Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Шумерский эмбрион ч.6,7,8, послесловие


                                                                                                     ЧАСТЬ ШЕСТАЯ: Макариос
-Что с тобой?! - отгоняя смертельную агонию, старик, опустившись на колени, пытался нащупать пульс у бездыханного тела Лаймы. – Кто-нибудь, помогите! - обречённо, взывал он о помощи, понимая, что вот-вот случится непоправимое, но «как на зло» рядом не оказалось ни одной живой души.
-Твой голос сравним со старым вистлом*, на котором играют крайне редко, стараясь лишний раз не тревожить инструмент, - спокойно обратился к нему седовласый мужчина, резко открывший затуманенные глаза, едва вернувшись из иллюзионного погружения, чем поверг Натаниэля в лёгкий шок.
-Господи! Лайма, ты очнулась. Я так перенервничал, - с отдышкой в голосе, вытирая испарину со лба, прохрипел он, - но постой, откуда у тебя эти греческие «интонации»?
-Я вас совершенно не понимаю, - поднявшись с земли, стряхивая пыль с одежды, продолжил, на всё том же греческом, седовласый мужчина. -Мне пора, - махнув на прощанье старику рукой, он демонстративно «переступил порог нового витка смены поколений».
Джентльмен почтенного возраста, выбитый из привычной колеи резким выпадом реальности, «битый час» оставался сидеть на скамье, полностью погружённый в «озеро недоумения». Он так и не смог понять, насколько «головокружительно счастью, подвластно вывёртывается наизнанку»?
-/-
… благодаря целебному эффекту музыки, выпадает шанс, распрощаться с въедливой меланхолией и перекроить узоры судьбы, ибо милая сердцу мелодия, всегда развеет отягощающие мысли…
Тех наличных, что были распиханы по карманам, едва хватило на билет в один конец. Каким-то чудом, ему всё же разрешили вылет из страны ночным рейсом. В преддверие рождения нового дня, глядя в окно иллюминатора авиалайнера, заходящего на посадку, седовласый мужчина любовался картиной аэропорта Эллиникона, с неподражаемой «текстурой притягательно-манящих воздушных врат Эллады».
Едва ступив на греческую землю, звуки «тревожной музыки» донеслись до его слуха. Не только в Афинах, но и на территории всей Греции, весна 1985 года выдалась изрядно неспокойной. Манифестации, демонстрации, крупные столкновения и мелкие стычки со стражами правопорядка охватили страну. Отношения между противоборствующими сторонами были накалены до предела.
Найти «тихий приют» оказалось куда более затруднительнее, чем он мог себе представить. Голоса людей, каждый из которых старался перекричать друг друга, напоминали «разбушевавшийся» оркестр, чей дирижёр отказался от своих обязанностей на неопределённый срок. Эта «не стихающая гудьба» мешала сосредоточится. Что бы хоть как-то понять происходящее вокруг, ему приходилось приседать на корточки и затыкать руками уши. Но подобная мера приносила довольно краткосрочную передышку.
Апогеем этой трёхдневной какофонии, стало событие, отпечатавшееся «не выводимыми чернилами» в его памятных отрывках судьбы.
Смеркалось. Он находился на одной из центральных улиц Афин. Как вдруг, внезапно появившиеся из тёмных переулков, молодые студенты начали громко скандировать свои требования, тем самым провоцируя, дежуривших неподалёку, полицейских. Завязалась потасовка. Не в силах воспрепятствовать, он молча наблюдал со стороны за стремительным развитием трагических событий. Неожиданно для всех, раздался выстрел! Шальная пуля сразила наповал пятнадцатилетнего демонстранта. Что-то нечленораздельное, сродни первобытному рёву вырвалось из груди седовласого мужчины, после чего он кинулся прочь от прокажённого места.
*Вистл – свистковая продольная флейта с шестью отверстиями на лицевой стороне, широко используемая в народной музыке Англии и др. стран.
Вслед за ним гналась «оглушительная симфония смертельной опасности», и когда ей всё же удалось настигнуть его слух, она, тотчас же мутировав, обернулась запахом кислого пороха, въевшись в дыхательную систему лёгких, вызвав довольно продолжительный кашель, сопровождаемый мучительными симптомами удушья.
                                               -/-
Он поселился в густонаселённом районе Плака, под сенью скалистого величия древнего Акрополя. Мозаика тенистых и «худощавых» улочек «плиты*», играючи переливаясь причудливыми узорами, создавала тот самый, осязаемый момент непринуждённости. Здесь, баллады эпических достопримечательностей, величавое сопение памятников архитектуры, поверхностные напевы разношёрстных переулков и обворожительный гул нескончаемого туристического потока, раскрепощая сознание, наполняли воздушное пространство, ничем иным, как упоительной и самобытной мелодией афинян. Греция всегда славилась своей безграничной любовью к музыке, и именно эта данность, магнитом притягивала всех ценителей великого искусства.
- Кириос*, - обратилась к нему молодая гречанка, едва не застав его врасплох.
- Моё имя Макариос*, достопочтенная эллинида, - вежливо отозвался он в ответ.
- Вы что-то или кого-то разыскиваете здесь? - слегка смущённая ярким комплиментом в свой адрес, девушка продолжила нумерацию из пунктов своего «опросного листа».
- Работу и наверное…, - тут он задумался по поводу продолжения выше сказанного.
- Идите за мной, моему дяде требуется помощник, - не дожидаясь окончания глубокой мысли, скомандовала гречанка, - Кстати, где вы живёте, Макариос? Признаться, вы не разу не попадались ранее мне на глаза, иначе я бы вас обязательно запомнила.
Так, благодаря случайному знакомству, улица Адриана, для седовласого скитальца, явила себя в роли «кормилицы Деметры»: случайные заработки в маленьких тавернах, уличных кафе с небольшими террасами, скромных ресторанчиках, приносили те самые драхмы, которых вполне хватало на скромную жизнь и не только.
-Как благосклонна ко мне судьба, - наслаждаясь пассакальей* морских ветров, размышлял он, остывшими от дневного зноя скоротечными ночами, - Как чуден и приветлив этот солнечный край и как драматично сложилось «наше первое свидание», что я чуть было не решился бежать отсюда куда подальше. Теперь мне некуда спешить, ведь со мной моя музыка, а без неё я сгину, пропаду.
Макариос уже не затыкал уши и не искал «тишины убежищ», как ранее, наоборот, он старался поймать каждый новый звук, каждую неслыханную ранее нотку, каждый миг, наполненный звучанием. В нём раскрылся необычайный человеческий дар, удивительная способность – отчётливо слышать внутреннее звучание любого живого существа. В своём подсознание он визуализировал это «природное творение», полностью погружаясь «в чашу тайн сотворения одного из самых великих и прекрасных искусств во вселенной».
- Её границы - безбрежны, её глубины - бездонны, её просторы - немыслимы, её взаимность – бесценна! Именно ей присуща разительная манера – исключать, в самые волнительные моменты, такие ненужные для неё самой, слова, - Макариоса переполняли эмоции, сопровождаемые моментами озаряющими простые истины, лежащие на поверхности разума.
-/-
Ежегодный Афинский фестиваль или, как его ещё называют Фестиваль Афин и Эпидавра, набирая свои обороты, просто не мог не привлечь внимания Макариоса.
Музыкальное конфетти сыпалось ото всюду, неминуемо раскрепощая город «феерией умопомрачительных импульсов, взбудоражив безразлично-дремлющую зевоту».
*Район Плака, в переводе означает - плита.
*Кириос -уважительное обращение к мужчине в Греции.
*Макариос – в переводе с древнегреческого, как «Счастливый».
*Эллинида – обращение к девушке.
*Пассакалья - провожальная песня.
Первое, что пришло на ум, лицезрев Амфитеатр Одеона Герода Аттического, главную действующую сцену столицы, и услышав ранние ноты, которые, благодаря акустическому эффекту, вонзались чётко в центр слуховой сенсорной системы, Макариоса – это «замысловатый» музыкальный инструмент, который несмотря на свой ветхий вид и по сей день звучит бесподобно.
Далеко за полночь, возвращаясь с концерта, посвящённого классической лаике*, его мысли, парадируя движения в сиртаки, то скользяще-тянулись, то перерастали «в галоп из воздушных прыжков». Он всеми фибрами души, ощущал миллиардные звуковые колебания оды, с кричащим названием «безумное исступление».
На пике каденции*, мужчина, чьи волосы напоминали цвет баритового камня, замер, будто вкопанный и вознеся руки к звёздному небосклону, во весь голос выпалил столь сокровенно-дерзкий вопрос: «Музыка, что для тебя любовь?»
Видно, не желая держать ответ перед простым смертным, древнегреческая муза Эрато, наказала своему преданному слуге – финикийскому ветру, немедля спуститься с Башни ветров и потуже затянуть «гордиев узел сокровенности», а то мало ли что.
-/-
Однажды, исследуя «карту городских улиц», в надежде отыскать «потерянные скрипичные ключи», Макариос остановился напротив невзрачного здания. Информационная табличка гласила, что за выцветшими стенами, «свой тяжкий крест в миру» волочит детский дом столицы Греции. Он настойчиво постучал в дверь. Спустя пару минут, на пороге появилась одна из наставниц приюта, с заученным вопросом: «Чем я могу помочь вам?»
Представившись, Макариос обратился к ней с настоятельной просьбой, сопроводить его к директору заведения. Войдя в кабинет, увешанный детскими рисунками, между руководителем детского дома и «непрошенным гостем» состоялся короткий по времени, но ёмкий по взаимопониманию диалог. После чего директор провёл короткую экскурсию по зданию и представил незнакомого мужчину детям. Малыши и подростки, внимательно рассматривали необычного посетителя с ног до головы.
-Твои волосы, как будто посыпали мелом, - внезапно прервав «познавательный сеанс сканирования», выдал кареглазый смельчак, - Можно их потрогать?
-Ну, конечно, - дружелюбно ответил Макариос, расторопно присев на колени и склонив «молочные вьюны» в сторону любознательного юнца.
-Ух ты! Да они настоящие! - воскликнул мальчишка, не скрывая детского ликования.
- А можно нам тоже? И нам! - подхватила задорная ватага, сиюминутно взлохматив белёсую шевелюру.
- Похоже вы им понравились, поэтому не вижу ни каких препятствий для ваших будущих визитов к нам в гости, - констатировал директор детского дома.
- С преогромным удовольствием, - донёсся в ответ голос взъерошенного прихожанина.
С тех самых пор, Макариос, чуть ли не ежедневно, наведывался к «юным дарованиям за очередной порцией резонансных дистантных ощущений». Детские голоса, вперемешку с искренними эмоциями, наполняли его слух музыкальными шедеврами, воспроизвести которые не под силу даже самому виртуозному оркестру. Эти непредсказуемые перепады темпа от престо к модерато* и тут же, через адажио* снова к престо, эта, нарушающая все каноны, динамика, от пианиссимо к фортиссимо с яркими вкраплениями маркато*, эти сопровождения витиеватой жестикуляций, от лёгкого и непринуждённого касания воздуха детской ладошкой, до «звона колокольчиков, тех что внутри игрушечного бубна», разрывающей всё воздушное пространство вокруг, крепко сжатыми кулачками – вот, что поглощало его целиком и полностью. Энергетика этой
*Лаика - один из самых популярных стилей греческой музыки.
*Каденция - типовой гармонический оборот, завершающий музыкальное построение любого уровня.
*Модерато, адажио, престо – виды темпа в музыке.
*Пианиссимо, маркато, фортиссимо -динамика, связанная с оттенками громкости звучания.
музыки, каким бы тяжким и утомительным не выдался уходящий день, наполняла «его выпотрошенный подсолнух» излучением неиссякаемого природного обновления с прорастанием живительных семян-вдохновителей.
Где-то, спустя полгода, спускаясь со второго этажа здания приюта, проходя мимо одной из комнат, он случайно уловил тонкие нотки детской песенки.
Никогда раньше ему не приходилось слышать подобных интонаций. Будто, что-то новое, доселе неизведанное, вырвалось наружу из-под «скорлупы непостижимости».
Макариос вошёл в комнату, где у открытого окна стояла маленькая девочка, лет пяти. Плавные взмахи её загорелых ручонок, льняное кремовое платьице, вьющиеся пряди волос, так забавно выгоревших на солнце, и такой чистый, ярко выраженный тонкий голосок – напоминали ангела, спустившегося на обетованную и восхваляющего здесь «творения Отца небесного».
-Что это за песенка? -аккуратно произнёс Макариос, боясь потревожить «юное дарование».
- Про белую птичку, которая просит вернуться, улетевшее от неё пёрышко, - как ни в чём не бывало, повернувшись к нему, ответила малышка.
- И как поступит улетевшее пёрышко?
- Оно обязательно прилетит к белой птичке, нужно только чуть-чуть подождать.
- Очень интересно. И чем же они займутся, когда снова встретятся?
Малышка улыбнулась, потому, как не могла понять, почему взрослый человек задаёт такие «глупые» вопросы?
-Белая пташка и её пёрышко взлетят высоко-высоко, чтобы спеть самую весёлую песенку.
-Чара, - внезапно окликнула девочку воспитательница, - твои родители уже заждались. Нужно поторапливаться.
-Мне пора, - обратилась она к Макариосу и направилась к выходу. У самой входной двери она ещё раз обернулась и по-детски, иронично-непринуждённо прощебетала: «Знаешь, твои волосы очень похожи на белые пёрышки той самой птички и вот ещё что: если мы ещё раз увидимся, то я спою те самые грустные строчки из моей песенки, которые ещё никто не слышал».
