Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. V.3. Поля горелых куличей


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. V.3. Поля горелых куличей
 

V. 3. Поля горелых куличей

Ч
то скрежетало во тьме, непонятно. Прорубь на месте, все тот же неподвижный лед. Солнце всходит, как тусклая лампа. Были и шпалы, прочерчены тонкими перьями.

Есть, правда, сдвиги, но только у мыса. Там, где березы вчера отражались. Выползла льдина – за мысом стоит:

– Может быть, ей предназначено?

Зима еще имеет кое-какую власть – остановила льдину и прорубь заморозила. Так что я все измерил как обычно. И как обычно:

– Лампа и перистые шпалы…

Дома пью кофе, смотрю на багульники:

– Вроде, поярче становятся…

Так же сидел у букета в апреле? Может, Кольчему так надо.

И лепестки, как хотят, расправляются! Может– и правда:

– Сиди и смотри…

И просижу! Интересно, что будет. Где еще, кроме Кольчема.

Только в Кольчеме такое возможно. День – и глава, а вчера, так и две:

– Выпустить птиц…

Я о пленных желаньях, тех, что «в миру» не расправятся.

Где еще можно рассказывать день? Я, например, не сумел бы:

– Транспорт?

Попробуй! Бумага не стерпит. Да и другое, как транспорт.

Нет, только здесь! Только здесь целый день:

– Просижу целый день у букета…

И исполню, наверное, вскоре, когда день без подобных вопросов.

В лепестках и ответ в данном случае:

– Глыбы, грохот, напор…

И еще – капитан Гаттерас? Не сочтешь, сколько лет это пряталось. Не поймешь, почему так сегодня.

Ведь фигуры плывут к Удылю? И какой бы там ни была лампа, фон небесной дороги был синим. Ну, не синим, а все же – небесным.

«Встань и ходи» – императив такой? Весьма категорический, из лепестков возникший. И хорошо, что можно подчиниться, ибо, как сказано, нигде, кроме Кольчема.

Сих мест опыт печальный – дуплянка и кладбИще. Остановился только у залива. И то лишь с тем, что в воду лезть не хочется. Пиратик – тот вообще не одобряет.

Енот! Енот! Вдруг слышу – заскулил. Так он вчера на бабочку:

– Ну, просто умирает?

Навел бинокль – енот мой под березкой, а на развилке выше – "зверь бурундук" в полосочку.

Спокойно смотрит бусинками глаз. Я тронул ветку:

– Смотрит…



Тогда я чуть сильнее. И он, как акробат, мигает уж с былинки. Хвост в редких волосинах:

– Зацепился?

Вот фокус – невесомый акробат! Перелетел с былинки на былинку, а та – хоть бы качнулась:

– Пиратик, не скули!

Ты никакой охотник. Вообще, пошли отсюда.

Дорога к озеру – одно воспоминанье. Болотца, кочки – все это замерзшее. Но я и прорубь ковшиком сегодня пробивал. И солнце вылезло какой-то тусклой лампой.

Болотца нам форсировать. Глубины неизвестны. Ломай ледок – спускайся в любом месте. Вода уже знакома:

– Ботфорты обжимает…

Резина мокроступ, ботфорты Петра Первого.

Типчики-типчики-тип-типи-типи! Ломаю лед, фонтаны выбиваются. И птиц неведомых такие переливы. И обещанья неба – оправдались.

Ломая лед коленями, иду. Люблю, когда случается:

– Стоишь перед Судьбой…

Еще лишь шаг? По мелочи, конечно. Но дальше заливает петровские ботфорты.

От шага и зависит, например, каким быть дальше дню:

– Зачем лугам промокший?

Сиди перед букетом, философствуй? Суши штаны на слегах возле грядки.

Типчики-типчики-тип-типи-типи! Неведомые птицы:

– Невидимые, правильней…

Одна почти что рядом сказала очень явственно:

– Девки! Бабье – ууу-уть!

Но гусики зато – над самой головой. Меняя направленье –

– Ниткой, клином…



Их благородный крик, их звонкая вибрация? Их прерия, кисель
небесно-синий.

