Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.1. Столетний порядок домов


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.1. Столетний порядок домов
 

II.1. Столетний порядок домов

О
тшельник – чрезвычайно емкое понятье. И, уж на что мой случай легковесный, я не могу так сразу. Пока что – Богородское. Неделя все-таки, преддверие Кольчема.

Амур здесь как итог – всего, что было выше. На льду автоматическая станция. И самописец чертит суммарные кривые:

– Юрий Михалыч мудр и оборудован...

Но в январе ломалась автоматика. Он, электронщик, ну и я (для навыка) приехали чинить. И та командировка была из всех моих, пожалуй что, бессонней.

Я говорил, что стерлось. В преддверии Кольчема, возможно, это так. Я поглощен преддверием. Сиденье между стульев под руководством шефа – к тому же не способствует другому.

...Но если уж о первых, то самолет, конечно. Летим над облаками из Хабаровска. Наверно, над Амуром, над Сихотэ-Алинем, страной чудес суровых и значительных.



Да непривязанность и ты над облаками. Я специально сел:

– Люблю иллюминаторы...

Забытые мотивы – в звучании винтов? Сел специально – справа и отдельно.

Шли в облаках и снизились над поймой –

– Над лентами проток, овалами озер...

Над Удылем, наверное, мной как-то не замеченным, в судьбе уже заложенным, однако.

Амурский поворот? Еще тайга и горы. Но «под крылом» обрыв –

– С его «порядком» домиков...



Чуть не задели дым большой трубы. И – на снижение, как будто бы нырнули.

...Аэродром грунтовый. Реализм. С заоблачных высот и с кислым настроеньем. Бывают же места, тебе совсем ненужные, откуда улететь бы, и не медля.



Шеф спрашивал, заметил ли Кольчем. Нет, только Богородское:

– Трубу чуть не задели!

Это ЦК, центральная котельня. Единственная здесь. И рядом баня.

Кольчем, Кольчем? Все уши прожужжал. Ну пусть себе «все видно»:

– Не понимаю радости...

Куда-то прилетели, и надо шевелиться. Без собственной программы и с мерзким настроеньем.

Конечно же, автобус пропустили. Пошли пешком:

– Машины раздражали...

Березки чахлые? Идешь, как подневольный. В гостинице «нет мест», слет профсоюзов.

Мы «поселились» в доме Рыбинспекции. Работа по ночам, а днем мы там мешаемся. Что хочешь, то и делай, но спать – ни в коем случае. Мне оттого и трудно о первых впечатленьях.

Ведь форменная пытка? К концу командировки я проклял все, особенно Михалыча. За стиль и жизнелюбие. Вообще – за неуемность. Возможно, я не прав, но надо спать, хоть изредка.

Теперь-то я не прочь повспоминать. Преддверие Кольчема, который где-то рядом:

– Одно и то же небо и погода...

Тут даже есть и домики кольчемские.

Но что тогда? Ходили по начальству. Выкалывали «станцию», где что-то поломалось –

– Амур оцепеневший...

Скворечник на замке. Лопата, лом и прорубь – внутри того скворечника.

Конечно, кабель. Датчики – на разной глубине. Надводное устройство как аппарат космический. Не буду об устройстве. Конечно, оно сложное:

– Тащить надо вдвоем, что неудобно.

...Шли, обмотавшись кабелем, по зимнему Амуру –

– Шли на трубу ЦК...

Шеф говорил о бане. И о каких-то прачках – с особой теплотой. И о парной, где будем обязательно.

Но я его не слушал:

– Закат нижнеамурский...



Как это среди льдов, уже говОрено. Но я тогда впервые отстал с катушкой кабеля:

– ЦК и огоньки на самолетной круче...

А первый вечер в доме Рыбинспекции? Конторские помалу испарились. И мы должны поддерживать огонь – в большущей печке тамбура, чтоб до утра быть живу.

Налево кабинет начальника. Мы справа. На сдвинутых столах оттаивает «станция».

Чуть дальше кабинетик Льва Васильича – весь в афоризмах против обрастателей.

И – в ночь нижнеамурскую? Компрессор, термостат. Очаг как в неолите:

– Подкладывай, поддерживай...

Ночь длинная, январская. Особенная ночь. Ночь в Богородском, в доме Рыбинспекции.

