Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Крутой ченч


Крутой ченч
Гром и молния!

Ведь вспыхнут уже скоро для меня одного гром и молния на грозовом небе, и громким колоколом судовой тревоги протрубят, на главный суд призывая. А я так до сих пор и не поведал миру о тех удивительных событиях, что произошли со мной, и моими товарищами много лет назад. И не по их просьбе (признаться, я растерял уж их всех по жизни), и не по просьбе капитана, старшего механика, или дамы их сердец, а также радиста, но исключительно по своему почину сажусь я пригвожденный ныне домашним заточением всемирной эпидемии за перо. Чтобы правдиво рассказать о том, что бурлило и искрилось под винтами судьбы, а теперь уж превратилось в память, но да останется потомкам этими строками.

И никаких в сем правдивом повествовании случайных совпадений и вымышленных персонажей – все по-честному.
Глава 1.
Глухой ночью.

Неприметная черная ночь, коих минуло уже сотни морском рейсе, висела над потрепанным атлантическими ветрами, местами обильно буреющим ржавчиной, судном, что мерно тянуло трал в глубинах темных вод.

- Ребята, подъем! На вахту, - внятно произнеся положенное, будивший поспешил скрыться за едва приоткрытой дверью.

Нетвердым движением натруженной руки нащупал я кнопку надкоечной лампочки, и через мгновение замкнутое пространство зеленой, в желтую полоску, шторки и переборки, с личными фотографиями в рамке расписания по тревогам, озарилось тусклым желтым светом. Впрочем – и он в этот миг резал глаза.

Свет был очень важен сейчас. Свет – это хоть какая-то гарантия того, что усталые веки не сомкнутся опять, и не впадет изнуренный нескончаемой чередой вахт мальчишечка в сонное забытье, которое уж обязательно окончится громогласным ревом: «Лёха - мать твою, перемать! – там уже короба на транспортере до самой упаковки стоят!».

Бывало и такое! Не в этом, правда, рейсе.

Хоть и насилу, но разлепил-таки я тяжелые веки, тотчас наткнувшись сонным взором на деловито ползущего по переборке таракана.

«Ну, тебе-то что не спится, черт усатый? Ты же – свободная тварь: спал бы себе еще! Это я – человек подневольный… Да, какой там человек: матрос просто!».

Я всегда твердо верил, что у всех живых существ есть душа. Отчего, когда ловил мух на лету рукой (большим слыл в том умельцем – отличное упражнение для развития реакции, даже без оглядки на чемпионские мои титулы по каратэ), то махом выбрасывал в иллюминатор: «Лети, и чтоб больше здесь я тебя не видел!». Когда же погода была свежей, отчего «люмитра» задраивалась наглухо, то и тогда рук не марал: изловив назойливую, пускал ее со струей воды в умывальник – пусть бурный водоворот судьбы вынесет двукрылую на счастливую отмель.

Как говорится: «Доживите до старости с чистыми руками»!

Но таракан – немного иное дело: он так в тот самый момент, когда проваливаешься в сладкий блаженный сон, под одеялом жиганет – укусит, что подскочишь натурально – как ужаленный. А потом еще не один день чесаться укушенное место будет. Так что, с тараканами в одной каюте миром жить не получалось.

Так что, не без угрызений совести пристукнул я Тарасика кулаком и поднялся.

Был тот собачий час суток, когда и ночь с утром-то не могут еще разобраться – кому вахтить на белом свете? Календарно начинался обычный промысловый день на большом нашем автономном траулере морозильном. И ничего особенного вроде не предвещало мне и моим товарищам - все было, как обычно. Плелись в цех наши, шустро и весело, с избитыми шутками, покидали его матросы смежной бригады.
А двумя палубами выше старший механик, под безмолвные взоры невольных слушателей - моториста и электрика, - скомкал и в сердцах швырнул теребимую салфетку об пол.

- Я люблю, люблю эту женщину! А эта скотина... Я убью его!

И скупая слеза катилась по обветренной щеке теперь не утертой…

И возможно, еще палубой выше, в капитанской каюте горела свеча, и слов здесь попусту не тратили, но – чего не знаю, за то не ручаюсь: свечи той я не держал…

Промысловая палуба занялась гулом лебедок – началась выборка трала на борт. И белые чайки, почуяв скорую добычу, крича, вились за кормой.

Какие то были годы? Самая середина девяностых прошлого столетия. Где только чайки – да и то, в заморской стороне, – ангельски белокрылы и чисты.


Глава 2.
Тамбурная вотчина.


Через шесть с лишним минут, не представляющих никакой художественной ценности повествования, я уже закрывался за железной, водонепроницаемой дверью тамбура первого трюма.

За бронированной дверью открывалась моя трюмная вотчина. Мой юный сменщик здесь тоже имел некоторые свои права – по моей, в первую очередь, милости.

Здесь мы переодевались. На тянувшихся во всю длину тамбура концах (в море нет веревок – только «концы») висели сейчас два комплекта моей трюмной одежды, один из которых я надевал в первые четыре часа – до перерыва на «чай», второй – после. Да, джентльмены – я был совершенным трюмным аристократом!

И во всем, во вверенных мне помещениях, был свой разумный смысл.

В потаенном от случайных глаз месте – за электрощитом – было заткнуто пара запасных перчаток и рукавиц, и книга – «Тартарен из Тараскона», бережно, как научила в детстве мама, обернутая в рукодельную газетную обложку. Почти каждую вахту почитывал я несколько страниц во время случайных остановок рыбцеха, или во время плановых, чтоб чуточку отогреться, подъемов на «перекур».

Эти благословенные минуты, когда вытолкнув - подняв головой деревянную крышку трюмного лаза, вылезал в тепло тамбура! Тогда, сбрасывая с рук суровые рукавицы и снимая белые вязаные перчатки, я двумя-тремя дыханиями согревал озябшие кисти рук, тем временем уже пробираясь к электрощиту с заветной книгой. Ехали мимо по транспортеру короба, с привычным стуком падая на лоток, ведущий в трюм, и я, как хороший музыкант, определял по звуку, сколько еще места осталось на лотке. Я услышу, когда они встанут у самого верха – и тогда надо будет уже спускаться. А пока – пока есть несколько минут на кое-какой отогрев и вдумчивое чтение: даже то, что с прокаленной морозом фуфайки градусы холода уйдут – и то мне подмога!

Полулежа заваливался на широкую деревянную лавку, распахивал нужную страницу обернутой в газетную обложку ( как научила в детстве моя матушка) книгу и принимался читать. И был отдых в смене занятий, и хоть какая-то пища мозгу на время грубой, однообразной работы: «Я мыслю, следовательно, я существую»!
Сознаюсь честно, перед «Тартареном из Тараскона» слуга ваш рассказчик добросовестно изучал «Историю отечественного военного кораблестроения», написанную очень по вершкам, в весьма вольном, и сильно идеологически выдержанном стиле. Каждое достижение наших корабелов, если верить брошюрке, было лучшим, и первым в мире. Поначалу интересно и полезно казалось морские свои знания повышать. Например, я и не знал про «поповки», прозванные по фамилии их создателя Попова, что, в количестве двух построенных единиц, были круглы, как блин. Но это-то бронебойные посудины и сгубило: от пушечного своего выстрела они начинали вращаться на воде. Однако, хоть и не пошли в производство, однако «внесли безусловный вклад в развитие отечественного и мирового кораблестроения»: в том смысле, если я правильно понимал , что больше дурью с круглыми формами для кораблей никто не маялся.

Но сильней всего впечатлила главка о субмаринах! В ней, на основе самых достовернейших упоминаний в преданиях, говорилось, как запорожские казаки, водрузив на головы перевернутые лодки (под самым верхом – у самого лодки дна - оставалась подушка воздуха, которым удальцы и дышали) ходили по дну Черного моря, добираясь чуть не до самой Турции. И тут же подытоживалось - лихо и без обиняков: запорожские казаки и были первыми в мире подводниками!

Как только я, безо всякой лодки на голове, дошел до этого места, то книжицу закрыл и после вахты добросовестно отнес в судовую библиотеку, поменяв на Тартарена: все-таки, в устах этого отчаянного сочинителя правды чуточку больше.

Итак, это судовое помещение было для меня тихой заводью в суматошном водовороте судовой жизни. Кроме всего, я еще частенько дремал на широкой деревянной лавке, неизвестного создателя которой не уставал благодарить ежедневно – так прочна и удобна, и по высоте в самый раз была! Полулежа, с нее открывался, сквозь узенький квадратик галереи транспортера (противоположный конец которой выходил уже в рыбцех) обзор упаковки со снующими на ней Геной и Сашей – матросами нашей бригады. И была возможность контролировать их маневры и быть в курсе дел, напрямую меня касавшихся – следующим, по пути коробов с мороженой рыбой, звеном был трюм.

Бесполезной мне в тамбуре была лишь стеклянная банка, наполненная окурками сменщика: сроду не курил я трубки и сигареты.


Размеренно, дабы не взопреть, начал я одеваться. Главным делом было обуть в валенок с галошей п е р в о й левую, с рваным на пятке вязаным носком, ногу!

Эту примету я то ли услышал от кого-то много лет назад, но скорее всего, придумал потом сам, но старался соблюдать теперь свято. И сонная забывчивость, когда обувался сначала с правой ноги (впрочем, точно с таким же драным на пятке носком), сулила некоторое время тяжелого раздумья в позе цапли: переобуться ли заново, или начхать уже на дурацкие приметы?

