Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Удивительные приключения Пашки и Батанушки


Удивительные приключения Пашки и Батанушки
История первая. Знакомство.
Пашка тягостно вздохнул, оглядывая раскинувшийся перед ним большущий надел земли, точнее даже огромнейший. Мальчик и вовсе мог бы сказать про него, не имеющий конца и края, а бабушка ласково называла "делянушка". Этот значительный участок коричнево-черной земли (едва покрытой зелеными всходами), где-то на удалении (огражденный деревянным штакетником) переходил в плотные травянистые луга, оные в свою очередь замещались непроходимыми лесными далями. Делянушка своим внушительным видом пугала Павлика, а раскинувшиеся на ней словно выверенные по единой линии грядки, да ряды, где уже помахивали пучками листочков морковь, свекла, репа, картошка, огурцы, покачивала махунечкими головками капуста, легонечко вздрагивали тонкими стебельками помидоры, баклажаны, перец, приводили в ужас. Осознание того, что он все три месяца, столь долгожданных для любого школьника каникул, будет наблюдать изо дня в день лишь этот надел земли, да бабушку. Жить в ее доме, словно врезавшимся собственным фундаментом в почву, потому и ставшим таким же коричнево-черным, который расположился в маленькой деревне, затерявшейся в глуши и без того раздольной русской земли. А десять или двенадцать дворов всего, что и находилось в селе, в оных жили такие же пожившие, как и его бабушка, старики однозначно указывали, что мальчишке придется влачить жалкое существование без возможности нормально пообщаться или поговорить со сверстниками... Не говоря уже о том, что в доме, как и в целом в деревне отсутствовали такие блага цивилизации, как Интернет, социальные сети, он-лайн игры...
Тут и совсем не имелось компьютеров, планшетов, мобильных телефонов, телевизоров...
Здесь даже не было обычных телефонов, так называемых стационарных. Отсутствовали магазины, поликлиники, школы, детские сады...
В этом селе доживали свой век старики, кто поодиночке, кто сообща...
Когда-то крупная деревня, где поначалу сеяли и пахали, погодя выращивали лен, сейчас степенно умирала... Покинутая зрелыми, молодыми, она теперь держалась лишь на стариках, к которым очень редко из ближайших или далеких городов на короткий промежуток времени (вроде как погостить) приезжали их дети... Еще реже внуки... Отсутствие тех самих благ (из которых в селе все пока оставалось электричество) и вовсе дело это поселение не привлекательным для жизни.
Эту самую непривлекательность Пашка сразу уловил, стоило ему только услышать строгие слова папы, Андрея Александровича, еще в феврале месяце предупредившего его о грозящем наказании за плохую учебу и увлечение компьютерными играми... И, кажется, все еще звучали напутственные слова папы, уже здесь, возле штакетника (окружавшего не только делянку, но и сам двор бабушки), при прощании, сказавшего:
- Павел, я надеюсь близость к природе, труд и отсутствие твоих любимых компьютерных игр изменят тебя. И ты, наконец-то, поймешь, что этот мир не смыкается экраном компьютера, а краски природы, наполненной лесами, лугами, речками настроят тебя на более серьезное отношение к учебе и жизни.
Пашка тогда только горько вздохнул... Он уже не решился, чего-либо ответить, так как именно его желание в прошлый раз оспорить мнение папы окончательно настроили последнего на применение к сыну наказания.
Андрей Александрович, впрочем, не считал каникулы в деревне у бабушки наказанием. С восторгом рассказывая как прекрасно поутру сходить на речку порыбачить, или вырвав с грядки морковь, вот так не мытой съесть ее...
Мальчик же считал по-другому... и тогда, и тем более сейчас.
Сейчас, когда смотрел на эту раскинувшуюся перед ним делянушку, опираясь одной рукой о жердину штакетника. Местами забор, отделяющий двор от огорода, растерял вертикально установленные доски, уткнувшиеся заостренными концами в саму землю. Однако все еще крепко удерживал длинные жердины, к которым деревянные планки в свою очередь были прибиты гвоздями.
Папа еще прибавил, точно и вовсе хотел до конца расстроить Павлика:
- И я верю, что моему сыну после отдыха у бабушки в шестом классе станет более дорог русский язык и литература, а не Дракин.
Мог бы не упоминать Дракина-Непобедимого, героя любимой мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум». В которую Пашка мог бы играть часами и днями, даже не отрываясь на еду и сон, если бы только позволили.
Но беда в том, что папа не позволял, и если мама вроде как закрывала глаза на увлечения сына... То Андрей Александрович был неумолим, вынося, прямо-таки, диагноз сыну каковой называл компьютерная игромания, бывшую разновидностью игровой зависимости. Эту опасную болезнь многие врачи сравнивают с алкоголизмом и наркоманией. Изменение психического состояния, навязчивые идеи, агрессивность, сужение круга интересов, а в дальнейшем и неадекватность поведения, как считал папа, всем этим уже был основательно заражен его сын. И чтобы его спасти, помочь и уберечь, Андрей Александрович решил отправить Павлика туда, где не имелось ни компьютера, ни игр... Туда, где до ближайшего телефона пришлось бы идти аж! до соседнего села, где проживало всего только человек пятнадцать-семнадцать, да и то, лишь уваженные трудом старики, для самого мальчика бабушки и дедушки...
Дед Борис и баба Шура, дед Митя и баба Галя, баба Тоня и дед Володя... Дуся, Маня, Миша, и вновь Шура, и опять Митя...
Бабушка, Вера Ивановна, их перечисляла для Пашки несколько раз, и начала это делать сразу, как только по грунтовой дороге, крайне неровной, с множеством ям и кочек укатил папин автомобиль. А баба Вера не просто величала своих соседей по именам, выдавая информацию о численности семьи, посадках, но и о животном составе дворов (словно на том держалась вся эта деревня) рассказывая о количестве гусей, кур, коз, свиней и коров.
Старики в этом селе жили своим трудом и за счет труда, привыкшие с юности работать. Они и сейчас, когда многим (как, к примеру Вере Ивановне) перевалило за шестьдесят пять не придавались отдыху, обеспечивая полностью себя на зиму пропитанием, помогая детям и внукам.
- Не забудь тока голову приклонить, кады здороваешься с соседями, - произнесла баба Вера, заканчивая поименное перечисление соседей.
- Чего? - моментально отрываясь от своих грустных мыслей, негодующе переспросил мальчик. И тотчас резко дернул взгляд от легкой курящейся заверти, оставленной на дороге после отъезда автомобиля, в направлении лица бабушки, уставившись в ее зелено-карие глаза.
Вера Ивановна, впрочем, не смутилась... Она родившаяся еще в том веке, и всю жизнь, прибывающая в труде, имеющая в свой срок большой двор и семью, вырастившая пятерых сыновей, и проработавшая дояркой в колхозе. И сейчас, после смерти мужа, вернувшаяся в дом, где когда-то родилась, с той же необоримостью голоса, словно видела перед собой упрямую корову, не желавшую доиться, сказала:
- Малешенько дык кивнешь, кады здравствуешься с соседями, дабы они углядали твое к ним почтение.
Бабушка всегда говорила не ясно, используя в своей речи слова, понятия которых оставались для мальчишки не раскрытыми, а звучание, словно чуждым тому языку на коем теперь разговаривали в современном обществе. Суровый же взгляд Веры Ивановны почасту вызывал в мальчике легкий страх. Пашка гостил у нее не часто. Еще мальцом, он впрочем, бывал у деда и бабы в их прежнем доме, в прежнем селе, более крупном и обжитом, где была школа, поликлиника, магазины, детский сад и даже дом культуры. Там, где они вырастили сыновей, в том числе и его папу, в большом кирпичном доме, который после смерти дедушки был продан. И всегда тогда казалось мальчику, что нет никого на свете более строгого, чем его бабушка Вера... И всегда тогда казалось мальчику еще слово, и бабушка Вера огреет, дедушку или его, скалкой по горбу...
Впрочем, это была присказка, которую любила сказывать Вера Ивановна, как пояснял дедушка Саша.
Дедушка всегда говорил, что бабушка на самом деле добрейшей души человек и никого за всю жизнь скалкой по горбу не огрела, и даже ладошкой не коснулась. А кажется строгой лишь потому как жила среди мужиков, поэтому и сама вроде штаны на себя одела...
Так сказывал дед Александр, посмеиваясь над своей женой, не обижая и не унижая, всего только разбавляя собственными пояснениями волнение, созданное в семье. И тогда смеялся маленький Павлик, не то, чтобы осознавая, о чем говорят, просто радуясь вместе с дедом.
Но Александр Петрович умер вот уже как два года, и бабушка, продав их общий дом, переехала в эту деревню, чтобы быть ближе к тому месту, откуда в свой срок они оба начали свою поступь по белому свету.
Пашка тогда бабушке ничего не ответил, струхнув ее грозного вида и припоминая скалку, с трудом усваивая имена ее соседей, лишь оставляя в памяти ближайших из них, тех самых деда Бориса и бабу Шуру, деда Митю и бабу Галю.
Сейчас же он стоял, опираясь на штакетник разграничивающий двор и огород, оставляющий по одну сторону дом и хозяйственные постройки по другую посадки, и прерывисто вздыхал. Так как не знал, что делать и чем себя занять в краю, где даже не имелось телевизоров, а новости (как говорила бабушка) передавались из уст в уста, осознавая, что ни то, чтобы день, но и все каникулы безвозвратно для него потеряны.
- Сходил-ка б ты Панька на речку, чай, вода в ней ужо теплая, - протянула Вера Ивановна. Она стояла посередине грядок, с каким-то неведомым мальчику трепетом прореживая едва наблюдаемые пучками листвы моркови. Бабушка Вера выпрямилась, и, оглянувшись, широко улыбнулась внуку, растянув уголки своих светло-алых губ. Полная, высокая она всем своим видом указывала на текущую в ней русскую кровь, а дополняющее ее образ круглое лицо с все еще миловидными чертами и розоватыми щеками точно говорили, что в молодости Вера Ивановна была красавицей. Ее не портил даже костлявый с горбинкой нос, закругленный с двойной складкой подбородок, и множество морщинок расчертивших лицо. Все еще густые, темно-русые волосы (всего только чуточкой убеленные седыми волосками) собственной длинной покрывали ее спину, дотягиваясь до талии. Да только волосы бабушка не носила распущенными, она их заплетала в одну толстую косу, и, закручивая в ракушку, скрепляла заржавевшими шпильками, ровно вышедшими из прошлого века. Поверх голову баба Вера покрывала тонким платком (особенно когда занималась хозяйственными делами, вот как сейчас), связывая концы под ракушкой, таким образом, пряча и ее. Платки у нее, непременно, ситцевые и белые, яркостью разнообразных узоров гармонировали с цветастыми халатами, которые она зачастую носила. Большим был рот бабушки, короткими и тонкими брови, такими же темно-русыми, как и загнутые ресницы, точно частью выпавшие от переживания. Вместе с тем цвет кожи Веры Ивановны вопреки возрасту, уже почти по летнему согревающему солнцу и труду все пока поражал собственной белизной, лишь справленной смуглостью на руках, которые и созидали благосостояние семьи... как сейчас, так и прежде.
Она теперь развернулась и шагнула на тонкие деревянные, где узкие, где широкие дощечки, проложенные между грядками, ступив на них такими же, как и все кругом, пожитыми пепельно-серыми галошами. Огладив их полами, своего длинного с коротким рукавом, халата, да неспешно принялась вытирать руки о пристроенный на талии передник. Обычный такой, в виде прямоугольника закрепленного на поясе, красного с двумя синими узкими полосами по кромке.
Бабушка всегда была чистюлей, и это наблюдалось не только в ее образе, постиранном халатике, носочках, платке или переднике, но и шуршащих накрахмаленных на окнах занавесочках, переливающихся кастрюльках и поблескивающем деревянном полу в доме. Также чисто было и у нее на огороде, во дворе и даже курятнике, где куры точно подчиняясь единому распорядку жизни Веры Ивановны, неслись стабильно в плетеные ивовые корзины. Бабушка любила труд, поэтому сажала на делянушке много овощей и корнеплодов, готовила от души, видимо так и не успев привыкнуть, что теперь вся ее семья это вислоухий, черный пес Пират, да трехцветная кошка Муся. Были у бабы Веры, конечно, и куры, гусь с гусыней и пятью гусятами, и даже молоденькая козочка Аська. Коими она ровно пыталась заместить умершего мужа и выросших, покинувших ее сыновей. Поэтому и Пират, и Муся, и даже гусь с гусыней смотрелись толстыми, едва передвигающими ноги, ленивыми и, пожалуй, что беспечными.
- Искупаться ужоль можно, а бережочек речной дык ладненько выстлан песочком, нарочно дабы на нем желалось полёжать, - дополнила свое предложение Вера Ивановна и малешенькие крупинки почвы, смахнутые материей передника с ее крупных пальцев и ладоней обоих рук, улетели вниз.
- Скучно одному купаться, - недовольно отозвался Пашка, и искривил губы, плотные, нежно-алые, потому как очень сильно раздражался, когда бабушка звала его "Панькой". Словно обращалась к девчонке. Впрочем, о своем недовольстве мальчик не решался сказать, все еще побаиваясь той самой скалки по горбу, потому лишь кривил губы или закатывал глаза.
- Ну, тады мене пособи, Панька. Понадоба буряк прорвать, - произнесла Вера Ивановна, едва качнув головой в сторону грядки. Она, естественно понимала, что мальчонке, привыкшему к городскому шуму, толкотне и тому самому непонятному компьютеру, очутившись в тиши деревни, было непривычно, потому старалась хоть как-то его занять... Вот хотя бы трудом...
Павлик дернул вслед движения головы бабушки взгляд вправо, увидев мелкие пучки листочков, немного покрасневших на кончиках, и тягостно вздрогнул, кажется, всеми частями тела зараз, а по спине его сверху вниз пробежали крупные, колючие мурашки. Да с тем же ужасающим потрясением проскользнул взором по длине всей грядки, кажется, подныривающей под штакетник, где-то, ну, очень…очень далеко.
- Нет, - торопливо отозвался мальчик и качнул отрицательно головой, понимая, что прорывать тот самый непонятный буряк на грядке еще страшнее, чем тосковать по Дракину-Непобедимому. - Пойду читать, там так много задали, - дополнил Пашка, и, не дожидаясь согласия бабушки, поспешно развернувшись, шагнул по деревянному настилу дорожки вперед.
- И то славно, - сказала в след ему Вера Ивановна, в душе радуясь, что внук гостит у нее, и наполняет ее сердце и дом радостью. - Я днесь прорву буряк и прихаживаю, да мы с тобой покушаем.
- Ок, - дыхнул в сторону баба Веры мальчишка, даже не оборачиваясь и успокаивая себя тем, что его не заставили работать на таком солнцепеке.
Павлик, впрочем, шагал не торопливо. Между делянушкой и домом бабушки проходила широкая полоса, где по правую сторону росли деревья яблони, вишни, черемухи (посаженных на небольшом удалении, а потому все время придерживающихся кончиками веток друг друга), и стояло несколько столбов врытых в землю. Между столбами была натянута веревка, нарочно приспособленная для сушки белья, где уже висели вещи Паши, так как Вера Ивановна поутру перестирала все привезенное белье внука. Слева же, словно напротив сада, в ряд находились хозяйственные постройки, с проживающими в них курами, гусями и козой. Отдельные, небольшие деревянные постройки, которых были крыты тесом, а проще говоря, досками. Однако так как крышу на этих строениях делали уже давно, широкие доски на ней наблюдаемо покоробились, а местами и усохли. Впрочем, в свой срок, выложенные в два ряда они хоть и выгибались горбом, удерживали от протекания и попадания воды внутрь строения. К каждой из тех отдельных построек, уже из сетки рабицы с квадратными ячейками, были пригорожены выгулы для кур, гусей, и козы Аси. Козу, однако, бабушка намеревалась позднее водить на луг, что простирался сразу за ее огородом, но пока она была маленькой и гойдала (как говорила Вера Ивановна) по тому самому выгулу. Завершались эти хозяйственные постройки стоящей отдельно от них баней, и вовсе кривенькой, сложенной из рубленых брёвен, с одним оконцем и узкой, низкой дверцей, про которую бабушка говорила, что в ней парятся по черному, как всегда непонятно для Пашки.
