Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.11. Когда плача не хватило


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.11. Когда плача не хватило
 

IV. 11. Когда плача не хватило (продолжение IV.10)

Б
ыл! Был у меня замысел – распить с Колбо Никитычем бутылочку-другую бормотухи. Алина запрещала, но после съемок можно бы. Неловкость сгладить и пофилософствовать.

Но съемки в производстве:

– Сегодня мы куда?

Опять на Джари! Значит, опять – мимо кладбища. С крестами и надгробьями расцветок неуместных. Разнообразно ярких, как и цветы осенние.

Здесь тоже покопал Окладников, представьте. Не надо обращать вниманье на кирпич – еще назад лет десять тут еще были фанзы. Жена Колбо Никитыча их помнит.

И берег захламленный «был чистый, как вода». Насчет воды не спорю – она почти невидима. Но так загадить пляж в какие-то лет десять мог, несомненно, только КООП-гений.

Кусты лещины с длинными орехами, эпсеки-махаоны, роднички:

– Как быстро серпантин желает стать своим?

Грунтовка незабвенная, разбитая.

Циклоп-локатор крыльями качает. Наверняка нас видит:

– Нас локируют?

А мы на них:

– Там-там-та-ра-ра-рам…

Это фрагмент вчерашней нашей записи.

Привязчивая музыка! Не то, чтоб привязалась, как шлягер «Маяка», – скорей, наоборот. Мучительно отсутствие – ее, лесной и дикой. А чтобы вспомнить, нет ориентиров.

Теперь мы как лунатики, пока кто-то не пискнет:

– Там-там-та-ра-ра-рам?

Все сразу замурлычат! Наверно, что-то есть в дремучей местной лирике. Вот нас локируют, а мы:

–Та-ра-ра-рам…

Колбо Никитыч так на дучанку. Звук низкий, резковатый:

– Козьма Прутков, умолкни…

Здесь виртуоз не знает канифоли, а музыка, как видите, привязчива.

Да, скрипка – рыбья кожа, береста:

– И никаких ладов не обозначено…

Смычок-лекэ, всего одна струна:

– Струна и тетива – волосяные…

Я не сумел извлечь какого-нибудь звука. Как, впрочем, и Колбо Никитович сначала. «Играть не хочет», ибо:

– Уголь нет…

Я притащил кусочек из кострища.

«Нашел, сейчас погромче?» Но что он там нашел – пилит лекэ, а все равно – ни звука. Снаружи, разве, кто-то:

– Та-ра-рам…

Ручаюсь, что снаружи что-то пискнуло.

Но все-таки и все-таки – это Колбо Никитыч! Лады ему лишь ведомы:

– Мотивчик получается?

Причем не писк какой-нибудь случайный. Его он повторяет многократно.

Установили свет и форточку закрыли –

– И даже холодильник отключили…

Сейчас будет синхрон! Поймали даже муху, чтоб не гремела возле микрофона.

Артист Колбо Никитыч? Ведь кто, кроме артиста, позволит возле лысины кружиться с экспонометром. Перевернуть все в доме и выставить стекло. И тапочкам убыток несомненный.

Терпенье и достоинство? И вовсе не позирует – свободно и легко водит своим лекэ. Струна волосяная. Одет в тэту с узорами –

– Смычок его из ивового прутика…

Ответственный момент:

– Сейчас будет синхрон!

Звучит лесная музыка –

– Наплыв…

Снимают с рук, и Леша в том же темпе свернул на камере колечко диафрагмы.

Все? Жди теперь, что выйдет –

– А дом, как после битвы?

Жара, все задыхаются. Бедный Колбо Никитыч – ему больше восьмидесьти. В тэту. А окна, как нарочно, закупорили.

Шкатулки, куклы, коврики – такого не бывает. Инсценировка, только для кино. Такое не увидеть нормальному этнографу, а что уж говорить о доморощенных.

Меня засняли тоже мимоходом. Конечно, этот кадр при монтаже отбросили. Но добрый Ной мне сделал отпечаток. Там я с подсветкой, лысина и коврик.