Стою? Стою по пояс, как некогда в протоке. Давление воды, ледок и неизвестность:

– Стою в болотных дебрях…

В том «царстве водолюбов», о чем так хорошо читаешь у Нечаева.

Еще не разошлась небесная дорога. Но перья рельс и шпал размазаны по синьке. Эльбрусы, арараты – поплыли над тайгой. Над ярусами, тоже – уже как бы висящими.

Я не рискую вОлнами Кон-Тики. И пробую одно болотце за другим. И так же – примерно за Ковригой, испытывая царство водолюбов.

И всюду шаг решающий не делаю. Болотца одинаковы:

– Цепочка вдоль тайги…

Я все приберегаю «рогатые чилимы», согласно предсказаниям Нечаева.

Сначала плети – желтые и жухлые. Скопленья пузырей:

– Поддерживают плети?

Я бы не стал о них, но на предметном столике разложены рогатые орехи.

Ледок – предметный столик. И черные орехи, конечно же, притягивают солнце:

– Каждый в своей проталине…

Да, как и на Ухте, где лед с недавних пор иссечен письменами.

Что толку в восклицаньях? Но на предметном столике действительно рогатые чилимы. Ледок как бы – с узором чемоданным. И плети обесцвечены, и пузырей скопленья.

Те, что лежат и плавают, пустые. А полные воткнуты – там, где-то под ботфортами.
Но там глаза янтарные мерцающе пугают. И не купаться же – в сияющей болотине.



Аир, цициния, русалочий цветок? Специалист легко бы разобрался. Конечно, не сейчас. Сейчас все – только плети, которые опутывают ноги.

Но если доживу до летних дней –

– Тут не нужна и лодка…

Чтоб бродить? Выстраивать гипотезы на грани чертовщины, сверяясь постоянно с той книжечкой Нечаева.

Нимфейницы, наяды, эвриалы! Действительно названия заманчивы:

– Как раз, что надо…

Вот образчик логики:

– Наяды разве водятся в болоте?

Значит, тут озеро! Озерная цепочка. И под Амбой, как помнится, такая же:

– Предгорные цепочки…

Цепь озер? И все такие же, наверняка чилимные.

Озера – Лебединое, Чилимное? Чилимное вот это:

– Отныне им и будет…

Чем не название, пока я здесь, в Кольчеме? И что особо ценно, тут не нужна и лодка.

Отсюда открываются три пирамиды Чайных. Центральный вырез самый, пожалуй что, эффектный. Я это потому, что далеко забрался, а Чайные всегда эффектнее сегодня.

Сегодня обещания – как будто исполняются:

– Кисель небесной синьки и переливы птиц…



Хоть солнце выходило тусклой лампой и ореолы держатся уже который вечер.

Но если уж тайфун, то не сегодня:

– Ледок – предметный стол с разложенными плЕтями…

Узоры чемоданные – ну, или там портфельные. Припомните такие на кожгалантерее.

Посередине – пятна малахитные, а в глубине – кошачии глаза:

– Реликтовые плети…

Эффектны даже жухлыми? Изломаны и держатся воздушными шарами.

Знакомо, между прочим:

– Тоже буддийский символ…

В моей коллекции – такое же на склянках. Да, селадоны с плЕтями:

– Болотная глазурь…

«Квадратные соцветия» в листочках треугольных.

Я доскажу, поскольку – не миновать Хабаровска:

– Чардымовка, Плюснинка…

Речонки-ручейки? Я точно помню – видел! Плюснинку и Чардымовку. Теперь они в трубе, и там теперь бульвары.

Домишки деревянные сменились на «хрущевки». И вот ведь удивительно – торец одной хрущевки:

– Болотная глазурь?

И водяной орех, реликт маньчжурской флоры:

– Чилим, если хотите…

Торцу я удивлялся, но не сфотографировал. А хорошо задумано:

– Реликт маньчжурской флоры…

Но чтоб понять такой вот – торцовый смелый замысел, мне надо оказаться в болотине сияющей.

А я не рад как будто? Стараюсь, как могу. И не моя вина –

– Что дважды не войти…

Ну да? Ну, да – в одну и ту же воду. С кошачьими глазами и с тем предметным столиком.