Ключевое же место этого большого двора занимал дом. Задняя стена, которого, граничила с хозяйственными постройками, находящимся под навесом дровником с одной стороны, и садом с другой. Дом был удивительным, еще и потому как вышел из позапрошлого века, назывался срубом и был собран из обработанных рубленых бревен. Его еще называли пятистенка, то есть старая деревенская изба, оная помимо основных четырех несущих стен имела пятую, разгораживающая внутри дом бревенчатой перегородкой. В доме бабушки имелись холодные сенцы с клетью и две большие комнаты, да здоровущая печка, изготовленная на старый лад, на которой можно было не только готовить, но и спать. Хотя, сейчас Вера Ивановна готовила на электрической плите, которую ей привез кто-то из сыновей, то ли дядя Гриша, то ли дядя Сергей.
Вход в сруб вместе с прилегающим к нему небольшим крыльцом располагался со стороны улицы, там, на нешироком дворе справа примостилась будка, где на цепке сидел Пират, а слева стоял не менее старый колодец. И тут, словно вышедший из прошлого века... а может и позапрошлого, с установленным срубом из деревянного бруса, тесовой крышей водруженной на вертикальные столбы, защищающей колодец от дождя и снега. Имелся на колодце и ворот, используемый для накручивания цепи, на которую в свою очередь вешалось металлическое ведро. Самое интересное, что сруб длился и в самом колодце, и стены его там смотрелись не вертикальными, а вроде как скошенными, формируя нечто в виде пирамиды.
Пашка, не торопливо вышагивая по деревянному настилу дорожки, направился к дому. Намереваясь присесть на скамейку, которая как раз опиралась на стенку сруба, в свою очередь, проходящую вдоль сада. Сама лавочка, словно привалившись к дому, была низкой с широким сидением, и без спинки. И заслоняемая, растущей в нескольких метрах, большущей яблоней антоновкой с развесистой кроной, находилась все время в тени. Дерево также прикрывало и стену дома от солнца, сейчас в конце мая обратившего свои яркие желтые лучи на двор и огород. Яблоня была старой, поэтому поскрипывая ветвями, словно встряхивала зелеными листочками и маленькими плодами.
Мальчик подойдя к скамейке все с тем же недовольством взглянул на лежащую на ней книжку, где на черной обложке белыми призывающими буквами читалось: "А.С. Пушкин. Дубровский". С очевидным раздражением подумав, что тому самому Пушкину видимо не чем было заняться, раз он писал такую нудность, да еще и с таким неподъемным количеством страниц... Павлик так думал, совсем не, потому что ему не нравились произведения Пушкина, а так как он вовсе не любил читать. И всякий раз гневно взирая на сказку, рассказ, повесть, роман (даже малый его отрывок) тяжело вздыхал, почасту ругаясь на самих бездельников авторов, которые могли бы приложить свои силы к чему-то иному, а не к бесполезному, ненужному складыванию букв, слогов, слов в предложения и тексты...
Пашка ведь был обычным современным мальчишкой, предпочитавшим чтению и занятию спортом увлекательные компьютерные игры. По этой причине он выглядел не высоким и худеньким, с тонкими ручками, которые, словно не подчиняясь ему, мотылялись из стороны в сторону. Он и сам-то весь смотрелся каким-то неустойчивым, покачиваясь так, будто его плохо держали такие же тонкие, длинные ноги. Притом мальчик слегка сутулился, в чем его папа подозревал начинающийся сколиоз (развивающийся, однако не вследствие учебы). Светло-русый, подстриженный под полубокс, Павлик имел каплеобразное лицо с впалыми щечками и выступающими скулами, широкий нос и глубокие серые глаза, с легкой сквозящей в них голубизной, точно отражающейся от лучей солнца. Белая кожа Паши не имела какой-либо смуглости, даже на руках, так как он тяжелее ложки и вовсе ничего за свою жизнь не держал в руках, а к труду всегда относился с недовольством. Видно, по этой причине и сейчас был одет в серые бермуды до колен, белую футболку, а на ноги (несмотря на жаркость дня) натянул короткие носки и обул мокасины.
Пашка, достигнув скамейки, какое-то время неподвижно стоял над ней, в упор, разглядывая книгу, словно гипнотизируя ее. Наконец, он сделал над собой усилие и присев на лавочку, прислонил затылок к стене дома, да протянув руку, все-таки, взял в нее книжку. Впрочем, уже в следующий момент опустил ее себе на колени, да в голос тягостно выдохнул, вспоминая оставленную дома компьютерную игру «Блакрум» в которую так и не доиграл, проронив уже вслух, даже и не надеясь, что его услышат:
- Ах, папа, я тут умру от тоски...
- Ужель никъто тобе таковой ласковой доли не сподобит, - внезапно раздался, где-то совсем близко голосок. Тоненький, такой, наполненный еще большей печалью, чем ранее прозвучавшая в голосе мальчика. Верно от того, что просквозившие слова были переполнены грустью, а может даже и горем, Пашка ощутил их на собственной спине, так как под трикотажной, белой футболкой сверху вниз по коже пробежали вереницей крупные мурашки. А потом и вовсе неожиданно пронеслось прискорбное ух...ух...ух, словно поддерживающее испуганное у...у...у выдохнутое мальчиком, и тот же тонюсенький голосок вопросил:
- Чай, красен бархат во земле горит?
- Что? - переспросил Павлик, толком и не зная к кому обращать вопрос, так как во дворе никого не было. Впрочем, действуя не осознанно, он повернул голову в сторону, откуда и долетал голос, да к своему удивлению увидел маленького человечка, схожего со старичком. Пожалуй, что ростом не большего чем Пашкина рука, и больно худого, покрытого беленькой короткой шерсткой, которая чуточку курчавилась. У человечка и лицо, и ручки поросли той самой шерсткой, она покрывала даже лоб, щеки, нос, впрочем, даже сквозь нее просматривалась такая же белая кожа, впалые щеки, выступающие скулы, широкий нос и даже мелкие морщинки возле уголков глаз и на лбу. Густыми и длинными были волосы у старичка, лежащие на плечах спутанными завитками. Мягкая и окладистая борода дотягивалась до пояса, там перевиваясь с не менее длинными усами, заплетенными на кончиках в косицы. Одетый в красную рубаху (словно вышедшую с позапрошлого века и называемую косоворотка) навыпуск с длинным рукавом и стоячим воротом (застегивающимся сбоку на большую медную пуговицу), да широкие серые штаны, собранные в сборку у голенища, старичок был подпоясан ярко-синим шнуром с кистями на концах.
Он сидел на лавочке, свесив вниз свои маленькие не обутые ножки, стопы которых покрывала густая беленькая шерстка, помахивая ими вперед-назад.
- Толкую, чё красен бархат во земле горит, - вновь повторил старичок, то ли спросив, то ли уже и не надеясь, что его поймут.
- Ты кто? – едва выдавил очередной вопрос Пашка и весь, прямо-таки, вздрогнул, оно как до сего момента никогда не видел таких маленьких людей, если не считать того, что встречал их в играх, фильмах и мультиках.
Если бы мальчик любил читать, он бы знал, что этот разноцветный мир наполнен всякими чудесами и даль его не смыкается экраном монитора. А стелется она через луг в ближайший лесок, где перемеживается дубравами и березниками, оглаживает голубую водицу озера, касается темно-зеленой полосы болот, пробирается среди горных гряд, да плещется в темно-синем океане…А после движется по кругу виляя по каменным склонам горных массивов, сквозит по мшистым кочкам трясины, ныряет в водоемы, пробирается по чернолесью и краснолесью, да колышется в травах левад.
Но Павлик был занят лишь компьютерными играми и в той виртуальной реальности пропускал удивительные события собственной жизни, своего края, и самой Земли, всего того, что испокон века жило рядом с русскими людьми, с его предками и величалось - чудесами!
- Я-то, - удивленно протянул в ответ старичок и протяжно вздохнул, точно вопрос мальчика его огорчил. – Доброжил я, Домовой, Суседко, Сам, Доброхот, Кормилец, Дедушка, Батан, кто як мене величает. В сем обаче краю чаще кличут Батанушко. Значица – Батанушко я. Домашним духом выступаю. Незримый хозяин избы, хранитель очага и помощник семьи считаюсь. Токмо в нонешнем моем состоянии никой я не хозяин… дык тока, одно толкование. Тык чё касаемо красна бархата во земле кый горит? – вновь спросил домашний дух, сопроводив свою речь множественными вздохами.
- Ты, что загадываешь загадку мне? – протянул Пашка, с трудом переосмысливая не только прозвучавший вопрос домового, но и выданную им информацию про себя, как хозяина дома. Впрочем, уже в следующую минуту, Батанушко перестал покачивать ножками, а поджав правую из них, пристроил ее на лавочку, да принялся чесать также густо поросшую подошву на ней ногтями. Даже не чесать, а скребсти. И Павлику внезапно почудилось, что нет никакого духа, а это всего лишь розыгрыш, или галлюцинация вызванная жарой, или отсутствием его любимых игр. А домовой также резко перестав скребсти ногу, вскинул указательный палец правой руки к ноздре да резко хмыкнул, выстрелив из нее зеленой соплей, которая упав на деревянный настил дорожки, застыла на ней вроде переливающегося осколка стекла.
- А чаво-сь не ясно чё ли гутарю, - ответил теперь уже на сам вопрос мальчишки домашний дух, пристраивая палец к левой ноздре, вероятно, намереваясь и из нее выдуть не меньшую соплю. – Не ясно чё ли по тону молвленного, чаво то загыдка звучит? Настрой слух свой, Пашка, дабы от тобе не ускользали оттенки мною сказанного, дабы ты осилил мои головоломки, - Батанушко так и не дунув из левой ноздри ничего, перевел взгляд на мальчика, притом немножко, чтобы его хорошо видеть приподнял и саму голову. И тотчас в его карих радужках, таращившихся из-под мохнатых бровей, блеснула, прокатившись по кругу, серебристая изморозь, точно желающая сменить сам цвет, также стремительно вошедшая в тонкую полоску белка, и затерявшаяся в белых волосках или ресничках окружающих глазницы.
Легкий ветерок просквозивший в воздухе качнул ветви дерева сильней и они не просто заскрипели, а будто застонали, или может это вновь прискорбно ухнул дух, Пашка того не понял. Так как дуновение с не меньшей порывистостью колыхнуло не только русые его волосы, но и беленькие Батанушки, опять же шевельнув мягкую, окладистую бороду домового и косички, заплетенные на концах длинных усов. А потом внезапно сверху, очевидно, сброшенные с веток антоновки, прилетели, упав под подошвы мокасин мальчишки маленькие, и точно пожамканные, зеленые яблочки.
- Я не очень люблю разгадывать загадки и головоломки. Люблю играть в компьютерные игры, - негромко протянул Павлик и также легонечко, как до этого дул ветерок, мотнул головой, все больше стараясь развеять, как ему кажущуюся галлюцинацию в виде домового. Однако так как и после того покачивания головы Батанушко продолжал находиться на прежнем месте, в упор глядя на него карими глазами, Пашка подняв от книги правую руку и выставив указательный палец вперед, направил его в сторону духа. Домовой между тем от движения руки мальца не отклонился, а резво подавшись вверх, уткнулся собственным волосатым лбом в подушечку пальца, тотчас тихонечко захихикав, ровно радуясь чему. А немного погодя, все также, продолжая мешать смех да слова, произнес:
- Ну, здрав… Здрав будь… Вотде дык молвить, и обзнакомились значица. Батанушко, - видимо, таким образом, и снова представляясь. Дух теперь сместил собственный палец с левой ноздри вверх и ухватился в свою очередь за палец мальчишки, обхватив его не менее волосатой ладошкой.
- Энто у те самы любишь играть, иде вот тык? – дополнил свою речь вопросом и еще большим хихиканьем Батанушко, и стремительно скинув со лба палец мальчугана, да выпустив его из собственной хватки и вовсе скоро вскочил на ножки. Он быстро взмахнул обеими руками, ровно выхватывая, что-то из-за спины и направил это, что-то, на Пашку. Так, что последнему в сиянии редких просачивающихся через ветви и листву дерева солнечных лучей показалось хозяин дома, навел на него золотистые клинки мечей. И также ярко сверкнули карие очи Батанушки, которые в сочетание с тонюсеньким его хихиканьем нагнали на мальчика особое волнение. И тот неожиданно для себя вспомнил, что когда-то и где-то читал про духов, которых относили авторы тех книжек к злой нечисти, приносившей людям лишь беды и неприятности.
Впрочем, стоило этому воспоминанию пронестись в его голове, а Павлику торопливо дернуть ранее выставленную руку к груди и самому отклониться назад, как Батанушко, прямо-таки, весь сник, перестав хихикать. Он как-то обреченно уронил вниз свои маленькие ручки, в каковых ничего подобного мечу-то и не оказалось, а блеснули лишь тонкие полосы солнечных лучей, точно ранее выловленных из воздуха. Хозяин дома свесил голову, подоткнув подбородком свою окладистую, мягкую бороду к груди и материи косоворотки, да обидчиво протянул:
- У то усё враки… Никоим побытом нельзя духов причислять к нечисти… Зловредной, а иноредь и враждебной… А касаемо загадки, тык яснее ясного толковал я о буряке. Дык ее в энтом крае кличут, а в инаковых, небось, больше величают свеклой.
Домашний дух как-то разом свернул свои пояснения, и вновь вернув взгляд в направлении мальчика, улыбнулся, да так широко, показав не только свои тонюсенькие, и как оказалось розовые губки, но и узенькие, острые зубки, теперь став похожим на вампира, с которым Дракину приходилось не раз биться в Блакруме. Потому Пашку словно ударила по макушке головы догадка, что этот Батанушко не галлюцинация, а тот самый вампир, желающий заговорить ему зубы, отвлечь, так сказать, чтобы потом выпить всю его кровь.
- Чу, тобя, - домовой это проронил со слышимым раздражением, согнав с лица улыбку, и покрыв его множеством мельчайших морщинок, которые избороздили вдоль и поперек не только лоб, но и щеки, местами даже поглотив в себя волоски. Хозяин дома медленно опустился на скамейку, вновь на нее усевшись, упер ручки в деревянное сидение, и так тягостно вздохнул, что кожа на спине Павлика ощутимо похолодела, будто на нее плеснули ледяной воды, притом не задев материю футболки.
- Живу я не первый век со твоими предками. Ну, тамка, со дедами, прадедами и прапрадедами, - грусть теперь напомнила и тоненький голос Батанушки, который стал даже немножечко дрожать. – И дык вотка мене горько, чё ты не признал во мене того, ктой тобе на руках носил… Деда Лександра твово, - домашний дух резко дернул взгляд на мальчика и тот сразу охнул и впрямь угадав в чертах лица последнего (даже такого морщинистого) умершего два года назад дедушку Саши.
