Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.7. Туманные девы-ганиги


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.7. Туманные девы-ганиги
 

III.7. Туманные девы-ганиги


У
трами, если нет других занятий после кофе, я созерцаю странные картины. В окошко кухни (в сторону Ухты) картины как бы в рамке:

– Театр китайских тЕней...



Как бы в немом кино проходит бабка с трубкой. Китаец с деревяшкой (одноногий). Два юниора – те с велосипедом. Один в седле, другой толкает сзади.

Проходят медленно, безмолвно и куда-то. По несколько раз в день, как привиденья. Пурга им не помеха:

– Живые ли они?

Бесплотные, плывут мимо штакетника.

Бывает, что за день мне только это:

– Пурга, Ухта...

Фигурки нереальные? Их кто-то вЫрезал, наверно, из бумаги и медленно проводит на веревочках.

Да что там днем? Даже глубокой ночью – из тьмы раздастся скрип велосипеда –

– Фонарик закачается...

И те (оба в беретах) плывут безмолвные. Печальные, как тени.

Пиратик тоже чувствует их издали. Всегда рычит с необъяснимой злобой. Бросается, что самое ужасное. И всякий раз мне надо успокаивать.

Да, ночью? Держишь так взъерошенного зверя, пока шаги не смолкнут, удаляясь –

– Шаги потусторонние в кольчемской тишине...

Лежишь в постели с сердцем колотящимся.

Но все-таки театр? Теперь совсем не то. С приездом рыбарей не узнаю Кольчема. Уже не раз вздыхал о невозвратной жизни. Той трогательной, что до вертолета.

Приходят, словно в клуб? Кто с целью – смотри выше. Кто с предложением продать одну из лодок. Им кажется, что, если насядут на отшельника, я мог бы и загнать:

– Ну чем не этнография?

И я уже боюсь, что просто уведут. Однажды ночью выскочил в трусах, светил фонариком –

– Не тянут ли «Казанку»...

Приснился трактор, крюк, канат буксирный.

Да, посетителей теперь в жилище одиноком гораздо больше, чем хотелось бы отшельнику. И у меня все чаще такие вот реакции. Неуправляемые, нервные, до срыва.

И этнография какая-то нелепая. Одностороняя. Обычная, что злит:

– Кольчем неолитический...

Но где же родники? Их нет – только заброшенность и хитрость.

Я вот спросил однажды у Дерсу, как называется хребтина, где багульники:

– Гора...

Или там – сопка? Просто сопка, а я-то ждал звучания и смысла.

Да, из меня этнограф никакой. По-прежнему лишь книги и музеи, где есть все то, о чем я рассуждаю. О чем мне все же хочется рассказывать.

Начну с музея в Троицком. Пока без экспонатов. С картин, пожалуй, проще:

– Картины там нанайские...

Но для простого глаза, что ульчи, что нанайцы? Мой глаз, к примеру, их не различает.

Картины хороши именно тем, что местные. И тем реалистичны, несомненно. Без авангарда или соцзаказа. Мне, собственно, не важно. Я не критик.

«Метеостанция», «Раздумье» и «Охотник». Сначала равнодушие, но всмотришься:

– Нижний Амур...

Ну, а «Метеостанция» – тут я молчу, тут я уже пристрастен.

Порой сюжеты несколько сомнительны:

– «Солдатская побывка»?

Конечно, несть числа. Конечно, у колодца. Грудь в знаках всякой доблести. Нанаечка, конечно, с обожаньем.

...Нанаечка-тростинка –

– Возьми она унчху...

И знаки доблести, наверное, не зря. Ведь он охотник здешний, едва ли так давно ходил с лекэ на белок карапузом.

Теперь же карабин! Мир повидал –

– В побывке...

Есть основанья заломить пилотку. «Солдат вернется», жди. Ну а потом – потом в колхоз, в бригаду лесорубов.

Жизнь как «у всех»? Но жизнь нижнеамурская, где сломит ногу черт. Я вот тут месяц с лишним, а что-то параллельное, наверно, существует, постукивает в бубен, «шаманит машинально».

В «Нанайской бригантине» мачта гнется. Фигурка на руле –

– Но как-то слишком лихо?

Чужое для Амура и фальшивое, хотя у лодки нос – не острый, а как полочка.

Из той же серии севенчики в траве. Севены, а не «Боги»:

– Такие на витринах...

Лица им вроде бы вообще не полагается. Две полоски (на угол) – немного запрокинуты.

И тоже фальшь? Поставил на траве. Принес, как на витрину, чтоб показать всех сразу. Тут, впрочем, есть еще такой сюжетец, где тоже принесли и положили.

Даже не в зале? Помню, в коридорчике:

– «Покинутое прошлое»...