Во дворике поленница. Нетронутый сугроб. Свет резкий из окна –

– Не дальше палисадника...

А там уже Амур. Там чернота Вселенной. Мороз. И тишина, наверно, эталонная.

Я это для того, чтоб как-то вставить в рамку слова Юрий Михалыча:

– Тут Север...

Север тут, Север. «Надо топить». Дров не жалея –

– Подкладывать...

Дрова в поленнице. Березовые бревна, расколотые максимум на части – четвертушки. Печь сильная –

– Сгорают моментально...

Лишь над трубою искры как ракеты.

Запомните слова Юрий Михалыча! В них смысл неолитический –

– По крайней мере, местный...

И, согласитесь, славный. Взбиваешь кочергой, лелея склонность к огневому действу.



Так ночь пройдет. Являются сотруднички –

– Освобождай столы еще до света?

День занимается. Поспать бы и не мыкаться. Но мы жизнелюбивы, мы снова по начальству.

...Починка автоматики нам что-то не давалась. Грохочем и бурлим. Паяем, выпиваем. Такой режим, что отшибает память:

– Ты что не пьешь?

– Не хочется...

– А можно!

Наш электронщик – главная фигура. Шеф бдительно следит, чтоб не уснул с паяльником. А я, чтоб шеф не спал. Я самый трезвый. Не из моральных качеств, а «не идет», не спавши.

Бужу и консультирую, где минусы и плюсы. Хожу за новым льдом –

– Почти на середину...

У нас тут желтый, банный. Сбивает тарировку. Так что – на середину, но быстро замерзаешь.



Паяем наобум – забыли схему. Канистра спирта – главная помеха. Конца не видно. Утро наступает, а мы все те же. Там же, где и были.

Как результат я уронил достоинство. И, потерявши стыд, лежал за печкой в тамбуре. По мне чуть ли не ходят. Увидят – удивляются. Из двери дует. Мерзлые поленья.

...Нет, только не за печкой! Я вдоволь набродился среди березок юных и листвянок. По «староверской» улице столетнего «порядка» –

– Чуть ниже океанских облаков...

Столица автономии. Машины, репродукторы. Столовая закрыта. Гостиница набита. Наверно, что-то есть туристам любопытное. Но что с меня возьмешь, все как галлюцинация.

Я уходил к реке, где вмерзший малый флот –

– Откуда Богородское висит в некой туманности...



И горы, и тайга – как Кордильеры? И вкрадчивый, нешуточный мороз.

Но глаз туриста все же что-то видел:

– Бараки двухэтажные?

Пятном, а не «порядком». Нет, ни о чем не думаю я в этом приключении. А ведь живут какие-то –

– По Нижнему Амуру...

Я слышал фортепьяно, и то было не радио. Нанайский мальчик упражнялся с гирей. Березки и листвянки. И стражи гор над Миром. Простите, я не то:

– Над Богородским...

От суеты подальше забрел и на кладбИще:

– Покинутый некрополь духоборов...

А что еще? Кресты из целых бревен. Березы патриаршие, не юные.

Ограда не «на вырост». А около ворот на деревянном столике устроен синий домик. Как бы игрушечный, но это неспроста. Внутри горит свеча – тут что-то ритуальное.

КладбИще над Амуром, как бы на полуострове:

– Тут поворот реки...

Вид неохватный – на дали, на протоки, на озера. «Вечный покой» – с акцентом богородским.

Да, Лев Васильич так его назвал, когда мы ехали навстречу Кабанихе. Он местный житель, зря не назовет. Его-то впечатления устойчивы.

А мне – мазки гольцов. Морозные туманности –

– Со снежной экспозицией на солнце...

Я их не понимаю, но видеть их – удача, каким бы способом сюда ты ни приехал.

Нет, я опять же ничего такого? Но если уж лежать, то здесь как бы не против:

– Вечный покой...

И тишина, и воздух, я уже твердо знаю – эталонные.

Еще когда выкалывали «станцию», я знал про эталонность:

– Дымит только ЦК...

Ну, а Амур подавит любые звуки с берега! Здесь тишина с гарантией, если не дует ветер.

...Так я душой воспрянул на кладбИще. И, если бы отбросить недосыпы, глядишь и снизошел бы к Богородскому –

– Хотя бы повнимательней всмотрелся...