Сколько мне самому было лет? В самом расцвете сил мОлодец.

Глава 3.
Трюм.

Объемный электродвигатель, что вахта за вахтой исправно тянул резину черной ленты с вереницей коробов на ней, загудел натужно и мощно, неумолимо приближая первый короб с замороженной рыбой, что через полминуты провалится в трюм.

Эти полминуты, когда едет по длиннющему транспортеру, чуть ныряя на каждом ролике под лентой, первый увесистый короб!.. Какой поток мыслей стремится впереди него, подминая одна другую, и главная среди которых: «Да зачем же ты, дурак, однажды в море сунулся! Спал бы себе еще на печке сейчас!».

Прочь минутную слабость!

Поднявшись с лавки, я решительно откинул крышку трюмного лаза и ступил на отвесный трап.

Мороз привычно ущипнул щеки.

Я любил трюм!

Я любил его мужскую суровость, любил это преодоление, когда каждый раз всего лишь полчаса отделяют теплую постель от мороза под тридцать. Любил его честность с этой тяжелой и грубой, но такой мужской работой. Любил эти увесистые короба (что сплошь и рядом оказывались не под силу и более дюжим), что съезжали один за другим по стальному лотку, а я – короб за коробом, как кирпичик за кирпичиком – городил из них монолитную стену.

Любил трюмное одиночество, в котором никто не стоял над душой, а только я один на один со своей работой и с мыслями своими.

Любил мороз, сурово выгонявший из трюма не слабых телом, но слабых духом.

Правда, порой, здесь приходилось тяжело. Но когда короба летят один за другим, и невозможно улучить миг, чтобы сбросить отсыревшую фуфайку, давая доступ морозцу к распаренному от бешеного ритма работы телу; когда, напротив, мерзнешь как лисий хвост, обалдевая от мысли, что прошло лишь сорок минут с начала вахты и впереди еще семь с лишним часов такой каторги; когда, наконец, уныло оглядываешь обширный, как футбольное поле, трюм, памятуя, что не единожды еще предстоит его заполнить - нужно срочно романтизировать ситуацию! Представить, к примеру, что ты не трюмный матрос, швыряющий короба, а аляскинский старатель, день за днем в трескучий мороз намывающий золото. А что не сделал состояния пока - так ведь не каждому везет! Джек Лондон, к примеру, тоже в этом занятии не преуспел. А на этом плавучем «прииске» полностью не прогоришь - худо-бедно, а восемь-десять «зеленых» в сутки щелкает.


И кроме трюма судового у меня, в общем, тогда ничего в жизни не было. Жил я между рейсами у друга, что милостиво пустил меня однажды на порог, да по правде говоря, не знал уж, как поделикатней выставить. Поэтому, на берегу я старался пробыть как можно меньше, подольше задерживаясь в морских рейсах – так и кантовался.

Отчий же дом в родном городе был теперь в другом государстве, в котором меня, русоволосого, вряд ли ждали.

Но при всем том, у меня были силы души радоваться каждому новому морскому рассвету и вера в то, что все в конце концов образуется, наладится, станет хорошо и правильно, и всем нам счастливо!Я и родителям писал всегда в письмах в последних строчках непременное свое: «Прорвемся!». И твердо верил – что шаг за шагом упорно двигаясь к цели, как короб за коробом разбирая многотолщную глухую стену, я обязательно разгребусь-таки, доберусь до яркого лучика спасительного света – как же могло быть иначе!

Глава 4.
Удача. Белый крест и черная метка.

А удача, что все ворожил голой пяткой левой ноги, еще била порой хвостом…

Я уже порядком разогрелся после получаса работы, когда увидел наспех начертанное мелом на коробе: «поднимись».

Самый желанный знак для любого трюмача – размашистый крест. Он означает окончание работы. «Малюй крест жирней!» - весло говорил я иной раз упаковщикам. Сердце ликовало, едва доводилось завидеть его на картонном боку.

Еще были надписи «чай» - приглашение к полднику, и без особых художественных способностей и даже стараний нарисованная сигарета – нежданный перекур, вызванный, чаще всего случалось, краткосрочной поломкой цеховых механизмов.

Но теперь пришли другие тайные знаки…

- Чего там у вас? – супил брови я, едва ступив за комингс (порог) рыбцеха.

- Лёха! – всем телом подался ко мне через ленту транспортера Сергей Зеликовский, что работал вторым упаковщиком. – Там масляной хапнули – полные чаны! Чего делать будем?

Он еще спрашивал!..

- Как чего? – глаза трюмного вмиг загорелись алчным (как верно бы подметил Джек Лондон) блеском. – Майнайте мне всю на первый номер – это же живые деньги!


И началось!

Чановой матрос отправлял рыбу по лентам аппаратчикам, те, с трудом выдирая ее из бункеров, отсылали дальше - на упаковку, где под пепелящие ненавистью взгляды работающих мавров Гена с Серегой укладывали рыбины на транспортер, ведущий в трюм.

Черная ночь висела над судном...

Пробил мой час!

С непривычным уху звуком зашуршали по трюмному лотку увесистые рыбины с фиолетово-серым отливом крупной серой чешуи – деликатесный масляный карась, именуемый в морском простонародье просто «масляной» рыбой, на который так горел глаз у местных перекупщиков. Очередная рыбина мягко съезжали по стали лотка, глухо стукаясь головой о буфер, и тут уж я ухватывал ее за хвост. Дождавшись второй «чушки», стяжатель волок контрабандный улов в обеих руках подальше, и тесно укладывал друг к другу на заранее постеленный картон: пусть полежат немного, подморозятся чуть - чтоб не схватились потом единой глыбой.

О, это не фиолетово-серые рыбины шуршали по лотку – это шелестели зеленые доллары, разноцветные песеты; золотые дублоны и серебряные пиастры сыпались к моим ногам!.. И пиратская косынка уже завязывалась поверх шапки, и мушкет сам-собой заткнулся за широкий кожаный пояс, и не хватало лишь кого-то теперь из него уложить - стрелкой-указателем к сокровищам несметным (Саню, что-ли, Каплицкого из бригады нашей: он длинный и худой - в самый раз будет). И сам Джон Сильвер, приковыляв из трюмного тумана на своей деревяшке, стоял сейчас за спиной и снисходительно похлопывал по плечу: «Вырожденец!».

Изредка «приезжали» и короба с рыбой: как-то надо было и работу изображать: по ходу вахты дело делалось. Мои верные товарищи в цеху шевелились, спешили, судьбу на сей раз за эту горячку не проклиная. Только обреченно вздыхал, почесывая рябую щеку, пенсионер рыбмастер, замирая от одной мысли, что будет, когда обо всем прознает технолог. Но молчал Николаевич – с бригадой из девяти сорванцов - матросов предстояло ладить старику еще полрейса. Утешился седоусый Афанасьевич в конце концов мыслью, что от законно причитающейся доли добычи откажется решительно и бесповоротно.

Исходя уже седьмым потом, пыхтя вовсю, воевал я с масляной, плевым делом успевая разбрасывать еще и короба. Поймав удачу за хвост, волочил выскальзывающие из мокрых рукавиц рыбины, ни капельки не сомневаясь в душе в справедливости подарка Нептуна: это законная награда за труды наши морские, нелегкие. Уж на эти копейки ты, хамовитая береговая бухгалтерша, что задерживаешь зарплату уже годами, лапу не наложишь - перекури! Вот она, долгожданная золотоносная жилка!

Нелишне будет пояснить иному читателю, что в те лихие годы судовладельцы-работодатели- «фирмачи» платили экипажам очень нещедро, и весьма нерегулярно. Обычным делом было получить расчет за рейс спустя год-полтора, да еще через доброго знакомого (разумеется, часть своих кровных тому знакомому за ту услугу отжалев- «отстегнув»).

Чем же жили? Чем Бог посылал, да что самим от случая к случаю урывать доводилось…

Рассвет, верно, уже занимался на белом свете. И работавшие в нашей бригаде мавританцы конечно сыпали проклятия на головы иноземцев, в открытую жгли взорами затеявшуюся суету, но сорваться на глазах у всех, побежать и растревожить сладкий сон своего старшего не решались: проснется начальник, тогда доложат о вопиющем безобразии во всех леденящих горячую кровь подробностях!

В половине седьмого утра трюмный стяжатель вновь показался на упаковке. Из-под шапки валил пар, фуфайка покрылась инеем, рукавицы впору было выжимать.

- Все, хорош - мне уже прятать некуда!

Последняя рыбина показала на ленте свой хвост.

Взошедшее солнце косыми лучами сквозь иллюминатор позолотило ржавые станины транспортеров и лент. И в легком тумане цеховой сырости вдруг возник тяжелый дубовый сундук с ржавыми оковами, и ослепительно блеснули золотые слитки внутри.
Глава 5.
Гнев мавританцев.

Рассветная туманная дымка развеялась с первыми лучами взошедшего над океаном солнца. А вместе с ней, казалось, канула, исчезла, испарилась (разве что-то было?) и ночная канитель.

Обманчивы морские миражи!..

В половине девятого утра, когда технолог, водрузив на свой мясистый, в рытвинах, нос очки, привычно разгладил вислые усы т только-только умостился за столом, намереваясь по обыкновению разобраться в сводках и справках, в каюту без стука влетел Сиди.