Гравюрка, не картина. Висит так незаметно – не обратишь внимания. Да, принесли. К амурскому обрыву.

Не очень-то и то? Внизу ковш экскаватора, а с правого угла – лес труб технологических. И эти «тонконогие», «безрукие» – лежат, стоят, валяются у кромки.

Они в центре внимания. Тот на одной ноге. Тот с головой ромбической, тот с шапочкой конической. Амба-севен, коробочки, посудные осколки:

– Парад этнографический...

Пусть археологический.

А солнце им закрыто невидящим ковшом? Удача композиции –

– Всего лишь взмах остался...

И все обрушится в невидимую пропасть, откуда наступает экскаватор.

Художник – Саша Гейкер. Алина говорила, что очень скромный мальчик. Пусть так –

– Но нет спасенья?

Тайгу срывая, ковш и не заметит, что тут они –

– Нелепые творенья...

Я, кстати, тут цитирую Алину. После нее севены на витринах – фантазия лесная, первобытная. Такая хрупкая, такая беззащитная.

Да, как зверьки в аллее? Но там ветер и хрупкость предусмотрена – таежными законами. А тут – лес труб, которые ползут – из правого угла, навстречу экскаватору.

А, впрочем, можно и наоборот? Как шествие прогресса:

– «Исторьи скок взметать»...

Но мне – мне жаль бурхана, который отвечает за четкость фотографий у мыса Поворотного.

Там, в Троицком, еще картина Короленко, известного художника в Хабаровске. И у меня – альбом на полке с этнографией, где Муравьев-Амурский, Арсеньев и Окладников.

Е.В. Короленко –

– Кольчем?

Хотя он вроде не бывал в Кольчеме. Однако об альбоме я часто вспоминаю, поскольку есть и поводы, и мысли.

Глаз адекватный? Глаз туманный, мягкий. Как день сегодняшний, с чем надо примириться. Или уйти куда-нибудь подальше. Конечно, если можешь, но я – до навигации.

Да, глаз не Рериха, что ценно для Кольчема. И многие картины я мог бы объяснять только своими текстами, не прибегая к прочему. Верней, пренебрегая тем, что прочее.

Ну, «Большая вода»? На дощатых подмостках – три фигурки. Наверно, под дождиком. Две – накрыты одеждой и профиль. Тут не без Хокусая:

– Японское...

«Теплый день» – день зимы. Снежный берег. Ручеек и корявцы. И тальники. И за этим плывут –

– Мои Чайные горы?

Безусловно, они незабвенные.

Я живу в ожиданье весны. Есть такое видение –

– «Ледоход на Девятке»?

Те же домики, слеги, Ухта. Разве только Амбы передвинуты.

Также я отмечаю протоку. Две листвянки. На том берегу –

– Да, кулисы...

Опять же Амбы? За лугами Кон-Тики, где кочки.

И заметьте, что лето пропущено. Сразу осень тоскливая – с частотою стволов, с отражением сопок (скорей Николаевска?). «Тихий день», день начала трагедии.

И «Тоскливой поры» откровенье? Два пиратика. Снег уже в сопках. И, конечно, протока, где льдинки. И кулисы, пока что пушистые.

Не оставляет места для надежды:

– Опять зима...

Которая по счету? Но напиши я сам подобную картину, наверное, не умер бы и снова ждал подснежников.

Наверно, не один я с вопросом, пронялОли. Мотивы, впрочем, разные бывают. Мне кажется, тоска у Короленко – с налетом принуждения, не экспериментальная.

Забыть, причем не временно? Алина подтверждает, что есть что забывать. И я ей верю. Нижний Амур как следствие. Для бегства. Тоска совсем другая, постоянная.

Я тоже из таких, но мой груз много легче. Мне каждый день – глава какого-то рассказа. И я не пропускаю ни страницы, хотя конец конкретно обозначен.

И потому я так упрям и любопытен. Лицо не постороннее, не посетитель выставки. И мне, конечно, мало деклараций:

– «Покой»?

Но я не чувствую покоя.

Покоя нет у Е.В. Короленко. Как нет и лета в том моем альбоме. Хотя как раз в «Покое» – окно, Ухта туманная, заснеженные горы. Все кольчемское.



Да, как сегодня, как «до навигации». Но я хочу без всяких оснований взглянуть на повести, может, других сезонов и даже лет кольчемского отшельника.

Покой? Вот почему я любопытен. Проблема в нем:

– Какой он?

Предположим, послушался листвянок и как-то там словчился остаться среди них действительно навеки.



Нет, я от прочего, конечно, отвлекаюсь! Не надо спрашивать про годы в этой хижине –

– Но Короленко знает о конце...