Люблю, когда случается:

– Залился, разумеется…

Но все-таки, по совести, Кольчему так и надо. Сидеть бы у букета. Чилим, правда, случился, но и печенки смерзлись окончательно.

Зато мы уже в вейниках:

– Насупливай ботфорты…

Умойся и стряхни аиры и цицинии:

– Типчики-типчики-тип-типи-типи!

О девках, разумеется, ни слова.

И – в золотые волны? Но сразу за полосочкой – горелое пространство, где погуляли палы. И кочки:

– Словно головы арапов…



На удивленье – в шахматном порядке.

Пират весь вымазан «горелым веществом». Стал черным даже там, где он обычно белый.

Догнал меня и молит отдохнуть. Идем уже, наверно, больше часа.

И Чайные закрыты – уже которым мысом. Тут на их месте – новые и новые. Такие же обрубки и разрезы. Такой же снег в распутстве поднебесном.

Да, тут пустыня черная:

– Арапы, куличи…

Но ручейки чистейшие нам тоже попадаются:

– Представьте эту воду среди пепла…

Чистейшая кристальная живительная влага…

И кочки, черт дери! Правда, не столь высокие. Но синева качается и кажется налитой:

– Забудешь, куда шел…

Качается, струится? Я только лишь держусь прохладой Поднебесья.

Но есть предел горелым куличам. И поперек пути – те самые вазоны, которые так жадно рассматривал в бинокль. Кусты (почти деревья) корзиночного тальника.

О мудрости житейской – опять же и еще, что дважды не войти в одну и ту же воду:

– А я входил!

И поле перешел. И все же жив как будто, и мой Пиратик тоже.

Возможно, мы петляли по головам арапов. Тут, правда, очень плоско:

– Но два часа петляний?!

И гарь отсюда – вовсе не пространство? И там, к Ухте поближе, всё золотые вейники.

И думаю, что тут – не рукотворный пал. Конечно, поджигали специально, но ведь не здесь же:

– Ветер тогда от Удыля?

Нет, тут Дракон, дракоша первомайский.

Луга тогда горели и раздувались ветром! И вихрь, по-моему, летел как раз сюда. А здесь – такая пища для тепловой машины:

– Дракон взревел от радости, выбрасывая пеплы!



Но здесь и снежный вал, тут и конец Дракону? Перелететь вазоны, возможно, и под силу. А там – уже Удыль, сверкающий по-прежнему:

– Дракон же – существо нематерьяльное…

Да, снежник, снежный вал:

– Но что за снег…

Зернистый, с сажей смешанный, тяжелый. Если разрыть, однако все же чистый:

– Голубоватый от небесной синьки…

Мы рыли, растирались, воспрянули душой. Мы ели фирн с печеньем. На фирнах возлежали. Пират так и уснул, а я смотрел сквозь тальники:

– На Южные моря…

При синеве отчаянной.

Мы в окруженье гор:

– Шаман, еще Шаманчик…

Амбы и Чайные – уже не те кольчемские. Но те же взрезы, те же – обрубки толстых дам. Масштабность и распутство:

– Смыкаются системы…

За озером распутства еще синей и алчней. Висят над этажами и в небе растворяются:

– Кисель небесной синьки…

Я вновь на Удыле? И то же окруженье, лишь только попонятней.

Но никаких громад и напираний– до Удыля лишь супеси в каких-то шестигранниках. Тоже пространство видимо, поскольку еще площе:

– Ни кустика, ни травки…

Только супеси.

Ухта налево мыслится, но где – тоже не видно. Зато ближе к тайге (там, где была дорога):

– Кипение флюидов?

Разлитая вода и масса всякой птицы, едва ли не орланов.

Птичий базар! И крики:

– Как будто выражаются?

Я рад бы приобщиться, но время-то за полдень. И не затем я здесь:

– Тут уж одно…

Я выбираю глыбы ледохода.

Мы за вазонами, на плоскости бесплодной. Супеси, ил:

– Где озеро?