- Как так? - чуть слышно шепнул Пашка и губы его чуть заметно затрепетали, а в глубоких серых глазах перекатились крупные слезинки. Хозяин дома слышимо хмыкнул носом, кажись, подбирая забродившие в них сопли, даже чуточку показавшиеся из левой ноздри зелено-переливающейся верхушкой, и с той же грустью в голосе продолжил пояснять:
- Я ж домашний дух, Доброжил я, Домовой, Суседко, Сам, Доброхот, Кормилец, Дедушка, Батан, Батанушко, кто як мене величает. Незримый хозяин избы, хранитель очага и помощник семьи считаюсь. Поелику образом своим похож на старшего мужа, хозяина семьи и избы, а значица на твово деда Лександра. Ужоль-ка я тобе сей сиг покажу означение власти хозяина дома, дабы ты скумекал о чем я толкую, - дополнил домовой и прыжком вскочил на скамейке на ноги, при этом созерцаемо выгнув спину и вроде как мурлыкнув, так как это делала бабушкина Муся. Батанушко торопливо оправил на себе длинную косоворотку, чей подол дотягивался до колен, и принялся размеренно ощупывать свой ярко-синий шнур с кистями на концах, огибающий талию. Он медленно, но, верно, исследовал сам шнурок, удивительно так для мальчика, поворачивая его по кругу, маленькими серыми ноготками прочесал кисти. А после, склонив голову со всем вниманием, оглядел себя, в этот раз, впрочем, не только шнур, повязанный поверх рубашки, но и ее саму, и штаны-шаровары. Он даже развернулся вправо-влево перепроверяя нет ли того самого «означения власти» позади, и в ту же самую секунду, переведя взгляд на Пашку, широко раскрыв рот, в голос, закричал:
- Охти-ахти! ахаханьки! беда-бедовая! Горе горедушное!
- Потерял? - испуганно вскрикнул мальчишка, сопереживая духу, и принялся теперь уже сам осматривать скамейку и землю под ней в поисках непонятного «означения власти».
- Нетути... нетути, - плаксиво заголосил Батанушко, при этом расправляя ранее заложенные на лице морщинки, и пустив из глаз потоки слез на шерстку, особенно увлажняя притом ее на щеках. Еще чуточку и сконцентрировавшиеся на кончиках волосков крупинки слез схлынули обильным потоком вниз, теперь напитав влагой и саму бороду, и усы, обрызгав даже материю косоворотки на груди. Дух, также моментально перестав рыдать, сдержал на всхлипе и потоки слез, да глянув на Пашу всего только правым глазом (вроде, как и вовсе просохшем) чуть слышно, ровно его кто мог поймать на вранье, или чем еще хуже, сказал:
- Не-а не потерял, не пужайся. Попозжа усе растолкую, - и тотчас взрыдал еще сильней, пустив потоки слез из глаз на щеки и не меньшими струями сопляков выстрелил из обеих ноздрей так, что они повисли на волосках бороды, принявшись покачиваться вправо-влево и вместе с тем поблескивать в редких лучах солнышка. Впрочем, уже в следующий отрезок времени пронзительное чириканье воробьев и прежде наполнявшее этот край, не только деревню или двор, сосредоточилось, кажется, лишь на ветках яблони. Их небольшие тела сверху коричневатые, а снизу серые, пожалуй, перемешались с зеленью листвы и плодов, а пронзительное "джив-джив-джив" переплелось с резкими "чир-чирр", будто птички не меньше чем сам Павлик струсили, заслышав такие громкие рыдания домашнего духа.
Да только Батанушко заливался соплями и слезами не долго. И стоило воробьям переполнить ветки яблони, да своим чириканьем словно создать гудящую какофонию, как домовой зараз свернув излияния, да шмыгнув носом (а с тем вогнав обратно в ноздри показавшиеся верхушки сопель) вскинул голову, и, устремив взгляд на крону яблони, сурово протянул:
- Кыш, отсель... Налетели тутова... Воробей, оно и значица чё вора бей, - с очевидностью сказывая это в направлении ближайшей к нему и вовсе коричневой птицы. Может потому, как произнесенное оказалось обидным, воробей внезапно пронзительно затикал, а потом, спрыгнув с ветки, да расправив крылья, направил свой полет в сторону духа. Птица сделала над головой Батанушки небольшой круг и к удивлению мальчика прицельно какнула на него. И вылетевшая из воробья серо-белая струя, моментально преодолев промежуток до домового, попала тому прямо на густую бороду, да сразу просочившись через волоски, вероятно, напитала собой материю рубахи. Дух, однако, не стал смахивать птичий помет с бороды или рубахи. Он лишь торопливо вскинул вверх обе ручонки, да сжав кулачки, яростно ими потряс, будто желая дотянуться до улетающего воробья или тех которые все еще сидели на ветках деревьев. Хотя не первое, ни второе ему не удалось. Потому как уже в следующую секунду и остальные птицы, до тех пор вроде как примолкшие или затаившиеся в наблюдении действий своего старшего, срыву сорвавшись с ветвей и расправив крылья, понеслись в сторону домового, принявшись также прицельно стрелять в него пометом, метясь только в него и, прямо-таки, в голову. Да только Батанушко, видимо, и сам был не промах, да раскрыв ранее сомкнутые в кулаки ручки, стал не то, чтобы ловить, а именно отбивать летящие в него серо-белые струи помета, отправляя их очень даже метко в обратный путь. Поэтому вдогон улетающих воробьев несся их помет, попадая им в те самые места, откуда он ранее и выскочил. Верно, по этой причине, бомбардировка духа завершилась также мгновенно, как и началась, а воробьи, громко чирикая, покинули не только яблоню, но, пожалуй, что и сам двор бабушки, заглушив собственные переговоры и оставив фоном лишь одинокую и однотипную трель "чьеер-чер-черр".
Батанушко победно потряс руками, продолжая показывать волосатые ладошки темно-голубому небу, сегодня удивительно так переливающемуся (будто начищенная Верой Ивановной кастрюлька), и с ощутимым осуждением, теперь уже, определенно, обращаясь к мальцу, сказал:
- Ужоль-ка никыего почтения ко мене... А усе понеже отобрали у мене сие «означение власти», - домашний дух прервал пояснения и рывком качнул головой в сторону стены дома, одновременно, опуская вниз руки. И Павлик весь тот срок с широко открытым ртом и выпученными глазами наблюдающий за поединком птиц и домового, торопливо оглянулся всего только, и, увидев позади, что деревянные бревна в пазах, между которыми проглядывало грубое, спутанное серое волокно. Потому как сзади ничего интересного не было, мальчик сразу вернул голову и взгляд обратно, снова уставившись на духа.
- Дед твой Лександр кады помер... дык и усе. Пришлось мене усю власть вотдать моей супружнице... Жинке значица, Волосатке. Обаче ее по-разному кличут и Домовушка, и Домовиха, но у наших краях наичаще Волосатка. А она таковая оказалась воркотунья, да ни як ни уймется, да усе веремечко брюзжит... брюзжит. Батанушко тудака, вода убегла... Батанушко сюдытка, мыши в подполе. Наипаче мене измотала. Небось, слышишь, як наново верещит? - дополнил свою речь вопросом домовой и снова кивнул в сторону сруба. Пашка, впрочем, не стал оборачиваться, и так понимая, что ничего нового кроме стены и пакли вставленной в пазы между бревен не увидит. Однако вместе с тем внезапно услышал раскатистый окрик, точно прилетевший с делянушки:
- Панька!
- Это бабушка меня зовет, - ответил мальчик, едва поведя взором в направлении долетевшего зова. Хотя, когда он снова воззрился на домового, увидел особым образом появившееся на лице последнего недоумение. Вновь заложившиеся мелкие морщинки на щеках духа приподняли вверх собранные в пучки шерстинки, словно они там напитавшись слезами и сопляками только и могли, что смотреться закрученными в отдельные узелки.
- Кака баушка? - теперь недоумение сопроводилось и самим вопросом. По-видимому, оттого, что Батанушко был озадачен сказанным Пашкой, он внезапно и очень сильно топнул правой ножкой по поверхности скамейки, вызвав из-под подошвы россыпь мельчайших, лазурных искорок. Эти пусть и не огненные, но дюже яркие брызги света, разлетевшись в разные стороны, осыпались не только на правую руку мальчугана, прижимающую книгу, но и покрыли саму материю бермуд, на которых она лежала. Все это происходило так быстро, пожалуй, что быстрее, чем стрельба воробьиного помета, чай, поэтому Павлик сразу и не сообразил, как сама обложка, а вслед нее и ткань бермуд зачались ярким огнем, все таким же голубо-лазурным. Широкие и высокие его лепестки, кажется, перекинулись и на руки мальчишки и на кожу ног, вызвав ужас, каковой в свою очередь выплеснулся громким криком. Пашка поспешно скинул вниз на деревянный настил дорожки книжку, и, вскочив со скамейки, принялся хлопать по лепесткам огня ладошками, желая сбить с себя пламя.
Да только он зря тревожился.
Потому что стоило ему только подняться на ноги и пройтись ладонями по материи бермуд, как и сама ткань, и упавшая вниз книга махом потухли, притом не оставив на себе, или своей поверхности и малейшего намека на ранее произошедшее с ними возгорание.
- Вох! - смыкая рот, и собственный вопль ужаса, протянул Павлик, и резко развернувшись теперь лицом к скамейке и стоящему на ней духу, сердито на него посмотрел. А тот, словно радуясь всему произошедшему, распрямив и малые морщинки на лице, даже те которые пролегли по лбу, широко улыбнувшись и показав свои узенькие, острые зубы да чуть слышно хихикнув, произнес:
- Ужоль-ка вельми ты гулко вопишь, аки прям плюгавка...
- Сам ты плюгавка, - обидчиво дыхнул Пашка, не любивший когда над ним потешались или обзывали дрянными словами, как говорится и сам всегда умеющий ответить.
- Батанушко! Батанушко! - внезапно послышался тоненький зов, словно долетевший с улицы.
- У то я николеже не могу быть плюгавкой, абы дух, - проронил прерывисто хозяин дома и нервно дернул голову вниз и вперед, точно намереваясь кого ею боднуть. - Абы плюгавка то значица мышь... А кака я тобе мышь... Я ж домашний дух, Доброжил я, Домовой, Суседко, Сам, Доброхот, Кормилец, Дедушка, Батан, Батанушко, кто як мене величает. Незримый хозяин избы, хранитель очага и помощник семьи.
- Ты говоришь, так, что порой я тебя не понимаю, - сразу переставая сердиться, сказал Паша, а все потому как был очень рад познакомиться с духом. - Я ничего не понимаю... Не понимаю, о чем ты говоришь, что хочешь. Словно и не по-русски говоришь.
- Сие я не по-русски, - с особой обидой своего тоненького голоса проговорил Батанушко. И до того он если бодал воздух собственным теменем, то теперь сразу вздел голову и уставившись на Павлика изогнул нижнюю губу, кажется, ее краем дотянувшись до подбородка. Еще пару секунд и нижняя губа тягостно затряслась, закачались на ней также изогнувшиеся растущие по краю волоски, и не менее дрожавшим голосом домовой сказал:
- Энто ты не по-русски, не по-ненашенски гутаришь... И усё про энти игры, про Бларим, про того Дуракина. Усю главу бабушки пробил своим Дуракином, и руками у дык вотде машешь, кубыть кого порезать вожделеешь, - глаза домашнего духа с карими радужками переполнились слезами, и одна из капелек застряв в уголке правого, созерцаемо для мальца качнулась вниз... Впрочем, так и не выскочив, осталась покачиваться там вниз вверх. Домовой резво взмахнул обеими руками, словно намереваясь выхватить, что-то из-за спины. - Усем духам намедни Дуракином своим главу натер! - досказал Батанушко и голос его содрогнулся на каждом слоге, а может и букве, - аже Коргоруши ухаживали ко соседям, далее не желая тутова обитать, у дык вотде переживая твое суесловие, – завершил домовой, однако, так и не вынув ничего из-за спины.
- Батанушко! Идей-то ты есть! Явись-появись не мешкая! - вновь раздался тонюсенький голосок, теперь ровно вышедший из земли, а может с того самого места, где теперь лежала книжка мальчика. И дух, тотчас перестав выдыхать свои обиды в сторону Пашки, смолк, однако также чудно принялся топать обеими ножками по сидению скамейки. Он даже снова сжал кулачки и замахал ими в такт топающим ножкам, да все с той же порывистостью выплюнул изо рта длинный ярко-красный язык, будто направив его в сторону мальчишки.
- Охма! То не тобе, - проронил Батанушко, объясняя собственные поступки, и втянул внутрь рта язык. - А ей! - досказал он, и выставил вперед руку, указывая кулачком в сторону покоящейся на дорожке книге. И мальчик, следуя за рукой домового взглядом уставился на обложку, которая вместо положенных ей данных автора и названия "А.С. Пушкин. Дубровский" на сером фоне являла то ли стоящую, то ли в отношении самой книги лежащую маленькую старушечку.
Толстую и, вероятно, маленькую, покрытую мельчайшими, курчавыми волосками темно-русого цвета. Такими же темно-русыми, длинными всего только чуточкой убеленными сединой были и волосы бабуси, стянутые на макушке в шишку. Ее круглое усеянное морщинками лицо в тех волосках скрывало сами черты, хотя и с тем наблюдался костлявый с горбинкой нос, закругленный с двойной складкой подбородок, светло-алые губы, будто списанные с бабы Веры. Старушечка была одета в ярко-желтую рубашку (собранную у ворота в густую сборку да обшитую оранжевой каёмочкой) и пеструю юбку (доходящую до ступней), укреплённую на талии златистым шнурком, на которой висела серая, лохматая варежка. Бабуся в руках держала скалку, точь-в-точь, каковой Вера Ивановна раскатывала тесто, готовя пироги, и тягостно ее потрясая, как-то и вовсе истерично выкрикивала:
- Батанушко! Идей-то ты есть! Явись-появись, не мешкая!
- Видал, - горестно выдохнул домовой, снова мотнув головой в сторону лежащей на деревянном настиле книги, - вотко она, воркотунья, супружница моя есть. Волосатка. Як твой дед почил и изба лишилась хозяина, дык она усю власть загробастала. И ноньмо усё...
- Что? - переспросил мальчик, пожалуй, что обманув собственным непониманием речь духа.
- Усё поколь в ентой избе не явится-появится хозяин... пущай даже таковой жалкий як ты, бытовать мене у подручных Волосатки, - горестно досказал Батанушко и вздохнул, словно подвыв своей столь тяжелой доле. Павлик, впрочем, не видел, как у домового менялось выражение лица с сердитого на обиженное. Он даже не видел, как тот дернул, все то время направленную в сторону покоящейся книге, руку к лицу и подтер сжатым кулачком собственный нос, будто смахивая оттуда выступившее сопляками огорчение. Мальчик не сводил взгляда с обложки книжки, на которой Волосатка (как ее представил дух) внезапно неподвижно замерла, перестав взывать к мужу и размахивать скалкой, вроде прислушиваясь к чему-то. Та ее обездвиженность длилась совсем недолго, однако, заметно, а закончилась также стремительно, когда она рванула со своего златистого шнурка, охватывающего талию, серую варяжку и кинула ее на пол. На пол, конечно, в отношении собственных ног, созерцаемо опирающихся об крашенную в коричневый тон ровную доску. И тот же миг, ровно и не долетевшая до пола на обложке книги варяжка, неожиданно щелкнув, проявилась стоящей на скамейке рядышком с Батанушкой. Поэтому и Пашка опять же моментально перевел взгляд на нее, к собственному удивлению увидев не рукавичку, а маленького человечка, точнее все же духа. Ростом и впрямь не больше варяжки, поросшего всклокоченной, серенькой шёрсткой. Маленькими, точно с пальчик были ручки и ножки того создания, выходившие с плоского, и вместе с тем широкого туловища (словом и тут контуры тела повторяли рукавичку), к которому крепилась, без какой-либо шеи, шарообразная голова. Не имелось на духе какой-либо одежды, обуви, а голова словно поместилась на кромке манжеты. Круглым созерцалось и личико духа, где из-под лохматой шёрстки проступали два ярко-голубых глазика, свернутый набок толстый, чёрный, древовидный уголёк-носик и выпирающие вперед розовые губки, кажется, подведенные тем же угольком по краю.
- Ты кто? – не дожидаясь каких-либо пояснений, спросил Павлик, увидев, как точно выкатились вперед голубенькие глазки вновь прибывшего духа.
- Сие и есть «означение власти» хозяина, дык молвить, - ответил Батанушко, и торопливо дернул руки в сторону создания, выставляя, однако, в направлении него ладони, вроде выпрашивая той самой власти.