- Технологь! – губы мавританца побелели от гнева и особенно четко выделялись на смуглом лице. – Твой матрос украль семь тонн рыба! Я звонить фиш-патруль, у тебя быть проблем!

Рослый Сиди был старшим среди восьмерых своих, как говорил капитан, «мавританских моряков». Не один десяток лет работал на наших судах, и порядком насобачившись в русском, ревностно блюдя свои интересы и как рыба в воде ориентируясь во всех хитросплетениях морской жизни. А тут из-под самого носа увели столько деликатесной рыбы!

Не шибко смутился технолог услышанным, лишь поверх очков деловито взглянул. Но поднялся, подхватил висящую на двери фуфаечку, и кивком головы благодушно пригласил бессовестно обобранного, возмущенного мавританца следовать за собой.

Когда они, под легкий свист одышки технолога, спустились в трюм, их взору предстали ровные ряды коробов под ногами и впереди, со стороны носа судна. С головой ушедший в работу трюмный лишь кивнул технологу на ходу.

- Ну что, - обернулся технолог к Сиди, губы которого побелели от холода еще больше, - где они - твои семь тонн? Ты хоть представляешь, сколько это места в трюме?

- Я видеть: картон, картон. Полиция искать – найдет! – и Сиди птицей взлетел по трапу: трескучий мороз - это не жар родных песков.

А технолог, неспешно прошелся по трюму, высматривая возможные заначки. Конечно, тайников не обнаружив (даром ли я время терял!) приблизился к флагманскому своему трюмному. И, задерживая взгляд на крупной белой чешуе, предательски примерзшей к лотку и коробам, спокойным тоном произнес:

- Алексей, сам знаешь: времена нынче не те! – тут Васильевич воздел указательный палец кверху и повысил голос. - Если с этой рыбой влетишь, то откупаться будешь сам!

Трюмный шельма лишь по-рыбьи рот разинул, в безмолвии сказанное технологом проглотив, и также дав ответ исчерпывающий.


- На вахте бы так работали! – задирая ногу на трап, только и прокряхтел Васильевич напоследок.
Глава 6.
Технолог.

Богдана Васильевича я дюже уважал. Было за что…

- Потому что ты – х-хавно!

Прижав руки по швам, и на манер армейского «Ура!» кричал технолог однажды. Так, что капли влаги падали содрогались и падали со стального подволока (потолка) рыбцеха от громового того раската.

Нет, не на меня так страшно гневался технолог. На правдолюбца Николая (мирового, признаться, парня!), упаковщика смежной бригады, дальнего земляка, к тому же.

Выеденного яйца, как водится, ссора та не стоила. Просто, попросил технолог, по случаю большого подъема рыбы, поработать со сменой на рабочих местах – в счет былых простоев на безрыбье. Понятное дело, Колёк (что влезал со своим пролетарским видением куда надо, и не надо) по такому поводу смолчать не смог. Вот, и выслушивал теперь…

- Х-хавно ты!
Вы на своего сына так говорите, - все хорохорился, все не сдавался Коля.

- Я не буду на своего сына так говорить! Потому что мой сын – не х-хавно!

Резонно, в общем…

Тот же Николай, тлея пролетарской ненавистью уже до опасности возгорания, без особой опаски поведал мне однажды:

- Он – вор! Трюмами рыбу ворует. У него три гаража, и две машины: вторая – «Вольво»!

Понятное дело, наличие толстозадой иномарки было окончательным ворюге махровому приговором.

Эх, Колёк, Колёк! Разве по тогдашним временам то был размах? Три гаража и две подержанные машины – эка невидаль! По три аэродрома личных самолетов прогулочных лучшие люди имели, и ничего! Более того – в чести нувориши были: никто не спрашивал, откуда взялось, и на чем так толстосум «приподнялся» - некрасиво в чужой карман заглядывать. Еще и равнялись: «Молодец, смог хапнуть по-взрослому!».

Генеральная, можно сказать, была линия развития новорусского общества!

Вот и технолог наш: «держащий мед пальцы лижет». Дураком бы был Богдан Васильевич («лохом» - этим словом с тех самых пор стали обзывать честных и порядочных, да и вообще простых людей), кабы со своей должности не имел ничего! Живая рыба – живые деньги.

Ну, а ваш добросовестный рассказчик верно себе смекнул: «плетью обуха не перешибешь», так к чему напраслину на босса наводить? Гораздо разумней будет, по таким делам, пристроиться технологу в кильватер, и за его спиной широкой и свои мелкошкурные делишки обтяпывать. И если ворует Богдан Васильевич трюмами, неужели да не позволится флагманскому трюмному – «недёже» и опоре технолога – каких-то жалких полтрюма по случаю умыкнуть!


Тоже логично!

Потому, в свете всего изложенного выше, просто детским лепетом – шалостью невинной – проделка с какими-то семью тоннами (да приврал мавр, конечно!) масляного карася выглядела. Можно сказать, наш (и мой личный) вклад в развитие современного нашего общества: «верной дорогой идете, братаны!».

Глава 7.
Страшный сон и начальник радиостанции.

Я полз с мешком, из которого торчали хвосты масляной рыбы, по рытвинам и канавам, поминутно закрываясь за ним же от перекрестных автоматного огня. Внезапно путь мне преградил Сиди.

- Зачем ты цап-царап мой рыба? - глаза мавра полнились сочувственной печалью. -Теперь тебя хватай полиция и ты сидеть у нас глубокий яма.

- Судовое время пятнадцать-тридцать; команде пить чай, - спасительно прозвучал свыше голос второго штурмана.

Открыв глаза, я махом приподнялся и сел в койке.

Солнечные блики не вязли в комьях бурой земли зиндана, но, отраженные от морской глади, весело рябили на переборке и подволоке каюты. На верхнем ярусе мерно посапывал Гена.

Родное судно ты мое!..

- Такую муру надо пережрать, - стряхивая остатки сна, я нашарил ногами шлепанцы на палубе и направился к умывальнику.

- Слушай, Витя, - сидя через четверть часа на диване в радиорубке, спрашивал я, - а этот черт, Сиди, может на нас полицию наслать?

Разбитной начальник радиостанции Виктор был проверенным прошлым рейсом, что довелось нам проработать вместе, товарищем. Теперь я был с ним на короткой ноге. Мне импонировали его независимость и трезвость взглядов, при том, что трезвым Витю удавалось застать отнюдь не всегда (но, да ведь: «пьян, да умен – два угодья в нем»). Главное же, я знал наверняка, что начрации не продаст (хоть для большинства он был совершенным барыгой). Потому смело и доверял ему любые тайны.

Впрочем, товарищу я совсем не докучал. Изредка лишь заходил проведать. И тогда, мученически закатывая глаза, Виктор упреждал первым делом: «Лёха, только ты не будешь меня спрашивать, как к тебе Ирина относится?».

Сегодня я был здесь по другому поводу…

- Лёха, я тебе говорил уже, - развалившись, одна нога на колене другой, во вращающемся кресле, Витя стряхнул пепел в банку из-под пива, - он такой же матрос, как и ты, просто его за хорошую работу наш кэп над своими старшим поставил. Да, я уверен, он и не знает, как ее вызывать.

- А если все-таки настучит?

- Лёха, фирмачу нашему, Сидхе, плевать на эти пять хвостов, как и на то, кто их продаст - ты или Сиди. Он как говорит: «Я за каждый сданный груз пятьдесят штук зелени вот сюда кладу (тут начальник радиостанции с оттяжкой похлопал по карману джинсовых шорт), а остальное мне по фигу». Так что не тусуйся - сдавай смело! Я тебе скажу, как на выгрузку пойдем.
Был и еще один маленький нюанс, что делал нашу дружбу теперь крепче, а меня запросто вхожим в радиорубку. Вряд ли это можно было назвать полноценной «крышей», но Витя нуждался в посильной моей защите от недругов, как чемпиона мира по каратэ.

Правда, Виктор как-то высказал мне незадолго до описываемых событий: «Вот в прошлом рейсе – ты весь был в плюсах! А теперь – как, вот, с Аркашей связался…».

Я ничего не мог возразить правоте тех слов.

Глава 8.
Торговец спиртом.

Витя торговал на судне спиртом.

Просто, средь белого жаркого дня в самом конце судоремонта в Лас-Пальмасе, на добела раскаленный солнцем причал тихо подкатило белое-белое такси. Шофер в ослепительно белой рубахе помог своему пассажиру, что прятал глаза за стеклами солнцезащитных очков, выгрузить из салона и багажника четыре белых, доверху заполненных мешка. Шустро сбежавший по трапу длинноволосый кучерявый парень в некогда белой футболке и слегка дебелым от счастья взором помог заволочь мешки на борт.

- Виктор! Ты что там сегодня в мешках припер? – ближе к вечеру строго вопрошал у начрации (а это именно он был пассажиром того такси) прозевавший за полуденной сиестой (вызванной, признаться, не столь уважением к местным традициям, сколь уважением к местному вину) важный момент капитан. Но, «законник» старпом четко доложил об увиденном на вахте.

- Да, так, - уклончиво отвечал Виктор, - себе, там, взял кое-чего... В рейс.

Капитан просверлил колючим взором своих рыбьих глаз начальника радиостанции, но Витя выдержал этот взгляд со спокойной надменностью. Он уже не раз, по ходу судоремонта, твердо отказывал капитану в настойчивых служебных домогательствах позвонить по пьяной лавочке домой: «Просто, власти приедут, и диплом мой – на клочки порвут, и все!.. Потому что, из порта звонить – з а п р е щ е н о!». Он, Виктор не дурак– на саботаж не пойдет, но свою работу знает!