Он ничего не успел ответить, столь очаровательному созданию, но сия скоротечная «увертюра», «разноцветной радугой» отпечатается в его избирательной мнеме.
                          -/-
Поздний вечер 26 апреля 1986 года, никак не давал покоя Макариосу. Его слух раздражала странная музыка, чем-то схожая с волчьим воем, сопровождаемая детским рыданием. Закрывая глаза, перед ним, словно наяву, возникали изуродованные до неузнаваемости, человеческие силуэты. Он никак не мог понять, чем были покрыты их светящиеся тела. От этого «ядерного загара», ему становилось не по себе. Звуки плачущей музыки с её обжигающими очертаниями становились всё громче и чётче. Желание перенести, рвущиеся на свободу ноты, из незримого пространства в реальный мир, заставили Макариоса схватить со стола, попавшийся под руку, карандаш и с закрытыми глазами он принялся шкрябать им по бумаге. Пылающие очертания обжигали и слепили до боли, которая в свою очередь коверкала восприятие звуков. Не в силах больше терпеть, он разомкнул свои очи. Боль в тот час же отступила, прихватив с собою мученическое звучание. Содрогаясь от пережитого, взяв изорванный листок бумаги, он поднёс его ближе к свету. На «искалеченной табулатуре, будто усмехаясь над бездарщиной начинающего композитора», сияли царапины, украшенные остатками следов от чёрного грифеля, нанесённые тупым стержнем.
Просидев на полу, всю оставшуюся ночь в полной растерянности, Макариос, как не старался, так и не смог воспроизвести в памяти «мелодию земного плача». Что уж там говорить о тех силуэтах, что мелькали на сцене «чернобыльской трагедии», о которых бояться упоминать и поныне.
                              -/-
В 1987 году, по инициативе греческих учёных и одной школьной учительницы, был открыт Детский музей, территориально расположенный буквально в пятистах метрах от площади Синтагма. Здание с весёлым жёлтым фасадом и зелёными оконными рамами, где выставлялись работы юных дарований в возрасте от четырёх до двенадцати лет, зазывало посетителей не только своей сказочной архитектурой. Сама атмосфера залов, наполненная множеством, как современных тенденций, так и экспонатов будущего, позволяла окунуться в беззаботное детство, щедро одаривая в игровой форме новыми знаниями, умениями и навыками.
Макариос, договорившись с директором детского дома, собрал всех воспитанников, и дружной и звонкой гурьбой они отправились на культурно-массовое мероприятие.
-Как мало им нужно для счастья? - размышлял Макариос, видя неподдельно-очаровательный блеск в глазах своих подопечных.
Засыпая работников музея скопом всевозможных вопросов, разглядывая всё до мельчайших подробностей, перешёптываясь друг с дружкой, временами, то безропотно умолкая, то неожиданно взрываясь от смеха, эта «изысканная публика», чем-то схожая с бродячими артистами средневековья, наполнила выставочные залы своей заразительной музыкальной зарисовкой шутливого характера.
- Сколько здесь пытливости и чистосердечности, а вслед за ними, «с вихрем необузданных фантазий, накрывающая с головой, подстёгивающая разум, буря окрыляющего вдохновения, - философствовал он про себя, - И почему мне суждено обойти стороной дар – стать композитором? Ведь, та неувядающая музыка, которую эти непоседы излучают, априори – Великая!
Нет, даже сравнивать её с теми «фальшивыми нотами», которые мне приходится слышать ежедневно от большинства взрослых, является ничем иным, как кощунством. Трагедия состоит в том, что это «огромное количество посредственностей» пытается всем навязать именно свою «правду», тогда, как дети просто не видят смысла в доказательствах земных догм. Они и есть, та самая правда, то самое безупречное сочетание звуков, то самое чистое, словно утренняя роса в переливах неминуемого рассвета, соцветие перезвонов, которому чужды фальшь, каноны, любые вмешательства извне.
…заретушировав непрошенные слова, примкнувшие к первозданной музыке, в неписанном меню появится изысканная мелодия, распробовав которую на вкус, все другие блюда окажутся второстепенными…
Так, в поисках всё новых мелодий, окружённый многообразием витиеватых звучаний, в блужданиях по тернистым тропинкам собственных размышлений, яркой и многоцветной полоской, развивающейся в безбрежном млечном пути, протекали счастливые вехи Макариоса.
Где бы не работал мужчина с облакотным цветом волос, так или иначе, ему приходилось слышать один и тот же вопрос, пусть и в разнообразных вариациях: «С каким музыкальным инструментом или с созвучием какого природного явления, по-вашему, уместно отождествить этого мужчину или женщину?»
В своих прямых ответах, «самобытный эксперт» всегда оставался беспристрастен, иногда резок, местами груб. Желание захлопнуть «футляр безвкусицы, покрытой жирным слоем повседневности», каждый раз пробуждалось в нём, лишь стоило услышать потуги жалких намёков мнимого подобия истинной музыки. Но такова природа человека, что чем шире горизонты глобализации, тем уже границы непосредственности.
-Вы вероятнее всего огорчитесь, но я слышу, как от вас исходит, нечто невнятное и несуразное, - сродни «смертному приговору», оглашал он, сидящему напротив сотрапезнику.
-Не может это быть! - рьяно возмущалась кирия, желая услышать оправдания со стороны «обвинения», - Голос моего мужа бесподобен.
-В монотонности течения серых будней, мы понемногу привыкаем к тому, что выдаём желаемое за действительное. Поэтому нередко, сталкиваясь с заученными наизусть стереотипами, считаем их безжизненное начало, ничем иным, как «голосом с небес». Абстрагируйтесь и прислушайтесь. Разве вы не чувствуете, как опустошённо и обречённо сонмище косноязычных повторений и вульгарщины, пытается возвыситься над всем остальным. Изгнанный, скоплением бездуховности, особый звон, преимущественно утерян навсегда. Его лукаво подменило искусственное подражание. Абсолютное большинство людей, относятся к живой чистой музыке посредственно, если не сказать более – с пренебрежением. Другая, малая часть, отдаёт ей скромную дань – слушая, даже показательно восхищаясь, но обязательно делая это прилюдно, на показ. И лишь крошечная горсть посвящённых, на протяжении всей своей мимолётной жизни, так и не успевают вдоволь утолить ею жажду, насладившись досыта и надышаться в прок. Буквально во всём окружающем мире, они всячески пытаются отыскать «запретные плоды», чтобы поскорее высвободить из-под гнёта чёрствой и жёсткой кожуры, томящиеся внутри аппетитные ноты, сочные аккорды и вожделенные созвучия.
-Уж не хотите ли вы сказать, что нам чуждо, это ваше «живое звучание»? - дождавшись паузы в разговоре, вставил помрачневший афинянин.
Макариос, не утруждая себя ответом, рассудительно продолжил: «Знаете, на протяжение трёх последних лет, мне снится один и тот же сон. В этом сновидение, я наблюдаю со стороны, как появляюсь на свет Божий. Первозданный крик новорождённого – это ли не бесценное музыкальное творение?! В моём сне оно происходит по аккомпанемент «грохота вражеских барабанов», «плач безутешной скрипки», «ласкового прикосновения звучания нежного фортепиано» и …весь этот симбиоз мгновенно умолкает «едва завидя приближение силуэта белой флейты». Её соло настолько очаровательно, что «беспардонным парным тарелкам, невтерпёж поскорее заглушить это выступление, своими оглушительными ударами друг о дружку». Он посмотрел по сторонам и добавил: «Меня сложно понять, ещё сложнее принять. Видно, я не от мира сего, посему не стоит дюже сильно расстраиваться на престарелого отшельника, которому ко всему прочему так и не посчастливилось научиться играть ни на одном из музыкальных инструментов».
Семейная пара, многозначительно переглядывалась и без лишних слов, удалялась.
Уединяясь, коротая назойливые тоскливые вечера, Макариос придавался умению погружаться в сокрытые недра звуков, отлучаясь от внешнего мира. Там, на неизученной наукой глубине, он «с содроганием вдыхал, сжатый под высоким давлением, античный эфир», во времена ожидания неминуемой вспышки священного огня из кромешного ущелья, что раздавалась по округе громче любого мирского вопля. Умопомрачительное явление новой грани краеугольного камня перевоплощений. Музыка, зачатая вселенским светилом, обладающая вопреки всему непостижимой властью изменять скорость вращения любой из планет, к тому же обожающая кристаллизироваться в твёрдое состояние воды по своему разумению и узору, визуализировалась на глазах.В пиршестве божественных звуков, отделённых невзрачной каймой глухого невежества, она всегда являлась незыблемым примером совершенства естества.
- Бесконечная эволюции звука! - восторгался он, каждый раз находясь посреди каменных декораций святая святых, – Значит, посланный за мои грехи удел одиночества, состоит в том, чтобы тонко чувствовать и своими ощущениями «раскрашивать карнавальные маски её Величества», вопреки неимоверному желанию творить! Не уж то, ветхому изощрённому проклятию так и не суждено обернуться судьбоносным исцеляющим благословением?
                                            -/-
Очередной десяток, оставшихся за спиной лет, бередящих душевную гармонию, обронил на прощание свой воздушный поцелуй. Благодаря нескончаемому роману с непостижимой и непокорённой музыкой, сердце Макариоса воспылало отеческой любовью ко всем «приёмышам детского дома».
-Ты ведь придёшь завтра к нам на праздник? - вопрошали трели детских свирелей.
- Если соглашусь, то, чем мы займёмся? - подтрунивал над ними их «слегка выцветший рояль цвета слоновой кости».
-Как чем? Будем петь новые куплеты, есть хурму и пачкаться, - хихикая, трезвонили они в ответ.
-Раз так, то тогда обязательно приду. До завтра, - и он, перечисляя всех их по именам, махал рукой этим юным дарованиям, которые шумной гурьбой вышли проводить его.
На праздник, посвящённый дню рождения детского дома, состоявшегося в первой декаде июня 1995 года, собралось достаточное количество гостей. Макариос приготовил особый сюрприз, специально приурочив его к торжественной дате. На празднество он взял с собой кифару*, купленную у одного старьёвщика года четыре тому назад. На отреставрированном до идеального состояния национальном инструменте, седовласый мужчина планировал сыграть свой музыкальный дебют. Когда же подошла очередь дебютанта произносить хвалебную речь, он скромно вышел на миниатюрную сцену, спрятав кифару за спину.
- Сегодня у меня есть нечто большее, чем обычные гостинцы. Я постараюсь исполнить для всех Вас продолжение мелодии про белую птичку и её непослушное пёрышко, а поможет мне в этом непростом деле, сей музыкальный инструмент, на котором, очень
давно, обожал играть лучезарный Аполлон, - и к всеобщему обозрению, он представил
разновидность античной лиры.
Дети и взрослые, удивившись пуще прежнего, громко захлопали в ладоши.
-Посвящается моим самым преданным и неподкупным друзьям, - дождавшись окончания рукоплесканий, анонсировал седовласый кифаред*.
И вот, когда последний приглушённый шорох поглотила идеальная безмолвность, а костяной плектрон* коснулся средней струны, под звуки «вырвавшихся на свободу стремительных капель дождя», Макариос, как выбившаяся из сил перелётная птица, участь которой зане предрешена, «разбился оземь».
Шестая отключка, отличалась особым букетом ароматов, которые опытные сладкоешки учуют за версту. Это был запах свежей выпечки, впивающийся в самое нёбо вкусом дразнящего ризогало со свежими ягодами, душистой корицей и пряностью ванили.
В одно мгновение, лёгкое затишье, в предвкушение фейерверка положительных эмоций, сменилось тяжким молчанием, являющимся предвестником страшного несчастья.
-Что с Вами? Макариос!? - теребя его за плечи, пытаясь привести в сознание, взывали к нему, две подскочившие воспитательницы.
-Немедленно разойдитесь! - скомандовал, подоспевший на помощь директор. -Тихо всем! - произнеся эту фразу, он одновременно начал нащупывать пульс у неподвижно лежащего музыканта.
Чудесное представление музыки, которая является продолжением человеческого голоса, коему, в свою очередь, выпадает честь стать приемником её начала, закончилось едва начавшись.
Весь зал замер, затаив дыхание.
*Кифара - древнегреческий струнный щипковый музыкальный инструмент; самая важная в античности разновидность лиры
*Кифаред - древнегреческий музыкант, играющий на кифаре.
*Плектрон - небольшая палочка, употреблявшаяся в древности для игры на кифаре.
                                                                                 ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ: Фируз
- Интересно, сколько времени им понадобиться для того, чтобы осознать необратимые последствия переплетений эпох, запечатлённые на моих холстах? - при закрытых глазах, на арабском языке, весьма отчётливо заклокотал голос седовласого «философа».
- Макариос, откройте глаза! Откройте, сделайте милость! - едва не молясь, нашептывал сконфуженный директор детского дома.
Под звуки исцеляющей ворожбы, веки, обрамлённые тонкими морщинами, неспеша приоткрылись, и два голубых аквамарина, бесподобно сияющие на фоне смуглого цвета кожи, устремили свой взор ввысь.
— Это невозможно…ваши глаза! – едва запнувшись, воочию наблюдая «аудиенцию с метаморфозой», резанул ошеломлённый директор.