- Кой я тобе «означение власти», - очень тихо и словно попискивая как мышка, отозвался дух, и теперь еще шире раскрыл свои бусинки глаз. – Я, Тюха Лохматая!
- А… ну! дысь! дысь! – раскатисто произнес Батанушко, роняя руки вниз и горько вздыхая. – Права ты… Сие, Пашка, Тюха Лохматая, домашний дух, присматривающий за хозяйством, да приглядывающий за хозяйскими чадами. А дык усё ж «означение власти», абы прислуживает доколь супружнице моей, Волосатке.
Во время этой довольно короткой речи домовой почасту сжимал и разжимал кулаки на ручках, иногда пытаясь их вскинуть в направлении книги, но всякий раз стремительно прерывал то движение, при этом гулко хмыкая носом, ровно разболевшийся. Тюха Лохматая, лишь ее представил мальчику Батанушко, вернула своим глазкам обыденность взгляда, уперла руки в бока (едва проглядывающие контурами), утопив в серой курчавой шерстке не менее волосатые пальчики и ладошки, да принявшись покачивать вправо-влево головой, словно желая и вовсе скатить ее с манжеты туловища, заговорила:
- Ужоль-ка Волосатка тобе задаст… Скалкой по горбу… Ужоль-ка задаст… Ты ж пошто перед мальчоночкой открылси, чай, не ведаешь, чаво такое творить предосудительно… Не можно человекам открываться, абы свою волошбу должны мы творить тишком.
- Инолды льзя, - торопливо отозвался Батанушко, и, не мешкая, стал озираться, обозревая пространство не только позади, по бокам, но и почему-то наверху. И тотчас то самое пространство наполнилось таким оглушительным чириканьем, словно ветки яблони заполонили со всех сторон воробьи. Однако птиц тех не наблюдалось на дереве, всего только продолжало звучать их пронзительное "джив-джив-джив" да резкое "чир-чирр" и ветерок порывистым своим дуновением трепетал волосы Пашки, да косматую шерстку на обоих духах.
- Льзя, ежели я жажду из мальца содеять мужа. Могу тадыкась, ему проявится в ясном своем образе, - очень тихо откликнулся Батанушко, и, чтобы его услышать Павлик даже шагнул ближе к скамейке. И точно ожидая того движения стихла воробьиная какофония, хотя и продолжилось с разных мест двора и огорода долетать их торопливое беспокойное чириканье.
- Усе едино задаст Волосатка тобе, чё без спросу того содеял. Чай, ведаешь, чаво ноньмо без ее спросу ни один домашний дух ничесь не должон вершить, - допищала Тюха Лохматая, и, переведя взгляд с домового на мальчишечку неожиданно растянула свои, подведенные угольком, губы, перестав раскачивать и собственное тельце, и голову.
- Так вас тут… в этом доме много, что ли… Не только Батанушко, Волосатка и Тюха Лохматая? – спросил Пашка, задавая вопрос обоим духам, а внутри, прямо-таки, ликуя, что домовой проявился ему в ясном образе.
Может потому что и сам мальчик засиял широкой улыбкой, а глаза его ярко блеснули, так как это порой случалось, когда он в компьютерной игре замещал Дракина, на его вопрос отозвалась Тюха Лохматая, приглядывающая за детьми и больно их любящая:
- И не токмо в избе, во дворе, но и окрест, - она теперь развела свои маленькие ручки в стороны, точно желая ими обнять этот раздольный край, - окрест нас много. И живем мы у кажном срубе, овине, амбаре, сараюшке, у гае и елани, у реченьке да озерце. Бережем мы сей край и усё чё тутова бытует. Бережем усю раздольную матушку Русь, - с особой теплотой протянула последние слова Тюха Лохматая, сказывая о единой для них всех Родине, не только для Павлика, но и, как, оказалось, для самих духов.
- Батанушко! Панька! – снова послышался зов, теперь прилетевший с разных сторон, и закруживший возле скамейки. И немедля обложка на книжке вновь зачалась огнем, только зеленоватым. Долгие лепестки пламени, пройдясь по всей поверхности книги, словно схлынули вниз, моментально впитавшись в деревянный настил, на оном она лежала. Вместе с тем обугливая саму обложку до черного цвета и изображая на его фоне белыми буквами данные автора и ее название: "А.С. Пушкин. Дубровский".
- Шустрей! Бяжим! – пискляво крикнула Тюха Лохматая и резко прыгнув вверх, будто всосала голову, ручки и ножки в собственное туловище, в следующую секунду плюхнувшись на сиденье скамейки обычной серой варяжкой.
- До сречи! Баушки токмо про нас не гутарь! – не менее гулко дыхнул Батанушко, и срыву шагнув вперед, подхватив с лавки рукавичку, ровно нырнул собственной головой в стену дома, пройдя как раз между деревянными бревнами, блеснув пяткой поросшей курчавыми белыми волосками посреди серого волокна, уткнутого в паз. Оставляя мальчика и вовсе в невероятном волнении.
- Панька, - раздалось совсем близко, и тотчас выворачивая из-за дома, нарисовалась всей своей крупной фигурой Вера Ивановна, видимо, шедшая из курятника, так как несла в руках небольшую корзинку полную куриных яиц. – Щас мы с тобой на сальце пожарим яички, дюже будять вкусно, - досказала бабушка, легонечко качнув корзинку, а вместе с тем вроде встряхнув яйца. Взгляд ее с нежностью огладил внука с головы до ног, и также медленно сместился в сторону покоящейся на дорожке книжки. Теперь лоб Веры Ивановны покрылся изрядным количеством морщин, так как она приподняла вверх свои тонкие, темно-русые брови, а сам взор посуровел, поэтому она стала похожа на супружницу домового Волосатку.
- Глянь-ка, - с тем же недовольством протянула баба Вера, качнув из стороны в сторону головой и, кажется, всем телом. – Книжицу на оземь бросил… Ужоль-ка, один у тобя, Панька, Дуракин на уме, да, и, тока.

Конец первой истории.
г. Краснодар, август 2017г.





История вторая. Икота.
Пашка, широко зевнув, поежился. Эта ночная свежесть, в конце мая царящая кругом, ровно ссыпала с небосвода малую капель дождя или только растеряла часть звезд. Они здесь, в деревне столь плотно укрывали небеса и, кажется, нависали так низко, что стоило поднять руку и удалось бы ноготком указательного пальца сковырнуть ближайшие из них, мерцающие не только серебристым, голубым, но и зеленым, красным светом. Мальчик впервые, наверно, так осмысленно смотрел в небо, любуясь этим безмерным, фиолетовым ковром с бисерным рисунком созвездий, где удаленно рассыпанных, а где собранных в плотные скопления. Павлик был сейчас поражен не только этой далью неба, но и витающими кругом него нежными ароматами, словно перемешавшими медовую сладость цветущего луга, с кисло-пряным запахом копаной земли, прилипшей к дощечке деревянной дорожки, сдвинутой в сторону в шаге от крыльца.
Мальчик все пока переживал свою удивительную встречу с Батанушкой и Тюхой Лохматой. Он и оставшийся день, находясь в волнении и вопреки указанию домового ничего не говорить о нем бабушке, интересовался духами. Пытаясь даже не столько рассказать о том, чему стал очевидцем, сколько выведать, что Вера Ивановна знает о них.
И, естественно, баба Вера радуясь любопытству внука, охотно говорила о духах:
- Завсегда за людями приглядывали духи: хозяева гая, пожни, рек и жилищ. Чай, самыми важными из них значутся домовые духи: Батанушко, хозяином дома и помощник семьи, да супружница егойна, Волосатка. Пособляет и печется она о порядке, дюже перьживая о приплоде птицы и скотинки. Да усе, по доброте своей тщится пособить хозяйке, радеет о ней, оберегает от растраты. А ночами, ужоль дык ею любуясь, плетет на главе той косички. Тонки, аки перста наплетет, уложит ровнешенько и радуется, дык вотка ее украсила. Помощницей Волосатки выступает Мокруха, сей дух любит опять же нощью прясть, опосля собя воставляя мокро место. Жавет у доме ащё Запечник, приглядывающий за пещью, да Клетник, кый хлопочет за вещинами хранящимися во клети. Ащё есть таковой дух, як Лизун. У то малешенький дух, ровно старичок. Вылизывает грязну посуду в нощи, ежели хозяйка забыла прибирать, больно тады ей тарахтит Лизун. Мол, гутаря, ужоль-ка в инаковый раз не забудь прибратьси. Добрые, рачительные, домашние духи приглядывают за хозяйством, жилищем, скотинкой, да ребятушками, а дабы они не злились, понадоба не свершать скверных поступков. И яснее-ясного надобно их почасту угощать, задабривать чем-нить лакомым.
Рассказывала о том бабушка с нежностью, величала имена духов с особым почтением, легонечко притом покачивая головой, словно воспоминала о близких людях, которые уже не первый год живут рядом, помогая заботиться о жилище. Впрочем, она не поверила мальчику, когда тот рассказала о встрече с Батанушкой:
- Того не могет быть Панька, - добавила она вымешивая в низкой деревянной кадке белое пышное тесто, и зелено-карие ее глаза словно слегка присыпанные мукой улыбались, также как и сами светло-алые губы. – Абы не должон дух являться людям, то вроде як предосудительно, да и дел у домашних духов завсегда много, не кады его попусту тратить. То тобе токмо почудилось, чё домовой прихаживал. Абы в явном своем образе он николи не покажется. Могет тока явится в образе кота, серого али черного, да и то в нощи плотной.
Сейчас мальчик, выйдя из дома лишь для того, чтобы сходить в туалет и замерев на последней ступени крыльца, вглядываясь в ночное небо, обдумывал не только сами слова бабушки, но и появление Батанушки. Все больше приходя к мнению, что приход духов, верно, только ему показался, на вроде галлюцинации. Сама же глубокая ночь с властвующей в ней какой-то особой тишиной пугала его. Павлик вырос в городе, где шум и суета не прекращались даже ночью и звучали безостановочным фоном. Поэтому в любое время суток, даже вот, как сейчас глубокой ночью, можно было услышать, как живет город и люди в нем. Скрипят тугие тормоза автомобилей, воет сирена скорой помощи, играет музыка, лают собаки и гулом доносятся голоса спорящих людей. В деревне вопреки городу было тихо.
И эта тишина поразила мальчика еще, как в первую ночь, так и вовсе последующие. Потому Пашке, чудилось, и нет никого кругом, не только внутри дома (где редкостью всхрапывала бабушка), но и снаружи, будто вымерли все на Земле, или ранее ее никто и никогда не заселял.
Впрочем, это кажущееся безмолвие было относительным и особым, потому как воспринималось только внутри жилища. Когда же Павлик вышел из дома, и, спустившись по ступенькам, сдержал шаг на последней, его поразила наполненность звуков этого края. Только особенных, необычных, неприсущих городу… И слышалось мальчугану, как дребезжа поскрипывала ветвями яблоня антоновка растущая с левой стороны от дома, прикрывающая кроной одну из ее стен и скамейку под ней. А к этому скрипу примешивалось размеренное кваканье лягушек, долетающее от речки, хрустящая песня сверчков, притаившихся не только под крыльцом, но и возле колодца, собачьей будки, да грустный окрик какой-то пичуги, раскатисто выводившей «Сплю…ю!» словно укачивающей своим зовом всех людей. И вновь покачивая, шелестела ветвями высокая береза, растущая перед двором на улице, собственной кроной создающая навес будке Пирата, а стволом прижимающаяся к деревянному штакетнику, и ей вторило непрерывное пение соловья, в свою очередь звучавшее многоголосием таким же раздольным, как и сама русская земля. Соловьиные трели переплетались со щелканьем, треском и даже цирканьем. А их далекому «дью…дью» изумительно откликался более близкий и словно однократный посвист «фю», «хи» и даже «так…так», указывающие Паше нечего не боятся.
Хотя то самое «так…так» вместе со скрипом веток яблони и шуршанием березы тревожили Павлика еще сильней. И тогда казалось ему, что стоит только сделать шаг, сойдя со ступени широкого крыльца, с двумя поручнями, на дорожку, как заметив данное движение немедленно из плотной темноты, приглушившей все краски и оставившей лишь контуры предметов, выскочит вампир или оборотень. Этот мрак, стоило только мальчишки подумать о тех существах, и вовсе точно обрисовал злобный оскал оборотня в листве березы, а дребезжащий скрип яблони стал выдавать за шаг вампира. И тотчас согнал и сами контуры колодца, будки и дорожки до чуть созерцаемых размытых линий.
- Голубое поле серебром убрано, - неожиданно раздался где-то совсем близко тоненький голосок, услышав который Пашка, прямо-таки, подпрыгнул на месте, громко «вохнув!» Минутой погодя осознавая, что говорит с ним, судя по голосу, не кровавый вампир только, что вывернувший из-за угла дома и не злобный оборотень, ранее прячущийся в листве березы, а сам Батанушко.
- Яснее ясного, - незамедлительно отозвался или, все-таки, согласился домашний дух. - Доброжил я, Домовой, Суседко, Сам, Доброхот, Кормилец, Дедушка, Батан, кто як мене величает. Домашним духом выступаю. Незримый хозяин избы, хранитель очага и помощник семьи считаюсь я, - дополнил он, вероятно, предпочитая частенько представляться.
Павлик тотчас повернул голову влево и на деревянном поручне перила увидел сидящего духа, даже в сумрачности ночи явственно созерцаемого маленьким старичком, такого не больше, чем его рука, покрытого беленькой короткой шерсткой, которая чуточку курчавилась. У Батанушки и лицо (как теперь знал Павлик имеющее черты его дедушки), и ручки, и стопы поросли той самой шерсткой. Густыми были волосы у него, лежащие на плечах спутанными завитками, мягкой и окладистой борода, дотягивающаяся до пояса, и там перевивающаяся с не менее длинными усами, заплетенными на кончиках в косицы. И сейчас одетый в красную косоворотку, широкие серые штаны, да подпоясанный ярко-синим шнуром с кистями на концах, домашний дух сидел прямо на широком поручне лицом к Пашке, и, свесив вниз свои маленькие ножки, помахивал ими вперед-назад. Батанушко немного склонил голову на бок да став и вовсе каким-то проказливым ровно коза Аська, раскатисто произнес:
- Може оно, так-таки, пожня и не убрано, а усыпано, - говоря о чем-то и совсем не понятном для мальчика и, видимо, просто рассуждая вслух. – Голубое поле серебром усыпано, - досказал он, теперь словно поправившись.
- Ты загадку опять загадываешь? – переспросил догадливо Павлик и широко улыбнулся, так как был очень рад видеть домового, осознавать, что произошедшее с ним вчера оказалось не галлюцинацией, и в отличие от бабушки ему дух все же показался в своем явном образе.
- Агась, - довольно отозвался Батанушко, в подтверждение даже кивнул и сам улыбнулся, да опять явно так, что это было видно несмотря на серость ночи и густо покрывающие его лицо волоски усов и бороды.
- Не знаю, - незамедлительно ответил мальчуган, так как не любовь к чтению сейчас стала, как никогда явственно наблюдаться даже для него, не возможностью ответить на вроде простые вопросы.
Дух сразу посуровел, согнав с лица улыбку, и свел в единую черту свои мохнатые брови. В его карих радужках, вероятно, оттого, что косматые брови так явно нависли над глазами, блеснула, прокатившись по кругу, серебристая изморозь, которая также стремительно вошла в тонкую полоску белка, и затерялась в белых волосках или ресничках окружающих глазницы. Он горестно выдохнул и со слышимым треском своего тоненького голоска, сказал:
-Ужоль-ка ты кубыть не русский. Чё тобе не спросишь, ни о чем не ведаешь, - домашний дух прервался, так как мальчик внезапно резко дернул взгляд в сторону, и прерывисто вздохнув, почувствовал стыд за собственную узость знаний, за не любовь к литературе, и к тому, что составляло жанр народно-поэтического творчества русского народа.