Конце отшельника и хижины лирической.

...Печь упала, проваленный пол. В доме стало просторно. И, знаете, так похоже – на «неандерталь», что тогда был при первом знакомстве.

Где тут я? Надо думать, в тайге. Дом пустой, только балка солидна:

– Значит, где-то Дух дома живой...

Потому что, наверно, бессмертен.

Как обидно? Никто не войдет. И севены давно улетели –

– Сквозь чонгко...

Вот уж повод расстроиться! И махнуть, в самом деле, рукою.

ПронялО? Ладно, хватит мечтать –

– Перейдем к соболям серебристым?

К небу угольной черни, к Подзвездности, как вчера на протоке за мысом.



О картине немало дискуссий. Вроде нет реализма зовущего. Там и вправду шаманка с унчху –

– Закрывает огромные очи...

Не старуха, а «звездная дева»:

– «Снежная мгла взвилась,
Легли сугробы кругом»...

И кометы бенгальский огонь? Блок, конечно, его «Балаганчик».

...Дева с бубном. У ног соболя –

– «Голубые песцы с золотыми глазами...»


    
Сколько раз я себе запрещал изъясняться чужими стихами.

Но свои с языка не идут –

– У меня бабка с трубкой в Кольчеме...

И халат ее мятый и тусклый. И не скажешь, что это шаманка.

Но сюжет исключительный –

– Танец...

Соболя изгибаются, стелятся. И сама заворожена ритмом –

– Запрокинула голову к звездам...

В ритме бубна-унчху! Вероятно, волнами –

– Вероятно, шажками балетными...

На растянутом кверху картоне, опустившись кометой бенгальской.

Да, такой реализм. Но картина –

– Перед нею стоят...

Перед нею глаза расширяются! Все забудешь под угольным небом. Как вчера, на протоке за мысом.

Я потом расскажу и про ритмы. А сейчас –

– О лице запрокинутом...

Те же плоскости, чуть под углом. Те же, что у севенов в витрине.

Чурбачки, деревяшки, но лица? Из «Солдатской побывки» нанаечка. Или Алла, что с Диной приходит. Ей бы бубен, халат и –

– Шажками?

Нет, такое представить нельзя! Разве что на аллее вчерашней. Там, пожалуй, снежины, зверьки. Но вообще-то там лучше без девы.

Правда, тема главы из-за этого:

– Я сегодня читаю Арсеньева...

Раз в двадцатый? Из библиотеки, той бревенчатой, с мхом между рамами.

А книга с описанием маршрута – от океана к озеру Бол. Кизи. Маршрут малоизвестный – книга тоже. Похоже, что последняя по Сихотэ-Алиню.

И мне она дороже предыдущих:

– Почти Кольчем...

И целиком поэзия? Выписываю формулы и фразы – из грустной мудрости, добытой в путешествиях.

... «Прощай море, ты мне не друг, а я тебе не враг». Так он сказал в конце, истрепанном штормами. И кажется, что здесь не только лишь про море. Вообще о приключениях, финалах.

Когда ты полон сил, природа формируется. Хотя к тебе, конечно, равнодушна. Ей дела нет, к примеру, что ты упал на тропке и больше не поднимешься вовеки.

Господин Чечевицын из Чехова! Счастлив тот, кто нашел продолженье –

– Поступившись мустангами...

Только жизнь обрывается, но, наверно, и это не страшно.

Я, конечно, уеду, мои тропки иные. Да и здесь я – не возле костра:

– Родники...

Вот альбом, вот Арсеньев –

– Вот туманные девы-ганиги...

Надо с этим покончить? Ганиги обитают в воде. И красивы, только хвост у них рыбий (русалочий?). И повадка, раз так, соответствует.

Пристают к человеку. И если назовут человека по имени, тот умрет моментально:

– Такие...

Или сам, очарованный блюзом.

Да, туман обязателен появленью ганиг. Лица тоже, должно быть:

– Две плоскости...

Да, положим, сижу на суке, над какой-нибудь местной протокой.



Я уеду, я должен уехать. И Кольчем допустим только временно. Но есть выход –

– Дождаться тумана...

Отыскать крепкий сук над протокой.

Первой встречной ганиге покажу документ! Пусть прочтет мое имя для верности:

– Чем не выход?

«Конец однозвучен». Лягвы пели из Моцарта. Может быть, из Прокофьева.

...Но пока что апрель. Я читаю. Список формул растет –

– Я мечтаю...

День туманный, свободный от прочего:

– Табуретка, окошко и книги...

Севены – духи разные. И добрые, и злые. И сразу всякие:

– Их злить не полагается!



Севены – деревяшки, воплощенье. Возможно, что творения фантазии.