Недоумённо, уставившись в переполненный зрителями зал, «начинающий артист из массовки, с шевелюрой наскоро покрытой белой пудрой, вытолканный из-за кулис астральной сцены на современные театральные подмостки, неказисто развёл руки и по-арабски спросил: «Значит, все вы пришли посмотреть на мои картины, не так ли?»
-Макариос, что с тобой?! Мы не понимаем тебя. Ты обещал нам подарок, так сыграй же скорее», - сдержанно обратились к нему воспитанники и воспитанницы.
-Дети, уверен, что наш Макариос, обязательно сдержит своё слово, но в другой раз, - авторитетно перебил их директор,- Сейчас, как вы видите ему нездоровиться, засим я провожу его в свой кабинет, а вы,- он указал в сторону старшего воспитателя,- продолжайте праздник».
Медленно, они удалились с импровизируемой сцены.
…время – это судья кристальной честности, обладающий весомым недостатком – ему приносит особое удовольствие изредка повременить с оглашением неминуемого приговора…
События, последующие за «сорванным сольным концертом кифары», били, что говориться, «ключом». Благодаря экстренно найденному переводчику, удалось выяснить неподтверждённые, но вместе с тем крайне важные факты: мужчина, которого афиняне знали под именем Макариос, теперь представлялся всем не иначе, как Фируз*, рассказывая один и тот же отрывок из «вымышленной» биография: он не помнит где родился, но точно знает, что его отчий дом бережёт от невзгод Королевство Марокко, в городе Касабланка, на улицах возле центрального рынка. Его марокканский диалект был тому явным подтверждением. Повседневное чтение молитв во время утреннего, полуденного, предвечернего, вечернего и ночного намаза, говорили о нём, как о мусульманине, который с упоением верен своей религии. Ко всему прочему, «незнакомец», круглосуточно находясь под пристальным наблюдением, еженощно бурно разговаривал во сне, а под утро вскакивал, весь промокший до нитки от пота. На вопрос: «Что случилось?», он отвечал, ставшей философской, но так и неразгаданной иноземной фразой: «Мои картины. Они зовут меня. Нужно, как можно скорее вернуться к ним».
Директору детского дома, всё-таки удалось преодолеть «гору административных барьеров» и найти верный способ, благодаря которому Фируз, 29 июня 1995 года, покинул пределы Греции.
Высоко в небе, паря над землёй, удобно расположившись в пассажирском кресле самолёта, Фируз погрузился в глубокий сон.
-Горящие иероглифы на моих ладонях, не могу вспомнить откуда они и какова их символика?
-Напоминания из прошлых жизней. Самое страшном пожарище, что не под силу затушить простым смертным. Его языки пламени – это первородное зло, вздох насилия,
безмерная жажды крови, равнодушие бессердечности, хищная пасть ненависти,
*Фируз – в переводе, как «Счастливый».
пагубная сила душегубства, предательство священной клятвы. Всё то, что помогает ему являть себя каждый раз с новой и новой силой. Тебе приходиться держать его «мёртвой хваткой» за горло, чтобы усмирить, - отвечал ему женский голос, как наяву.
-Не знаю, говорил ли я раньше, но мне кажется, что в этот раз, мои ладони как будто вот-вот расплавятся.
- Потерпи. Осталось совсем немного. Ему придётся приклониться и тогда, ты разомкнёшь их, а я залечу твои раны.
- Но ведь он, со временем, окрепнет вновь?
- Окрепнет.
- И тогда…
-Ты справишься.
- Проснитесь, - разбудил его любезный голос стюарда, - Мы давно приземлись. Не хотелось тревожить столь глубокий сон, но вы остались единственным пассажиром на борту нашего лайнера. Прошу Вас, выход находится прямо и направо.
Фируз оглянулся вокруг и понял, что персонал авиакомпании не шутит. Покидая воздушное судно, находясь всё ещё под впечатлением от целебного провидения, он почувствовал, что его состояние значительно улучшилось, потому как проснувшись, его тело ни капли не вспотело.
                                          -/-
Оставив позади себя стены аэропорта, Фируз, первым делом, обратился к местным таксистам с просьбой отвезти его к одному из старейшин города и заодно оказать содействие в обмене драхм, которых было не так уж много, на дирхамы. Водители, в свою очередь многозначительно переглянувшись, удивились тому, откуда мужчина, белый, как лунь, с ярко выраженными голубыми глазами, так искусно владеет их непростым диалектом. После затянувшейся «минуты молчания», один из них, как бы невзначай, поинтересовался: «Уважаемый, в нашем городе проживает много почтенных людей. С кем именно Вы хотели бы повстречаться?»
- Со старейшиной, что долгие свои годы, да пошлют небеса ему доброго здравия, проживает в черте Хабуса*, - не раздумывая, ответил ему Фируз.
-Но к нему не так-то просто попасть, - добавил кто-то из стоящих рядом.
-На всё воля Всевышнего, поэтому я готов ждать столько, сколько потребуется.
По дороге к «пункту назначения», водитель такси поведал о страшной засухе, которая поглотила обширные территории Северной Африки, в том числе и земли Марокко в 1995 году. Ужасающие последствия «этой испепеляющей, всё живое, напасти» приведёт к огромному падежу скота, небывалому неурожаю плодов и растений, скоропостижной гибели невинных жертв от мала до велика, вспышкам инфекционных заболеваний, страшному горю и страданиям. Фируз, слушая его, был явно подавлен «смертельным маскарадом», достигшим своей широтой и размахом подобных масштабов.
- Дальше нужно идти пешком, - притормозив у обочины, произнёс водитель такси.
-Тут многое изменилось, с тех пор как…, - слегка запнувшись, не закончив до конца свою мысль, осёкся Фируз.
-Здесь недалеко, - с помощью жестикуляций, водитель указал правильное направление, -Увидите дом, возле которого толпятся люди, значит Вы на месте.
Оказавшись в районе Хабуса, ярком представителе Касабланки - города портов и ярмарок, что расположился в километре от центра, Фируз ощутил на себе силу африканского солнцепёка. Следую по узким улочкам, обрамлённым опрятными домами, он одновременно испытывал двоякое чувство, что было так ново: питающая разум неописуемо-сказочная атмосфера востока и обезвоживающая организм пустынная жажда.
Спустя пятнадцать минут тягостных блужданий, он наконец-то нашёл дом, где жил
*Хабус - район Касабланки, построенный в 30-х годах прошлого века французами.
старейшина. Заняв очередь, утомлённый путник укрылся в тени, где ему пришлось провести три с половиной часа перед тем, как быть принятым. Войдя в скромную, но уютно- прибранную комнату, низким поклоном он отдал дань уважения, сидящему за круглым столом пожилому мужчине.
-Здравствуй, чужестранец. Что привело тебя ко мне? - после недолгого затишья, с пробелами между слов, обратился к нему старейшина.
Ответом на вопрос стала довольно-таки противоречивая история.
- Во время второй мировой войны, - в пол голоса начал «седовласый скиталец», - войска второго фронта высаживались в портах Касабланки и вели здесь, как военные действия, так и активную подготовку к переброске в Европу, но речь пойдёт не об этом. В самом начале 1944 года, один французский капитан, за день до своего отплытия, влюбится в местную девушку, которую случайно встретит на безлюдной улочке. Предание гласит: девушка, одетая в чёрную паранджу, наклонилась чтобы убрать с дороги небольшой камень, мешавший проходу. Чачван, прятавший лицо девушки от посторонних взглядов, по нелепой случайности отцепился, но она успела прижать его к лицу. В этот судьбоносный момент, офицер, о котором прежде шла речь, проходя мимо, решил ей помочь и наклонившись увидит её глаза, которые своей красотой, сразили юношу «на повал». Испугавшись голубоглазого иноземца, она было поспешила покинуть «место встречи». На камень, что так и оставался лежать не тронутым, с неба спустилось странное белое перо и замерло в ожидание продолжения своего пике. Капитан сходу схватил «находку» и помчался за беглянкой. Быстро нагнав её, вежливо попросив остановиться, он произнёс на ломаном арабском: «Если оно покинет тебя, то ждать меня не имеет смысла. Если останется – значит, я обязательно вернусь и ты - станешь моей женой». После чего, положив белое перо в девичью ладонь, сжав её в кулачок, он украдкой ещё раз заглянул в её бесподобные глаза и стремительно скрылся из вида.
Старейшина, внимательно слушая «чужестранца», по-доброму нахмурился.
- В августе того же года, влюблённого французского офицера смертельно пронзит на сквозь осколок вражеского снаряда, - продолжил Фируз, - а мифическое белое перо таинственным образом исчезнет из дома, где бережно хранилось долгие недели.
- Так что же привело тебя ко мне, чужестранец? - повторил свой вопрос старейшина, перед этим поразмыслив какое-то время.
-Не знаю, как сказать, но…я – белое перо, возвратившееся, после утомительных странствий и скитаний, в родной дом и желающее воздать должное покинутому очагу за годы своего отсутствия, дабы успеть завершить то, чему суждено было прерваться.
-Каким образом?
-Думаю, мои картины расскажут об этом куда более доходчивее, нежели я сам.
-Раз так, то на всё воля Всевышнего! - вознеся руки к небу, почтительно произнёс старейшина, - Пойдём к столу, ведь ты вероятно устал с дороги? Попробуешь марокканский тажин*, что утолит твой голод и выпьешь зелёного чая, что избавит тебя от жажды.
Так началась новая глава в истории жизни «седовласого скитальца».
                                                     -/-
Благодаря помощи старейшины он поселился на торговой улочке, что тесно соседствовала с центральным рынком города. Основная часть денег была сразу же потрачена на оплату его скромного жилища. Остатки средств ушли на покупку красок, кистей и двух холстов. Из найденных досок ему удалось смастерить нечто похожее на мольберт, который был тщательно выкрашен в белый цвет. Не теряя драгоценного времени, он принялся за дело, черпая вдохновение из видений «вырванных из неистового пространства». Спустя трое суток, «беспробудной» работы, Фируз, возле крыльца своего дома, выставил белый мольберт, на котором «красовалось» дебютное творение
*Тажин – национальное блюдо из мяса и овощей.
новоиспечённого художника. Эта «немая импровизация» привлекла к себе внимание, как местных жителей с их многочисленной детворой, скопившихся вокруг того, о ком по городу уже начали ходить всевозможные слухи, так и одной из групп иностранных туристов, проходящей мимо «экспозиции, рождённой на задворках позабытой выставки».
-Что это за сюжет?, - поинтересовался один из туристов, спустя какое-то время, после того, как его вкрадчивый взгляд переместился со смуглого мужчины, из-под «бумажных» волос которого, дурманящим взором, сияли два аквамарина, на, прячущейся от жгучих лучей солнца, холст.
Сопровождающий группу гид помог вопрошающему с переводом.
- «Проклятие людей росы», о котором, урывками, перешёптываются немногословные, но всё помнящие митреумы, - спокойно ответил Фируз.
- Вы не могли бы расшифровать? - ещё более заинтригованной, раздалась заморская речь.
- Та резня, в мае 1827 года, в замке Франгокастелло. Мерзкое предательство. Сотни тел, сброшенных в ров со стен замка и их нетленные души, смиренно влачащие подобие земного бытия. Теперь, их неприкаянному забвению улыбнулся луч свободы, - вдумчиво пояснил художник.
- Стало быть, запечатлев это событие, Вы таким образом им попытались помочь? - глядя на переводчика, уточнил другой любопытный из группы.
- Что за вопрос?! Ведь ответ очевиден, - парировал ему сказитель.
- И сколько Вы за неё просите? - поинтересовался затеявший беседу.
- Для того, чтобы продолжать заниматься своим ремеслом, что мне по душе, понадобиться не менее девятисот дирхам, - после чего, о чём-то поразмыслив, невзначай добавил,- Как только картина выполнит своё предназначение, «люди росы» простят этому миру предательство, а их неприкаянные тени перестанут «маршировать у стен каменоломни».
- Мне необходимо некоторое время на раздумье, - задумавшись турист ретировался, продолжив своё поверхностно-увлекательное знакомство с Касабланкой.
- Кому нужны твои полотна, когда в стране самая страшная засуха за все те годы, что на моей памяти?! - раздосадовано выкрикнули несколько голосов из толпы зевак.
- Он не вернётся, помяни наше слово, - донеслось следом.
Мал по малу массовка неторопливо разбрелась по своим насущным делам, оставив Фируза наедине со своим «первенцем».
На заутренней следующего дня, едва отварив ветхую входную дверь, перед глазами седовласого художника стоял запыхавшийся турист.
- Я вернулся, чтобы купить её или …что?! Она уже продана? - растерянно-боязливой скороговоркой донеслось от покупателя.
Ничего не разобрав из выше сказанного, Фируз широко распахнул дверь и протиснул через неё, на «встречу новому дню», свой белый мольберт с вожделенным холстом.
Взволнованный путешественник, не скрывая радости, протянул ему деньги, пересчитав которые, Фируз понял, что держит в руках гораздо большую сумму, нежели назначенную намедни, и попытался вернуть лишнее. Попытка оказалась тщетной.
В конце концов, кое-как упаковав картину, обе стороны, довольные, каждая по-своему, распрощались дружеским рукопожатием. Весть о «Белом мольберте», так нарекли Фируза его многочисленные соседи, быстрее ветра разлетелась по всей городской округе.