- У то звездочки на небушке, - пояснил Батанушко, и голос его звучал очень ровно, потому как он не столько сейчас желал укорить Павла, сколько просто учил. - Ты ж глянь-ка, аки ясно они горят.
И домовой, не мешкая, поднял вверх голову и уставился в лиловый небосвод. И Пашка следуя за тем движением, также взглянул в небо, где голубое поле и впрямь ровно усыпали крапинки серебра.
- Красиво, - протянул мальчишечка, опять же тихо так, как прежде говорил хозяин дома, боясь разбудить бабушку и любуясь великолепием небесного купола и мудростью собственного народа.
- А то, - дополнил Батанушко, так будто мог слышать мысли мальца. - Ведал бы ты, скокмо твой дед Лександр тех загадок знал.
Он теперь оперся правой рукой о поверхность поручня перил и принялся медленно подниматься на ноги. Домовой оторвал руку от перил, испрямился, всего только немножечко изогнув спину, и переступил волосатыми стопами по деревянной его поверхности вперед и назад, да поглядывая на мальца, спросил:
- Може сходим во лузи? Чей-то тобе покажу… - и легонечко кивнул, встрепав на голове локоны густых и длинных волос, и даже качнул косицами на кончиках усов, оные в темноте ровно впитав в себя сияние звезд и сами стали серебристыми.
- Что? – переспросил Павлик, пугаясь этой темной ночи и непонятной какой-то лузи, куда звал его дух. – Я это… в туалет вышел, - шепнул он, все-таки, не желая перед домовым представляться трусливым.
- Вже по пути нужду и справишь. Йдем. Ужо покажу тобе чёй-то занимательное, - произнес Батанушко, да так настойчиво, что вся неуверенность моментально покинула Пашку.
А дух слышимо хмыкнул носом, будто подбирая забродившие в нем сопли, да, так и не дожидаясь решения мальчугана, торопливо шагнул по поручню вперед, и, дойдя до закругленного его конца, резво спрыгнул вниз. Столь скоро промелькнув перед взглядом Павлика, словно был и не духом, а какой-то серой или черной тенью, а точнее кошкой Мусей, да, и, только.
Впрочем, уже в следующую секунду вся маленькая фигурка домового вспыхнула мельчайшими крохами света или упавшими с небушка звездами, особенно густо покрывших его голову, волосы на ней и даже лежащие на плечах спутанные завитки.
И Павел, словно загипнотизированный этими чудными голубыми капельками света, шагнул вслед домашнего духа, сперва спустившись с последней ступеньки крыльца, а потом, повернув направо, направился вдогон него. А Батанушко, все также ярко сияя и тем подсвечивая путь, пройдя вдоль дома, уже завернул за его угол, оставляя слева от себя колодец. И, чтобы от него не отстать мальчик прибавил шагу.
Пашка, кажется, в два или три шага догнал домашнего духа и пристроился позади него. И так уже вместе они прошли вдоль угловой стены жилища и выступили на широкую полосу внутреннего двора, где по левую сторону рос сад, а по правую, в ряд стояли туалет, дровник и хозяйственные постройки с выгулами для кур, гусей и козы, завершающиеся недалеко от штакетника рубленной кривенькой баней.
Домовой всего только на чуть-чуть сдержал свой шаг возле деревянного туалета и кивнул на него мальчугану. Однако последний, уже вроде и расхотев (как выразился хозяин дома) той самой «нужды», отрицательно покачал головой, неотрывно глядя на пляшущие по волоскам Батанушки огоньки, ровно желающие разгореться лепестками пламени. Поэтому с той же неторопливостью шага Пашки и более поспешного духа, они прошли мимо дровника (большушего крытого навеса), хозяйственных построек, откуда слышалось, недовольное ворчание и редкое растянутое квоканье кур, и бани, в которой кто-то достаточно громко шаркал и шебуршал, словно тряпкой оттирая стены от копоти.
И снова остановились уже у забора, разделяющего внутренний двор и «делянушку». И так как в этом месте не имелось какого-либо прохода в огород, домовой, подступив впритык к штакетнику, ухватился за одну из его планок, и резко толкнув ее вправо, сместив, образовал широкую щель, через которую мог легкого пролезть мальчик. Сам же домашний дух, придерживаясь за другую, неповрежденную планку левой рукой, запрыгнул на жердину, и с той же легкостью спрыгнув с нее, оказался уже по ту сторону штакетника на огороде бабушки.
Пашке, впрочем, чтобы пролезть сквозь щель пришлось опуститься на корточки. Он даже уперся коленками в землю, так как в этом месте уже не было деревянной дорожки. Мальчуган, немножко развернув голову и само туловище, придерживаясь левой рукой за неповрежденную планку, а правую воткнув с обратной стороны штакетника в почву, принялся пропихиваться через проем, издавая отрывистые и стонущие звуки, да стараясь не обронить одетые на ноги тапочки.
- Аки старичишка кряхтишь, - протянул Батанушко, поглядывая как малец, все-таки, протиснувшись сквозь щель, и едва не порвав футболку о торчащий с жердины кривой гвоздь, оперся и второй рукой о землю, а потом воткнул в нее еще и обе перенесенные коленки. Домашний дух, так и не дождавшись, когда Павлик поднимется с земли, сошел с места и двинулся между двумя грядками, через несколько шагов уже ступив на деревянный настил, проложенный там, направившись наблюдаемо к лугу.
Мальчик, встав на ноги, отряхнул от кусочков почвы коленки, и пижамные шорты, да пройдясь ладонями теперь и по футболке, в темноте едва оттеняемой светящимся домовым, и ставшей серо-синей, огляделся. Скользящее дуновение прошелестело теперь не только возле Пашки, но и колыхнуло низенькие ростки на огороде и они словно помахали своими тонкими листочками. И в ту же секунду легкое шебуршание, подобное тому, что раздавалось в бане, послышалось справа, а потом и слева, и длинные полосы теней, будто оторвавшись от ближайших кустиков растений, густыми потоками потекли по грядкам, наполнив синевой почву, дорожки и саму растительность.
От этого удивительного движения, чего-то живого, мальчуган судорожно вздрогнул, а по спине его, будто выскочив из-под волос на голове, сверху вниз прокатились крупные кусачие мурашки, теперь заполонившие тапочки так, что стали покалывать и сами пятки. Павлик, надо признать честно, был не очень то и смелым, а ту самую отвагу проявлял лишь когда преображался в Дракина-Непобедимого, героя любимой мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум», и тогда с легкостью рубил головы своим врагам. Сейчас же это самое отсутствие смелости, а, проще говоря, боязнь переполнила мальчика и в голове его, сразу, горячей волной проскользнул страх, нагнанный туда еще тогда, когда в листве березы рисовался ему злобный оскал оборотня, а дребезжащий скрип яблони слышался шагом вампира. И тотчас стало казаться, что сам спешно переставляющий маленькие ножки и покачивающий ручками Батанушко, с усеянной искорками головой, лишь галлюцинация.
- Чё ли ты не скумекал? – незамедлительно отозвался хозяин дома, наполняя пространство кругом себя обыденностью, и словно приглушая движение теней на грядках. – Я тобе веду чёй-то показать. Пошто ж стану той самой галлюцинацией, - проронил домовой, очень верно назвав зрительное восприятие несуществующих объектов, и обернулся, только в этот раз не сдерживая свой шаг. – Сие не тени пляшут, а Дворовой. Чёрного врана не могу догнать, ежели и догоню, не могу споймать. У то тени вототко, - дополнил Батанушко, видно на ходу снова загадывая загадку и тут же давая на нее отгадку. – А энто Дворовой. Не привечает он чуждых во дворе о то и пужает. Дык и коль толковать, вельми он суров. Покровитель он домашнего скота, да не домового хозяйства, в числе прочего радеет за местом с ухожами да оградой. Прибывает почасточку у еловой ветоньке аль шишке, кыя в дровнике прилажена. Ты токмо, гляди-ка, ейну ветвину не тронь, а то Дворовой в ноченьки будять тобе пужать и усякие страсти являть.
Павлик торопливо закивал, так как и вовсе не намеревался ходить в дровник, не то, чтобы трогать какую-то там ветку. Да немедленно ступил вдогон за домовым, стараясь, стать как можно ближе к нему, осознавая, что если кто его сейчас и защитит от сурового Дворового так, непременно, Батанушко. И тотчас текущие тени, выплеснувшиеся от машущих листочками растений, замерли, а позади мальчика раздалось раскатистое мурлыканье, словно объевшейся сметанки Муси. Пашка сделал и вовсе широченный шаг вперед да вместе с тем обернулся. Однако не смог разглядеть ни то, чтобы кошки Муси, но и вообще чего-либо живое. Там и вовсе было тихо, лишь продолжал звучать хор лягушек, долетающий из-за реки, да раскатистый грустный зов птички «Сплю-сплю!», которой точно издалека откликалась не менее печальным «Тю-ю-ю!» другая.
- Сие гамит сплюшка, тюкалка, зорька, маханькая така совушка. Кубыть дремлет она, и дык вотде покрикивает, - пояснил Батанушко, явственно говоря о крике птички, и, кажется, огоньки, усыпающие его волосы и рубашку на спине, вспыхнули ярче, а может только призывнее. – А то ни кот мяукнул, а Дворовой, вельми он энту животинку радушно привечает. Да тока ты занапрасно тумкаешь, чё я ноньмо тобе защитник. Ужоль никоим побытом…Допрежь да… - раскатисто дыхнул дух, - а нонича не-а. Бытовал я допрежь хозяином избы и мене усе духи подчинялись, и ажно Дворовой. Да кланяясь мене, завсегда вашесть Батанушко величал, а нынеча як?
- Як? – торопливо повторил Павка, и сам не очень понимая, что сказал и с таким же трудом воспринимая больно заковыристую речь домашнего духа.
- Нынеча никоим побытом, - не мешкая, отозвался домовой и тяжело задышал, да зашмыгал носом, словно намереваясь зареветь. – Ноньмо усю власть я растерял и мене днесь токмо Батанка и кличут. А Волосатка, супружница значица моя, усё мене по горбу наведывает скалкой. Да таковая она воркотунья, ни як ни уймется, и усё веремечко брюзжит... брюзжит. Батанушко тудака, вода убегла... Батанушко сюдытка, мыши в подполе. Наипаче мене измотала, измучила. Вота ты б вознамерелся стать у доме бабушки хозяином. Ну, тамка по делянушке пособил, дрова поколол, у кур прыбрался… Гляди-ка, и я «означение власти» возвернул. Ужоль-ка поперед ухода из сего мира малешенько б побыл вашестью Батанушкой.
- Да, я, что… я готов, - не задумываясь, отозвался Павлик, не столько даже осознавая, как нужна бабушке его помощь, сколько просто ощущая обиду и горесть в словах духа. - Знал бы ты Батанушко, как несправедлив мой папа, - дополнил он, желая выплеснуть хотя бы ему, все накопившееся огорчение и, кажется, до конца не воспринимая речь домового. - Привез меня сюда, в эту глушь и бросил. А тут ну, совсем… совсем не чем заняться. Ни телефона, ни планшета, ни компа. Я даже не представляю себе, как смогу тут жить целых три месяца… Я тут умру от тоски, это так обидно, такая беда, такая несправедливость.
Батанушко внезапно остановился так, что не ожидающий того мальчик, рассуждающий о своих горестях, чуть было на него не наскочил. Впрочем, он успел сдержать шаг, качнувшись рядышком с духом вперед-назад, и скользящие по дорожке его тапочки воспринимаемо скрипнули, как и протяжно подвыла поверхность деревянного настила. Домовой также стремительно развернулся, и, вскинув голову, уставился на Пашу глазами наполненными слезами, поглотившими не только привычный цвет карих радужек, но и белок их окружающий. Потому мальчугану показалось глаза Батанушки стали теперь прозрачно-синими, полными, как морские воды. Домашний дух медленно поднял правую руку, и, направив ее в сторону соседнего двора и дома, едва проглядывающего в сумрачности ночи, срывающимся на рыдания голосом, произнес:
- Тамка, иде ноне стелятся лузи, стояла внегда изба твово прапрадеда Ильи, в ней допрежь жили и инаковые твои предки, да усё старшие в роду сыны. И им завсегда прислуживал я, абы семьи были боляхные, полные сынами. Старшой сынок егойный Петруша у той избе от свово рождения до почину жил. Усвой срок сынки да дочуры у Петруши народились видные да упавые, як подымутся поутру, дык песни и поют, трудятся. И усё у них во руках спорится, усё ладится. А я сижу за печищей и слухаю, аки они заливаются, ровно соловушки светлые.
Батанушко резко прервался и внезапно заплакал, и те крупные слезы, переполнившие глаза, сверкнув боками, скатились вниз на щеки, да проскользнув сквозь беленькие волоски, покрывающие их, словно нырнули на землю. И в ту же секунду глазницы домового почернели, точно это выкатились не слезы из них, а сами радужки. Голубые огоньки, сбрызнутые на волоски головы домового, опять же приглушили собственное сияние, лишь остались мерцать пару-тройку, не более того, искорок на мохнатых его бровях. И когда уже стало казаться, что вскоре погаснут и те малые крохи света, а Батанушко исчезнет, он вновь заговорил:
- Оттоль, из той избы, три сына Петрушеньки ухаживали на войну, як и он сам. Ужоль таковые то мальчонки славные были, супротив тобя труд уваживали, отцу да матушке пособляли, - домовой в голос вздохнул, и рука его, все пока выставленная в сторону соседского двора за которым и впрямь расстилался луг, а днем можно было разглядеть остатки некогда жилой избы, как оказалось дома прадеда Петра, задрожала. – Тады у деревнях одни бабенки остались, девоньки, мальчони малые, да старики. Обаче усе они трудились у пожнях, огородах, подымались ни свет, ни заря, и ждали… Ждали-пождали весточек с войны… Ту войну опосля Отечественной величали. И мы тогды трудились с ними уместе, особлива радели за птиц и скот, ночами за делянушками приглядывали. И власть свову тож то никто из домовых супружницам не передал, абы ждали мы своих хозяев вспять…А война то долгая была, тяжелая, но мы усё равно ее выдюжили, и Петруша наш возвернулся… Без руки, но живой, почитай чё здоровый… Мужик, хозяин…Петруша возвернулся, сынки его никоим побытом. Усе трое дык и не возвернулись.
Рука Батанушки стремительно упала вниз и повисла, как и повисла его голова, упершись подбородком в грудь. Теперь потухли и последние искорки на бровях духа, лишь внезапно словно возгорелась выглядывающая из ноздри синяя сопель, почему-то вызвавшая в мальчике не брезгливость, а особые переживания такие, какие он испытал два года назад, когда узнал, что дедушка Саша умер.
- У Петруше опосля то ащё сынок народился Лександр, дед твой, - дополнил свою прерывающуюся речь домовой и сопель в его ноздре качнулась вниз-вверх, точно желающая погасить и последний огонек в ночи, оставив для сияния только серебристые звезды, усыпающие лиловый ковер небосвода. Едва слышно заскрипел под деревянным настилом сверчок, и печально подпела ему сплюшка, выводя и вовсе удивительное «тьёёв», которому уже из-за линии луга отозвались соловьиные трели выдающие не только изумительное «дью…дью», однократное «фю», «хи», «так…так», но и щелканье, треск, цирканье.
- Петруша у дык вотде и супружницу пережил свою, - продолжил немного погодя Батанушко, и с каждым новым словом на голове его прямо на кончиках волосков возгорались голубые искорки. - Ужоль старый он стал, а усё по дому мастерил и тык во единой рукой управлялся. А кода-ка почил, должны были и мы усе помереть. Абы без людей избы рушатся, али горят, як то прилучилось с избой Петруши и мы тож то почиваем… Но пришла толды Верунечка, баушка твоя. Они толды с Лександром в инаково селе, далече отсель новой избой обзавелись… Пришла Верунечка и нашу вота ватагу туды и позвала. Ну, а мы и пошли… Спервоначалу тудыкась, опосля сюдытка… Обаче тутова мы недолзе будем бытовать, и як до нас померли с прежними хозяевами инаковые духи, дык и мы…Стоит токмо Верунечке почить и мы вослед нее исчезнем. Ужоль-ка ведал бы ты, скокмо тутова нашего роду померло, не счесть…Петруша, - дополнил с ощутимой болью Батанушко, вероятно, вспоминая своего любимца, и теперь стали ясно видны его карие глаза, такие же добрые как у дедушки Саша.