Надо сказать, что совсем не дураком оказался начальник радиостанции. На всю имеющуюся валютную наличность закупил он в инпорту аптечного медицинского спирта, и принялся втридорога торговать его в море своему брату моряку.


Дело пошло. За мелкими обменные операции (именуемыми в морском простонародье «ченч») с мавританцами, живая копейка в кармане почти любого члена экипажа порой заводилась. Впрочем, она достаточно скоро, как правило, перекочевывала в карман джинсовых шорт начальника радиостанции, что дело свое действительно знал туго. В долг не давал, даже если проситель (якобы умирающий с похмелья) приползал за пластмассовой баклажкой спирта чуть не на коленях.

Августейшие особы судна смотрели на шедший в народ бизнес сквозь пальцы: и капитан, и старший механик сами были не дураками выпить. А тут еще масла в огонь (как разбавленного спирта в стаканы) пылающей уже с недюжинной силой страсти подливала общая их пассия – машинист по стирке белья Людмила. И если первый пил, провозглашая изящные тосты во славу возлюбленной, с златокудрой прачкой на брудершафт, то второй в одиночку (либо с вызванными из машинного отделения подчиненными) заливал горе несчастной любви. И если капитану спирт отпускался грамотным бизнесменом Витей даром, то со стармеха стяжатель без стеснения драл деньги, лишь изредка давая разовую скидку.

Что касается вашего честного рассказчика, то я исправно, в меру возможностей, поддерживал бизнес товарища, не порицая судового спекулянта и за глаза: «Положим душа, замученная трудами непосильными, праздника попросила!.. Ну, не будь ВиктОра, где бы в море я ей нашел - организовал?.. А тут пошел и купил запросто – пусть и подороже: спасибо еще надо сказать!».

Иногда оборотистого бизнесмена били (неблагодарные осмеливались на то лишь в момент, когда меня не было рядом). Говорили, что спирт разбавленный. «Да какой разбавленный, мужики, - ширил на глазах распухающие глаза начрации, - баклажки ж запечатанные!».

И вправду!

Свой распухающий от валютной наличности лопатник Виктор постоянно теперь носил при себе. Ключи от дальней кладовой, в которой и хранились запасы спирта, доверял только преданному акустику Евгению - Джону – длинноволосому кучерявому раздолбаю, исправно «пасшемуся» на дармовщинку при любом застолье в радиорубке.

- Джон, нас здесь скоро не будет! Мы на хрен не будем здесь нужны! На иностранцах уже в каждом коридоре, на каждой палубе, висит телефонная трубка: снял – домой позвонил… Выкинут нас отсюда скоро, как мусор! Поэтому… Поэтому надо успевать!

После такой тирады, следующей за щедрыми возлияниями, начальник радиостанции частенько принимался истово выплясывать в радиорубке с подчиненным акустиком нечто среднее между полькой-лейкой и тарантеллой. Джон и тут старался во всем угодить начальнику, задирая согнутые под прямым углом в коленях ноги высоко и синхронно.


Глава 9.
Каютный сбор.

- Значит, мужики, я думаю так: каждый свою долю мешков забирает перед выгрузкой в каюту.

Я оглядел своих орлов, сидевших на стульях и в койке, теснившихся на диване нашей с Геной каюте. Немалая озабоченность читалась на лицах товарищей. Но возразить никто не решался.

- А сколько их там, ты говоришь? – насмелился наконец спросить младший из братьев Каплицких – Олег, что работал на морозильном аппарате левого борта со своим старшим братом – тихоней Сашей.

Олежка – он самый легендарный матрос в нашей бригаде был. Да – имел даже медаль за срочную службу. Служил десантником. «Учебное поле у нас для прыжков было – атас! Справа – завод, секретный какой-то: ни одного человека ни разу на территории не видел. Только трубы дымят. Вот, думаешь – как бы в трубу эту не залететь! Слева – кладбище: оградки металлические со штырьками, как штыками – тоже мало не покажется… А впереди – дачи: так нас там дачники уже с вилами встречали! Я как-то раз тоже залетел туда, и всю грядку редиски – только-только, видно, посаженной – подчистую смел».

Сто две штуки, - ответственно заверил я, - два раза пересчитал.

- Слушай, Лёха, - почесывая жидкую бороденку, подал голос чановой Владимир, - а ты представь, что получится: каждый будет со своей рыбой носиться, цены друг другу сбивать. А потом из каждого иллюминатора мешки полетели! Эдак их джонка час вокруг судна кружить будет.

Вместе с Владимиром мы были самые старшие в молодой нашей бригаде, которая лет пяток назад точно с гордостью могла именоваться «комсомольско – молодежной». И уж конечно, накрутили бы мы всех, с такими-то орлами, в соцсоревновании, и доску почета бы всю заняли, и грамоты все б загребли!.. А ныне – куда было ту бьющую через край энергию молодости девать? Только на контрабанду масляной, и оставалось.

- Это ты, конечно, прав, Вован, - досадливо соглашался я. – Но, представь, что будет, если полиция к нам все-таки нагрянет! Если, положим, одну мою каюту забить – сколько времени нам с Геной от нее избавиться надо будет?

Володя был тоже еще тем партизаном! «Бабка пожаловалась: дрова с поленницы кто-то ворует. Я взял одно полено, расщепил, солью набил: «Бабка, вот это полено, что с самого края лежит, не трогай!». Через два дня иду по улице – сосед во двор кирпичи выносит: «Да, печку вот решил переложить».

- А как, если что, избавляться будем? – навострился Сергей Зеликовский.

Серега служил срочную пограничником, оставшись потом еще на год и контрактником. «Много нарушителей поймал?» - «Да, какие, на фиг, там нарушители: за коровами, да овцами по тревоге только и бегали. Один раз бомжа поймали. Привели – такая рама! Стал одежду снимать – три телогрейки, четыре, наверное, свитера навздрючено! Разделся – скелет такой стоит…»

- Да как избавляться – за борт, да и все дела! Не, не – но этот вариант на крайняк, ясное дело. Надеюсь, что до этого не дойдет. Но – готовым ко всему быть надо: только поэтому и объясняю. Так что, братва, договоримся так: только снимаемся на выгрузку – сразу аврал, мешки из трюма достаем и по каютам растаскиваем. Кстати, рыбин там сто две, а это на восемь не делится – шесть лишних остается.

- Возьми, себе, Лёх!.. Конечно, чего там! – раздался рой благодарных голосов.

- Нет, мужики, - запротестовал трюмный скромняга, - так нечестно будет!

- Да брось ты, Лёха, - сдвинув брови, раздумчиво произнес аппаратчик правого борта Слава, - тут от своей бы уже избавиться!.. Э-э, в смысле, выгодно сдать, - вовремя спохватился он.

Вячеслав – без пяти минут судовой электромеханик, что проходил сейчас плавпрактику, был самым преданным почитателем морских моих талантов. Верным соратником всех начинаний, интеллигентным собеседником с острым умом. Он еще верил в людей, как верил я в моряков. С распахнутым сердцем и чистой душой внимал он моим правдивым морским историям, восторгаясь морской романтикой (которая уж ни к черту, сознаться, в те лихие до безоглядной наживы времена, была уж не нужна). Частенько после вахты на электрической чудо-печи (что исправно брал я с собой каждый рейс) вдвоем, на всю бригаду, мы со Славяном на чистом сливочном масле жарили кальмара с каракатицей, или красного зубана, что просто таял во рту. И пройдя, по готовности прямо-таки ресторанного блюда, по всем каютам и добросовестно не добудившись своих товарищей, сиротливо съедали сковородку деликатеса (что была в окружности чуть меньше автомобильной шины) на двоих.

Правду сказать, славная у нас была бригада, и мировые в ней тогда подобрались парни (признаться, ни до, ни после описываемого рейса таких бригад не случалось). Не гляди, что большинство – «по первому рейсу», и половина тех – курсанты. Право слово, совсем не жаль было времени и сил на обучение их вязанию мочалок, укрывательству кальмара от мавров, цыканью на рыбмастера и справедливому перекладыванию работы на другую бригаду, и всяческому иному насаждению истинно морского духа. Хоть сам, вопреки устоявшимся морским традициям, исправно выходил с парнями на швартовки, лихо метая при том выброску (даже и близко к той забаве никого не подпуская) на соседний борт, после становясь «рулевым» на брашпиль. На других судах «Его Величество Трюмного» не привлекают к швартовным операциям (слишком тяжела его работа на промысле), но здесь технолог передал мне просьбу самого капитана: «Алексей, парни молодые, надо им и помочь, и проследить, и организовать». В качестве бонуса мне полагалось перед швартовкой две кружки «мутной» жидкости, что колдовски булькала в большущей белой фляге в кладовой боцмана: «Пошли, пока студенты швартовые растягивают – по шампанскому!». Впрочем, то был почин исключительно боцмана, что при моем участие именно руководил – «рукой водил» - не прикасаясь за время швартовки ни к чему другому, как только к собственным бокам.
Кроме вышеперечисленных персонажей был в бригаде еще Гена, с коим и делил я свою каюту – высокий светловолосый молодец с вдумчивым взглядом нигилиста в перламутровых глазах. Тоже курсант, но уже судомеханической службы. В недрах рыбцеха, на пересечении лент, каждую вахту бодался он с седобородым, живописным в своей смуглости, страшным в своем стальном взоре, мавром из-за каждой упавшей на палубу рыбины: кому ту поднимать?