…оказывается, все шедевры живописи томятся в коллекции люцифера, те же, кто отверг его «гостеприимство», обрекли себя на суровую погибель: с камнем на шее, они облюбовали илистое дно реки попрания …
Тем же вечером, не откладывая на потом, «окрылённой новым горизонтом, маратель полотен» приступил к работе над вторым своим творением, которое отняло у него намного больше времени, нежели дебют. Восемь суток к ряду, отрываясь от своего «несмышлёного детища» только по крайней нужде, он не покладая рук трудился над «новейшим ребусом» изобразительного искусства.
«Фата-моргана* млечной влаги» явит себя у знакомого крыльца на «деревянных плечах» белого мольберта в самый разгар дневного солнцепёка середины седьмого месяца.
-Фируз, объясни нам, простым смертным, что здесь изображено? – обратились к нему все пытливые соседи и их близкие, собравшиеся вокруг.
Он задумчиво пробежался по разношерстным ликам и выдержав короткую паузу, поведал о «втором вещем сне»: «Огонь возрождался во мне по ночам. Переменчивая лессировка его ареала сказаний на моих ладонях, вечно отражалась красками, о существование которых я не имел ни малейшего представления, что уж тут говорить о том, как запечатлеть эти «переливы» на холсте.И вот однажды, пламя замерло, со своей вопиющей сдержанностью, неподвластное хаосу жизни, и я узрел эпизод, что все вы сейчас видите перед своими глазами. Эти козы, с человеческими лицами вынуждены пастись наветвяхдеревьях, потому как не в их власти спуститься на грешную землю, ибо огненная гремучая змея пожирает все до единого ростки цветов, которым не суждено благоухать. Эти странные птицы с четырьмя огромными крылами, с жадностью клюющие на лету живительный град, что сыпется с небес, отбирают влагу, не позволяя остыть поверхности «пустоши». И наконец, это неподражаемый иллюминированный свет на заднем плане, что слывёт в людской молве, ничем иным, как северным сиянием», готовый вот-вот исчезнуть навсегда.
Слушатели, очарованные мифическим повествованием, граничащим с мистикой, устремили взгляды в само «сердце холста». Не слыханная доселе тишина накрыла своей утончённостью узкую торговую улочку. Солнце, слегка сдвинувшись с мёртвой точки, остановилось под определённым углом и «игра красок обнажила отчётливый плеск живительной влаги, внутри неодушевлённых недр картины».
От нежданно увиденного, словно в унисон, над покрытыми головами, раздался продолжительный выдох, которой по неволе, спугнул «фейерверк иллюминации».
Не пройдёт и двух дней, как «дышащую светом картину» купит весьма почтенный мусульманин, специально приехавший из Рабата*, по делам государственной важности. Он долго будет стоять у полотна и внимательно вглядываться в него, пытаясь узреть «ускользающее свечение редчайшего алмаза, что не разглядеть под рентгеновским излучением». Затем, демонстративно вынет из своего портфеля больше тысячи дирхам и протянет их Фирузу. Тому, в свою очередь, ничего не останется, как махнуть головой в знак согласия и благодарности. Помощники почтенного господина обернут «диковину» в чистую накрахмаленную простынь и без лишних слов, вальяжно покинут границы старого крыльца «Белого мольберта».
Тем же вечером, вернувшись с рынка, прикупив всё самое необходимое для дальнейшего взращивания своего ремесла, Фируз, не смотря на непомерную усталость, пригласит всех желающих к своему накрытому столу, дабы отметить столь долгожданный и светлый день в своей жизни.
- Фируз, - обратился к нему один из гостей после того, как наевшись и утолив жажду, вечерний гул сменился тихой и спокойной полуночной беседой - а почему, я никогда не видел, чтобы ты уделял время музыке? Или она тебе не по душе? Ведь на празднике пустынной симфонии*, например, так много вдохновения, новизны и парящей фантазии?
Прежде, чем ответить, «Белый мольберт» призадумался.
- До сего момента, я не задавался подобным вопросом, потому как совершенно ничего не смыслю в музыке. Не сочти меня невеждой, друг мой, но я говорю правду. Музыка лишь отвлекает меня от моей «мазни», мешает сосредоточится на воспоминаниях, что из моих ведений и по-своему чужда моему разуму, - договорив это глубокое умозаключение, Фируз как-то странно улыбнулся, будто сгримасничал, и все приглашённые, внимательно слушающие, в один голос засмеялись.
*Фата-моргана – сложное оптическое явление, состоящее из нескольких форм миражей.
*Рабат – столица Марокко.
Той ночью он долго не мог заснуть, то и дело ворочаясь с боку на бок. Его тревожило, какое-то странное, неизведанное ране по своей природе, чувство глубокой неопределённости.
                                                                 -/-
Бессонная Мара*, вскоре принесла свои созревшие плоды. Потаённые вызревания «огненных сновидений» перестали рождаться на свет, превратившись в сумрачные блики «недоношенных младенцев». Огонь, который так рьяно пылал внутри, при этом ни капли обжигая тело, обратился пеплом золы.
- Пора приниматься за работу, - подтрунивая над самим собой, выставляя «невинно-девственный» холст на «видавший виды» мольберт, Фируз приступил к своему новому творению.
Он и не заметил, как потемнело за окном. В тот день, руки отказывались от послушания своего владыки, мысли то и дело бессвязно блуждали, постоянно путаясь, краски блекли, не успев коснуться «плоти», кисти падали на пол, «ныряя в самую гущу пыльного пола», трескотня шумных торговцев раздражала сознание, как никогда до этого. Результат, при тусклом лунном свете, оказался плачевным: невнятный силуэт, без чёткого очертания и души.
- На всё воля Всевышнего, - решил белокурый художник, - завтра будет новый день и … он то заставит всех этих «непослушных гулён» навести здесь порядок.
Но не на завтрашний день, не через неделю, не через месяц ситуация в художественной мастерской не спешила улучшиться.
Знакомые и соседи, заметив, что Фируз всё реже и реже стал выходить на улицу, начали волноваться за него. По вечерам, они группами навещали его скромное жилище, но все скомканные разговоры сводились к одному результату, «Белый мольберт» демонстративно отворачивался от своих гостей, невнятно бормоча себе под нос о какой-то «пропащей» картине, что вот-вот должна появиться на свет и тогда маховик времени вернётся в прежнее русло. Чуя неладное, жители обратились за советом к тому самому старейшине, что помог Фирузу обустроиться на «новом» месте.
- Пришло время, когда белому перу нужно отдохнуть, иначе оно выцветет на солнце и не сможет боле летать над бурлящим потоком разума, - внимательно выслушав их, изрёк старейшина.
Глубокая мысль мудрого старца, послужила хорошим подспорьем для дальнейших действий. Договорившись между собой, соседи и все те, кто остался не равнодушным к дальнейшей судьбе «голубоглазого седого художника», решили не бросать его в столь затруднительной жизненной ситуации. На протяжении последующего года, навещая Фирузу, каждый помогал кто, чем мог, будь то еда, вода, одежда, физическая помощь в быту или же моральная человеческая поддержка.
К тому времени, маленькая комнатушка была буквально захламлена апокрифичными картинами «поблекшего живописца».
- Фируз, почему бы тебе не попробовать продать их? - как-то поинтересовался один из навещавших его.
Не поворачиваясь к вопрошающему, сгорбившись в три погибели, но при этом продолжая смешивать остатки красок, «белокурый отшельник» ответил так: «Мне до боли стыдно выставлять их на показ, чего уж там говорить о продаже».
Время шло. Настал момент, когда все деньги, вырученные за первые две картины, окончательно закончились, а число тех, кто время от времени наведывался в гости к «Белому мольберту», сократилось до минимума. Долг за оплату жилья неукоснительно рос. «Отверженному творцу» приходилось отказывать себе во всём, вплоть до стакана воды, которой вместо того, чтобы утолить непомерную жажду, он использовал для «поддержания жизни в жилах быстросохнущих красок». *Мара - ночной демон в скандинавской мифологии.
Нередки бывали случаи, когда вместо воды, надрезая себе пальцы, он выдавливал кровь, лишь бы продолжать «жалкое царапанье» на окроплённом холсте. Глядя на его руки, можно было сравнить их с островками обнажённо-терзаемой земли в пустыни, что
потрескалась от всеядной жары, а безжалостно-нагрянувший суховей истязает да
уродует «эти клочки суши» день ото дня, не взирая на не стихающую мольбу о пощаде.
И вот однажды, холодной январской ночью 1997 года, измученный лишениями и страданиями, гонимый безвременной опалой «мишуры», Фируз, не в силах сделать даже пары шагов, чтобы добраться до своей старой кровати, улёгся прямо на полу и отключился. Он погрузился в глубокий сон, в котором, нежданно негаданно, появившись
из кромешной тьмы, с ним, ласково и нежно начала беседу, слепящая взор, белая искра, вспыхнувшая из золы давно потухшего костра.
-Видения, которые ты лицезрел ранее и древний язык, на котором я разговариваю с тобой, не мираж или галлюцинации, а позабытое современностью придание. Грядёт новая эра, в которой нет места духовным чувствам. Сила науки, власть цифр и дробей, объединившись в нерушимый союз, изгонят из захваченных ими владений все «слабости» людские. Совсем скоро наши души, как перекати-поле, обретут формы безликих и невзрачных шаров, что будут искать себе пристанища долгие лета, гонимые очерствевшим сознанием. Но до тех пор, пока колесо времени крутится в нужном направление, мы обязаны бороться. Твоё третье видение, найдёт тебя само и быть может, отсрочит наступление «эпохи бездушия с безразличием». Именно ему суждено через тьму возродить свет.
Последние слова искры разбудили Фирузу. Он поднялся с пола, вышел на улицу и прячась от солнца, прихватив с собой кисти и краски. Стряхнув с себя въевшуюся пыль безнадёжности, он отправился на поиски работы.
                                                 -/-
«Белый мольберт» подрабатывал везде, где только могли пригодиться его умение, мастерство и талант. Реставрация картин, художественное оформление кафе и ресторанов, раскрашивание уличных стен, помощь дизайнерам в подборе правильных ракурсов и композиций цветов во время ремонтов квартир или апартаментов, даже преподавание уроков «новейшего» рисования для всех желающих - всё это, лишь малая доля «свежего веяния», с радостью поглотившего воскрешающую силу «порхания белого пера». Отличительной чертой, которая заставляла большинство смотреть на него с неким предостережением, являлся нестандартный подход к прописным истинам. Мышления и видения Фирузы шли в обход всем закостеневшим канонам и жанрам изобразительного искусства.
- Как забавно перемещаются цвета и бестактно пульсируют краски, если наблюдать за ними через бокал с чистой питьевой водой,- размышлял он вслух, добавляя при этом, - или ещё импозантнее, когда любуешься, разглядывая их «строптивую палитру», стоя вверх ногами.
Подобное инакомыслие обволакивая, возрождало дарование, ненароком появившееся на свет, за много лет раньше предначертанного срока.
Особой строкой, периода созерцания, стало знакомство с мечетью Хасана II. Той незабываемой встрече суждено было произойти именно на закате небесного светила, когда блики мозаики, вперемешку с подсветкой грандиозного здания, едва касаясь уходящих солнечных лучей, эпизодично отражались в волнах Атлантического океана.
- Мне жизненно необходимо попасть во внутрь обители, что так величаво возвышается над пеленой океанских вод, - с трепетным содроганием в голосе, произнёс Фируз.
Последующие сутки, совершая намазы, заворожённый сотворением Всевышнего, мужчина с броными волосами и горящими аквамаринами, как не пытался, но так и не смог вдоволь налюбоваться благолепием созвучного мерцания мрамора в обнимку с ониксом, изящно-филигранными надписями тончайшей арабской вязью, исполинским возвышением минарета, неподражаемым владычеством розового гранита колон. Благодаря «аудиенции с нетленным миром», дарованной свыше, незримые нити судьбы, вплели заветную страницу с золотым теснением в книгу памяти. Страница, перелистнув которую единожды, обладает неимоверным стремлением к желанию возродиться к её первым строкам.
Вернувшись домой, расстелив на полу свой, изношенный и затёртый, саджжада*, Фируз продолжил молиться, восхваляя Всевышнего за его безграничную милость и бесценные дары, что были посланы для него свыше.
— Значит, как бы оно ни было, дремавшие традиции открыли свои затуманенные очи и теперь явно дают понять, что я двигаюсь в правильном направление, - поднявшись на ноги, после намаза, резюмировал исцелённый рукотворец. – Осталось найти источник, где бы я смог хорошенько ими насытиться, чтобы чётко запечатлеть все грани «пустынного оазиса».
                                              -/-
Бескрайнее течение океана жизни, что незримо плещется день за днём и год за годом, своим поражающим многообразием, позволяет познавать разуму вечно новое и животрепещущее, оттачивая навыки, нивелируя способности и расширяя кругозор.
В неиссякаемых поисках «голоса извне», Фируз черпал вдохновение кругом и всюду. Возле того самого запылённого крыльца, на потрескавшихся изнеможённых стенах, спустя долгих восемь лет, «болтались», сродни неприкаянным, картины для продажи. Сказать по правде, ценник, как таковой отсутствовал, но если какой-то из экспонатов приглянулся кому бы то ни было, то его могли снять с ржавого гвоздика и забрать, без лишних слов. Понурая консервная банка, что брезгливо дребезжала, спотыкаясь об входную дверь, иногда наполнялась «благодарностью» истинных ценителей искусства. Для «Белого мольберта», освобождённые от тяжкой ноши ржавые гвозди на выставочной стене, являлись ничем иным, как посылом к дальнейшему творению своих, рвущихся к неизведанным просторам, «птенцов альбиносов».