- У Петруши, - чуть слышно пояснил домовой, и мальчик понял, что и у дедушки Пети глаза тоже были карие, а дух, точно читает его мысли.
Батанушко прерывисто вздохнул, и, развернувшись уже больше не сказывая и лишь тягостно хмыкая носом, направился вперед по дорожке, а следом за ним пошел Пашка. Мальчик очень хотел сказать что-нибудь доброе, поддерживающее домовому, но как оказалось ничего не смог, будто не умел складывать слова в предложения. А все потому как был и сам очень расстроен услышанным. Впервые, наверно, ощутив гибель всей этой деревни, пожалуй, что на кончиках собственных волосков на голове, словно приподнявшихся и резко скинувших на кожу тела холодные мурашки такие же крупные, как ранее выплаканные домовым слезы. С каким-то особым ужасом осознавая, что после смерти бабушки, такой живой, доброй умрет и этого удивительный Батанушко, хмыкающий носом и покачивающий руками, ступающий волосатыми подошвами ног по деревянному настилу. И тогда, естественно, уйдет вместе с ним и вся его семья, и грозная Волосатка, и милая Тюха Лохматая, и суровый Дворовой. И, вероятно, уйдет тогда в никуда и вся история дедов и предков Пашки, с которыми Батанушко издавна жил.
Мальчик шел вслед за домовым неспешно, теперь не отставая, и почасту поглядывая вправо… туда, где когда-то стояла изба деда Пети, так нежно называемого домашним духом – Петрушей. Впрочем, сразу за чуть зримым штакетником, разделяющим «делянушку» бабушки и соседний огород, ничего не наблюдалось даже первого венца сруба, еще пока выглядывающего из земли ранней весной. А плотная ночная темнота создавала лишь сумрачность контуров, в оной пели птицы, квакали лягушки, и словно похрустывали стебельками трав сверчки.
Батанушко достигнув штакетника, разграничивающего делянушку и луг, стремительным и, довольно-таки, сильным движением руки раздвинул две соседние планки в стороны, создав, таким образом, достаточную щель. Он теперь уже неспешно ухватился правой рукой за сдвинувшуюся планку, залез на жердину (здесь и вовсе, будучи собранной из нешироких стволов дерева) и, высунув голову в щель, выглянул на луговину.
- Мы, что в лес идем? – чуть слышно спросил Павлик. Он, впрочем, хотел спросить домового не об этом, а о том, как он может спасти духов от гибели, но почему-то не решился. Наверно, потому как понял, что перед смертью Батанушки только, что прозвучавшие проблемы о его лишениях и несправедливости слышались, не просто смешными, но, пожалуй, что и оскорбительными.
- Не-а, у гай не йдем, у лузи ступаем, - отозвался хозяин дома бодрым голосом и тут же спрыгнул с жердины на землю, прямо в поросль травы. Одновременно, домовой так рьяно мотнул головой, что ссыпал со своих волосков горящие искорки, потому они, упав на растения, повисли на кончиках их стебельков и листочков, да качнувшись вниз, внезапно издали напевную мелодию, перезвона колокольчиков. Еще, кажется, пара секунд и к той нежной мелодичной музыке, словно поскрипывая, присоединился сверчок, а может это заиграла скрипка, на самом деле старинный русский инструмент, который в свою очередь печально поддержал басовитый голос:
- Разлилась, разлилась речка быстрая.
Черяз ту речку перекладинка ляжить.
Там шли прошли три сястричуньки.
Старшия сестра напярёд пошла,
Перекладинка обломилася,
Старшия сестра утопилася, - слышалась песня, в которой больно сильно выделялась последняя буква русского алфавита.
Голос неожиданно, так и не закончив песню, оборвался, и также сразу перестала подыгрывать скрипка, лишь все пока продолжали звучать колокольчики. И в тех нежных перезвонах плыла напевная грусть всего того, что ушло из этой деревеньки перекладинкой обламывая ее дальнейшую жизнь. И Пашка, замерший возле штакетника, да поглядывающий на стоящего уже на лугу домового ощущал всю трагичность умирающих русских поселений и духов, ранее правящих в них. Ощущал все это настоящим, не мультяшным, как было в компьютерных играх и фильмах.
Мальчик, тяжело вздохнув, перебрался через щель в штакетнике, когда затихли и колокольчики. В этот раз он не опускался на коленки, только присел на присядки и придержался правой рукой за сдвинутую планку.
Поднявшись с корточек и выпрямив спину, Павлик огляделся, так как ему показалось, что проплывший голос, тот который исполнял песню, был очень знакомым ему, если не сказать родным. А кругом травы, дотягивающиеся до пояса, шелохнулись сильней, точно кто-то большой их огладил по верхушкам ладошкой. Единожды смахнув со стеблей и листочков горящие голубые искорки вниз, или наоборот вскинув их в небеса, такие же лиловые, как и цветки колокольчики. Особой мощью дохнуло на мальчугана кисловатым духом разнотравья и он, не мешкая, шагнул вперед вслед затерявшегося в растительности Батанушки, сейчас подсвечиваемого голубыми искорками на спине, будто стекающих вниз по материи косоворотки.
- Правильно тумкаешь, - отозвался из того вороха трав домовой, - энто я пел голосом Лександра, деда твово. Доколь я памятую, аки он звучит.
Легкий ветерок неожиданно качнул травы сильней и они, приклонив верхушки, зашуршали, зашебуршали или только стали перешептываться друг с другом. С особой силой они огладили оголенные ноги Павлика, местами зацепившись за волоски и вроде потянув их на себя так, что не привыкший к такому щетинистому покалыванию, последний тягостно перекосил лицо. Хотя вслух ничего не сказал, только прерывисто выдохнул, боясь выступить перед домашним духом еще и неженкой. Поэтому мальчик принялся раздвигать травы руками, стараясь поставить ногу так, чтобы в тапки не ныряли и вовсе ежистые травинки, щекочущие пятки.
И так неторопливо, избирая дорогу, они шли довольно долго, как казалось Пашке, а остановились когда позади осталось, наверно, не меньше две трети луга, и дом бабушки, как и сама «делянушка», потеряли контуры, слившись в серо-дымчатую единую массу. В этом месте травы потеряли свою рослость, а впереди и вовсе едва дотягивались мальцу до колена, хотя все равно оставались высокими для домашнего духа, скрывая его с головой.
- Ужотко не будям подалее хаживать, - проронил Батанушко, оглядываясь, и с качнувшейся его головы вниз ссыпались и последние капельки огоньков, оставшись теперь сиять только на спине. – Неужли надобно быть таковым недотыкой. Охти! Да, ахти! – дополнил домашний дух, устремляя взгляд своих теперь ясно карих глаз на лицо Павлика.
- Колется, - тихонько отозвался мальчуган, и сам отвел взор от лица духа, устремив его вдаль, где луговая полоса заканчивалась серым строем деревьев, чьи выровненные кроны смотрелись подстриженными и касающимися нависающего над ними темно-фиолетового небосвода. Внезапно на линии границы луга и леса наблюдаемо колыхнулись травы, они сперва ровно прилегли к земле, а после по ним ярким потоком пробежали мельчайшие, серебристые огоньки. Эти проблески света проскочили так ясно и стремительно, что Павлику, почудилось, они выскочили из-под земли и опять же интенсивно схлынули вновь туда же. А затем также явно травы вскинулись вверх и наподобие водяного вала, только серо-болотного цвета, пошли на домового и мальчика. Наблюдаемо, приподнимая и опуская вверх растения, вырывая из них отдельные стебельки, листки и даже цветки, которые в свою очередь принимались крутиться в единой воронке подобием смерча, медленно расширяясь и захватывая все большую площадь под себя. На кромке этого вихревого столба иногда, словно восседая на травах или цветках, переливались серебристые огоньки.
Смерч двигался на удивление быстро и бесшумно, будто танцуя в темноте ночи своим нижним, более узким, концом на движущейся волне растительности. И когда уже казалось, воронка вот-вот приблизится, порывистый ветер, дунувший в спину Пашке и Батанушке, да всколыхнувший материю футболки одного и косоворотки другого, с той же стремительностью сбил танцующий смерч вниз, одновременно, остановив волнение трав. Так, что воронка разом дернулась назад, секунду не более того повисела в воздухе, да срыву осыпала вниз ранее вырванные стебли, листочки и цветы.
И тотчас в воздухе насыщенно запахло разнотравьем луга, ровно только, что распустившихся цветов и покошенных трав, вместе с тем заглушив тягостные стенания Павлика, оборвавшие крик ужаса на полуслове. Впрочем, от увиденного у мальчика отяжелели не только ноги, налившись тяжестью в икрах, но и руки, и язык. Именно по этой причине ему и не удалось, как говорится раскричаться. Пашка лишь тягостно захлопал светло-русыми ресничками и дрожаще шевельнул плотными, нежно-алыми губами. По спине его теперь не просто прокатились крупные мурашки, а, прямо-таки, огромные, пожалуй, что с кулак, которые принялись покусывать кожу. Ослабевшие ноги сейчас словно опутали травы и дернули вниз. Поэтому Павлик, качнувшись вперед-назад, торопливо опустившись на землю, присел, подминая под себя травы, и выпрямив ноги, уже и пожалел, что приперся на этот луг, по оному в ночи гуляет такой ужасный смерч.
- Ужоль-ка… - наконец, произнес Батанушко, обозревая усевшегося позади него мальца, и легонечко качнул головой. – Сие, небось, Межевик шалит… Не дюже он привечает детушек, абы те хаживают в лузи рвать васильки, и завсегда их пужает. Иноредь, право молвить, могёт он заиграться с чадами, да завлечь у травы, сие дык задорно покрикивая. Обаче тутова детки не живут, понеже Межевик тык вота не бузит больче. – Дух смолк и неторопливо развернувшись, шагнул ближе к мальчику. – Межевик энто, братушка Лугового да сынок Полевика, бегивает он по меже, бдит ее, дык гутарить, поправляет вехи на ней. Не дает межу ту никому попирать. Поелику могёт и нагнать кои ее самочинно переступают, али почивают на ней…У тык наипаче навалится да оплятет усего травами, дабы вящее тута не почивал.
Батанушко вновь прервался и оглядел Павлика с головы до ног, а тому внезапно показалось, что дотоль опутавшие его голени ног травы принялись ползти вверх, и покалывать на спине под футболкой, руках, и, кажется, даже на шее.
– Да, токмо, Межевик не сердитый, у тык… для порядку попужает и усё, - продолжил свои пояснения домовой, покачивая головой и в его карих глазах засеребрилась мельчайшая изморозь, теперь похожая на слезы. – Беспременно, отпустит… Он чё ж… он с братцем своим должон за порядком следить и батюшке свому Полевику снедь искивать. А опосля, беспременно, пособит работающим у пожнях. Дружен Межевик с Зеленчуками и Зеленушками, сии духи за первой зеленью трав приглядывают. Травичем, кой сеет и ростит луговые травы. Соломичем, ведающим соломой, да Стоговым, кый ту солому у стоге и бережет.
- Ты, что меня привел к этому Межевику? – спросил Пашка и принялся чесаться, сначала спину, потом руки и голову, потому как теперь ему стало казаться, что это его не травы опутали, а кусают, слышимо жужжа, пчелы, или осы.
- Може, шмели? – переспросил Батанушко и наблюдаемо для мальчишечки улыбнулся, качнув кончиками усов заплетенных там в косицы. – Ужель сие Луговой любит под бока траву пущать и шмелей напускать на тех, кые у лузи травы мнут.
Павлик услыхав пояснения домового немедля принялся озираться, на ходу размахивая руками и тем желая отогнать от себя не только шмелей, но и того не ясного Лугового.
- Усё то ты порчиваешь, завершай руками махать, аки мельница, - тотчас и весьма сурово проронил домашний дух, и перехватил мотыляющуюся правую руку мальца, сдержал ее движение. – Кый шмель у нощи, они покамест усе почивают у норках. Толковал, чё любишь быть Дуракином не ведающим страху… А сам… - И покрытое беленькой шерсткой лицо домового изрезало множество мельчайших морщинок, особенно густо укрывших его лоб, превратив его там в сморщенный корнеплод. – И чё ты дык всполошилси…Нешто тумкаешь до тобя есть кому дело? Усе при работе тутова во лузи, тамка во избе, один тока ты лежень… Хотя б чем-нить занялся… Ну, тамоде баушке пособил. - Батанушко прервался, и, отпустив руку Павлика, вроде как, успокоив его, сам обвел выставленными вперед пальцами луг, очерчивая полукруг, добавив, - нетути тутоди нечисти. Може она иде и бродит… та, нечисть. Ну, тамка злыдни, хмыри, коргоруши бродят идей-то, но не тутова, - домашний дух повернул голову налево и слышимо принялся плевать. – Тьфу-тьфу, - слышалось, пожалуй, не одну минуту, а по более, и снова раздался тонюсенький голос Батанушки, - нетути нечисти тутова… у лузи и нашей избе, деревеньке.
Павлик неспешно опустил вниз и левую руку вслед правой, упершись ладонями в примятую траву и теперь вздохнул более размеренно, успокоенный пояснениями домового, да, придавая своему голосу крепости, а губам мягкости спросил:
- Злыдни? – кажется, и вовсе забывая о своей давешней тоске по компьютерным играм и Дракину, радуясь тому, что может слышать такие интересные вещи, и переживать их не виртуально, а в живую.
- Агась, - повторил Батанушко, и, сделав небольшой шажок вправо, развернувшись, присел подле мальца, также как и тот, уперев ладошки рук в травушку. Поэтому крайние из тех трав, все пока высившиеся над домашним духом качнули своими стебельками и листочками.
- Злыдни, - продолжил домовой свой рассказ через минутку, иногда хмыкая, точно желая высморкаться, - подлая така нечисть, проникает она у избу и приносит одну кручину. Сами то с кулачок и токмо, а як напущают вони, дык прям бери и бегти из избы. И усё, усё крушат, чаво под руки ихние попадет, мисы, чаши, кувшины. Млеко зачинает киснуть, снедь гнить прямехонько на глазах… И усе окрест шумят, гудят, коргузятся, ссорятся, а то гляди-ка и дярутся. Одначе у наших краях злыдни, ежели и живут тока у далеконьких болотах, поближе их Леший никоим побытом не пустит. Инолды они цепляются к городским людям, прибывающим в сии края по грибы да ягоды. И тады отправляются они со людьми у города, у высоченные избы, откель их николеже не выведешь.
Домашний дух замолчал, и, распрямив свое личико и все морщинки на нем, стал вновь обычным, не больно молодым, но и не сморщенным, как высохшая свекла. А Пашка уже и вовсе напитавшись спокойствием, широко улыбнулся, услышав, как дух смешно назвал многоэтажные городские дома. Батанушко поднял правую руку, и, выставив свой маленький, покрытый шерсткой указательный палец в направлении леса, произнес:
- Тудыличи гляди-ка. Щас дождемся восхода солнышка и ты чёй-то углядываешь… То чаво никто инакий не узрит. Понеже сие я дык накудесничал, чё ты могёшь глядать духов усяких разных. Ты тока не вопи, не пужай тутова никого, от труда не отрывай. А то, гляди-ка, явится Луговой и начнет нудить, поелику егось баушка доколь не угостила. - Дух опустил руку вниз, прижав ее к груди и утопив в белесых волосах бороды,- а он ужель-ка давнешенько пробудился, - продолжил он не торопливую свою речь, - почитай шестьнадцатого цветеня, по вашему значица апреля, на именины Водяного. Переплут и Водопол тот денек ащё величают. Энто кады Водяной, русалки и усякая инаковая водная живность пробуждается. Тадыличи и Луговой пробуждается. Обаче поколь до травеня, ну… мая значица лишь похаживает по лузи, потягивается, а к работенке приступает у травене... Скумекал, чай, Пашка? – завершая речь, спросил дух, и прерывисто вздохнул, словно чем-то был встревожен.