А также Миша Зеликовский – добродушнейший малый, первый упаковщик. Нет, он не был братом Сергея – они были земляками (и работали на упаковке вместе) с курортного городка Зеленоградска, именуемого в народе «Зеликом». Миша служил срочную подводником, где, верно, и приучился к стоическому терпению. «Душ – только забортная вода; хозяйственное мыло, голову – стиральным порошком… С водой пресной, конечно – проблема. В чайник компота себе с камбуза наберу, а мой отсек проходной – все кто идут, хвать: попили. Я взял однажды, воды забортной залил... Отвадил цапать».

Сергей рассказывал, что в аврально случившихся пару раз каютных застольях, после «второй» опрокинутой, тщедушный Миша вдруг начинал рвать на себе тельняшку и кричать, что он, де, сорок раз горел, и столько же тонул на своей подводной лодке.

Ну – с такими-то ребятами боевыми грех было чего-нибудь, как говорил опальный друг Аркадий, не «замутить»!

Но сейчас бывалые в огне, в воде и в небе молчали, представляя, верно, одну и ту же картину: восемь продавцов, яро оттесняя и отталкивая друг друга, ломятся за одним-единственным - равнодушным с виду, и конечно надменным! - покупателем в чалме, что поднялся на борт.

- Чувствую, придем мы с этой масляной к технологу, - с чертовской искоркой в глазах, рассмеялся от своих фантазий Серёга Зеликовский, - упадем ему в ноги, и скажем: «Васильевич! Давай, дели эту масляную на весь экипаж – мы запарились ее сдавать!».

Вот язва!

- Короче, порешили, - делово сворачивал бандер (слуга ваш покорный) ускользавший в ненужное русло разговор, - как только сигнал о снятии на выгрузку по моим каналам поступает – за дело!

Глава 10.
Чемпион по каратэ.

Здесь необходимо поведать читателю еще один немаловажный факт (что для меня, признаться, не имел ровным счетом никакого значения – я о том и не вспоминал сроду), который, оказывается, оказывал внушительное влияние на все описываемые события, о чем я не ведал ни сном, ни духом.

Да, джентльмены – к сведению молодой и дерзкой поросли, я ведь тогда был чемпионом Европы и мира по каратэ. Друг Аркаша в ту золотую пору помог, конечно. Глупо было бы иначе – серьезно ведь я к нему в зятья мылился.

Друг Аркадий был болен, и болен хронически: это уж меня много лет спустя сведущие в психологии люди просветили. Есть такая болезнь – когда человек врёт, и сам тому верит (а может, и не верит, но дальше врёт!). В те безинтернетные времена в море та болезнь довольно была нередким явлением: поди-ка «сказочника» сходу проверь! Ну, а «папа» Аркаша манию свою ловко приспособил на службу дешевых шкурных интрижек, мелкопакостных делишек и просто мелких подлянок, на которые был весьма горазд и дюже мастеровит. Впрочем, закрывал я на это глаза до поры, видя лишь широко распахнутые, черные глаза его дочуры.

Так вместе с Аркадием в очередной рейс нас домашние его и отправили. Доверили мне человека. И поначалу, как только вышел наш траулер из солнечного Лас-Пальмаса, и вино испанское еще не закончилось, высунусь, бывало, я из верхней койки, гляну, поскуливая от нежности, на храпящего внизу Аркадия, и покатится по щеке слеза мужская: «Па-па!».

Но, развела нас судьба по разным бригадам – Аркаша в палубные матросы – «добытчики» ушел. А засим, и каюты поменял.

И как-то же в начале рейса, когда на безрыбье мирно вязал я в каюте мочалку, прогибая палубу и подпирая головой подволок, ввалился в гости второй штурман – косая сажень в плечах. А еще и явно навеселе. Известный судовой хохмач. Протянул медвежью лапищу, скрепил рукопожатие легким хрустом моих костей, и, проникновенно заглянув мне в глаза, степенно молвил:

- Уважаю!.. Уважаю сильных парней!

Вконец тут я смутился: издевается, что так слабо руку жму. Штурман же, присев с разрешения на диван, выдал:

- Слушай, ты меня-то маленько подучишь?

- Мочалку, что ли, вязать? – все недоумевал ваш честный повествователь.

- Да ладно, не прикидывайся – знаю уже я все!

Только тут меня мрачно и осенило: папа чего-то наплёл!..

Осторожно, с помощью наводящих вопросов, удалось выведать у штурмана курс дела: я – чемпион Европы по каратэ. Двукратный. Знает об этом, свято дав Аркадию клятву хранить глухое молчание, уже примерно половина судна, что означало (я хорошо знал своих собратьев – моряков) – не сегодня – завтра прослышат все.

Поверить, взглянувши на моё сложение, небылице надо было все же захотеть! Как смеялся желчный акустик Джон: «Вылитый Ван Дамм! Только вяленый». Джон-то наверняка учуял подвох с самого начала, но так как был зависим и от начальника радиостанции, и от его спиртового «бизнеса» (как чистый потребитель разбавленного), тайны до поры решил не разглашать: бить надо в самый нужный момент и наверняка, особенно, если бить в спину!

Вот и Аркаша себе верно рассчитал: сможет, без угрозы для хлипкого своего здоровья, какое-то время за моей – тоже не слишком широкой – спиной каверзные штучки обтяпывать.

Ну, а мое положение было полностью дурацким: выдать папу было никак нельзя (накостыляют еще родственничку!), а и врать так откровенно я тогда еще не умел.

Штурману (которого, как выяснилось, «прищемили» в дешёвой дорожной разборке бритоголовые бандиты-беспредельщики, вот он и решился боевые искусства постигать) велено было начать с растяжек и общефизической подготовки – чистая ведь правда. А все досужие разговоры на тему моего чемпионства я сворачивал жестко и с ходу. И неприступное моё молчание, истолковываемое олимпийским спокойствием, опять-таки прекрасно работало на «папину» басню: «Скромняга… Настоящий чемпион!».

Вопрос же, почему двукратный европейский подался «в морЯ» ставриду за хвосты дергать, возможно и будоражил иные нестойкие умы, но задавать его мне в слух отчего-то не решались. Должно быть, решали, романтику парень любит. Обстановку решил на время сменить – почему нет (устал, пади, мальчишечка от славы и внимания!)? Или же шаолиньские монахи (у которых к середине рейса я уже успел погостить – Аркаша визу выдал, прошлогоднюю) чего-то мудрого нашептали!..

Впрочем, ко времени описываемых событий я уже плавно, без единого боя, перекочевал из чемпионов Европы в чемпионы мира (гнев от папиных проделок силился, угроза расправы нарастала) и побратался с самим Джекки Чаном. Тогда как с самим Аркашей к описываемой поре мы уж раздружились – всю жизнь, что ли, мне его грудью прикрывать. Да и начальник радиостанции пусть от моих воздыханий по Ирине отдохнет уже – у него и без того голова ото всего (просителей спирта, хулитилей спекуляции спирта, да и спирта, как такового) пухнет.

Ребят своих от папиной опеки оградил – напрочь! И по счастью, к масляному карасю Аркаша (что назойливо и беспардонно втирался в любое чужое, пахнущее хоть какой-то выгодой дело) не имел ни малейшего отношения – тут уж я постарался изо всех чемпионских сил.

Глава 11.
Томительное ожидание и старичок рыбмастер.
А на выгрузку как назло все не шли, и не шли. Означенное пятое число плавно перекатило в десятое, с десятого – на пятнадцатое, а потом уж и считать отчаялся: как будет, так будет! Но, чего они тянут? Наш клад был спрятан надежно, и я держал ситуацию под контролем, но были конечно (как всегда, впрочем, в море) форс-мажорные обстоятельства…

Потому, с самого начала я подстраховался еще одним полунадежным источником информации – седоусым рыбмастером нашим, Афанасьевичем (который, признаться, ждал избавления от этой масляной пуще моего).

Рябощекий Афанасьевич, что внешне был очень схож с ликом вождя всех времен и народов, и вполне, думаю, мог играть того без грима («Я, когда вохровцем был, так и френч такой же справил, и фуражку заимел: хожу на посту, карабин еще за спиной – иные проверяющие со страху просто шарахались, дар речи теряли»), и имел такой же хитрые восточные глаза, до пенсии технологом в море ходил. И в одном из рейсов нынешний наш технолог, Васильевич, ему в рыбмастера и попался… И видно, сильную тиранил Валентин Афанасьевич салагу, коль теперь, когда поменялись они масками, мы чуть не ежедневно (с нескрываемым друг от друга удовольствием, признаться, хоть и не без сочувствия к старику тоже) выслушивали знакомые громовые раскаты нашего технолога на бедную голову нашего рыбмастера:

- Валентин!.. Списывайся, на х-хрен!

Не такая уж невинная, получалось, жертва, потешно семеня подальше, оговаривать себя отказывалась наотрез:

- Нет, нет! Сам рапорт писать не буду! Вы хотите – так и списывайте…

Знал, все же, Николаевич в бумагах толк «закладных»!