Казалось бы, в стремительно развивающейся Касабланке не осталось ни одного дворика улочки или закоулка, где бы не появился Фируз, за годы «вечного поиска своего вожделения», но ведь тем и парадоксальнее городские агломерации, что проживи в них хоть сотню тысяч жизней, найдётся потаённое убежище, куда тебе не довелось заглянуть ни разу. Таким сокровенным местом для «белой чайки» предстал храм Успения Пресвятой Богородицы (Успенский храм), что расположился в округе Маарифа, в районе Аифа, на улице Блида, дом 13.
Обратив свой голубоглазый взор на золотое сияние куполов, разбудившее в душе художника жгучие желание творить здесь и сейчас, пред вдохновлённым Фирузой, сродни сновидению, стремительно пронёсся табун ослепительно-хаотично вспыхивающих искр. Он замер, любуясь новоявленной диковиной, поднимающей пыль столбом.
- Не желаете ли испить освещённой водицы? Она обладает живительной силой, что способна пробудить проведение, - на знакомом диалекте, обратился к «зачарованному путнику» искренне улыбающийся священник и протянул ему кружку, наполненную до краёв кристальной чистой и прохладной влагой.
- С большим удовольствием, - взяв обеими руками «грааль», Фируз неспеша пригубил содержимое.
Утолив жажду, Фируз поклонился в знак благодарности церковнослужителю и начал было что-то говорить, но в этот момент, громогласно пронизывая слух, раздался колокольный звон. Священник перекрестился, а «седовласый мужчина», не с того, не с сего, оторопел.
- С вами всё в порядке? - своим вопросом, служитель Божий вернул «побледневший монумент к жизни». – Я шёл на службу и обратил внимание, как Вы стоите на самом солнцепёке и не отводите глаз от свода куполов. Если хотите, то мне бы не составило
*Саджжада – молитвенный коврик.
большого труда проводить Вас внутрь нашего храма. Уверен, Вам здесь понравиться, - жестом приглашая войти внутрь, приветливо предложил слуга Божий, на арабском языке.
Вопреки всем внутренним посылам и зову судьбы, Фируз вежливо отказался от гостеприимного предложения, пообещав обязательно наведаться в другой раз.
- Как объяснить ту метаморфозу, что со мной приключилась? - возвращаясь домой, задавался он одним и тем же вопросом, нахально похитившим «покой обыденности».
…весьма забавно находиться в подвешенном состояние, сравнимым с подброшенным птенцом, что повис на краю чужого гнезда, уцепившись за надломленную ветку слабым клювом…
Всю последующую неделю, Фирузу предстояло работать в одном из строящихся новомодных ресторанов, коие то и дело открывались неподалёку от торгово-транспортного порта вдоль набережной Корниш. Хозяин заведения наведывался в свои «пенаты» по несколько раз на дню и лично контролировал ход отделочных работ.
- Фируз, - незадолго до торжественного открытия заведения, громогласно обратился он к молчаливому «ремесленнику», - Мне не раз доводилось видеть плоды твоего умения. На сей раз, ты видимо превзошёл самого себя. Не знаю каким образом тебе удалось соединить все эти пёстрые отделочные материалы со сложной цветовой гаммой, но результат превзошёл все мои ожидания. Этому небесному блеску могут позавидовать сами небеса! – хлопая в придачу в ладоши, восторгался работодатель.
И действительно, шикарный банкетный зал ошеломлял своим филигранным созвучием пульсации красок в тандеме с гармоничным интерьером и новомодным дизайном. Однако всеобщее внимание занимал неопровержимый и вместе с тем слегка шокирующий факт: визитёр, попадая внутрь роскоши палитры в сочетание с обволакивающим комфортом, отчётливо, подобно клише мэтра, недоумевал, как заблудший луч света, единожды угодивший в «западню совершенства идиллий линий», оставался в одном пространстве, ни капли не померкнув и ни на грамм не растворившись? Виною тому служила, сложнейшая в своём роде, геометрия отражающих световых плоскостей, возведённая седовласым зодчим, в которой, отталкиваясь от одной поверхности к другой, «смиренному узнику», всё время приходилось возвращаться на исходную позицию. Сотворить столь живописное чудо за непомерно короткий срок, вряд ли кому-то удавалось ранее.
Семь призрачных ночей подряд, Фируз, укрываясь от дребезжания городской суеты, обретал покой в объятиях мира грёз, фантазий и видений. Самое тихое и безлюдное место старого парка, приютившего в своей опочивальне «белого альбатроса», приоткрыло дверцу в «эру непознанного, но в месте с тем соблазнительно-общительного будущего».
- Тебе ведь не жаждется узнать магию укрощения дикого света? - обратилась к нему, меняющая на лету свой цвет, как хамелеон, с ярко красного на седовато-побелевший, мистическая искра, явившаяся накануне вечером, перед возвращением усталого ремесленника домой, – Можешь не отвечать. Последнюю догадку найдёшь под сводами… - не успев договорить, она неимоверно-стремительно растворилась в поглотившем её живописном фьорде, ослепляющим своим белоснежно-мягким отражением венца совершенства.
С той поры пройдёт короткий срок, и укромное пристанище на торговой улочке, близ центрального рынка, служившие неприступным оплотом для художественной мастерской, на протяжение не полных десяти лет, выдворит своего постояльца на встречу к неминуемым «потрясениям».
Очертание дома №13 на улице Блида, топорщилось перед закрытыми глазами Фирузы, лишь только стоило их сомкнуть. Краски темнеют со временем, несомненно, омрачая своей предсказуемо-тяжкой переменой кристально честного смотрителя. Благо есть одно «но», которое благодаря «неповторимому глотку небесного сока», той самой яркой вспышки, единожды сверкнувшей белой молнией, даёт единственную и заветную возможность, пронести сквозь лета блаженство насыщения первородным светом.
На закате третьего дня, преодолев все нравственные барьеры, уверенно войдя в храм, он полностью окунулся в атмосферу вечерней службы. Молитва лилась плавно, подобно колыбельной. Учтивый гость подобающе вслушивался в её убаюкивающие пение, опустив свой почтительный взор вниз. Невесомость, уловив верный шанс, тут же поглотила его затуманенное сознание. То ли случайно, то ли нет, один из прихожан задел рукой Фирузу, нарушив состояние приобретённого душевного равновесия. Окинув обходительным взглядом осветлённое пространство, он остановился на женщине среднего возраста, молящейся у иконы одного из святых. Мерцания огней горящих свеч стеснительно озарили её лик. Фируз никогда до этого не встречал женщин подобной красоты. Ему сразу стал понятен недавний «намёк» белой искры.
Придя в Успенский храм на следующий день, он дождался пока священник освободиться и начав общение с поклона, предложил следующее: «Помните, Вы дали мне испить целебной воды? Взамен, я хотел бы безвозмездно посодействовать этому святому месту?»
- И в чём будет заключаться Ваше содействие, позвольте полюбопытствовать? - не чуть не удивившись, поддержав беседу своим вопросом, ответил тот.
-Если Вы позволите, то мои невесть какие навыки в работе с красками и определённый опыт в реставрации картин могут сослужить добрую службу как написанным на стенах этого храма изображениям святых, так и иконам, коих не так уж и мало.
Священнослужитель с должным вниманием выслушал Фируза, поразмыслил и рассудительно произнёс: «Не вижу для этого ни каких преград. Приходите завтра, рано утром, дабы получить возможность продемонстрировать свои навыки».
Едва первые лучи марокканского солнца озарили столь дивный край, предвещая наступление нового дня, Фируз с нетерпением, стоя у дверей церкви, кротко ожидал момента прикосновения к тонким граням нетронутого ранее искусства.
— Вот, одна написанная, сравнительно недавно, икона, - молвил батюшка после того, как они оба вошли в небольшое отдельно помещение, - На мой взгляд, она раньше времени поблекла. Вы бы могли вернуть ей первоначальное свечение?
Приблизившись плотную, Фируз долго и пристально рассматривал сей образ.
-Думаю, у меня уйдёт на это гораздо больше времени, чем я ожидал, - наконец заключил новоиспечённый реставратор церковной утвари, - Видите ли, тонко процарапанные линии не совсем глубоки, поэтому темпера* не утонула в них до нужной глубины, толщина покрытия сусальным золотом поверх других слоёв, несколько преувеличена, а вот заключительный штрих защитной олифой, наоборот недостаточен, исходя из чего, можно предположить, что искаженные отражения света, заставили состариться этот образ раньше времени. Есть ещё пара недочётов, но о них я смогу рассказать немного позднее, после подробного изучения.
-Вполне возможно, что вы оказались правы, - предположил священно служитель, слушая существенные доводы испытуемого, - Уверен, с Божьей помощью, вам под силу сие деяние. Можете взять икону и приступить к благому делу.
Целых три недели, не покладая рук, трудясь с затаённым дыханием, «белоглавый художник» корпел над восстановлением лучезарных ликов святых. Закончив реставрацию поздним субботним вечером, он поспешил к священнослужителю, дабы тот оценил плоды его стараний.
-Видно нечто важное привело вас ко мне в сей полночный час? – полусонным голосом, отворяя входную дверь ворот Успенского храма, вглядываясь в силуэт «непрошенного гостя», пробурчал батюшка.
- Она готова. Прошу, взгляните, - приглушенным голосом, отозвался Фируз, протягивая дрожащими руками бумажный свиток. *Темпера – водоразбавляемые краски, приготовляемые на основе сухих порошковых пигментов.
- Судя по всему придётся Вас впустить, - приняв содержимое свитка, соблаговолил священник. – Проходите внутрь.
Ночная тишина умиротворённо царила в стенах церкви. Всего одна тускловатая лампадка безмятежно колыхалась, освещая собой намоленное место.
Священник бережно распаковал листы бумаг, после чего вынул из них икону и поднёс её поближе к зареву святого огня. Он долго не мог оторвать свой взор, прикованный к свечению, излучаемый от образов, изображённых на ней.
-Нужно больше света. Помогите зажечь свечи, а я, пожалуй, принесу свободный аналой*, - прервав своё неловкое затишье, обратился священник с просьбой к скромно стоявшему в стороне «возмутителю спокойствия».
-Помимо навыков и опыта, Вы, несомненно, обладаете даром свыше. Ваша работа явное тому подтверждение. На своём веку я поведал не мало, но подобного рода одухотворение, воочию, мне посчастливилось увидеть впервые. Этот святый образ, - указывая на икону, что была положена на раскладной деревянной подставке в окружение горящих церковных свечей, - буквально дышит светом, поглощая его и возвращая обратно сторицей.
Выслушав откровение батюшки, растроганный до глубины души, Фируз, отведя взор в сторону, кулуарно улыбнулся. В тот самый миг, он почему-то вспомнил о своём, видавшим виды, белом мольберте, о том, как на его обветшалых плечах, незатейливо щебеча, бурно красовались, перед тем, как угодить в ловушку к ржавым гвоздям и сердитому солнцепёку, «вылупившиеся птенцы», такие безгрешные и от того такие непостижимые.
-Наступает время праздничной воскресной службы. Предлагаю Вам поприсутствовать на ней, а по окончание, мы подробно обсудим, как Вы недавно выразились: «Ваше дальнейшее содействие», нашему храму, - не хотя, нарушив «полёт фантазий замечтавшегося ремесленника», донёсся голос батюшки.
Без лишних слов, обрадованный личным приглашением, Фируз покорно согласился остаться. Выбрав самое укромное место, он с упоением ожидал начала церковного служения. Постепенно храм наполнялся прихожанами, которые зажигали и ставили свечи, молились Богу и всем святым, писали записки, как за здравие, так и за упокой, смиренно ожидая литургии.
Внутреннее состоянием Фируза резко изменилось, как только в храме появилась та самая женщина, которую ему посчастливилось повстречать три с половиною недели тому назад. Видимо этому суждено было случиться: по воле судьбы, она остановилась именно около отреставрированной иконы, склонилась над ней, прочтя короткую молитву и всю последующую далее службу не отходила от «сокровенного пристанища» ни на пядь.
                                                   -/-
-Батюшка благословите, - дождавшись священника на улице, после окончания праздничного богослужения, смиренно склонилась прихожанка.
Священнослужитель с радостью благословил женщину.
-Позвольте, я отвлеку Вас всего на несколько секунд. Для меня это крайне важно, - волнительным женским тоном прозвучало её обращение.
-Отчего же не позволить? Слушаю тебя, раба Божия.
-Всю сегодняшнюю службу, мне довелось молиться у одной иконы. Не знаю, как объяснить, но уверенна Вы правильно поймёте меня: лики святых на ней, в отличии от других образов, будто собственноручно излучают небесное тепло. Тепло и целебный свет, - тут она на короткое мгновение погрузилась в себя. – Я впервые прочувствовала подобное действие на себе и буквально воспряла духом, за что так Вам благодарна.
-Благодарить нужно Господа Бога, ведь на всё Его воля, - назидательно ответил ей батюшка, - Что же касаемо иконы, то она на самом деле единственная в своём роде и если позволите, то я вас представлю своему сподвижнику, которой внёс существенный вклад в работе по восстановлению и обновлению тех самых образов. Вон он как раз выходит из дверей храма. Почтенный, подойдите к нам пожалуйста, - на марокканском
*Аналой – подставка для икон с покатым верхом.