Единственная съемка в интерьере с моим участием (и даже непосредственным). Другие – прогулял. Потом вообще сбежал. Но все равно доволен приобщеньем.

Синхрон! Снимали с рук. И Леша с оператором срослись в одно:

– Наплыв и диафрагма…

Алина – с микрофоном, я – с подсветкой. Киношная команда:

– Мы для того и вместе…

Колбо Никитычу досталось больше всех. Бесплатно, повторяю. За чистую идею. Чтоб не пропала музыка и чтоб потомки видели, какою была скрипочка лесная.

А виртуоз! Ей-ей – без канифоли. Играл не в кинокамеру, не для инсценировки. Как именно, я расскажу чуть позже. Тут уж легенда – вне любых сомнений.

Устал Колбо Никитыч. Мы снова на ступеньках, и разговор о стрелах для лекэ. Стрелы из ясеня:

– Никто не делал ясень…

Вот я один такой на целом свете.

Раскованный артист, молодожен к тому же. Под восемьдесят лет, как говорит Алина:

– Попробуй так жениться?

– Ну, если так, попробую…

Мне восемьдесят лет пока невероятны.

Теперь легенда:

– Что это за музыка?

В некоем племени погибли почти все. Какая-то трагедия (передрались, наверное?). Остались только двое –

– «После такого ссора»…

Остались и заплакали. И –

– «Плача не хватило»…

Тогда и сделали – мужчина муана, а женщина «там-там-тара-ра-рам». Да, дучанку: «Этим им вместо плача»…

Не слишком ли? Так сразу – струна и резонатор –

– И уголек для звука…

Конечно, это слишком. Но в музыку мне верится, как в первобытный лес:

– Так говорят очкастые личины?

Вот пьеска специально, чтобы плакать? В глухой тайге, в пурге неперестанной:

– Не это ли играет мой Останко…

Там в Резиденции, в подобных обстоятельствах.

Алина рот раскрыла, когда я рассказал. Просила стенограмму, но мне в своем блокноте и самому-то трудно разобраться:

– Читай, если поймешь…

Не стала разбираться.

Сегодня муана, что изобрел мужчина. То ли щипковый, то ли духовой, но тоже инструмент – как будто бы для плача. Под пару дучанку, но металлический.

Алина не умеет объяснить:

– Ты сам потом увидишь…

Сейчас мы у машины. Шаманку ждем, которой своя роль. Будет «втирать» цветочек камелины.

Ну, наконец-то я о камелине? Цветочек зигоморфный, похожий на настурцию. Только гораздо меньше и лазорев. Лазорев – до наивности, почти что как подснежник.

Вот только не они, а с половины лета. И потому, наверное, почти что незаметны. И я не замечал, пока не вразумили. Лазорник, камелина (или «гачка»).

А впрочем, «гачка», кажется, – любой цветок вообще. Словарик мой страдает неконкретностью. И не ботаник я, но эта гачка – теперь в моем гербарии и на почетном месте.

Не замечал, но камелины всюду! В лесу, в кустах и в плавнях –

– И во дворике…

Наивными глазами – из-под досОк настила. Среди картошек, где была тренога.

Знакомо? Безусловно – «Алмазный мой венец». Украл «глаза» Катаева, вернее Мандельштама. Наверное, украл:

– «Глаза» избыточны…

Зато пристроил в подходящем месте.

Лазорник – ради этого сейчас мы ждем шаманку:

– Будет втирать?

Покажет, как красят рыбью кожу. Растительный пигмент, известный с неолита. Устойчив, что доказано веками.

Втирание – обряд. И потому шаманка. А впрочем, это мать одной музейной дамы. Заведующей, кажется. Да и сама шаманка – лишь только для кино и соглашается.

А ждем мы у ограды той усадьбы, через которую таскали реквизиты. Спуститься на машине просто негде, так что с машиной мы –

– Под носом у локатора…

Тут джунглей впечатленье. Тут комары и душно. Тут Леша накричал на ассистента. За то, что я спустил с цепи собачек:

– А почему бы им немного не побегать?