Теперь старик был благодушен, и даже тих, да и мы пенсионера сроду не обижали: у кого же не то, чтобы рука поднимется, но даже и язык на худое слово ветерану повернется. Однажды даже переделали в трюме солидную работу, перебросав горы тары во вновь указанное место. «Ребята, это моя вина!» - чистосердечным признанием смягчал ту вину в наших глазах Афанасьевич. «А нам, прямо, так от этого полегчало!» - только и сказал вслед Олег Каплицкий, когда рыбмастер, целиком доверяя нам общую с ним работу, с кряхтеньем вылез по трапу из трюма.

И именно от этого осведомителя первые вести и пришли…
Глава 12.
Блестящая операция.

- Так, Лёха! – мастер, тяжело дыша (он запыхивался от десяти шагов) остановился перед трюмным. – Значит, сейчас, как трал поднимут, снимаемся на выгрузку.

- Добро, Афанасьич, спасибо! – только и успел крикнуть я, сорвавшийся уже оповестить своих бойцов.

- Все, братва, пора! Сейчас самое время (а время только перевалило за полночь) – по коридорам никто не шастает. Погнали! – и набросив фуфайку, я нырнул в свою «нору».

Операция началась. Я, в три минуты открыв тайник, стропил в трюме мешки с масляной. Атлетичный Гена на тонком штерте ( веревке) вытягивал их наверх, а остальные шустро растаскивали мешки с рыбой по каютам.

- Гена, смотри мне мешок на голову не смайнай, - весело шипел снизу я.

- Не бойся, Лёха, - кивал тот, и, обернувшись, добавлял негромко- что я – дурак? Это же потом за тебя в трюме работать придется! А оттуда даже крысы сбегают… Держи, Саня!

Вся недолга заняла не больше десяти минут.

- Ни на кого не наткнулись? – скидывая фуфайку, обеспокоенно спросил я товарищей.

- Нет, все тихо.

- Я свои мешки укрыл, чем только можно, - доверчиво сообщил Слава, - а она не испортится?

- Сутки пролежит спокойно, - авторитетно заверил ваш покорный слуга. – У нее же температура в теле теперь минус восемнадцать градусов. Главное, чтоб доступа воздуха было как можно меньше.

Мои конспираторы разошлись по каютам в ожидании выборки трала. Трал подняли через полчаса, и через полчаса же поставили вновь.

- Афанасьич! Что за дела?! - гневно вопрошал обманутый бандер у рыбмастера. — Ты же сказал, что этот трал последний!

- Лёха, их не поймешь! У них - сам знаешь! - семь пятниц на неделе. Технолог же мне лично сказал, что идем выгружаться, а сейчас, видишь, опять авоську кинули.

- Как бы нам не пришлось масляную обратно в трюм майнать, - с ухмылочкой промолвил проходящий мимо Гена.

- Не спеши! - в злом бессилии процедил я.

- Лёха, - Серёга, прищурив глаза, заговорщицки склонился в мою сторону. - это они специально воду мутят - хотят дезориентировать и посеять панику в наши стройные ряды. Но мы, - он решительно сжал кулаки, - не сдадимся.

Еще один хохмач!..

Вместо завтрака мне пришлось скрестись в радиорубку…

- Хотели сначала на выгрузку идти, но переиграли – теперь только через два дня.

Якорь мне в сердце!..

Спустя еще полчаса, мешки без особой конспирации были с плеча сброшены обратно в трюм. Каким-то непостижимым образом, и того никто посторонний не увидел.

- Ничего, мужики! - утешал то ли товарищей, то ли себя трюмный. - Главное, - я спрятал лукавую улыбку, - мы убедились - трусов среди нас нет.

Но, какую «лечку» я мог в этой ситуации еще прочитать?

А в обед начальник радиостанции поделился с верным акустиком:

- Представляешь, Джон! Лехины орлы сегодня ночью масляную из трюма достали, по каютам разнесли, спрятали, потом притащили обратно и в трюм побросали. И все, заметь, быстро, чисто, без палева! Круто!
Глава 13.
Тайник.

Теперь уже впору поведать, наконец, читателю о том, как технически был устроен мой тайник, до которого докопалась бы, конечно, только полицейские, начни перерывать они весь трюм подчистую, но ни за что не заподозрил бы его существование, и уж точно бы не открыл случайно ни один человек.
В нижнем, составляющем семь рядов коробов в высоту ярусе (что автоматически превращался в «палубу» для яруса верхнего – и по ней ходил во время работы я, а во время выгрузки все моряки), чуть наискосок от трапа матерый трюмный «вырыл» в ту черную ночь глубокую яму до самого стального перекрытия твиндека. Благополучно упрятав туда масляного карася, подсунул за два ряда до верха два стальных лома (именно отталкиваясь от их длины, мною была определена нужная ширина ямы). И уж на эти два лома уложил чин-чинарем два ряда коробов с мороженой рыбой, что выполнили роль верхнего перекрытия тайника. Сверху все было идеально ровно – ни о какую возвышенность одного короба над другим не способна была зацепиться не только нога, но даже и взгляд. Комар носа не подточит! И если бы вдруг разъяренный Сиди рванул тогда, в сердцах спора с технологом, короб снизу, он бы увидел лишь короб другой ( преклонять колени пред которым мавр, уверовавший в тот самый миг в бесполезность дальнейших розысков, бы уже не стал – я прекрасно знал природу их характера).

Вот так у меня, шельмы трюмного, с помощью все-того же нашего народного лома – спасителя и знаний, полученных в результате многолетних наблюдений и общения с достойными сынами дружественного мне народа, получился надежный тайник. Подобраться к которому мы могли в любой (причем, в самый последний) момент.

Trumnusexpertus (опытный трюмный) – полностью вымерший нынче вид…

Глава 14.
Засада и прорыв.

Сон был обрывист и тревожен – все осколки какой-то ерунды. Я проснулся совершенно разбитым, и с трудом поднялся на ужин. Но что-то дернуло меня, вопреки привычке (сроду я в рыбцехе на чужой вахте не появлялся – не имел такой подлой наклонности: досуже созерцать жаркую, через чертыхания, работу других), пройти сначало в цех.

- Так, Алексей, выбиваем аппараты, - предстал передо мной могучий рыбмастер смежной бригады, - так что ставриду в первом трюме будешь укладывать ближе...

- А что аппараты, что ли, стучим? На выгрузку, стало быть, идем? - чувствуя, как холодеет внутри, перебил заполошный.

- Давно уж! Маяк прошли. Значит, ставриду...

Не дослушав, я кинулся на палубу.

Действительно, далеко за кормой остался маяк, желтая полоска песка по левому борту на фоне голубого неба резала отвыкшие от солнечного света глаза.

Цепь якорную вам на плечи!

Романтика! Смотреть бы открытым взором, да с чистой, распахнутой, свободной от тревожных забот контрабандиста, душей, любоваться морским пейзажем и радоваться!..

- Вот же идиоты! – вместо того обругал неизвестно кого ваш рассказчик и, не желая расходовать драгоценную энергию попусту, спустился в свою каюту - собраться с мыслями.

- А, черт с ней, с этой масляной! - после недолгого раздумья, верно решил по ситуации я. - Пусть там полежит пока.

Заступая на вахту, мне оставалось лишь развести перед досадующими между собой на взбалмошного бандера ребятами руками:

- Кто ж мог знать? Теперь придется ждать вечера.

Когда мы заступили на вахту, по судну, тщетно гонимые бесновавшимся старпомом, уже сновали мавры с чемоданчиками, наполненными сигаретами, кофе и дешевой парфюмерией.

- Привет, Саня, а что у тебя есть? - с легким акцентом обращались они к каждому встречному. - Риба есть?

- Есть, - лениво отвечал «Саня».

- А сколько штук?

Первоначальная цена у мавров была стабильной: две банки кофе за весь пароход. С грузом, такелажем и оборудованием.

- Так, Серёга, когда освободишься - договорись насчет цены, - давал я вводную Зеликовскому. - А то я, честно сказать, торгуюсь не очень – продешевлю!

То было правдой. Я уже тогда был умельцем множества ремёсел, полным докой в морском деле, мог работать сутки напролёт, но торговаться – то, что было просто жизненно необходимо на тот момент, - я тогда еще научился (впрочем, не постиг я этого и до сих пор).

Серёга-то и считал каждую копейку, и стоял за нее, как за государственную границу!

Когда аппараты были выбиты, и солнце уже скрылось за накаленные за день пески, запыхавшийся Серый, по пояс свесившись в лючину трюма, доложил, на какую сумму он договорился: «Больше не дают, хоть убей!»

- Пойдет! Собирай всех в мою каюту.

- Ну что, братва, - горячо повел я речь, когда все были в сборе, - сейчас достаем мешки, и со спорт-каюты - я там уже все приготовил - пошла сдача!

- Как хотите, а я пас! – мотнул бородёнкой Владимир. - Вы что - старпом с капитаном только что по нашей палубе дважды пробегали, технолог всюду лазит - запалимся сходу!

- Ничего мы не запалимся! - горячо возразил Сергей. - Наши мавры сейчас со второго трюма свои мешки отгружать начнут, значит технолог там будет. Слону понятно - он там свой интерес имеет, иначе чего бы он с их рыбой так носился!
- Давайте, конечно, чего ждать! – внезапно услышали мы и Мишу – а уж каждое его слово было взвешено, как унция золота. - Через пару часов мавры разъедутся, и зависнем мы с этой масляной!

- Все, решено! Поехали! В добрый час!