Со снежника сверкало, но тут я не уверен – лишь ил и шестигранники. Растресканность, бесплодность:

– Пустыня желто-серая…

Но гуси пролетают – туда, за горизонт? И я еще упрям в своем стремленье. Ил еще плотный, так же – разбит на шестигранники, которые типичны для асфальта.

Собственно, ил? Да тут и думать нечего:

– Это трещины дна Удыля…

И мы уже давно идем по дну? И только потому здесь ни травинки.

Тут было озеро! За зиму только вытекло:

– Куда-то отступило…

Я думаю, что вправо. Там, где была дорога, вход в Удыль, ведь у меня лишь зимние понятья.

Ткнул палкой в узел трещин:

– Плоско, плоско…

Такие шестигранники бывают на асфальте? На площадях, если на то пошло, как результат явления контракции.

Граница, безусловно, по вазонам:

– Ну, стой, скрестивши руки?

Я и стою, скрестивши. На серо-желтом иле, где ни пучка травы, лишь эти шестигранные разломы.

Да и колодины давно бы мог заметить! Здесь было-таки озеро – наверно, только осенью. А то бы лед остался:

– Хоть что-то да осталось бы…

Лежат, правда, колодины – еще с тех пор знакомые.

А может, и не так уж все нелепо:

– Удыльская депрессия…

Дерсу Узал рассказывал, что знает выход нефти, и обещал сводить. Возможно, что разлом, как север Карафуто.

Возможно, что тут нефть – под супесью и илом. Ткнул палкой еще раз:

– На всякий случай?

Ударит ли фонтан, как в «Лимонадном Джо»:

– Смесь номер три!



Переставляй акценты.

Навряд ли что-то ценное, хотя бы мало-мальски:

– И птицы бы так шумно не базарили…

Была бы нефть, давно бы уж «освоили»? И я бы не стоял, скрестивши руки.

За Удылем туманности. Густеет синева. И как всегда, когда поближе к вечеру:

– Я «капитан»…

Не Немо, разумеется, но у меня Дерсу проводником просился.

Стоял, стоял и вдруг большими буквами пишу:

– Прощайте, Южные моря…

И быстро ухожу – туда, к полоске тальника, еще набитой снегом, как зимою.

Гусей я не считаю, но мы согнали чаек. Еще был и ранет румяный, с хохолком. А раскопаешь снежник:

– Да, что там говорить…

Не серо-желтый ил:

– Голубизна небесная…

Решаю прижиматься к Ухте, где меньше гари. СамОй Ухты, конечно, не увидишь.

Она за прерией, почти у горизонта, очерчена такими же вазонами.

То золотые волны, то – снова куличи. И всюду:

– Типи-типи…

По-прежнему невидимы? Вазоны стали черточкой – теперь опять далекие.
Теперь опять:

– Рассматривай в бинокль…

Там надпись на илах большими буквами. В мой рост, откуда-то подобранною палкой:

– Теперь уж не исправишь…

Амур – козырный туз? Да и вообще – никто не прочитает.

Но Южные моря – откуда это? Заметьте, второй раз и второй раз – без связи. Наверно, ранг не тот, но что-то померещилось, как в лепестках багульника, в моем букете утром.

Утки, ранеты и гусики-лебеди:

– Плавали горы, и птицы кипели…

Вал, между прочим, где мы отдыхали, тоже – в кипенье флюидов.

Так что – свой ранг? Не такой, но не ниже:

– Стоило лишь переставить акценты…

Собственно, я – только этим и занят:

– Знал еще, стоя в чилимах?

Типчики-типчики-тип-типи-типи! Опять сияют Чайные прохладой эскимо. То рать круглоголовых, то – спелой ржи прически. Чистейшие ручьи не пропускаем.

Да, тесно негры вкопаны. А там, где не сгорело, прически эти типа «ах, я у мамы дурочка». Кой-где опять шагаешь по головам арапов.

– По плечи, вроде – в шахматном порядке…

Но о таких прическах не мечтать даже отпетой самой и последней:

– Сноп золотой…

Метелки у лица:

– Волнуйся, океан с плота Кон-Тики!