И почему-то больше – в те бараки. Не знаю, почему. Вернее, знаю, но и не формулирую, щадя свое достоинство. И, что ни говори, высокомерие.

Во всяком случае, Судьбой непостижимой я снова, и еще раз придется –

– Когда Кольчем отбуду...

Весной уже, наверное. Наверное, с началом навигации.

О, нежности снежных туманов! Не Рерих тут. Туманность тут прозрачна:

– Можно снять шапку...

Но через минуту отмерзнут уши – вкрадчивость такая.

...Я больше не хожу с Юрий Михалычем:

– Нагрузка жизнелюбием чрезмерна...

Мне – вмерзший малый флот, «Вечный покой». Буфет аэропорта, музейчик в местном клубе.

И, говоря о первых впечатлениях, упомяну про гору, что выше по Амуру. Ее утрами в розовом тумане прежде всего увидишь как удачу.

Энергия, конечно, на нуле:

– Иду и задыхаюсь.

Снег глубокий. Но, может быть, откроется мне море, а там и океан за Сахалином.

На склоне соблюдаю осторожность. Но, раза два скатившись –

– До гребня напролом!

Турист развеселился – в тайге, среди деревьев, как некогда на школьной переменке.

Залез на острый гребень –

– А склон уже – к другому?

А тот– к другим, что в небе растворяются. Задача безнадежная, довольствуйся достигнутым. И так– тайга и горы. И тихо, и туманно.

Тут Сихотэ-Алинь географический. И глыбы под ногами – его, что несомненно. И пни высокие принадлежат тайге, наверняка первичной, еще добогородской.

И каждый пень имеет шляпу снега –

– Да, шляпы?

Есть поля, надвинутые косо, по-разному и с странным выраженьем. Как будто наблюдают:

– Не уйти ли?

Но среди шляп –

– Рождественские елочки!

Красивы изумительно, до неправдоподобия. Как будто из капрона (то есть из магазина), хоть комплимент, конечно же, сомнительный.

И я не убегаю, хотя те наблюдают. Хоть глыбы насторОжены, а вкрадчивый мороз – уже пробрался в валенки и пробует, замечу ли. А я его давно уже заметил.

Ем снег со шляп и елочек. Мороженое с привкусом –

– Еловое, дубовое...

А ниже – и с багульника! Замерз почти до паники. Напрасно я барахтался, ведь тут не переменка и высушиться негде.

Опускаюсь на ЦК –

– Ориентир уверенный!

И на каком-то уровне – опять этот багульник, которого полно вблизи аэропорта, где низменность, а может быть, болото.

Я и тогда его – на трассе в Богородское. В березках –

– Колпачки коричневого тона?

Сорви, узнаешь Север. Да, запах можжевельника. Одеколоны рижские, а то и джин «Маринер».

...А горы – те по-прежнему нависли Кордильерами. И те, что возвышаются – за тем «Вечным покоем». Стена таежная, за нею океан:

– Сихотэ ли Алинь был под ногами?

...Опять сгустился вечер, и служки рассосались. Мы с шефом свою часть отгрохотали. Но «станция» – все в том же состоянье, как ни опустошай канистру спирта.

Сидим мы в закутке у Льва Васильича. Под тем же афоризмом, пред тем же микроскопом. И впору хоть запеть:

– Где кислород отсутствует –

Там непременно будут обрастатели...

Конечно, если трезво посмотреть, нужны запчасти –

– Схема, наконец...

Но мы не смотрим трезво:

– Пошли-ка мы в парную?

Юрий Михайлович – опять что-то про прачек.

И шли под звездами уже часа в три ночи. ПарнАя круглосуточна, и прачки где-то были:

– Туманно все...

Мне утром брать билеты. Шеф так решил, и, как всегда, спонтанно.

...Я – первый за билетами, но в кассе замешательство. Рейс должен быть в одиннадцать, но что-то переносят. Билеты мне продали, когда терпенье лопнуло, когда я стал совать им под нос командировки.

А шеф-организатор достал где-то машину. И «станцию» берем с собой в Хабаровск. Машина средь березок –

– Ждем посадку...

Багульник как трава, с неповторимым запахом.