Ужасно раскричался, сверкая бородой! Нет хуже, быть заштатным ассистентом. Привел и привязал, но затаил обиду. Меня так– третий день, и я это глотаю.

И голубой цветочек камелины втираю в лист блокнота, пока шаманку ждем:

– Я для гербария…

Но хрупки, как настурции. И по заряду свежести –

– Подснежники…

Те камелины у меня пропали. Другие я заклеил целлофаном. Лазорник да пребудет устойчиво лазоревым, от черешков уже не отрываясь.

Шаманка – не Колбо? Пришла-таки потом, но солнце высоко:

– Не будет камелины…

Действительно, закрылись:

– Лишь кое-где в тени…

И как снимать – тут кабель не протянешь.

И муана нам что-то не несут. Такой вот день. Алина вне себя:

– Пошли следы распутывать?

Замки – кого-то нет, а те, кто есть, как правило, не в курсе.

Все Троицкое так мы исходили. И я скажу – нет места на Амуре скучней, неинтересней и стандартней. Без прошлого и сколь-нибудь чем-нибудь заметного.

Пакгаузы, конечно. Но сразу вверх от них – стандартные коробки – где так, где двухэтажные. Кирпичик силикатный и щит на видном месте:

– «Сидит в бутылке разгильдяй,
Пропил всю совесть, негодяй»…

Конечно, я турист:

– Прошу прощенья?

Но в Троицком нет мысли о том, чтобы остаться. Стандартность силикатная, и жизнь мне непонятная. Наверно, впрочем, сытая, собой вполне довольная.

В музее выходной, но есть еще музейчик. При школе, тоже запертой по случаю каникул. Но школу нам открыли беспрепятственно, благодаря энергии Алины.

Музей почти подпольный – то «площадь» отбирают, то книги отзывов куда-то пропадают:

– Есть в Троицком один музей и хватит!

По рассужденью местного начальства. Энтузиаст – училка географии. Ее не понимают, музей ей стоит нервов. Но ведь энтузиаст, как и Колбо Никитыч. Такие люди все заведомо счастливые.

Если конкретно, то – наверняка курганы. Десятый век, то есть до Чингис-хана. КООП-потомки, но – мешок и не один, едва лишь упрекнула в равнодушии.

Курганы с черепками –

– Лонгфелло, Гайавата…

Тайга, отроги, мари первобытные. Тут черт швыряет камни, поют рыбы. Ганиги соблазнительно являются.

Но если черепки неинтересны, то черепахи затмевают все:

– Да, пара черепах в процессе купуляции…

Древнейший символ что ли устойчивости Мира.



Нашли ученики, а дяди сперли! Училка утверждает, что Окладников. Концепция такая: сопри, что вне концепции. Музейчик, тем не менее, не нужен.

И мы его не видели. Мы лишь стекла квадратик из двери осторожно выставляем. Алина лезет внутрь и тотчас вылезает. А на ладони –

– Бронзовая лира…

Двурогий камертон. Посередине – пластиночка вибрирует даже от сотрясенья. Пластинка выступает за рога и, язычок ее слегка отогнут.

Бронзовый век Китая! Пока мы добывали, отснята и шаманка, и многое другое, что
я увижу только уже в фильме. Лет через десять, во Владивостоке.

Тренога во дворе. И вновь Колбо Никитыч – куда ни глянь:

– Амурские узоры…

Амурские спирали, зигзаги, завитки. Сидит на табурете среди цветов картофеля.

Играл действительно – не то чтобы щипково, но, знаете, и не по-духовому. Алина тут недаром затруднялась:

– Увидишь сам…

Действительно увидел.

Рогатый камертон – в левой руке. У рта, горизонтально. А правой надо дергать. При этом выдувая и как-то модулируя «красивую мелодию»:

– Вибрацией пластиночки…

Конечно, звук отнюдь не оглушает:

– Нет этим голоса, открытым солнце парили…

Наверно, бронза как-то расширяется. Кому о муанА заботиться в музее.

Синхрон, однако, будет. Оператор – откинулся, как в твисте, едва ли не ложится. И «тихие звуки красивых мелодий» дрожали среди камелин.