Глава 15.
Ченч.

Все шло по отработанной уже схеме, без заминок и приколов (не зря, выходит, все-таки мешковые морские учения проводились!). Деньги были получены заранее, мешки подняты, только на этот раз их занесли в спорт-каюту. Не то, чтобы она была ближе других, зато уж нейтральная территория. Когда Афанасьевич увидел количество мешков, то, побледнев, и только и смог только выдавить:

- Ребята, давайте быстрее! - и поскорей испарился - от греха подальше!

- А ты думал! – я поворачивал ключ в замке запираемой за рыбмастером двери. - Саня, Олег! Вы считайте, а мы из мешков будем вытряхивать. Мавры пусть сами из иллюминатора рыбу бросают, а то мы сдуру и их в шлюпке еще прибьем кого!

Двоих мавританских торговцев мы, обличив недюжинным доверием, благодушно заперли вместе с собой.

Большие серо-фиолетовые, седые от инея, рыбины вытряхивались из мешков и с глухим стуком падали на палубу, а проворные руки мавров тотчас подхватывали их и масляная исчезала в черной дыре иллюминатора.

Стук мороженого масляного карася о дюралюминиевое дно лодок разносился на пару окрестных миль.

Вся операция заняла всю ту же четверть часа. За это время кто-то несколько раз поворачивал ручку двери, дважды настойчиво постучались.

- Давай скорее! - отчаянным шепотом подгонял мавров я. - Проблема!

- Нет проблем! Нет проблем! - заученно твердили те.

- Если сейчас дверь выламывать начнут, - бесовски блестя глазами, вполголоса говорил Сергей, - все хватаем в руки штанги, гири, гантели - качаемся! Один французский жим изображает, другой на шведской стенке пресс качает...

- Ого, скажут! Целая бригада качков!

- А что? В бандиты готовимся - не всю же жизнь рыбу за хвосты дергать!

- Представляете, открываем мы дверь - на пороге капитан. Мы ему: «Заходите, заходите, Владимир Александрович, только шустрее - не светитесь!». Мешок ему в руки: «Давайте, вытряхивайте быстрее, пока нас технолог не прихватил!»

- Никаких «вытряхивайте» - еще и с ним делиться придется!

- Может, свет погасим, - на полном серьезе уже предложил Слава.

- Э-э, не Славян – вот этого не надо! – чуть не единственный раз твердо возразил другу и воспитаннику я, - Чего еще тогда подумают – по временам-то нынешним! Лучше тогда уж пусть с рыбой поймают!

Последнюю рыбу проглотил иллюминатор. Наскоро убрали каюту от чешуи, и тогда уж бандер отомкнул дверь.

- Теперь разбегаемся! Как тараканы.

Благополучно отправив всех, конечно я последним покидал спортивную каюту…

Глава 16
Прекрасная Людмила.

И в этот самый момент необходимо уже сделать то лирическое отступление – пояснение, которое старательно отсрочивал я все повествование, но уйти от которого вовсе не представляется возможным.

От судьбы не уйдешь…

Слышали, конечно, о том и наша капитан со старшим механиком, что совершали вместе уже восьмой рейс подряд, крепко накрепко дружили между собой не только в море, но и семьями на берегу. И вот, вдруг…

– Я люблю!.. Люблю эту женщину!


О том треугольнике морском, о тех чувствах высоких и пылких роман красочный написать – и того бы было мало! Самое интересное, главные герои и ликом вполне светлы, и чувствами по сути чисты... А все вместе выходило как-то не так: не слишком красивая картина складывалась. Время, что ли, такое было? Хоть, вы конечно правы – времена всегда еще те!



Но, так или иначе…



Она была настоящей женщиной – машинист по стирка белья Людмила. В зрелом расцвете своих тридцати пяти, красивой и лицом, и телом. С милой, обаятельной улыбкой. Весьма неглупой, хоть и натуральной блондинкой (впрочем, последнее тогда еще не являлось приговором). Конечно, брошенной нерадивым сельским мужем – одна воспитывала четырнадцатилетнюю дочь.



Капитан тоже имел детей, но все у него было в семье благополучно и чинно. Он был благородных кровей и получил, благодаря своей фамилии, блестящее образование. Слыл воспитанным, тактичным человеком, великолепным рассказчиком. Высок и статен – классический денди на поле для игры в гольф.



Старший механик был проще, ниже ростом, чуть больше вширь. Добряк без купюр. В переносном, ясно, смысле: деньги-то у него были, и немалые, но львиную долю он расходовал на обучение любимой дочери – учеба в те времена была баснословно дорогой. Как и теперь, безусловно с вами соглашусь – как и теперь.



Верно говорят: седина в бороду, бес в ребро!



Эти двое – два главных на судне, в семьдесят пять моряков экипажа, человека не поделили её внимания, душевного тепла и любви. Именно! Потому что именно любовь разгорелась в их уже не молодых, но страстно горячих сердцах.



А кровь еще и спиртом от радиста регулярно разогревалась – тоже усиливающий фактор.



Безусловно выбрав капитана, блондинка механику тоже оставляла какой-то шанс. Даже тем, как гнала его, отворачивалась, но принимала подарки. А тот с ума сошел от своей любви, от отверженности своего чувства к любимой женщиной. Как мальчишка, ходил за ней хвостом, караулил, объяснялся, ревновал, метался. Единственный отдушиной его теперь стало вызвать из машинного отделения («Вахтенный механик?.. Кто у тебя там сейчас свободен?») моториста с электриком, или рефмашинистом, и, усадив их дорогими гостями на бархатный диван в своей каюте перед столиком с полным графином (пей, сколько влезет!) и нехитрыми закусками, изливать до конца свою душу:



– Я люблю эту женщину!.. А этот!..



И слезы стояли в глазах добряка.



Капитан же ухаживал умело, с ужинами при свечах, и представительским мускателем, на полную катушку задействовав свой административный ресурс.



Отдадим должное и даме их сердец: никак вниманием двух августейших на судне особ среди экипажа она не пользовалась, свои судовые обязанности выполняла в полном объеме, с любым матросом была ровна и приветлива.



А уж меня и вовсе любила. Сходу смачно поцеловала в губу в самый первый день лишь за то, что донёс с причала её чемодан по трапам до дверей каюты. Многообещающим, на будущее, поцелуем. На моём дне рождении в начале рейса (что с размахом закатил я), по уверениям товарищей все тянула меня в ходе танца за шторку целоваться (за хлопотами в подготовке праздника и бурным возлияниями, эти моменты я уже помнил достаточно фрагментарно). Правдивость их слов подтверждалась кадрами видеосъемки, что старательно вел акустик Джон (этот компромат мы до поры старательно скрывали от сентиментального стармеха). В ту же ночь Людмила явилась ко мне спящему совсем не во сне, навалившись на грудь, и внимательно изучив личные фотографии на переборке («А это что за девушка?»). После чего шепотом позвала к себе - она будет ждать!.. Но когда я все-таки собрал в себе силы подняться из койки и на палубу выше, в каюте Людмилы напоролся на спину безмолвного капитана.



- Вот, еще один мужчина пришел! – радостно прощебетала гостеприимная Людмила.



Так меня охранила та самая судьба, а дальше у самого хватило ума не влезть еще между капитаном и стармехом (надо помнить, что в тот день рождения самым дорогим подарком, вообще-то, была поздравительная радиограмма от черноглазой дочуры Аркадия). И оба осталась мне за то безусловно благодарны. Я не выискивал из расположения самого капитана и старшего механика никаких себе дивидендов – я был рубаха – парень, и сам по себе. Бывало, сиживал и у стармеха, и у Людмилы в каюте - когда капитан захватывающе повествовал морские истории из личной практики, и услышанные от своего легендарного отца.


Это он дважды настойчиво тарабанил в дверь спорт-каюты. После чего поднялся к Людмиле и, подставляя ей чашку под кофе, с доброй ухмылкой покачал головой: «Вот стервецы – рыбу ченчуют!».


Сильные ангелы – хранители были у меня в том приснопамятном рейсе…


Глава 17.
Роковое застолье. Бегство из собственной каюты.


Деньги от пиратской поживы были розданы между всеми сразу. С непременным, по такому случаю, застольем решили повременить до конца выгрузки: «Вот выйдем в море, тогда уж сядем спокойно!».


На выгрузке мы с Серёгой Зеликовским соревновались в скорости накладки коробов на площадку – под подбадривающие возгласы и даже хлопки многочисленных «болельщиков», руки которых в результате нашего противостояния полностью высвободились от тяжелых коробов на добрую четверть часа: пока я все-таки не «сделал» своего более молодого, прыткого и сильного, надо отдать ему должное, соперника. Многие, впрочем, помогали посильно Сергею, исподволь ворочая короба так, чтоб удобней ему было схватиться за завязки.


Это был первый мне тогда звоночек. Но я не придал ему особого значения…


Наконец, спустя почти трое суток выгрузки, наш траулер, словно сбросивший груз плеч добрый мОлодец, отбивая от бортов пенные волны, лихо устремился за новыми уловами. Возрастной матрос смежной бригады по обыкновению завел после ужина «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Почему-то смотреть именно этот фильм (перематывая, правда, сентиментальную новеллу «Наваждение») после выгрузки стало доброй традицией. Ну а мы, заговорщицки прихватив с ужина тарелки со вторым, всей бригадой спустились в нашу, с Геной, каюту.