- Ок, - негромко отозвался мальчик, вновь начиная беспокоиться, поэтому торопливо оглянулся назад. Да только там, позади… кроме высокой стены травы, густо стоявшей, ничего не было видно. Сейчас ровно стихли в своих перешептываниях растения, только раскатисто из них слышалось похрустывание сверчка, с кем-то, пожалуй, что переговаривающегося.
- Охма… часточко ты икаешь, як я погляжу, то не добре. Могёшь и вокорень той икотой захлебнуться, - протянул внезапно домовой и качнул головой, однозначно, выражая, таким образом, беспокойство.
Мальчик, однако, не откликнулся, так как не икал, и не понял к чему, это сказал Батанушко, а переспрашивать не стал. Он вновь повернул голову в направлении леса, и, устремив туда же взгляд, замер. Ведь Пашка впервые встречал рассвет, да еще и на лугу в дальней деревенке, своей привольной земли, в обществе удивительно-умного домашнего духа. А кругом стоило только им обоим смолкнуть, особыми напевами заскрипели сверчки. И их мелодичному трению с гортанным или обрывистым металлическим звоном подпевали издалека лягушки, перекликающиеся с растянутым заунывным «Сплю-сплю!» и раскатистым «Тю-ю-ю!». И всю эту замечательную и столь разнообразную мелодию поддерживали переливы соловьиных пощелкиваний, то поциркивающих, а то и вовсе хихикающих. Ночная даль небес еще долгое время была сине-фиолетовой, словно наполняющаяся чернотой и с тем хранила в этом бархатистом полотне сияние мельчайших звезд и неповторимых по формам созвездий. А медовая сласть зацветающих цветов, перемешивающаяся с кисло-соленым ароматом примятых трав наполняя ноздри Павлика, легонечко вроде его покачивала. А может это успокаивающе покачивал мальчугана зов сплюшки и тюкалки. Потому глаза его сами собой смыкались, а тяжелеющая голова, которую не держала слабеющая шея, покачивалась вниз-вверх.
Впрочем, когда уже сгибалась в позвоночнике спина, и, опускался к груди подбородок Павлика, да руки, упирающиеся в землю, дрожали в локтях, Батанушко приподнимался на коленочках и дул ему в лицо, изгоняя сон и, одновременно, пробуждая. И тогда мальчику слышался размеренный тихий голосок домашнего духа шепчущего, кажется, в сами уши:
- Пшла отсель Дрёма…
И та неведомая Пашке Дрёма и впрямь покидала его. И мальчишечка, часто-часто моргая, пробуждался, тягостно растягивая в разные стороны рот, и поднимая руки, потирал кулаками глаза.
- А кто такая Дрёма? – спросил он у духа в который раз пробуждаясь и громко зевнул, даже немножечко перекосив на сторону нижнюю челюсть.
- Опосля растолкую, - протянул Батанушко, и, вновь вскинув вверх руку, маленечко качнул не сомкнутой рукой в направлении леса.
- Ок, - отозвался Павлик, возвращая нижнюю челюсть в исходную диспозицию и устремляя взгляд в указанном направлении. Лишь немного погодя заметив, что кругом них смолкла не только зорька призывающая поспать, скрипящий сверчок, лягушки, но и соловьи. И наступила тишина. Такая плотная, которая, вероятно, бывает только далеко от городской суеты.
Еще немного того напряженного безмолвия и кроны деревьев самую малость качнули своими верхушками, а может лишь листвой на них висящей. Это легкое волнение, наблюдаемо скатившись вниз по крайним ветвям деревьев, перекинулось на луговые растения, в свою очередь, качнув кончики трав и листву так, что ближайшие из них, склонившись, огладили мальчика и духа, обдав их обоих медовым ароматом. И тот же миг синь глубоких небес зримо поблекла, одновременно, впитав в себя звезды, лишь оставив отдельные из них, но уже только серебристые, притом затаив и само их мерцание.
И также внезапно, как раньше наступила тишина, где-то глубоко в лесу, хранящем сизую сумрачность, вспыхнула яркой крохой зеленая звездочка. Она так насыщенно и призывно засияла, словно кто-то там зажег фонарик. Ее сконцентрировавшийся в одном месте огонек, несмотря на удаленность, смотрелся, вопреки звездам, непрерывным, вроде на него не могли повлиять ни растущие деревья, кусты, ни даже движение самого воздуха.
Павлик, заметив этот одиночный свет, напрягся весь, прищурив глаза, стараясь разглядеть то, что пряталось под тем сиянием. Подумав даже, что, быть, может, кто-то из деревенских возвращаясь из леса, зажег фонарь. Однако огонек наблюдаемо не двигался, оставаясь на одном месте. И мальчик теперь и сам поднял руку, да выставив, как то ранее делал домовой, указательный палец, приоткрыл рот стараясь обратить на свет внимание последнего. Впрочем, упреждая его вопрос, немедля отозвался Батанушко, прижав к своим волосатым губешкам палец и чуть слышно дыхнув:
- Тсс…
И Пашка сразу закрыл рот, опустил вниз руку, прижав ее к вытянутой ноге, так как уже в следующую секунду в нескольких шагах от него словно проступая в стене трав, вспыхнул еще один огонек, только ярко-красный, а потом чуть более удаленно и вовсе пурпурный…
Не прошло и минуты, как лесная даль наполнилась мельчайшими, прямо точечными огоньками, и не менее плотно вспыхнули брызги света в луговых травах. Только если в лесу то были в основном разнообразные оттенки зеленого и желтого бисерного света, то в лугу красного, своим сиянием напомнив Паше прежде наблюдаемый небосвод усыпанный звездами. И этому многообразию звездных светил только сияющих на земле внезапно отозвалась трелью пичужка ее раскатистое «фи…ить, фи…ить» долетело из расположившегося позади мальчика и домового сада бабушки. А уже в следующий момент яркий бисер света вспыхнул и справа, и слева, темно-зеленой, серебристой и синей капелью звездочек. Эти яркие огоньки были хорошо видны как в густоте леса, так и сквозь стебли трав, опять, словно неподвижно замерших на месте.
Домашний дух торопливо поднялся на ноги, и, повернувшись в сторону деревенских домов, легонечко кивнул в ту сторону, будто на что-то указывая Павлику. И мальчик, не мешкая, и сам поднялся на ноги, да развернувшись, к собственному удивлению увидел, что и сама деревенька, проступающая в серости восхода только пепельными контурами садов, хозяйственных построек и домов, поблескивает золотистыми и голубыми огоньками. Их яркость, кажется, проступала сквозь стены жилищ, через стволы деревьев, опять же не мигая, а имея постоянное, непрерывное сияние.
- Что это? – едва слышно продышал Павлик, и даже в предрассветной сумрачности его глубокие серые глаза, с легкой сквозящей в них голубизной, точно отражающейся от лучей восходящего солнца стали еще больше, крупнее. Он теперь обернулся назад, оглядел справа и слева лежащие луговые травы и лесные просторы, наблюдая яркость зеленого, красного, серебристого света и впрямь ровно просыпанного на планету Земля из самого космического пространства.
И в тоже мгновение все пока единственно поющей, точно на одной ноте, из сада бабушки, птичке откликнулась другая, впрочем, ее «фи…ить» звучало более громко. Мальчик перевел взор на стоящего подле него Батанушку чьи длинные и густые волосы, лежащие на плечах спутанными завитками, как и само лицо, поросшее беленькой короткой шерсткой, мягкая борода, длинные усы и материя красной косоворотки были покрыты мельчайшими, голубыми огоньками, чьи лучики, расходясь во все стороны, создавали над ним светящийся полукруг, на вроде мыльного пузыря.
- Сиё духи, - пояснил Батанушко.
И в сиянии того голубого света, его белок, окружающий карие зрачки, и сам вроде как посинел. Он теперь поднял руку, и словно разрезая на части сияющий пузырь, очерчивая полукруг, не только по линии деревни, но и луга, леса, дополнил:
- Духи… Тутова домашние, тамка полевые, да лесные. Ужель-ка водяных отсель не видать. Дык вотка нас покель много… Обаче не меньче нас помирает, абы люди вырубают гаи, застраивают высоченными избами лузи и пожни, а деревеньки, иде мы отродясь и живем, бросают… Да тока не ведают люди, чё ежели мы усе помрем останется толды обок них одна нечисть. Зловредная, приносящая беды и хвори, губящая сам человечий род, - домовой смолк и тягостно выдохнув, опустил руку вниз, ровно кинув.
- А почему вы не живите в городах, там же есть парки, многоэтажные дома и дворы при них? – вопросил дрогнувшим голосом мальчик и на глаза его выплеснулись мельчайшие, как и сами облепившие хозяина дома искорки, слезинки. Крупные кусачие мурашки не только от витающей кругом прохлады, но и от услышанного наполнили все тело Павла и с особой силой шевельнули волосы на его голове, от осознания неизбежной гибели всех этих духов, столь ярко горящих в серости утра. Все пока еще горящих...
Небо сейчас наблюдаемо втянуло в себя остатки синевы, перекрасившись в пепельные тона и оставив на своем полотне, словно отодвинувшегося по линии смыка земли и неба, лишь тройку не более того мерцающих белым светом звезд. И так же разом, будто по единому указанию потухли сияющие огоньками в лугах, лесах и деревеньке духи, и даже голубоватый пузырь над домовым пригасил собственную яркость.
- Эвонти… як ты их величаешь, - протянул Батанушко, с ощутимым трудом подбирая слова, и его тонкий голосок сейчас звучал с тоскливым надрывом. – Высоченные избы, многоэтажки давнешенько нечистью заняты. Абы духов должно в жилище приглашать, а злыдни и сами явятся, проси не проси… Мы же, духи, супротив намерения хозяев никоим побытом не могем вторгаться без спросу в жилище. Да и коль у избе обитает нечисть и хозяин с ней не тягается, то мы никоим побытом у том жилище бытовать не будям, абы инакии мы… Нечисть злобна, мы добры, мы противны им. А касаемо города дык тамоди нетути простору… Нетути тамка лузи, иде полевые травы шепчутся, пожней, иде злаки машуть колосками, гаев с невылазными дебрями и болотными далями… Нетути тамоди места Полевику, Межевику али Лешему, Гаюну… Ужель-ка не толкую я о Луговом, кой травы ростит да косить пособляет… - Батанушко резко дернул взор влево и чуть слышно хмыкнул, кажись, подбирая забродившие в носу сопли, даже чуточку показавшиеся из левой ноздри зелено-переливающейся верхушкой. – Усё дурында таковой во кусте соседнем сиживает. Небось, вмале явится и будять нудить, ты токмо не дюже его жалей, - дополнил он.
- Ок, - немедля отозвался мальчик, и теперь и сам хмыкнул носом, потому как выскочившие из его серых глаз слезинки смочили не только кожу щек, но и наполнили влажностью ноздри, так что он, вторя домовому, тоже ими зашмыгал. Уже так сильно переживая за духов… всяких разных не только домашних, но и лесных, полевых, водяных.
Батанушко между тем медленно развернулся в сторону восходящего солнца, и, покачивая головой, да помахивая завитками своих беленьких волос, словно оглаживающих ткань рубахи и с тем впитывая в себя голубое, лучистое сияние, как и мельчайшие огоньки, озабоченно произнес:
- Ужоль-ка дюже, як я гляжу тобе сия икота мучает. Ежели ащё икнешь не мешкая гутарь: «Икота, икота поди-ка на Федота, с Федота на Якова, с Якова на усякого». –Домашний дух прервался и когда мальчуган, повернувшись, сместил на него взгляд, добавил, - токмо тады на мене не гляди-ка, ибо я не дюже люблю икать. Лады?
- Ок, - отозвался Пашка и кивнул для ясности. Он перевел взор на небеса, которые собственной далью теперь словно прогнулись и стали напоминать закругленный свод, да на грани леса наблюдаемо поалели. Более ощутимое дуновение, прокатившись по кронам и травам, колыхнуло первое и второе, поэтому послышалось их ясное шуршание, поддакивающее разгорающимся трелям птиц, долетающих и со стороны леса. А в нескольких шагах от себя, в качающихся травах, Пашка заметил неожиданно выглянувшее из-за стеблей личико старичка, с зеленой гладкой кожей. На этом узком лице поместился сморщенный и искривленный на кончике нос, маленькие болотные губки, а из-под мохнатых перевитых меж собой травами бровей созерцались васильковые глаза. На голове, явно духа, находились, вместо волос, стебли ковыля, с перистыми длинными остями от нежно-белесого до серебристо-зеленого цвета. Эти же кудлатые перья заменяли ему неплотную бороду да усы, а на голове, прямо на выглядывающих из ковыля острых ушках, восседал свитый из трав венок, украшенный цветущими васильками, лютиками, ромашками, сбрызнутый сверху мельчайшим просом зеленых искорок. Дух, с тощенькими ручками, длинными и загнутыми пальчиками (покрытыми той же зеленой кожей) придерживался за стебли, и стоило только мальчику словить взгляд его васильковых глаз на себе, как он резко сомкнул между собой травы, точно впитавших в них.
- Ну, - протянул, словно чего-то, ожидая Батанушко и Павлик, сместив взгляд на него, удивленно передернул плечами, не очень понимая, что последний от него хочет. – Як я тобе учил, - дополнил домашний дух и тягостно затряс головой, будто принявшись кивать или только подзадоривать, - икота, икота поди-ка на Федота, с Федота на Якова, с Якова на усякого, - проговорил домовой и ожидающе уставился на мальчика.
- Я не икал, - негромко отозвался Пашка, поежившись, потому как прохлада сейчас, кажется, забралась к нему под футболку и шорты. Он неторопливо, опустившись на землю, сел, став вроде ближе к Батанушке и немного склонив голову на бок, с тем же ожиданием глянул на хозяина дома.
А где-то совсем рядышком, видимо, в ближайших стеблях кто-то судорожно всхлипнул. И этому вздоху внезапно и очень громко отозвался птичий хор, разом выплеснувшийся из леса, и слившийся в единую музыку с тем, который плыл из деревни. В этом многоголосье особенно выделялись зычные, раскатистые «тиу…тиу» и «фьюить…трр», сопровождаемые звонким «чак…чак», громким отрывистым «цик…цик», да словно истеричным трьрьри.
- Ну, як же не икал, вота икнул, - несогласно проронил Батанушко, теперь выпучивая вперед свои маленькие карие глазки, видимо, поражаясь происходящей неясности.
- Да, нет же… не икал, - несогласно ответил Павлик и покачал отрицательно головой и сам, поражаясь тому, что дух к нему привязался с той непонятной икотой. Так как он и вовсе очень редко икал, и то в основном, когда мерз. Сейчас же, несмотря на легкий ветерок, принесший прохладный воздух, точно обнявший со всех сторон мальчугана, он, определенно, не икал, и даже не собирался.
- Ну, коль икнешь не забудь як я тобе учил, токмо на мене не гляди-ка толды, внегда сказываешь, - все, никак не унимаясь, произнес Батанушко, и словно в унисон движению воздуха, оглаживающего кроны деревьев, и, пригибающего травы, тихонько вздохнул. Домашний дух отвел взор от лица мальца, впрочем, все еще косился на него правым глазом, вероятно, стараясь подловить его на том самом икание.
- Ок, - откликнулся чуть погодя Пашка, и тотчас домовой резко развернув в его сторону голову, с очевидным осуждением уперся взглядом в его лицо. И мальчишка, наконец, догадался, что под икотой домашний дух понимает тот самый его «ок» - «да» сказанное на английском языке.