Тут старые знакомцы –

– Дух огня...

Пудзи-Мамаса, он же – просто Пудя, который из огня наполовину, наполовину – лезет из земли.

И карлик Багдыхе, живущий среди скал. Творящий эхо. И притом – на лыже:

– Да, ходит на одной...

Так у Алины, а уж она-то знает досконально.

Фантазия без удержу –

– Птица «тэму» безликая...

Под вечер, у дуплянки, у багульника? А ты не шляйся там:

– Закат как глаз циклопа...

И колпачки шаманские – из снега.

Пугну и горным духом Какзаму? О, это худотелый великан! С трехпалыми руками и головой, как редька. Меняет, впрочем, облики:

– Способен превращаться!

Пугаться, тем не менее, не следует. По крайней мере, очень. По Арсеньеву, «у русских нет шаманов», а значит, и севены – «их не касаются», хотя бывали случаи.

И кто послал на нас тот снежный вихрь? Ведь я же чувствовал:

– Нельзя здесь оставаться...

Хребтина охраняется даже при ясном небе? Пожалуй, и стрельба потусторонняя.

Там «смех и голоса», там стрекотанья! Там лист стучит о веточку настойчиво. Возможно, там бурхан, который отвечает за резкость фотографий на мысе Поворотном.

Тут тоже просится подробный каталог. Но где материал –

– Ведь не у бабки с трубкой же?

Пусть у нее, но я с ней не общаюсь. И вряд ли она может о лирике севенов.

И каталог составлен задолго до меня. У Леши есть – с рисунками. А Леша славный резчик и режет по рисункам все из того же тальника. И так же грубо, как аборигены.

Но кое-что даже у Леши не выходит, а именно – магические стружки. Я тоже пробовал –

– Бездарная рука?

Хотя картошку чищу вроде шустро.

Берется ветка –

– Веточка черемухи...

Надрез и, как картошку, спиралью до султанчика. Потом соседнюю так, чтобы – в одну сторону. У Леши в фильме есть, как это делают.

Представьте запах:

– Кожица черемухи...

Шаманский атрибут! И «саури» – на посохах. А то – в виде повязки на голове шамана. С жаровни – дым багульника –

– Жаровня в форме птицы...

Эх, бабка с трубкой! Разве она может, набравши в рот углЕй, кричать и «сыпать Искрами» –

– Чтоб тело обрело невиданную гибкость...

Вопить и угрожать, упрашивать кого-то.

КамлАнья разные, но все летят куда-то? И обретают после дар пророчеств. Конечно, в Верхнем мире (или в Нижнем) известно все, что было и что будет.

Арсеньев о шаманстве – уважительно, как к философии, имеющей права. Как к философии из каменного века, когда поэзия была необходимостью.

Отсюда у него так часты переходы – к природным настроениям. К мистическим влияньям, которые он сам испытывал в маршрутах. Вдали от понедельников родной цивилизации.

Днем не до лирики –

– Но утро или вечер...

Особенно под вечер и одному, как правило:

– «День умирал»...

Луна – с небесной высоты. Сияньем озаряет – лес Великий.

Как просто, мистер Холмс? Лишайник бородатый, страусопёр громадный –

– РододЕндрон...

Можно не знать ботаники, хотя терминология – ее, как, например –

– Овсец опущенный...

«РододЕндрон, рододЕндрон!» – так кто-то восклицал. И я, наверно, тоже:

– С таким же удареньем?

И «чуждый чарам челн», конечно, не поэзия, когда не найден тон первоисточника.

Первоисточник – лес восточнее Бол. Кизи. Великий лес. Озера и болота:

– «Какая-то рыба хватала ртом воздух»...

Мне было бы и этого достаточно.

«Громадный змей сунгму» – страшны их крики. А когда выпь, то людям «сны дурные». Конечно, под луной возможны и ганиги, но я уже о них свое оттарабанил.

...Я – возле печки, а не у костра. Я не на «острове печальном средь сильвайсов» –

– Но если б там...

Гадать бы не пришлось о том, что пронялОили еще не очень.

Я чувствую, что главка перегружена. Но – «жаба наслаждается ненастьем». И звукопроницаемость. И скалы. И шум тайги волнует ведь настроенную душу.

Но и Кольчем не прост! Проходит бабка с трубкой. Стихи дают ростки:

– Их тон неолитический...

«День угасал», как говорит Арсеньев.

– Фонарь, велосипед...

Опять два юниорчика.




Продолжение (Глава III.8): https://www.chitalnya.ru/work/2802997/







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 21
© 09.05.2020 Николай Зубец
Свидетельство о публикации: izba-2020-2802954

Рубрика произведения: Проза -> Поэма


















1