диалекте, приглашая Фируза для знакомства, добавил батюшка. Издали, разглядев «знакомый» женский платок, покрывающий голову, каждый последующий шаг, приближающего мужчины, давался ему всё тяжелее. Остановившись на почтенном расстояние от женщины, Фируз вопросительно взглянул на священника.
- Эта женщина по достоинству оценила Вашу работу и желает, лично, Вас поблагодарить, - затем повернувшись к прихожанке, священник на русском языке пояснил: «Он не знает нашего наречия, поэтому, если возникнут трудности, я готов помочь с переводом».
- Уверена, что помощь не понадобиться. За годы, прожитые здесь, я достаточно хорошо обучилась арабскому, - не мешкая, протянув руку незнакомцу, женщина поспешила представиться: «Елизавета».
Ответный жест Фируза был сопровождён глубоким молчание.
Елизавета, стараясь разглядеть подошедшего незнакомца, никак не могла взять в толк, где раньше она могла видеть эти, остающиеся невыцветшими на солнце, белые, как первый снег, волосы. Бросив все попытки вспомнить, чувствуя некую неловкость момента, она не замедлила вернуться к сути своего разговора: «Примите искренние слова восхищения. Не знаю, как Вам это удалось, но икона получилась - божественной».
Едва заметный поклон и вновь вопиющее молчание.
-Вижу сегодня, Вы не особо общительны. Так тому и быть, но надеюсь в скором будущем, Вас не затруднит, по крайней мере, назвать своё имя», - с этими словами, явно взволнованная, попрощавшись с обоими мужчинами, Елизавета покинула территорию храма.
- Кто эта женщина? – нарушив свой внезапно нагрянувший обет молчания, дождавшись, пока та скроется из виду, поинтересовался Фируз, с видом незаинтересованного лица.
- Вдова одного русского инженера, жизнь которого скоропостижно оборвалась три месяца назад. Теперь она ждёт официального разрешения от властей, чтобы ей позволили вернуться на родину, забрав с собой прах покойного. А пока ей… - принялся пояснять священник.
-Я вспомнил о срочной работе. Простите, но мне нужно поторапливаться, - не дав закончить фразу, протараторил резко взвинченный «деятель искусств».
-А как же наш разговор? – попытался остановить его святой отец.
-Оставим его до лучших времён, - доносилось уже издалека.
                                                      -/-
Далее круговерть событий развивалась куда более стремительнее, чем предполагалось. Эмоции, раздуваемые пылким разумом, в симбиозе с внутренним трепетом и телесным содроганием, толкали к приближению «заветной цели». Будоражащие отблески куполов, совокупи с бесподобным сиянием женской красоты, подсказывали единственно-верный путь, ведущий к приближению к элементарной разгадке о том, как заставить двигаться стреноженный луч по «замкнутой восьмёрке манежа». И вот, вымышленный смутными видениями эмбрион, погружённый, как оказалось, в летаргический сон, проявил признаки жизни. Остаётся дождаться первых всходов, разбросанных всуе и потому наспех забытых, семян, которые не заставили себя долго ждать. Они явились Фирузу по дороге к дому, ненароком услышанные в бурлящей толпе, провокационным возгласом, навеянные людскими пороками - «порочная бесконечность», в которой кроется вожделенное кровосмешение мужчины и женщины, что в сокровенном порыве дерзнули позабыть о нерушимой клятве, без которой род людской угаснет, а грех взойдёт на престол.
Ворвавшись, аки вепрь, в свою душную мастерскую, он захлопнул входную дверь, закрыл все окна, зажёг свечу и вытащил из «стаи вымазанных птиц, одинокую белую голубку». Водрузив чистое полотно на старый мольберт, он начал грунтовать свой знаковый по счёту, инопланетный, холст. Творя, он импровизировал, соединяя воедино восковую и масляную пастель, жонглируя шаловливой и необузданной потехой строптивых светотеней, смешивая привычные цвета до неузнаваемой степени преображения.
Сюжет картины, сродни затасканной шутки придворного скомороха, изнывал прерывистой пульсацией крови в изувеченных телах мужчины и женщины, что предстали в оборванных нательных повязках. Сцена, навивавшая одновременно необъемлемую коллаборацию чувств из былых переживаний в купе «с разбушевавшейся перспективой». Повествование про то, как непосильно сдирать куски опостылевшего амплуа с изувеченной кожи, ломаясь под гнётом нестерпимой боли, что несёт с собой кара небесная, с каждым новым вздохом принимаясь за «старую забаву». Печаль безответной и безнадёжной любви, искалечившей грешные души.
Ведь человек всего-навсего воссоздаёт обновлённые образы и цвета, не ведая и миллионной доли всей полноты разнообразия вселенной. Когда новый вид вырвется из золотой клетки, тогда завеса спадает и… как же это бесподобно – дать картине возможность рисовать самой себя, пряча глаза под светонепроницаемую повязку, чтобы незримая рука проведения, ведя кистью по полотну, сама выбирала изящество линий, силу цвета, геометрию пропорций, созидая в себе преломление теней, смешивание тонов, полутонов и всевозможных оттенков. При всём при этом, ни капли не боясь показаться до простоты естественной и от этого – неподражаемо-бесподобной. В ней зиждилась ни гениальность, ни выдающаяся одарённость, ни вышколенная филигранность, в ней прежде всего приоткрывалась завеса мистицизма, снизошедшая до исключительного позволения: запечатлеть малую долю своей паранормальной сути.
Нанося контрольные штрихи, Фируз оказался полностью подчинён власти своего творения. Закрыв глаза, он невербально воспринимал и досконально точно переносил на холст все «пожелания» исходящие извне.
Настало время разомкнуть веки и встретиться с плодом вдохновения, которому суждено было созреть на десятки месяцев позже положенного срока.
Очередная свеча потухла синхронно с «преждевременным прозрением», продлив тем самым «свидание вслепую». Фируз тут же зажёг новую, но только вот парадокс - её света явно не хватало. Он зажёг ещё одну, и ещё, и так, пока все свечи в доме не зарделись. Казалось немыслимо, но сам мастер, как не старался, так и не смог разглядеть чёткость очертаний, нарисованных собственными руками, потому как окружающий свет меркнул с каждой последующей секундой. Тогда, настежь распахнув окна и дверь, Фируз впустил в «угодья размалёванной пещеры» лучи дневного света, благо за порогом властвовал день. Но и этого оказалось недостаточно. Творец-самоучка схватил холст и вышел вместе с ним наружу. Солнце стояло в зените, слепя и обжигая. Прищурив глаза, не взирая на острую боль и несвоевременно подкравшиеся слёзы, Фируз всматривался в «немые» краски.
-Этого просто не может быть! - заскрежетав зубами, выдавил он из себя.
Его «детище», схожее с «чёрным омутом», стремилось поглотить любое земное свечение, дабы затем, «накинуть на её шею вязкую смоляную удавку» и утопить жертву в своём гремучем болоте кромешного мрака. Эффект непомерного тьмущего помрачения и ненавистного обесцвечивая копотью спустился с небес на землю.
-Выставлять её на продажу?! Боюсь, что стоит повременить. Ведь ей под силу разбудить ни что иное, как первобытные звериные инстинкты и тогда греха не оберёшься, - терзаемый сомнениями, разделяя с картиной тяжкую участь, внутренне сокрушался художник.
Дождавшись первого встречного, пересохшим голосом, он спросил: «Уважаемый, будьте добры, скажите, какое сегодня число и день недели».
-Суббота, 23 июля, - шарахнувшись в сторону, как от губительной напасти, рыкнул тот.
-Судя по всему, с момента, как я принялся за работу, минули не одни сутки, - осознал Фируз, - Хорошо, нужно поторапливаться и как можно скорее. Завтра должно многое разрешиться.
                                                         -/-
Очередная бессонная ночь, проведённая в глубоких мыслях и внутренних переживаниях, осталась позади.
- Пожалуй я возьму его с собой, - завёртывая «своё детище» в плотную суконную материю бордового цвета, проговаривал вслух Фируз, - дабы исключить возможность роковой случайности.
Захлопнув входную дверь своей мастерской, он уверенной походкой направился «истоптанной колеёй к свету куполов и звону колоколов».
Увидев, неподвижно стоящего посреди территории храма Фируза, держащего в руках, словно победный стяг, нечто, обёрнутое в материал вызывающего цвета, батюшка не на шутку встревожился.
- Где Вы пропадали всё это время? Я начал наводить справки о Вас, - быстрым шагом, подойдя вплотную к художнику, незамедлительно посыпались скомканные и волнительные вопросы.
Фируз молча слушал, будто выжидая.
- Что произошло с Вашими голубыми глазами?! Они будто покрыты мыльной пеленой, а цвет вашей кожи? Она изрядно побледнела. Вы хорошо себя чувствуете? – испуганным голосом, продолжал вопрошать священнослужитель.
-Не совсем. Вижу, слегка помутнённо и по телу бродит лёгкий озноб, но уверен, это скоро пройдёт, - твёрдо и ясно ответил Фируз.
-Настоятельно рекомендую показаться Вам к врачу, - несколько успокоившись, услышав внятную речь, заключил батюшка, -Ах да, совсем забыл, Вашей персоной настоятельно интересовалась Елизавета. Помните, та женщина, что благодарила за отреставрированную икону?
Фируз кивнул головой.
- Помимо этого, у неё хорошие новости. Совсем скоро она покидает королевство Марокко. Ей наконец-таки разрешили вернуться на родину, - выдержав паузу и пристально разглядывая своего собеседника, будто пытаясь «нащупать незримые нити перемен», приумолк тот, - Что это у Вас в руках? - спустя мгновенье, сменив тему разговора, ненавязчиво поинтересовался он.
- Я как раз хотел…, - начал было Фируз, но в этот момент, на крыльце Успенского храма, показался силуэт Елизаветы.
- Сегодня не время смотреть на неё украдкой, тайком провожая исподлобья. Другого шанса может не предоставиться, - зажужжали в голове докучливые умозрения, колеблющие душевный покой, - Пусть случится то, чему суждено случиться, а дальше, будь, что будет! – приняв волевое решение, не мешкая, Фируз ринулся на встречу с судьбой, позабыв обо всём на свете.
Марокканское пекло, неусыпно и неустанно находясь на стремени, вечно поджидает для расправы тех, кто решиться выйти на «просторы пустыни» с непокрытым челом. Чего уж там говорить о тех, кто едва держится на ногах. Его «солнечные всадники» вёртко и умело разят «безумных» своими раскалёнными золотыми клинками.
Не успев произнести заветные слова, находясь в полу шаге от Елизаветы, голова Фируза закружилась, а земля поплыла под ногами. Он упал на спину, а «злосчастное полотно» накрыло его сверху, словно паранджа. Самый чёрный сон, по сравнению с другим, что пришлось пережить Фирузу, вступил в законные права.
- К великому сожалению, я научился плавать, - с сожалением в произношение, разговаривал он с хаотично-бурящим вокруг него, белоснежным роем косматых искр.
- Почему к сожалению? – ёрничая в ответ, отозвался взволнованный вихрь.
- Потому что, именно сейчас самое время тонуть, - подчёркивая каждое слово, добавил Фируз.
- Но ведь ты не боишься пойти ко дну? - звонко прозвенело в ушах.
- Боюсь, что меня в очередной раз спасут и приведут в чувство.
- Разве это так ужасно, быть спасённым? - стихая, шелестели искры.
- Отнюдь, ужасно снова приходить в чувство, - произношение начинало меняться.
- А как же смерть? - тихо-тихо, сродни дотлевающему костру, прозвучал едкий вопрос.
- У неё нет послевкусия. Она - не наощупь. Без неё, знак бесконечность обратится в жирную точку, - отозвалось, изменившимся до неузнаваемости голосом.
- Всё-таки тебе придётся плыть, - расплывчатым шумом, схожим с издаваемыми невнятными звуками после афонии*, издали долетело до разума.
- Разумеется, раз уж того требует недосягаемый горизонт…
Седьмой фантом, в мареве горящего зноя, сумраком пустынных бурь явился пред «ликом обескровленной и изрытой глубокими трещина кожи», беспрекословно взымая в дань свою десятину. Запах разведённой акварели, крупинками песочных часов просочился вдоль многолюдных улиц знойной Касабланки, невзначай принудив откашляться её достопочтенных жителей.
                                                                                      ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ: Курух
Мужчина преклонного возраста, с запорошенными волосами лунно-белого оттенка, осмотревшись, увидит перед собой плотно столпившихся вокруг прихожан, уставившихся на него с неподдельным интересом. Это сонмище, молча вопрошающе, находилось в состояние некой растерянности. Он остановил взор на красивой женщине, которая, в отличии от всех остальных, показывала свою явную обеспокоенность в большей степени. В руках у незнакомки находился огромный свёрток, умело маскирующий «нутро», что трепыхалось под выцветшим бардовым сукном. Расторопно приподнявшись, мужчина пробурчал, чуждое для восприятия «достопотченнейшей публики», мужское имя: «Курух*». Указательным пальцем левой руки он ударил себя в грудь и внятно, так чтобы было слышно, повторил: «Курух».
Толпа обомлела. Один из тех немногих, что стоял за спинами «в последнем ряду», сумев протиснуться вперёд, увидев перед собой «преображённого Фируза». С лёгким возмущением, переходящим в радостное ощущение, прихожанин разрядил обстановку: «Так это же «Белый мольберт»! Разве никто из вас не слышал о нём?»