Вибрировали – так будет точнее. Удары гонга. Ветер. Может, стоны:

– Рогатый камертон…

Дуй, дергай, модулируй? Мелодию запомнить невозможно.

Нет, муанА – не пара дучанкУ. И бронза, надо думать, из Китая. И плач – это легенда:

– Никто из нас не плакал?

Хотя, как помните, невольно замурлыкали.

Звук тихий до того, что комары мешали. Отсюда дубли многие. Колбо Никитыч вытерпел – и комаров, и дубли. Артист он несомненный –

– И махаон сидел на лысине артиста…



На фоне огорода и пальмовых берез? И свайного амбара. В общем –

– На фоне склона…

Амур от нас был ниже, и там еще луга, отчерченные ниточкою тальника.

Маэстро встал с бандана-табуретки. О муана примерно так, что «этим – всяким играть». Хороший инструмент, хотя, конечно, вредно, если «на солнце парить».

По мне так и нормально. Скажем, зимой в землянке. Или в моем бунгало, где есть чему вибрировать. А всего лучше, может быть, хоть на Амбе –

– На ветер…

На ветер с Удыля у хаморана.

Я не был на премьере. Лишь много лет спустя ребята привезут наш фильм в Владивосток. Перед сеансом выступит Алина. Пропустят титры. Леша прыгнет в кресле.

Вступительное слово о том, что получилось все слишком красочным – за счет тайги осенней. Что персонажи трудные для съемок. И что почти что все поумирали.

Еще о том, что фильм почти подпольный. Что даже разрешения практически и не было. Цензура вырезАла, и что материал – такой, что уже вряд ли и отснимешь.

Я не был в числе авторов – я только им мешался:

– Та-там-тарара-рам…

Ну, ладно – не мешался. Да от меня и мало что зависело. План, подготовка, прочее. Я – ассистент внештатный.

А получилось здорово! Избыточная яркость:

– Цветы в росе тумана, осенняя тайга…

Это уже снималось, очевидно, после того, как я удрал на катере.

За яркостью и сам материал действительно стал праздничным каким-то:

– Как будто, так и надо…

Как будто так всегда? Как будто – не последнее мгновенье.

Но я не просто зритель. Сижу, как на иголках:

– Там-там-тара-ра рам…

Забытая мелодия? Вот Алтаки-Ольча втирает камелину. Вот стружки саури. Вот тапочки, вот куколки.

Потом я отключился:

– Другая глубина…

Нет, лента мне понравилась. Особенно Амур. Амур, к которому мне больше не вернуться. К тому, по крайней мере:

– К тому нижнеамурскому…

Механик опоздал чуть не на час, да и работал точно, «как сапожник». И окна плоховато занавесили. И зал в Доме печати вообще не просмотровый.

И Леша от досады чуть не подпрыгнул в кресле, когда сапожник титры пропускает. И музыку, где титры. Ту, где удары гонга. Там тоже, вроде, было вступительное слово.

Так, кстати, с нашей лентой обошлись в телепрограмме «Клуба путешествий». Сюжет (где музыкальное бревно) без спроса дали, без предупреждений.

Но в целом демонстрацию можно считать удачной. Конечно, тут не сплошь этнографы сидели. Но я не видел как-то уж скучающих. Потом даже вопросы задавали.

Да, я все как-то там? Частично – в нашей ленте. В Кольчеме, в Богородском, в Николаевске. Частично – потому что уж давно не там. И сам другой изрядно, к сожаленью.

Я все-таки еще проеду по Амуру! Турист на верхней палубе –

– Каюта в первом классе…

Хабаровск–Николаевск и обратно, чем завершу свое повествованье.

Но «тихая беседа» уже не состоится. Ни в Сикачах, ни в Троицком. Хотя бы потому, что не с кем побеседовать о разных смыслах жизни. И я уже, наверно, не сумел бы.

Тем больше я ценю, пока умею. Пока Колбо Никитыч отдыхает. И мы еще – во дворике нанайском, в том, что так ярко вышел в нашем фильме.

Агант, джелягА и пакАри! Игрушки – не севены, а нечто переходное. Кто-то из них, чтоб дети не ревели, кого-то головой суют в кострище.