Повсюду колпачки торчат из снега:

– Листочки бурые, упругие и сочные...

Как будто руки, сложенные вниз? Ланцетовидны, кажется:

– Да, да – ланцетовидны...

А пахнут! Этот запах вне сравнений –

– Но я рискну...

Еще не зная женщин, никто тебе не скажет о самой женской сути. Так и багульник этот на болоте.

Шеф с удивлением взирает из кабинки – на мой букет с примерзшими ледяшками. Но я не подорвал, надеюсь, популяции:

– Я с разных мест?

– Не подорвешь, не бойся...

Конечно, как трава! Но в городе –

– Экзотика?

Пожалуй, что и память Богородского. Пусть будет так. Не брать же кочергу как символ чистоты воздушного бассейна.

Тащили «станцию». На трап нас не пускали:

– Куда такие пьяные!

Да нет же – мы уставшие. И тут наш электронщик свалился лицом внутрь, решив вопрос посадки таким простейшим образом.

Пробрался ближе к летчикам, опять уселся справа. Букет багульника лежит в багажной сетке. Мученья кончились – летим над Богородским. Амур перелетаем –

– А вот Кольчем, наверное...

Я уже знал, что он мне предназначен. Но из-под облаков –

– Конечно, сверху вниз...

Меня еще не трогает восторг Юрий Михалыча:

– Ну, домик? Ну, тайга...

Заснеженная речка.

Пробили облака. Со мною рядом в кресле уселась стюардесса петербургская. Такая, знаете, с лицом аэрофлотским. Летит здесь в первый раз, сияет любопытством.

А мой букет оттаял! Стюардесса, ища источник запаха, лицом этим крутила:

– Это они?

Как старый богородец показываю веточки:

– Багульник!

Что только не наврешь аэрофлотской грации. Цветет, конечно, красным все горы устилает:

– Вот видите бутоны?

Она видит:

– Надо всегда брать больше – себе и стюардессе!

Правда, подсунулся какой-то лейтенантик:

– А это не багульник!

Но что он понимает? И ценность веточек, конечно, возрастала. С каждой минутой, с каждым километром.

Рейс, кстати, оказался специальным. Я сразу не заметил, что попутчики уже сидели в нашем самолете. Прошел вперед к кабинке, где два свободных места.

А эти «пассажиры» все как один в наручниках –

– Браслетиками скованы попарно...

Везут из Николаевска. Как видите, с комфортом. И оттого, наверное, с билетами задумчивость.

Нехорошо? Вернулся в хвост салона. А наши там с бутылками – не то «черносмородинной», не то «плодово-ягодной» –

– Ну, в общем, с бормотухой...

И облик потеряли окончательно.

Дайте сюда, нельзя такой отравой! Чтоб им не оставалось, допил, но с отвращением. И запах моих веточек еще прочней связался с лицом той грации. Той юной стюардессы.

... «Тигров в северном лесу –
Не бывает, не бывает...» –

В звучанье уважаемых винтов такая истина не кажется бесспорной:

– Я видел одного...

Следы – во всяком случае.

Да там, у пней под шляпами. Следы вели наверх –

– Куда-то к Перевалу...

Глубокие, кошачьи? Я сразу их узнал. Ведь слышал предысторию о тигре, убежавшем от пожаров.

Пожары бушевали по Дальнему Востоку! Тигр из Приморья. И за ним следили. Следили с вертолета и вплоть до Богородского. Хотели усыпить, обмерить, как положено.

Хотели уже было приземляться, но тот как раз наткнулся на ульчского охотника, который от испуга в упор по тигру выстрелил. И сам сошел с ума, Амбу убивши.

Так вот – следы Амбы, наверно, того самого, я видел там, на склоне –

– Глубокие, кошачьи...

Как будто слон по снегу? На Перевал заоблачный. Не верите, конечно –

– Но слово богородское!

...Букет я разделил со стюардессой. И подарил у трапа, когда мы с нашей «станцией», обросшие и страшные –

– Наверно, очень страшные...

Замкнули круг тех давних приключений.




Продолжение (Глава II.2): https://www.chitalnya.ru/work/2799965/






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 05.05.2020 Николай Зубец
Свидетельство о публикации: izba-2020-2799723

Рубрика произведения: Проза -> Поэма


















1