Осенённая Елизавета тут же вспомнила многочисленные упоминания, звучащие среди знакомых, о «касабланкском самородке живописного искусства», том, чьи картины принято считать неподражаемо-пророческими. В её памяти всплыло воспоминание, когда она мельком зацепилась взором за эти «косматые белые метели», что так фанаберно выделялись в бурлящей потоке центрального рынка.
- Значит это и есть тот самый художник. И как раньше я не догадалась? - вихрем пронеслось в её сознание, а руки машинально прижали к телу «схоронившуюся картину».
Не внемля многочисленным вопросам, очнувшийся, «знакомый незнакомец», продолжал твердить одно и то же, то и дело вскидывая обе руки к небу.
-Вполне возможно, что это последствия солнечного удара или тяжёлого физического переутомления. Кто-нибудь, пошлите за врачом, - прозвучал призыв священника, - А я пока, со своими помощниками, отведу бедолагу в прохладное и тихое помещение, где ему должно полегчать.
Приехавший врач, осматривая больного, как не старался, так и не смог получить от него ни одного ответа, кроме как: «Кухур». После чего, внимательно выслушав объяснения священника и Елизаветы, он сделал однозначное заключение: «Требуется срочная госпитализация на неопределённый срок. Лечение будет платным, так как отсутствуют какие-либо документы, подтверждающие личность. Вы готовы оплатить медицинские услуги, а также содержание больного в лечебнице?
-Да, - твёрдо ответил священник.
-Тогда подпишите здесь и здесь, - врач протянул документы для подписи, - Вот адрес лечебницы, по которому Вы сможете навещать его,- с этими словами, взяв под руку, растерянно смотрящего на всё происходящее, Кухура, они направились к машине службы спасения.
                                                 -/-
Значительную часть средств на лечение «седовласого художника» внесёт Елизавета. В добавок ко всему, тем же вечером она заложит в ломбарде единственное, оставшееся у неё украшение - обручальное кольцо, снятое с безымянного пальца левой руки.
Что же касаемо полотна с кричащим названием «Порочная бесконечность», то его обнажат лишь единожды на линии досмотра в аэропорту, перед самым вылетом. К всеобщему удивлению, оно будет покрыто некой неоднородной слизью, по составу смешанной из паутины, пыли, копоти и золы. Вряд ли кому-либо пришло на ум, что, нанося этот специальный защитный слой, художник расплатился непомерно завышенной мерой. В последствии, полотно останется в России, где ему предрешено будет выполнить «предначертанное свыше»: когда зверь из чернобыльского саркофага
*Курух – исходя из перечня слов древних шумеров переводится, как «Счастливый».
перегрызёт заржавевшую цепь и кинется на род людской, разинув всепожирающую бешеную пасть, «Порочная бесконечность» вовремя заслонит собою «ощетинившуюся чёрную вязь». И там, где тьма поглотит тьму, возродится новый свет! Ибо «неизлечимая холера - радиация» из заядлого приспешника смерти, обернётся в роковой час спасительной вакциной.
                                          -/-
Полторы недели принудительного лечения, были потрачены в пустую, но врачи клиники не собирались просто так сдаваться. Коллегиально, вместе со своим необычным подопечным, они отправились в дом, где последние десять лет жил и трудился Фируз.
Зайдя в тесную мастерскую, выгнав из неё, обжившиеся за короткое время, мрак и уныние, пред ними, везде, где только позволяло пространство, «красовались» недописанные хосты, валялись перепачканные кисти, несколько измазанных палитр, полупустые тюбики и баночки из-под разношёрстных красок и лаков, измалёванные листы бумаги, под которыми, лёжа на пыльном полу, «прятался, увиливающий от забот, тот самый, износившийся белый мольберт». Весь этот «позабытый миром маскарад, баламутил своим непрекращающимся весельем» гнетущую домашнюю обстановку.
Кухур смотря на всё это, только и делал, что иронично улыбался. За тем, выйдя на улицу, где к тому времени порядком скопилось множество не только соседей, но и обычных зевак, они остановились у «знаменитой экспозицию на ржавых гвоздях и вечно голодной бренчащей жестянки».
-Фируз! - выкрикнул кто-то из собравшихся, - Что с тобой стряслось? Мы сильно волновались, услышав о твоём недуге.
- Это же я - Салих, твой сосед, - с этими словами из толкотни вышел рослый мужчина и протянул руку «Белому мольберту».
Кухур по-доброму посмотрел на незнакомца и от чего-то попятился назад. Его магический взгляд, устремлённый в сторону «зрителей», талдычил об одном: «Мне не понять, откуда вы все меня знаете, но я, готов отдать голову на отсечение, что вижу вас, как и это место, впервые».
То, что должно было стать всеобщей потехой, обернулось тревожным опасением.
Врачи, понимая нецелесообразность продолжения эксперимента по «оживлению кладези стёртой памяти», на скоро объяснили собравшимся, что надежда на поправку достаточно велика, но больному понадобится покой и планомерное прохождение индивидуального курса выздоровления. После чего, жители великодушно расступились, провожая задумчивыми мыслями, «уплывающее в неизвестность помутневшее облако, окружённое белыми халатами».
-/-
Опасаясь нарушить, как казалось врачевателям, зыбкое состояние пациента, они деликатно и монотонно продолжали искать верный диагноз. Кухур, то и дело пытался донести всевозможными знаками правильное направление по решению возникших сложностей. С помощью своего, набившего оскомину, имени, он подсказывал им, в чём отгадка. Но, как обычно бывает, то, что лежит на поверхности, вечно ускользает от замыленного взора.
Собирая любую информацию о «редчайшей хвори» по мельчайшим крупицам, на помощь были привлечены не только профессора медицины, но и деятели марокканской науки, лингвисты и даже иностранные специалисты. Теории о новом виде реинкарнации, догмы о необъяснимых приступах амнезии, неслыханные синдромы о редкостных заболеваниях, чего только не услышали стены больницы за время пребывания там «пекулярной особы».
Так, один из теоретиков додумался захватить с собой географическую карту миру. Кухур, спокойно созерцая со стороны, как тот раскладывает её на письменном столе, крадучись подошёл к разноцветной бумаге и не задумываясь ткнул указательным пальцем на крохотные очертания островов, расположенных в Тихом океане.
-Инанна! - вскрикнул он, как изумлённый младенец, подкрепив звучное словцо своим фирменным жестом.
На крик тут же сбежались все, кто был в тот день на работе, и добрая весть молниеносно разлетелась по сторонам.
Кухур долгое время бегал вокруг стола, где лежала карта. Размахивая руками то вверх, то вниз, изображая огромную птицу, он без устали тараторил одно и тоже: «Кухур - Инанна. Кухур - Инанна».
Подробное изучив информацию о месторасположение островов, племенах населяющие их, языках, на которых те разговаривают, прикрепив к этим данным «порхающего от счастья по палате ликующего больного», врачи, разведя руками, единогласно постановили: «Нужно вести нашего подопечного на эти острова. Но как!?»
Пришлось обратиться к сильным мира сего. И вот, благодаря помощи старейшин Касабланки и с благоволением небес, пройдя, не без зацепок, небоскрёб бумажной волокиты и гору камней преткновения, удаётся оформить все необходимые документы и по ним, приобрести билеты на самолёт, как для «многоликого белого пера», так и для сопровождающего его доверенного лица.
В августе 2005 года, именно в те дни, когда решалась дата вылета Кухура на «родную землю, на другом краю света, вспыхнули демонические глазницы у, жаждущих кровавой мести, тропических ураганов.
…саркастическая привычка: прикрывать свою истинно-изуверскую суть, милыми женскими именами, свирепо защёлкивая в отвратительном жерле всё живое, что попадётся им на пути…
Вылет, в связи с этими трагичными событиями, пришлось перенести на первую декаду октября. В ночь с 7 на 8 октября белый лайнер парил над облаками, а под его крыльями, «терзая и уродуя землю, чёрный саван наотмашь махал своей бесщадной косой». Землетрясение в Пакистане безвозвратно унесло по подтверждённым данным более восемьсот шести тысяч жизней. В Индии, около полутора тысяч, оставив без крова более четырёх миллионов жителей, беспощадно стирая с лица земли целые населённые пункты.
Так, наш немногословный странник отправится на другой конец света, в погоне за призрачной мечтой, преследуемый «пагубной рябью тёмных вод».
Кое как, преодолевая языковой барьер, изменившиеся климатические условия и бесчисленные затруднения, возникающие то и дело на петляющем маршруте, приближающего к заветной цели, двух отважных паломников, не переставая, им светил не гаснущий маяк надежды.
Добравшись на перекладных до столь долгожданного и родимого места, Кухур первым делом церемониально приветствовал своих соплеменников своеобразным голосовым звуком и вскинутыми к небу обеими руками. Племя Инанны обомлело, воочию увидев одушевлённое знамение предков: «пеннорождённый Паросский мрамор».
Оклемавшись от внезапности, срочно послали за вождём.
Скорбную весть, которую принёс «омрачённый посыльный», своей необратимостью сотрёт с небесного небосклона свечение одного из далёких созвездий, напоминая о том, что любому началу всегда положен конец.
- Вождь, отравился в угодья многоликих белых лун, забрав у нас звучание своего неповторимого голоса. В добавок ко всему, то белое перо, что так бережно хранилось в его хижине, бесследно исчезло, - прозвучало на шумерском диалекте.
Все, как один, жители племени, с загорелыми телами и волосами цвета айвори, украшенные перьями альбиносов хохочущей Кукабарры*, окружили «новоиспечённого правителя» и в унисон преклонились перед ним.
*Кукабарра - род птиц семейства зимородковых; обитают в тропиках и редколесье Австралии и на Новой Гвинее (по одной из легенд, по просьбе Бога, кукабарра разбудила людей своим громким смехом, дабы те, любовались восходом солнца).
- Народ Инанны рад твоему возвращению, - протягивая венец из перьев птицы счастья, молвила самая пожилая женщина.
Провожатый, что проделал с Кухуром, сие нелёгкое путешествие, созерцал за
Незабываемо-колдовской сценой, остолбенев, с разинутым ртом. Придя в сознание, после окончания торжественной церемонии приветствия, он подошёл к Кухуру и, по-дружески обнимая счастливого островитянина, произнёс:«Вижу, что ты обрёл свой отчий дом. Я этому несказанно рад, Кухур. Теперь прощай».
Кухур одарил его доброй улыбкой и кивнул в знак благодарности и расставания.
                            -/-
Тем же вечером, собравшись вокруг огромного костра, инаннцы праздновали знаменательное событие, «свалившееся с небес на их белые головы». Пронзающие воздух песни, первобытные танцы, заразительный детский смех и озаряющая сила огня, своей магией сорвали ненавистную пелену с глаз Кухура, одарив «блуждающие впотьмах» очи жёлто-тигриной силой.
Он и не заметил, как отключился той лучезарно-незабываемой ночью. Его глубокий сон, обладал свойствами исцеляющей жизненной силой. Проснувшись, он ощутил такую благодать в своём теле, будто его организм родился заново. Мысли и помыслы оказались кристально чисты, а сердце наполнено долгожданной идиллией. В нём, «райским эдемом», расцвела любовь ко всему, что его окружало. Ни почему, ни за сколько, ни за что - сияла в мужских глазах ипостась её облика.
- Когда исчезла луна и взошло солнце, ты стал единым целым с нами и нашим островом, - пролилось нежное женское звучание. - Иди за мной. Время услышать легенду, - добавила, пришедшая за ним, дочь былого вождя.
Там, на стыке границ земных стихий, где океанская пена ласкает белый песок, а солнечные лучи заигрывали с неугомонным ветром, их ожидали пятеро почтенных инаннцев.
-Теперь смотри и запоминай, - шепнула ему на ухо девушка, - Исконная легенда, перекочёвывающая из поколения в поколение, передаётся особым образом: она рисуется на белом песке, близ синей глади, в преддверии бессонной ночи, той самой, что лелеет в своей колыбели малютку-тишину, отдавая безмолвные приказы могучим волнам, вовремя стирать с поверхности песка, то, что хранится в строжайшей тайне.
Все вместе, они разместились на берегу, сформировав подобие формы круга.
И вот началось повествование, сопровождаемое особыми песочными миниатюрами: «Она вылупилась из яйца и тихо запищала. Её родители не могли нарадоваться, глядя на это чудо. Первый месяц они неустанно щебетали вокруг неё, а потом бесследно исчезли.
Птичка, своим окрасом и оперением разительно отличалась от всех остальных пернатых, обитавших в той роще. Это и сыграло с малюткой злую шутку. Ей отвели роль главного посмешища. Но юная пташка вовсе не собиралась сдаваться под натиском неиссякаемой злобы своих собратьев. Каждый вечер она, набираясь смелости, исполняла своим ангельским голоском чарующие песни. От её божественной трели благоухали цветы, шелестела трава, наполнялись влагой листья, а солнцу не хотелось уходить за горизонт, не дослушав до конца мелодий, завораживающих слух.
Другие птицы, разжигая зависть в своих сердцах, ещё больше возненавидели крохотную птаху и конце концов изгнали её из рощи, пригрозив жуткой расправой, если ещё хоть раз услышат эти отвратительные писки.