Заказ Алины. Кстати, единственно, что платное. Но гонорар сравнительно приличный. И мне не по карману просить Колбо Никитыча – ну, скажем, вырезать нанайскую Венеру.

Заказ – три молодца. Естественно, из тальника. Отсюда – и размеры, и пропорции:

– Из веточек…

Я кратко, но все же опишу, поскольку этнография на них и выдыхается.

Вот «люди» – вроде вилки. На тоненьких ногах. Одна треть – голова и красненькая лента. Лица, конечно, нет – вместо него два скоса:

– Да, под тупым углом, традиционно…

А джелягА – без ног. Надрез посередине. В виде тарелки шапочка (не та ли бескозырка?). Ну, и лицо, конечно, запрокинуто. Конечно, те же срезы характерные.

Пакари – почему-то его суют в золу. Головкой совсем крошечной:

– Самый высокий «люди»…

Прямые ножки – вовсе без ступней. Опять же – вроде вилки. Такая вот фантазия.

И первое, что хочется сказать о молодцах:

– Могу наделать сам таких сколько угодно?

Но правильнее будет – таких, но приблизительно. Надрезы грубые, но ведь и не скопируешь.

Колбо Никитыч резал! Алина утверждает, что ни одной детали не делается зря. Вплоть до той ленточки на шее у аганта. Вплоть до наклона плоскостей лица.

Все три попали в фильм. А одного – потом мне подарили, наверно оценивши мою все же активность, пусть не совсем научную. Порой даже мешавшую при съемках.

А впрочем, и не так-то уж я им тогда мешался? Это Алина все всегда преувеличит. Колбо Никитыч, может быть, вообще меня не слышал. Устал и потому, наверно, не ответил.

Сейчас мы с ним беседуем нормально. Про ту же троицу, про лица их безликие. Ни рот, ни «галяза» не делают нарочно, а почему, никто уже не знает.

Колбо Никитычу вручили гонорар. Он снял тэту. Уже в ковбойке старенькой. Блеснул талантами, в кино увековечился. И стал обычным маленьким нанайцем.

Алина создавала напряженье:

– Излишне на высоких каблуках?

Где надо и не надо, а в общем-то все время. Вот уже третий день нападки и придирки.

И лишь когда ходили в музейчик, что при школе, слегка оттаяла:

– Не грызла удила…

Я узнавал шаманки подноготную и что молодожен Колбо Никитыч.

Да, и про камелину тогда же я услышал. Про многое другое по здешней этнографии. Но ведь не забывала в каждом отдельном случае напомнить, что сюжеты отработаны.

«Использовано это!» Каков монополист? Блокнот мой, вероятно, подозрителен. А я всегда с блокнотом, Алина это знает, но здесь только и слышишь:

– Использовано это!

И тут еще нюансик. Использовано, но –

– Возможности-то разные…

Причем принципиально? Я лучше на примере, сегодняшнем, к примеру. Пока мы еще в Троицком:

– Средь бела дня пока что…

Туман рассеялся. С обрыва левый берег открыт до горизонта –

– До дальних синих гор…

Там скачет дилижанс из «Голубой рапсодии». Там долгоносики –

– «Волшебное зерно»…

Там райские места, особенно к закату:

– Ну, почему же райские? Я знаю, что там есть…

Так мне тогда ответили, вернее – возразили. Вот где оно, занудство во всю силу.

Я как-то сделал ей шипучку, предварительно не объяснив, что это – лимонный сок и сода. Рекомендуя выпить поскорее. И, чтоб вы думали:

– Она пережидала!

Переждала, пока волшебство прошумело. Да – выпила, но после. Она неисправима. И потому скучны ее рассказы –

– Как профсоюзное собранье в понедельник…

Сказать умеет – это не отнимешь. Но это ведь – всего лишь информация. Я личности не трогаю –

– Я только о рассказах…

Рассказы о шаманстве, то есть лирике.

Здесь, в Троицком, она почти диктатор. По делу у меня нет возражений. Улыбку трудно спрятать, но стараюсь. А там, где лирика:

– Простите, огрызаюсь!

