и остаётся для меня лучшим лекарством, а иногда и просто спасением. Писать–дышать–жить – формула моей жизни.
Великое счастье творить исключительно по вдохновению, когда неведомый голос нашёптывает тебе строки, когда всё рождается одним выдохом полной груди, и каждая фраза оказывается на своём месте. Так пишутся стихи. Их, пожалуй, и нельзя писать иначе. Лев Гумилёв отмечал, что умение рифмовать не есть ещё поэзия. Хорошо рифмованные строки, рождённые сухим умом, будучи даже очень хорошими, не станут поэзией в полном смысле слова, потому что поэзия – это душа, зарифмованная и перенесённая на бумагу. Невозможно писать то, что не чувствуешь. Даже если напишешь, выйдет лживо и пусто. Плох проповедник, не исповедующий того, что проповедует. Плох поэт, который не чувствует того, о чём пишет. Им не будет веры.
Однако, вдохновения всё же мало. Даже для поэзии, где нужна зачастую ещё и отделка, «огранка». Для прозы же не менее важно трудолюбие и терпение. Особенно, если случилось взяться за крупное произведение, за сложную и больную тему. Тут уж нельзя отвлекаться и размениваться, тут должно вжиться в чужие судьбы, в тот мир, о котором предстоит говорить, пропустить через себя и почувствовать то, чем живут твои герои. Это подчас и больно, и тяжело, но необходимо. Такая работа может напоминать лёгкое помешательство. Я почти забывала всё окружающее меня, переносясь в мир своей книги, вся жизнь моя подчинялась ей: я либо писала её, либо обдумывала, а во сне мне снилось то, что я описывала. По окончании такой работы чувствуешь себя вымотанной, но мало, что может сравниться с тем счастьем, которое испытываешь от того, что тебе хватило сил совладать с такой махиной, ничего не забыть, не охладеть и окончить свой труд. В этот момент даже не думается о том, напечатают ли, как примет критика, а только потираешь руки и вспоминаешь Пушкина с его крылатым: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
И всё-таки соприкосновение с трудными судьбами, с трагедиями, с болью нашего последнего безумного века оставляет подчас горький осадок и его хочется смыть чем-то. И я погружаюсь тогда в свой любимый 19-й век. Полушутя, я иногда говорю о себе, что живу в 3-х веках: в 21-м – телом, в 20-м – душой, а в 19-м я отдыхаю от этих двух. А ещё можно написать сказку. Сказка хороша тем, что в ней реальность можно представить образно и исправлять её по своему произволу, как никогда не возможно в реальности, воплощать мечтаемое и тем лечить душу от поранений настоящего.
Творчество – священнодействие. Поэт сказал: «Служенье муз не терпит суеты…» И был прав. Дар творчества даётся человеку не для зарабатывания денег, роскоши, славы, не для утоленья собственной гордыни, не для разрушения, не для каждения князьям мира сего, а для служения Тому, Кто даёт его. Лира должна звучать во славу Того, Кто дал её на время в руки поэта.

Счастье и Родина

Что такое Родина? В самом простом понятии, земля, на которой ты родился. Но более того – место, где ты хотя бы однажды был счастлив.
Я родилась в Москве, но никогда не ощущала этот город родным. Москва город мировой, в ней не чувствуешь себя дома. А, главное, очень мало счастливых минут связываются у меня с этим городом.
Родина – отчий дом. Место, с которым связаны самые дорогие твои воспоминания. Вспоминая самые счастливые мгновения своей жизни, я нахожу, что большинство из них приходятся на время, проведённое на даче. Именно здесь мгновения не просто оставались мгновеньями, но перерастали в часы, дни, недели, месяцы. Здесь – моё родовое гнездо. Мой отчий дом. Родина моей души, вырывавшейся на волю именно здесь. Здесь я дышала полной грудью, здесь я жила целиком в настоящем, и оно было лучше даже вымышленного.
Если меня спросят, что такое моя Родина, я никогда не назову Москвы. Я уже ответила на этот вопрос стихами: «Я родом из владимирской глуши…» Как вы думаете, что вспоминалось русским изгнанникам, в первую очередь, при слове «Родина»? То место, к которому они были привязаны больше, чем к другим, их отчий дом. Место, которое терять больнее всего. И я знаю точно, что, окажись я в изгнании, то не Москва снилась бы мне, а мой дачный домик под сосновыми сводами, перед которым дни и ночи идут поезда, Каринское поле с сияющим диском озера, белые стены Александровской слободы. Именно этот сон вижу я долгими московскими зимами, именно туда рвусь из каменных джунглей. Там моя духовная Родина, там для меня положено начало той большой Родины «с крылатым именем – Россия», без которой нет ни моего творчества, ни меня самой.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 18.05.2020 Елена Семёнова
Свидетельство о публикации: izba-2020-2809823

Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра


















1