Ближе к Ухте и больше ручейков:

– Как тут легко взмутить кристальность влаги?

Но ведь и время есть, чтоб отстояться. Бежит, как ртуть, среди горелых кочек.

Тут и озера стали попадаться. Иные и заметишь-то лишь потому, что гуси:

– Гусь одинокий, чайка одинокая…



Сейчас я о том озере, где чайка.

Во-первых, отражения – высоких колокольчиков (конечно же – сухих и прошлогодних), горелых куличей, небес лазурных. А во-вторых –

– Какой же я весь грязный!

Тщета моих купаний возле печки? При свете дня – я грязный и закОпченный. И почему-то раньше не обращал вниманья, хотя, клянусь, купался регулярно.

Я тру себя мочалом элодейным – в едва растаявшей тарелке Поднебесья. И отраженья дергались гигантскими амебами. Я трусь и думаю о нематериальном.

Драконы, айсберги и эти вот двумерцы? Двумерцы настоящие:

– Им толщина неведома!

Два измерения, в которых они могут – змеиться, округляться –

– Не ведая о третьем?

Свобода растяжения, свобода округления! И я, как Гулливер, их созерцаю. Двумерцев, мыслимых как некая абстракция:

– Однако же – наглядней не бывает!

У Честертона есть о чудесах. И самое в них странное, что «все-таки случаются». И почему-то здесь, в небесном блюдце, хотя амебы всюду по Амуру.

Мочало элодейное? Припев:

– Не торопись!

Здесь просто издевательство над собственным скелетом! Но я не торопился:

– Свидетели – двумерцы…

А почему, скажу, когда настанет время.

Сейчас – близость Ухты и зеркала небесные. Иду от одного небесного к другому:

– Помахивая бодро ботфортными ушами…

Мне уже много легче, ведь чудеса случаются.

Вот это, например? Окружность идеальная. А в центре – пара веточек:

– Цветенье краснотала…

Мохнатики зеленые, но кое-где и желтые. Не торопись:

– Залезь в эту тарелку…

Тарелка не двумерная, но все-таки тяну –

– Тяну, чтобы испачкать нос пыльцой…

Почувствовать щекой, как холодит мохнатик? Проникнуться весной без оговорок.

Тянул я осторожно, стараясь не сломать. В который раз залило мокроступы. И получил свое:

– Испачкал-таки нос…

Кошачьей желтой лапкой холодило.

Забыть себя, утратить содержанье? В Кольчеме часто сам участвуешь в картине:

– Ты сам деталь…

Участвуешь и смотришь – в согласии с деталями и, наконец, счастливый.

Мохнатик, правда, вот – не очень-то кольчемский. И я не поручусь, что так к нему тянулся – как раз поэтому:

– Я знал, что холодит…

И запах знал – весна без оговорок.

Теперь вот так – в ушастых мокроступах? Кольчем мой не имеет аналогий. Тут все с акцентами, на все своя гармония, которой подчиняешься –

– А по ночам мечтаешь

Конечно, в твоей власти – не обращать вниманья. Или вообще не ездить, тем паче – на два срока. Не зная, куда едешь:

– Сталуют – не сталуют…

Мне тишины хотелось! Хотелось одиночества.

Два срока пролетели, и тишина была. И каждый день –

– Всё новые детали…

Я только тем и занят, что их не пропускаю:

– Переставляй акценты?

Ну, что ж – переставляю.

Но я консервативен! Нет, нет – и прорывается:

– Мохнатик – через головы арапов…

Да, этому не надо кольчемских оговорок! Он, видите ли, сам – в ушастых мокроступах.

Хожу в небесном блюдце. В согласии с деталями:

– Еще один мохнатик…

Что дальше, я не знаю. Вернее – знаю то, что сердце уж оттаяло. И я – такой счастливый. Здесь, в рамке краснотала.

Но все равно придется – оправдываться в чем-то. И если не сейчас, то когда свет потухнет:

– Так надо для Кольчема…

Чтобы не врать себе, чтобы мечтать с открытыми глазами.