Здесь, в Троицком, она невыносима. И я за то не дал ей стенограмму. И отберу «цветочек камелины», если опять меня начнут воспитывать.

И отобрал бы даже просто так, объединив все троицкие главы. С разбивкой на подглавы, с предисловием:

– Да, «Голубой цветочек камелины»…

Хорошее названье для статьи? Мне, автору бесчисленных отчетов, разбивка позволяла давать материал едва ли не научно и «по правилам».

Но я уже связался с дневником. И не забыл о том, что «доморощенный». И, главное, я сразу пью шипучку. ВолшЕбства мне дороже осторожности.

И тут меня не перевоспитаешь! Не то, чтобы кого-то там давил. Но, если чепуха, бываю и насмешлив. А чепуха была –

– Под звездами райцентра…

Пунцовая луна (вернее – половинка) вчера всходила в дальнем конце улицы. Там были телеграфные столбы. Конечно, и березы, хотя и незаметные.

Ночь в Троицком, на удивленье тихая. Ну, как не удивляться, что есть еще места, где тишина – нормальное явленье, причем не на каких-нибудь задворках.

Мы все как-то подпали под власть очарованья. Леша молчит задумчиво, я тоже. Одна Алина:

– Крест…

Столбы, что ли, такие? Но все как буква «П», все до единого.

Нет, на столбы не свалишь:

– Алина, где тут крест?

Я вовсе не смеялся. Лишь ждал, где переход – отсюда на библейскую Голгофу. Ждал в общем-то вполне благонамеренно.

Луна всходила как-то тяжело:

– Наверное, как в тропиках…

И крест, как образ поэтический, имеет право быть. Вопрос лишь в том, откуда вырастает.

Я и спросил поэтому. Задумчиво и кротко. Но, видимо, в вопросе послышалась насмешка:

– Что ты меня все учишь?!

Вот так мы и общаемся. Терпение мое не бесконечно.

Я мог бы не касаться подобных разногласий:

– Это меня просмотр тот провоцирует…

С какого-то момента отключился и видел уже собственную ленту.

Колбо Никитович в застиранной ковбоечке. Артист, универсал –

– Но без тэту и тапочек…

И я как будто рад такому превращенью. Так проще разговаривать –

– Алина не встревает…

А завтра – день музейный? Скажу, что нездоровится, а сам возьму бутылочку-другую. И сядем мы, конечно, у амбара. Там есть, где так, чтобы – лицом к Амуру.

А вот мы, киногруппа, у машины –

– Локатор распростер над нами крылья…

Крылья летучей мыши? И нас не замечает – среди кустов колючего ореха.

Да, серпантин? И здесь я завтра буду. Один, без киногруппы:

– Зайду и на кладбИще…

Должна же быть причина той яркости надгробий, сравнимой лишь с осенними цветами.

А вечер будет, ясно же, у пристани. Будут опять небесные уродцы – те озаренные, отчеркнутые синим. Букли небесные, висящие на ниточках.

И дебаркадер, копия какая-нибудь сотая с шикарных пароходов Миссисипи, станет качаться:

– Ну, а Миссисипи…

Почти что целиком – из Марка Твена.

Сравнение гуляет – я сам так поначалу:

– Колесники оттуда почти на сто процентов…

Балясины и тенты. И палубы–веранды. Чарльстон и кинофильм «Дом на семи ветрах».

И тень от дебаркадера

– Да, теневой прожектор…

Пройдет заправщик с тою трубою над цистерной:

– Гудок из темноты…

Нет, тут не Миссисипи! Давно Амур, Судьбою предназначенный.



Ведь есть еще места, где тишина? Такая привилегия бесценная:

– Да, ведь и днем-то в Троицком не так уж, чтобы шумно…

КООП-цивилизация на берегу Амура.

Продолжение (Глава IV.12): https://www.chitalnya.ru/work/2806234/







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 14
© 13.05.2020 Николай Зубец
Свидетельство о публикации: izba-2020-2806193

Рубрика произведения: Проза -> Поэма


















1