Облюбовав просторы бескрайних степей, птичка, паря над землёй, продолжала петь о любви, счастье и безоблачном мире, чем привлекла к себе внимание куда более грозного врага. Ватага первобытных охотников решила заманить «своевольную певунью» в умело расставленные силки. Подлетев к замаскированным капканам, она сразу почувствовала неладное и резко взметнулась к небесной глади, отчего пуще-прежнего разозлила любителей лёгкой наживы. Чем выше она поднималась, тем больше стрел и копий летело вслед за ней, подстрекаемые жгучей похотью расправы, губя и истребляя всех невинных, кто случайно угодил под «неистовство птицеловов».
Как только блики ничтожных мгновений недосягаемой высоты стали осязаемы, один из убийц, обладавший извращённой техникой стрельбы из лука, выпустил чёрную стрелу с отравленным остриём наконечника. «Хладнокровная смерть» насквозь пронзила левое крыло. Вздыбленные порывами воздушных потоков, окрашенные в алый цвет, пёрышки разлетелись в разные стороны.
Ярые стрелки, втаптывая грязными ногами «измазанные перья заносчивой самозванки» в сырую землю, глумясь и корча рожи, подстрекали к подражанию своих несмышлёных детей.
- Впредь, будет не повадно так высоко летать над нашими головами и распевать мерзопакостные куплеты. Ишь ты, возомнила себя не весть кем! - ерепенился, самый «ловкий мастер своего дела».
Раненую птицу подхватил тёплый фён*, унеся подальше от прокажённых мест к далёким берегам. Обессилившую пташку, найдёт беловолосый островитянин и отнесёт к своему вождю. Птицу выходят, обезвредят яд, попавший в организм, и залечат перебитое крыло. На удивление, очень быстро окрепнув, она совершит свой, неимоверно желанный, отрыв от земли. Жители острова, наблюдали за её парение со слезами счастья.
Однако страх и боязнь, быть вновь поверженной нечеловеческой злобой, явится незримой преградой на пути к освоению запредельной высоты.
Каждое утро, в знак искренней благодарности, белая кроха, своим пением, будила солнце.
Именно поэтому, инаннцы просыпались с улыбкой на лице, которая не сходила с их загорелых красивых лиц на протяжение всего дня.
Счастье, как-то раз заглянув на этот остров, сделало его своим излюбленным местом времяпрепровождения. Казалось бы, что вместе с островитянами, птица обрела вожделенное равновесие, но зов небес всесилен, а магнетизм вселенной запределен».
Когда легенда закончилась, Кухур ощутил приближение, той самой бессонной ночи.
                                          -/-
Остров принял Кухура ни как иноходца, он открыл перед ним все сторожевые двери, обнажил все укромные места, поведал все сокровенные истории, познав которые, первооткрыватель, становился неотъемлемой частью единого целого.
Наслаждаясь многочасовыми прогулками, утопая в дыхание океанских ветров, замирая от щедрот природной красоты, вкушая неведомые ране плоды, Кухур часто оставался наедине с окружающим миром. Этот мир был для него всем и даже более того.
В одно из таких приватных свиданий у него, видимо от неисчерпаемого потока душевного изобилия, резко закружилась голова. Медленно опускаясь на белый песок, сгибая руки в локтях, а ноги в коленях, покладисто принимая своими телодвижениями позу медитирующего, он присел. Солнечный свет, падая на него, преломился. Тень, улучив подходящий момент, падая на сушу, своим очертанием походила ни что иное, как на четырёхрукое божество, прячущееся за белоснежными цветами лотоса, богиню счастья – Лакшми*. Кухур закрыл глаза, сделал глубокий вдох, задержал дыхание на какое-то время и с наслаждением выдохнул. Не успев открыть «тигриные зарницы», он почувствовал ни с чем не сравнимую лёгкость.
-Что это со мной? - полюбопытствовал его внутренний мир.
Позабыв о страхе, он «продрав зажмуренные очи», поймёт, что парит в метре над землёй. Дебютный отрыв от поверхности был нежданным и уж тем более негаданным. Именно высшая степень одухотворённой любви породила то, что обычные люди назвали бы: «Не может быть!». Медитация, как внезапно, изменившаяся до неузнаваемости, новая материя, разверзлась пред разумом, разнося в пух и прах все константы земной гравитации. Отталкивающая плоскость, некогда считавшаяся центром притяжения,
*Фён – порывистый, тёплый и сухой ветер, дующий с гор в долину.
*Лакшми - богиня благополучия, изобилия, процветания, богатства, удачи и счастья в индуизме.
буквально на глазах утратила свою, орошённую постоянством, притягательность.
Непостижимая страсть к пленительному парению, вселилась без спроса в «излучину пудового ядра».
-И каким образом, мне теперь вернуться обратно? - задал глупый вопрос пытливый разум податливой душе. Не успев дождаться провокационного ответа, растерявшаяся человеческая субстанция, в мужском обличии, смачно шлёпнулась «на обетованную пятую точку».
Не отряхиваясь, взъерошенный и сконфуженный, он прямиком направился к почтенным инаннцам, в надежде услышать достоверное толкование всего того, что образумит трепещущий и сумбурный хаос, в одночасье воцарившийся в светлой голове.
- Не уж то все обитатели «магического Альбиона», таким образом проводят своё свободное время? - размышлял он, стремглав преодолевая расстояние до, ставшего до боли притягательным, крохотного поселения.
Эмоционально рассказывая о произошедшей с ним «невидалью», «почтенные головы», внимательно слушали Кухура, постоянно переглядываясь. После окончания повествования «невероятной истории», они не на шутку призадумались. Так, не произнося ни звука, пролетело несколько витков тишины, после чего, один из беловолосых старцев поднялся и демонстративно развёл руками, в знак отсутствия какого-либо объяснения.
-Значит мне не поверили?! Да и как поверить в подобное? Остаётся лишь одно: повторить мою «невесомость» у всех на глазах, - погружённый в раздумья, Кухур брёл к своей хижине, - Тогда, ни у кого не останется и капли сомнения в моей правоте.
Дождавшись восхода солнца, он отправился на вершину одной из возвышенностей. Приняв правильную позу, медитирующий инаннец, поправлял на голове венец из белых перьев птицы счастья. Место подбиралось с особой тщательностью, чтобы «неземное парение» было видно сразу всем её обитателям из разных точек острова. Но как бы Кухур не старался, ни в этот прекрасный день, ни последующие за ними две недели, долгожданного события так и не произошло.
-Не могло же мне всё это присниться? - терзаемый пресловутыми домыслами, утратив покой и сон, маялся он днями и ночами.
Заметив ухудшающиеся состояние своего соплеменника, жители обратились к нему со словами: «Кухур, ты забыл, когда в последний раз улыбался. Твои глаза наполнились тяжестью. Твоё сердце спряталось от любви. Стряхни с себя бремя тревог и начни дышать полной грудью».
Глядя «на чистые сердца своей большой и дружной семьи», слушая искреннюю и мудрую речь, чувствую неподдельную заботу, ему вдруг стало значительно легче.
В итоге отбросив все сомнения, а также желание кому-либо что-то доказывать, «белый вождь» возобновил свои «оздоровительные прогулки» по петляющим и нетоптаным тропкам «земли далёких предков». И вот однажды, утомлённый приятной истомой, почва под его ногами будто размякла, разум отключился от реальности, а ветер семи морей, сродни притаившемуся разбойнику, ожидающему команды своего главаря, поднял на своих могучих крылах «белое перо». Раствориться в безмятежной неге живительного простора – это ли не запредельное человеческое счастье?!
Неподалёку, от парящего по ветру «божества», пробегала загорелая ватага ребятишек. Увидев «Кухура», они, одновременно громко крича и сверкая пятками, помчались за взрослыми, дабы те запечатлели, как свободно и легко в радужном небе вьётся «беспечный воздушный змей».
Через какие-то считанные минуты почти всё племя Инанны, выпучив глаза, с поднятыми к небу руками, лицезрело «картину маслом»: перед ними, во всём своём великолепие, не обращая внимания на довольно-таки комическую позу, в переливах ласкающих солнечных лучей, словно легендарный идол, в воздухе реял их «белый вождь».
                                                               -/-
С того самого нетленного момента, ни дня не обходилось без полётов над подлунным миром. Кухур не только сам кружился над «грешной и незыблемой», но и со временем, благодаря постоянной практике и повышению уровня мастерства, он научился притягивать к себе крупинки белого песка, капли прозрачной воды, сочные листья растений, крохотных насекомых и мельчайшие океанские ракушки, что очутились на берегу. Вся «массовка» вилась вокруг него в неугомонном хороводе, до тех пор, пока «чародей не наиграется ею вдоволь».
…чем больше песчинок падало через узкую горловину на дно сосуда песочных часов, тем сильнее становилась сила притягательности белоснежной невесомости…
Чудачества клочка земли, затерявшегося среди океанских вод, пропитанного глубокой атмосферой амбры океанских глубин, солью розы ветров и кристально-чистым воздухом, являли себя по всюду, где пульсировало «воссоединение с запредельным».
Кухур ни раз своими призывами и жестами предлагал жителям племени, чтоб те наконец-то присоединялись к нему, но в ответ «счастливые улыбки» пятились назад, давая понять, что им не доступна «магия белого пера».
-Что вас останавливает?! – гулко доносилось с небес на землю.
-Нам доставляет великое удовольствие любоваться чудесами живой легенды, но стать с ней вровень, нам не суждено, - трепетно отзывалось в ответ.
                                 -/-
Черёд смены сезонов проходил невидимой для глаз, но резвым для земного шара, бурным потоком весенних ручьёв. Три года счастья пролетели «сломя голову».
К тому времени цвет волос Кухура преобразился до жемчужно-белого, напоминая, то самое природные свечения, коему выпала честь изощрённо освещать праведное чало, подобно нимбу. Постигая «ремесло космических светил», Кухур время от времени посвящал, собравшихся возле догорающего костра, соплеменников в сокровенные таинства зарождения вселенской истины.
-Знаете почему гаснут старые звёзды и появляются новые созвездия? – задавал он философский вопрос, и тут же на него отвечал, - Те, кого не стало здесь, благодаря бессмертию души, возродили «новое биение» в затуманенном пространстве. Утратив кого-то на земле, мы, опрометчиво считаем это непомерной платой, преждевременно позабыв о изначальном: наш путь куда более неиссякаем, нежели нам представляется. Завтра вам предстоит удостовериться в том, что вы услышали ныне.
По всем приметам, в день отречения среднего летнего месяца от своего правления и наступления царствования его старшего приемника-собрата, жители племени ожидали явления лунного затмения. Но в урочный час, 1 августа 2008 года, рождённое близ залива Королевы Мод*, сопровождаемое появлением на небесном небосклоне ярчайших звёзд и планет, десяткам устремлённых к небесной глади зениц, снизошло куда более прозорливое действо. «Чёрная, как смоль, маска владыки» полностью закрыла лик лучезарного вельможи - Солнца.
-Мне пора, - многозначительно указывая указательным пальцем в небо, обратился «проповедник трёх миров» к толпе , - Слышите, как оно шемчет: «Твоё крыло давно зажило. Лети высоко-высоко. Теперь тебе нечего ничего не угрожает».
Он встал и, низко поклонившись инаннацам, добавил: «Примите мой венец из перьев и волос, что является нитями продолжения всего живого. Возьмите знаки моего владычества, горящие в ночи тигриные глаза, что накрывают сумраком страха перед неизвестностью, но вспыхивают, в самый тёмный час, спасительным огнём. Берите моё ожерелье, наделённое вечно зовущим голосом звёзд, преодолевающий толщи безмолвной тьмы. Ловите мою двойную подвесу, символизирующую сияние негаснущих созвездий и олицетворяющую компас веры. Держите мои золотые запястья, те самые ожоги,
*Залив Куин-Мод - залив Северного Ледовитого океана на северном побережье Канады, между полуостровами Кент и Аделейд территории Нунавут.
напоминание о неминуемой боли, которою, как не остерегайся, но испытать всё же суждено. Владейте сеткой с груди, сотканную стуком сердца, так притягивающим любовь, что исконно воскресает из пепла. И не забудьте про повязку с бёдер, что подобна бесполой мантии, примерив которую, плоть делает свой выбор. Я покидаю вас совершенно свободным, дабы со временем возродиться вновь, чтобы заключить священный союз с новой, невиданной доселе, материей.
Безупречное белое облако из невесомых и «красноречивых» перьев Кукабарры поднялось к колдовскому горизонту и растворилось от взбалмошного дуновения крыльев ангелов. «Штрихпунктирная походка» живородящей искры, сияющей ярче всех планет, гипнотически, влекла за собой. В её повадках и манерах нет места «если бы», засим, обожествлённая и всепрощающая, она превращается, в стремительно пронизывающую время, ослепительную комету.
                                                                                                                ПОСЛЕСЛОВИЕ
Если бы не «вспомогательные красные флажки» литературного жанра, то боюсь, что до твоего тонкого восприятия, сумбурно донеслись бы весьма странные обрывки из недр сумасбродства. Того самого, что страдает приступами бурной фантазии или того хуже, психическим расстройством. В таком случае, чтение превратилось бы в сплошную муку, схожую с расшифровкой ребуса, состоящего из докучливой рецептуры никудышнего периферийного фельдшера, перемешанное с бреднями беспробудного пьяницы, который в своём хмельном угаре, сумел исковеркать не только все имена и лица, но и умудрился приурочить сию галлюциногенную химеру к историческим датам и событиям прошедших времён.
Впрочем, о чём это я?





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 19.04.2020 Илья Груздов
Свидетельство о публикации: izba-2020-2786245

Рубрика произведения: Проза -> Мистика


















1