Но я забыл себя:

– Стою, как мудрый аист…

Приятно подчиниться обстоятельствам, а уж таким – тем более. Тут вовсе не утрата – двумерцы просто так не замечаются.

Кольчем велит стоять, как мудрый аист, не зная, глубоко ли подчиненье. И говорить лишь то, что сейчас думаешь:

– Остаться бы мне лучше у багульника…

Еще деталь – капроновый чулок, набитый лягушачьею икрою. Нельзя его вытаскивать – в нем нечто от медузы:

– Согласен, что тут тоже недосказанность…

Пустил чулок в коричневый настой. Пустил:

– Заголубело…

Червяк с икрой прозрачен. А ранняя луна (вернее – месячишко) уже стоит спокойно над Амбами.

Глаза озер –

– Глаза небес и тальника…

Я, как и дома, вижу их присутствие:

– Их взгляд благожелателен?

Тут не кривят душой. И с этим – вылезаю из тарелки.

А над амбаром – груды облаков:

– Кольчема зеленеющие склоны…

И на челне колдуньи – компания с гитарой. Я с ними не знаком и им не интересен.

Приехали на праздник Первомая? Одеты модно, чуть ли не подчеркнуто. Репертуар не шлягерный:

– «Джэз ауэр» Конновера?

Но все сплошь – волосатики. И все – не без надменности.

Наверное, в Кольчеме сейчас и «обезьянки», ради которых шли лихие лесовозы:

– Дошли ли, неизвестно…

Несли запасы браги? Хоть бригадира-то, надеюсь, утопили.

А эти – тихо звякают гитарой. Насмешливо глазами проводили:

– Кольчемцы ли они?..

И как тут появились? Пешком, что ли, сюда от Богородского.

Насмешка, вероятно, относится к ботфортам. Я плохо их «насупил». Чужак, кроме того:

– Колонизатор…

Конечно же, чужак в их неолите. Тип пришлый, подозрительный, хотя и безобидный.

Я это понимаю, но, если уж на то, они в моем Кольчеме – тоже лишние:

– Гитара, волосатики?

А впрочем, пусть себе – тут завтра будет вновь мечтательно и тихо.

Мой дар стоит на полке, как цветы. Вера Семеновна (с ее улыбкой мумии) мне выдает тушенку:

– Сразу четыре банки?

Несу, не веря редкостной удаче.

И тот Иван-охотничек, муж Аллы, выносит пару щук и обещает уточку. Пожалуйста, не надо:

– Я не люблю готовить!

Не мне судить, но –

– Рябь берестяная…

Готовлю все-таки, тушенки не жалея. Лебединые крики:

– Роттенбрюк прилетел?

Выбегаю на крики, но не так уж, как раньше:

– Между прочим, не так уж и раньше?

Балет – прежде всего:

– Одетты и Одилии?

Я не желаю думать о балете и начинаю злиться, пародировать. Одета ли Одетта и в брюках Ротеннбрюк ли?

Не хочется навязанной романтики! Своей же – только хоры лебединые. Наверно –там, где вмерзли стрелолисты. В продольном озере:

– Наверное, с чилимами…

Без «па-де-де» лишь крики первобытные? Я тоже первобытней с каждым криком:

– В соседстве лебедей…

На то свои причины. Об этом надо думать, и я, конечно, думаю.

И ульчи тоже ведь – ни о каком балете? И тоже ведь свои соображенья. Шаманская поэзия, особый ранг шаманский. Мне это тоже – лишняя нагрузка.

Вчера я видел парочку летящих:

– Большие и, наверное, тяжелые…

Но, знаете, мне ближе тот одинокий гусь, когда я в темноте форсировал протоку.

И эти, что сейчас? Уступ, как и вчера:

– Четыре и двенадцать…

Под ними уже горы? По направленью к Чайным, которые под ними –

– Оскалясь развороченными пастями…

Однако этот рыжий опять грызет Пирата! До крови глаз и лапу:

– Теперь Леможу все!

Прогнал метлой и больше с ним ни слова. Прямо – бандит с порочными глазами.

Вообще-то виноват не кто иной, как сам. Нельзя кормить их вместе. Пиратик, хоть и крупный, но все-таки щенок, причем изнеженный:

– Как отстоять такому миску с супом?