За моим заздравным тостом во славу крепкого и нерушимого морского братства нашей бригады («…Никто не подвел, никто не оказался трусом!») пили и ели, потом заговорили все разом, каким-то непостижимым образом всех же и слушая. Я же раз за разом внимал какой-то неслыханной по красоте песне неведомой до того вечера певицы Линды, всхлипывая от: «Это острые коготки, Это тонкие лепестки». Представляя, конечно, тот цветок невиданной красоты, что цвел в фотографии на переборке. Все попытки товарищей переключить моё внимание на что-то другое («Лёха, там дальше тоже хорошие песни будут!») успехом не увенчались.


А тут, словно услыхав мои мысли, незваным гостем в каюту нагрянул Аркаша. Папа ты мой дорогой! Пронюхал, конечно, где спирт рекой льётся. Только, кроме меня, похоже, никто ему рад не был.


Я слушал, подвывая «у-у-ууу» Линде, все прочие слушали теперь Аркадия.


Первому надоело Серёге Зеликовскому: «Слышь, Аркаша, кто тебя вообще звал?». Возникла словесная перепалка, в результате которой самым неожиданным (в первую очередь для себя самого) образом натруженной моей клешней был ухвачен челюсти вдоль сказавший что-то мне поперёк упаковщик Сергей. Ухвачен, и безмолвно тряхнут пару раз назидательно: не перечь, мол, старшим. И тут натурально – все «повскакали с мест», все готово было смешаться в кучу, Аркаша брызнул в двери, и последними словами его были: «Я думаю, ты сам тут разберёшься!» (тоже отомстил ревниво за моё расположение к парням из бригады). В мою же сторону неслось:

- Хорош, натерпелись!

- Гадом буду, я его сейчас повалю! – это Серёга Зеликовский, конечно.

Внезапно прозревшим сознанием я отчетливо понял – сейчас мне придется защищать все свои титулы…

Не теряя драгоценных мгновений на поиски разлетевшихся по каюте шлепанцев, неуловимой тенью Брюса Ли метнулся я в коридор, успев лишь крикнуть через плечо: «Связываться с вами, пацанвой, мне стыдно!».

Удалось в этот вечер звания отстоять – догонять не стали.

Глава 18.
Ужин при свечах. Светлое утро.

Слёзы душили теперь меня! Сколько сердца и душевных сил отдал я совершенно бескорыстно ребятам! А они… Они не уважали, но боялись, оказывается, своего пресловутого чемпиона, потому-то так безоговорочно соглашались во всем, потому так споро все исполняли… Да, я бежал из собственной каюты, но это было сейчас абсолютно правильным – ударить кого-то по-настоящему у меня все равно рука бы не поднялась, а и быть битым мне ни за что не пристало.


А вообще - так дураку и надо! Чтоб не горел ты впредь негасимым огнём коллективизма, а тащил втихаря только в свою нору – отныне только это и в чести.

И я пошел к Людмиле – еще днём был официально приглашен ею на ужин при свечах, что тоже традиционно утраивался по окончание выгрузки. И там были мне рады, и капитан, подливая диковинного вина, рассказывал:


- Вот, вывел, значит, отец свой СРТ по каналу, между затопленными еще немецкими судами. За полтора месяца груз селёдки на севере набрали, вернулись в Калининград. Приходит он в кассу за зарплатой – ему вываливают, натурально, чемодан пачек. «Это что – на всю команду?» - «Нет, это ваш заработок». А сорок седьмой года на дворе!.. С полчаса, наверное, его убеждали, что все верно – никакой ошибки, совали зарплатную ведомость, бухгалтерские бумаги: уговорили все-таки взять! Приходит он домой, и матери на стол круглый – страшно модные тогда же были! – без слов вываливает эту кучу денег. Мать смотрела, смотрела, и первыми словами её были: «Наверное, надо позвонить в милицию!».


Вечер остался незабываем теми рассказами…


А утром, когда вышли мы всей бригадой на работу к боцману, парни по ходу дела – втихаря, да поодиночке – толкали меня в плечо: «Ты извини - неправильно как-то вчера все у нас получилось!».


Само собой, кивал я в ответ дружески-благодушно: «Ерунда, с кем не бывает!». Даром разве тропы вокруг да около Шаолиньского монастыря топтал?


Слава же вообще поведал в сторонке, что если бы свара случилась – рубился бы он за меня по страшной силе!..

Эпилог.


Спустя три месяца мы завершили, наконец, этот рейс у причала непривычно холодного, дождливого мартовского Лас-Пальмаса.


Получив валютный расчет в этот же день, лучший мой друг и воспитанник Слава желчно высказал мне все о капитане, авторитет которого я старательно поддерживал, и даже превозносил в глазах товарищей в течение всего рейса. А он, де, оказался отчасти обманщиком – обещал вначале одни деньги, а получили несколько другие… Получилось, вместе с капитаном оказался обманщиком и я…


У чанового Володи в злачном местечке под названием «Горка» срезали с руки барсетку со всеми деньгами. И когда прилетел новый экипаж, он грустно спрашивал у малознакомых, вновь прибывших матросов: «Может, мужики, мне с вами еще на рейс остаться?.. Как домой возвратиться – без копейки единой?». Никто из бригады не предложил благородно скинуться товарищу хотя бы понемногу, а я уж с того самого ченча масляной ни с какими своими инициативами не лез. Впрочем, совсем уж с пустыми карманами Володя домой не вернулся – полторы сотни долларов получил, как и мы все, за месячный переход на транспортном судне, и еще пару сотен выручил от продажи «растаможки» на не купленную машину деятелям, гонявшим автомобили на продажу из Германии.


Начальник радиостанции купил себе «Опель – Омега»: машину людей средней тогда руки. И в первую же ночь его стоящей еще на причале машине разбили форточку. Незадолго до конца рейса Виктор поведал мне, что ту долгожданную поздравительную телеграмму ко дню рождения напечатал он сам: «Просто, я решил, что это лучший подарок, который можно тебе сделать». И тогда же он сказал мне, что и капитан с технологом, стоило им только захотеть, кислород с масляной рыбой могли нам с самого начала перекрыть. И добавил к чему-то: меня всегда выручает лишь то, что я честный морской трудяга. Тот рейс и вправду стал для начальника радиостанции последним – он бойко переквалифицировался все в те же «перегонщики машин» и скоро стал хозяином жизни.



Капитан со старшим механиком подрались у дверей каюты Людмилы на глазах у своего, и у вновь прибывшего экипажа.


- Слушайте, а кто эти два дядьки серьезных, что так по-взрослому бились?



– А, это-то?.. Да, это капитан наш со стармехом.



Новенькие ошалело чесали затылок.



– Ничего себе?.. Веселый рейс у вас, видать, был!.. А чего они не поделили?



– Кому постиранное белье на просушку вывешивать.



Я одолжил тогда Людмиле солнцезащитные очки для капитана.


Капитан купил себе почти новое красивое вишнёвое «Пежо». Старший механик приобрёл Людмиле подержанную двухдверную малолитражку. Впрочем, быстро машина была угроблена на поселковых дорогах, и когда я увидел Людмилу в конце лета, лихо рулили она капитанским «Пежо».


- Да, поехала мужикам за водкой на опохмелку. Спят они оба дома у меня!



Я велел кланяться и капитану, и старшему механику.



Рыбмастер Афанасьевич, когда шли уже мы тихим ходом домой на транспортном, заставленном купленными автомобилями, судне, проставился нашей бригаде красным испанским вином – в счет того давнего, и признаться уж забытого нами, его «косяка» с тарой.



А технолог Васильевич залучил меня на рюмку водки: «Пью за то, Алексей, чтоб все матросы были такие, как ты!».



И уж много лет спустя тот самый второй штурман, которого я так и не обучил азам каратэ, рассказал, наконец, почему спирт был разбавленным.


- Этот гадёныш – Джон лохматый! – он же чего придумал! Шприцем пробку баклажки протыкал – там пластмасса мягче, - спирт выкачивал, и таким же макаром обратно закачивал воду обычную. А начальник рации и не знал ничего даже.


Джон подался в строители, и его сарай на колёсах, битком набитый инструментом, профилями, мешками с цементом и шпаклёвкой я долго узнавал на дорогах города.

Слава пошел по коммерческой стезе, женился на одной из красивейших девушек города, и достаточно скоро стал заносчивым и капризным «белым воротничком».


С Аркашей я так и не породнился, разойдясь «бортами» после рейса. Жаль немного – девушка действительно славная была…


Я так и остался верен морю, только что заделался судовым поваром (ну точно, как мой любимый книжный персонаж на одной деревяшке). Правда, захвата судна не затеваю. Хоть плывёт наш большой корабль вот уж три десятка лет без четко означенного курса – из бури в шторм, из шторма в ураган, грозя во все стороны мортирами всех имеющихся калибров наседающим отовсюду неприятелям - к какому-то расплывчатому миражу. И мне уж абсолютно ясно, что на моём веку ни к какому доброму берегу мы не пристанем. И в тревожных снах я часто вижу то уходящую под темную воду палубу, то опрокидывающееся на бок судно. И никогда, видимо, мне уже не приснятся весёлые дельфины, что высоко выпрыгивая и громко клекоча, часто сопровождали наш траулер в том приснопамятном рейсе.



























































Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 13.05.2020 Андрей Жеребнев
Свидетельство о публикации: izba-2020-2805971

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


















1