Енотик так и смотрит:

– Как ты не понимаешь?

Уж раз слабей, отнимут. Собачии законы. Ты уж корми отдельно от рыжего бандита и меньше отвлекайся на хоралы.

Опять проблема лодок? Протока, что напротив, пересекла Ухту. И вся система льдов –продвинулась заметно:

– Конечно, к Удылю…

Но прорубь, как ни странно, стоит, где и стояла.

Луна еще отчасти желтовата –

– Но это уж недолго…

Вот-вот и темнота? И ей уже – светить самостоятельно:

– Ведь ничего другого не останется…

Но лодки, в самом деле, опять надо вытаскивать. Вода
подобрАлась –

– Ухта переполняется…

Опять забота, но – сейчас она единственна. Под желтою луной,
вернее – месячишком.

Лемож считает, видимо, что я уж не сержусь:

– Как будто бы не он набезобразничал?

С порочными глазами и фирменной улыбкой – проник, лежит на щепках настороженно.

Заводим разговор примерно в таком духе:

– Кто лапы искусал?!

– Иначе, как за лапу…

– А глаз кто разодрал?

– Ну, что ты это помнишь…

Всегда они вот так – «ну что ты это помнишь».

Учись не помнить зла? Пират его – за хвост:

– Конечно, для проформы…

И я учусь действительно. Конечно, не кусать до крови лапу. Наш коллектив – по воле неолита.

Учусь и разбираюсь. Что хорошо в Кольчеме, так это разбираться – в себе и в обстоятельствах. И с чистою душой проснуться в новый день. Переставлять акценты, если надо.

Пора о том, что душу омрачает? Ведь я-таки стряхнул тогда бурундука. Стряхнул, а не оставил на былинке. Как это вышло, сам теперь не знаю.

Пиратище набросился и цапнул! Лишь цапнул – есть не стал:

– Не понимает…

Бурундучок мигающий? Укрыл его под хвоями. Глядишь, и отлежится, невесомый.

Вот это и носи теперь? Без этого и день мог быть совсем другим:

– Как черт меня толкал…

И стряхивал, и стряхивал:

– Хвост в редких волосинах…

Что самое ужасное, мигал также бесстрашно.

И черт толкал, и научить хотелось:

– Ведь не Леможу же учить енотовидного?

Все так, но вот душа;

– Но вот – все те же бусинки…

Мигал, как на былинке, той тонкой и последней.

Я первый раз обидел так тайгу? И нет такому чести стоять, скрестивши руки. О кочках рассужденья:

– Их черные затылки…

Я знал, что возвращаться теперь другой дорогой.

И Удыля мне не было? Я знал, что он правее. И все-таки пошел, куда летели гуси.

Прощайте, видите ли, Южные моря:

– И тыкал палкой в узел шестигранников…

Легко прочесть упрямство и натянутость? Вину и судорожность:

– Иди, как по водам…

А перед самым тальником едва уже не падал? Так мне и надо – сам себя наказывал.

И супесь желтая – мне вместо глыб и грохота:

– Я знал…

Но и раскаянье – наверно, что-то стоит? Гарантией тому –

– Простившие глаза…

Глаза озер небесных и ручейков сверкающих.

Двумерцы мне подарены как знак расположенья? Да и вина не так уж велика:

– Я думал о Пирате!

Наверно, все же думал? Ведь он изнеженный и вовсе не охотник.

А как заголубело в тарелке Поднебесья! Нашел чилим, согласно предсказаньям. Найду и лотосы, на коих сидит Будда –

– Покуда вермишель в Кольчеме не иссякнет…

Прощен уже? Без принужденья двигаюсь, готовлю, прибираюсь. Выбегаю –

– На крики под луной…

И это хорошо? А льды опять скрежещут и вряд ли остановятся.





Продолжение (Глава V.4): https://www.chitalnya.ru/work/2810027/






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 17.05.2020 Николай Зубец
Свидетельство о публикации: izba-2020-2809494

Рубрика произведения: Проза -> Поэма


















1