- Я не икаю, - теперь стараясь разъяснить ситуацию, проронил Павлик, и широко улыбнулся, глядя на осуждающее личико хозяина дома, немножко даже сморщившегося на кончике широкого его носа. – Говорю - да, только по-английски.
- По-каковски? – переспросил Батанушко, и осуждение на его лице теперь сменилось на подозрительность так, что стала подергиваться нижняя губа, а ее край дотянулся, кажется, до подбородка. Еще пару секунд и нижняя губа тягостно затряслась, закачались на ней также изогнувшиеся растущие по краю волоски, ровно домовой расстроился услышанному.
- По-английски, - едва шевельнув губами, отозвался Павлик, и отвел взгляд в сторону от лица духа, так как увидел, что к дрожанию губы добавились переливающиеся прозрачными боками слезы в его глазах. – Это значит - да, только коротко.
- А… - очень глубокомысленно протянул Батанушко, и точно впитав внутрь глазниц покачивающиеся в уголках слезинки, и подтянув нижнюю губу, медленно присел подле мальца. Он придвинулся к нему, как можно ближе, и, уткнувшись своей мохнатой головой ему в бок, как-то прерывисто выдохнул, будто выплескивая, таким образом, собственные переживания. Его маленькое тельце ощутимо для Павлика дрогнуло, и колыхнулись волосики на голове. И дабы хозяина дома поддержать или успокоить мальчик протянул руку и приобнял его, словно младшего брата, которого у него не было. А может, все-таки, старшего, которого также не имел.
- А куды ж ащё короче… Короче – да, - сказал Батанушко и голос его звучал сердито, и близко сдвинулись между собой его мохнатые белесые брови, сделав выражение лица недовольным. – Ужоль-ка мы помрем и станете вы усе по ненашенски калякать, - протянул он ворчливо, почасту вздыхая, - забудяте раздольный, певучий русский язык и будяте усе напрочь икать.
Он резко свернул свое бурчание, словно оборвав собственную речь на половине предложения, а секундой спустя, запел дедушкиным, печально-басовитым голосом, не столько начиная песню, сколько явственно ее продолжая:
- Там шел, прошел яё брат родной,
Не ходи, братяц мой, по крутому беряжку.
Не топчи, братяц мой, шелковую траву.
Не кидай, братяц мой, белы камушки.
Не пугай, братяц мой, белу рыбицу.
Не мути, братяц мой, ты рячную ваду.
Ты ня пей братяц мой ключавую ваду, - вновь налегая на последнюю букву русского алфавита, так как и говорил сам дед Саша.
И ту удивительно-раздольную, как и вся матушка Русь, песню поддержали хоровым песнопением птицы обитающие во все еще живой деревне и лесочке, своим могучим аккомпанементом наполняя саму необъятную местность неповторимым звучанием. И вторя тем звукам, побелевший небосвод, где-то на линии соприкосновения с землей стал смотреться ало-красным. Чуть розоватые лучи от медленно поднимающегося солнца просочились сквозь сомкнутые ряды деревьев, заполнивших лес, и прибили правящий там сумрак к почве. Скользнув на луг, они мягко подсветили розовым светом травы и цветы, придав самим стволам, листочкам салатные тона и коснувшись цветов, словно приласкали весь тот срок сомкнутые лепестки, понудив их к раскрытию. И цветки, едва дрогнув, принялись очень медленно расплетать лепесточки, распрямляя их, и, выставляя восходящему солнцу пузатые, круглые серединки. Легкий ветерок тот, что примчался вслед за лучами, ровно принес на себе мельчайшие водяные брызги, выхваченные с самих небес, и импульсивно брызнул их на растительность. С особой плотностью окропив волосы и материю вещей на Пашке и Батанушке. Полупрозрачные росинки, повиснув на кончиках трав, качнулись вниз-вверх созвучно последней строчке песни домового духа и чьему-то горестному, прерывистому стенанию, явно не Павликиному, вспомнившему своего дедушку.
- Може понадоба толковать - да, лады, хорошо, согласен, - внезапно переходя на свой тоненький голосок, предложил Батанушко, со слышимым волнением прося о том мальчика. – Чай, сойдет и нормалек… Дык вотде гутарил братка твой, Димка. Давеча он по вёсне с отцом кадыличи у баушки латал крышу, усё дык покрикивал. Нормалёк, батя… нормалёк, - явственно рассказывая о двоюродном брате Пашки.
Домовой прервался, и легонечко выдвинув вперед и вправо свою мохнатую голову, просительно заглянул в глаза мальца, негромко хмыкнув, и созерцаемо выпустив из левой ноздри зелено-переливающуюся верхушку сопели.
- Да, - поддерживая просьбу духа, не мешкая, отозвался Павлик, внезапно ощутив, как под той самой икотой погибает, что-то очень важное не только для него, но и в целом для всего русского народа. – Чай, сойдет и лады, - дополнил он и широко улыбнулся домовому.
И Батанушко враз засиял, да так ярко, наполнено, придав росинкам, восседающим на его волосках голубые переливы света, с чуть алыми тонами, принятыми от восходящего на небесный купол солнца. Домашний дух неторопливо поднял левую руку, и, направленно выставив указательный палец в сторону границы неба и крон деревьев, сверху принявших темно-алые тона, а снизу, будто присыпанных капельками водицы, а потому поблескивающих сизо-алыми верхушками деревьев, сказал:
- Бежати, бежати – не добежати, летети, летети – не долетети? – словно, и, не задавая вопроса, а лишь поясняя происходящее. – Небозем, - и тут же сам и ответил, видимо, понимая, что мальчик вряд ли разгадает очередную его загадку.
- Горизонт, что ли? - проявляя удивительную догадливость, переспросил Пашка, соотнося ответ домового с современными понятиями. Да и сам взглянул на указанную полосу слияния неба и земли, степенно приобретающую и вовсе багряные тона, также моментально впитывающую росинки с вершин деревьев и окрашивая их, прямо-таки, в синие тона.
- Агась, - отозвался нескрываемо довольно Батанушко, и, качнув головой, ссыпал с нее вниз прямо на землю и прильнувшие к ней травы сияющие росинки. – Понеже небозем гранью меж небушком и оземью простерся. Ащё егось величают небоскат, глазоём, завесь али оглядь… Ужоль-ка вельми богата теми величаниями наша русская реченька… И наипаче не надобно в ней икать, - дополнил он, вероятно, очень сильно переживая тот отрывистый «ок» мальца.
- Приперлись тутова! И усё! Усё былье истоптали, молождявые листочки обломали… Паршивцы разтакие, - внезапно раздался в шаге от Павла и домашнего духа писклявый голосок, сопровождаемый каким-то еле-еле воспринимаемым скрипом.
- Глянь-ка, таки, да вылез, - тихонечко шепнул, приподнимаясь на коленочки Батанушко, и отстранился от мальчугана, поэтому рука последнего весь тот срок его обнимающего съехала вниз. – Дурында такая, - добавил домовой и качнул головой вправо, - сие Луговой. Выперся, так-таки, из кустов, щас возьмется нудить и выпрашивать чё-нить.
Батанушко теперь и вовсе переместился с коленочек, и, поднявшись на ноги, шагнул вперед, демонстративно уперев кулачки в бока, да развернувшись вправо. Пашка следуя взглядом за домашним духом, и сам повернул голову вправо и увидел то самое личико, ранее выглядывающее из стеблей трав. Только теперь оно, как и сама круглая голова, находились на корявеньком, человеческом туловище слегка горбившимся, опирающимся на тощенькие ножки, обладающим двумя ручками. Одетый в длинную серую рубашку, по полотну которой мелькали вспыхивающие огненным светом брызги и подпоясанный стебельком травы, Луговой медленно переступил босыми и опять же зелеными стопами с ноги на ногу, приминая стебли трав, и воззрился на мальчика печальными васильковыми глазами, в которых созерцаемо, переливались крупные росинки, напоминающие висящие на травах.
- Усё былье перетоптали, - снова повторил полевой дух с ощутимой болью. И из его глаз выплеснулись те самые слезинки. Впрочем, они, прокатившись по коже щек, не упали вниз на землю, а внезапно качнулись на соседних и все еще стоящих травах, ухватившись за их островерхие верхушки.
- Завершай тутеньки мокроту разводить… Днесь уйдем, - очень грозно протянул Батанушко и словно для острастки противника теперь качнулся справа налево так, что мальчику показалось еще мгновение и он выкинет кулачки вперед и перейдет в нападение.
- Кто хаживает незваный, редко ухаживает негнаный, - протянул чуть тише Луговой и благоразумно шагнул назад, видимо, почувствовав боевой дух домового. – Прихаживал незваный, ухаживал дранный, - продолжил выдавать фразы полевой дух и вновь прыснул из глаз слезы, усыпавшие брови, реснички и челку на лице мальчика.
- Дюже он привечает пословицы ссыпать, - произнес Батанушко, на миг оглядываясь на Павлика да криво улыбнулся, подогнав левый уголок рта, кажется, к самому уху.
- Мил гость, что не долго гостит, а бесстыжий посидеть любит, - вновь проронил поговорку Луговой и так как домовой не переходил в нападение, легонько кивнул головой в сторону деревни. - А проще толкуя, - дополнил он, и на его голове совсем чуть-чуть сместился вправо венок, - ежели без дару сюдытка приперлись, чай, прибыло веремя проваливать отсель.
- Глянь-ка, ты, коргузится, - протянул Батанушко, и, перестав раскачиваться, моментально заложил на личике множество морщинок, подмявших и сами волоски, так что они стали и вовсе ершится. – Усё коргузится, слезы пущает, поелику ему дар не преподнесли. А пошто тобе дар даровать, коль травой пользевати не будут.
- Ни чё я не коргузусь, - незамедлительно выпалил Луговой и пустил из глаз потоки слез. - Обидеть-то легко, да душе каково, - неизменным изречением и, довольно-таки, метким, дополнил свою речь полевой дух и слезы, выплеснувшиеся из его глаз, теперь покрыли не только все еще стоящие травы кругом мальчика и домового, но даже появились и на их щеках.
- Кака така душа… Совсем ты одурел, - недовольно дыхнул Батанушко и шевельнул своим широким носом на кончиках волосков которого покачивалось сразу несколько крупных росинок. – Откель у тобя душа, один токмо дух и тока.
- Обиженного обижать – двойной грех, - сразу поправился Луговой и сейчас заревел обильно и в голос, иногда всхлипывая, хмыкая носом и усыпая кругом себя землю, не только травы, росинками, крупными такими и на удивление мальчугана не солеными. Павлик это ощутил, когда одна из таких росинок, прямо-таки, заскочила ему в рот, стоило ему только его приоткрыть. Слезинка Лугового была сладковатой на вкус, будто наполнена медом, который переняла от раскрывающихся кругом в лугу цветках. Солнечное светило, так и не показавшись из-под горизонта, своими широкими лучами словно подсинило сам небосвод, переманив сизость с крон деревьев, а алая полоса на стыке неба и земли зазолотилась. И тем приятным ало-золотистым светом принялась наполнять всю местность, возвращая лесам, травам их естественные зеленые тона. Нежный ветерок, ощутимо дунув в лицо Павлика, всколыхнул волосы на его голове и голове Батанушки, и качнул стебли ковыля на голове Лугового, который также моментально прекратил рыдать в голос. Те длинные нежно-белесые да серебристо-зеленые перышки ковыля волос, бороды и усов стали трепетать в направлении сидящего мальчика и словно перехватывать на себя выпускаемые из глаз полевого духа росинки.
- А чем Лугового надо угостить, - подавшись вперед, и почти нависнув над головой стоящего впереди домового, спросил Павлик.
- Дык чё… - произнес Батанушко, немного разворачивая в сторону мальца голову да поглядывая на него, - Луговой пособляет росту трав, готовля их к цвету и сенокосу. Инолды бывает сёрдит он, кода-ка покос люди прозевают и тадыличи у той сёрдитости сушит на корню травы…
- Сушу, а куды ж деваться, - перебивая на полуслове домового, горестно вздыхая, протянул Луговой, резко сворачивая и сами пущания слез.
А Батанушко недовольно дернув в сторону полевого духа кулак с левого бока, теперь уже основательно его им пугая или только, таким образом, закрывая рот, продолжил:
- Оберегает Луговой не тока травы, но и скотинку у лузи хаживающую. Понеже его и надобно одарить, дабы скотинка не пропала. Живет сей дух у маханьких норках, куды и приносют кусок хлеба и монетки. Да бросая их к норке гутарят: «Луговой батюшко, я тобе хлебцем и монеткой, а ты прими мою скотинку, напои, накорми».
- Сегодня… сегодня я принесу тебе дар, чтобы ты не обижался, - обращаясь к полевому духу, сказал Павлик, поглядывая в васильковые, словно расчерченные тонкими лепестками его глаза. – И ты, может, не станешь нас сейчас гнать с луга, а посидишь рядом? – дополнил свою речь вопросом мальчишечка и затаил дыханием, так сильно желая побыть подле этих двух удивительных духов и не прекращать не менее увлекательного похода.
- И завершай тута слезы пущать, чай, сам весь вымок, - поддержал мальца Батанушко и точно в противовес полевому духу пустил из носа сопель. Зеленая, она ядренисто вылезла из ноздри домового, и, зацепившись за беленькие его усы, повисла на коротких волосках. Очевидно, намереваясь направить собственное движение вниз по правому из усов. Луговой увидев выскочившую из носа домашнего духа сопель, резко перекосил лицо, заложив на нем не меньшее количество морщинок, став, один-в-один, как сплющившийся перец. Он еще чуточку стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто раздумывая, а после, все-таки, шагнув к мальчику, занял место справа от него. Полевой дух медленно развернулся, и, опустившись на примятую траву, сел, подогнув под себя ноги и накрыв их сверху распашным подолом рубашки. И тотчас трава, окружающая духов и мальчугана наблюдаемо шелохнувшись, пригнулась да принялась переплетаться с уже примятой, создавая на удивление ровную, мягкую подстилку.
- Ну, чё ж, - наконец, дополнил он собственные перемещения, оправляя ладошками подол материи на рубашке, - як гутарится нежданный гость лучше жданных двух. - Луговой качнул головой вбок, словно указывая присесть домовому и с какой-то надсадной грустью дополнил, - чай, спой-ка ащё, дюже ладно звучит.
Батанушко отрывисто дернул головой и слетевшая с его уса сопель враз приземлившись на ближайший стебелек травушки вспыхнула на нем переливающимся мельчайшим камушком. Он, определенно, радуясь согласию Лугового, поспешно шагнул по левую сторону от мальчика, и, опустившись на прижатую траву, согнул ноги в коленях да приткнул к нему подбородок, став каким-то и вовсе маленьким и слабеньким. Он уже было открыл рот, чтобы запеть, как полевой дух, перебивая его, торопливо досказал:
- Ты токмо мальчоня про дар не забудь.
- Ок, - немедля отозвался Пашка, и вроде ощутив собственную икоту на увлажненной материи футболки, передернул плечами, кажется, даже не от прохлады витающей вокруг, а от стыда. – Хорошо, - краснея, поправился он.
- Ужоль-ка, дык лучии звучит, - прерывисто выдохнул Батанушко, а миг спустя запел басовитым голосом дедушки, и вновь продолжая песню:
- А крутой беряжок - это грудь мая.
Шелковая трава - это волос мой.
Белы камушки - это глазки маи.
Бела рыбица - это тело маё.
А рячная вада - это слезки маи.
Ключевая вада - это кровь мая.
И плыла та раздольная песня по лугу, втекала теми самыми ключевыми водами в леса, окутывала и саму землю русскую, и сопровождало ее хоровое пение птиц, легкий скрип проснувшихся кузнечиков, нежное заунывное жужжание пчел и шмелей. И тогда казалось мальчику и вовсе это не насекомые поют, а подыгрывает домовому сама свирель и жалейка.
Небосвод, неспешно напитавшись голубизной, выдавил из полосы завесы, небоската, горизонта золотистый ломоть солнышка, словно покрытого щербинками как русский хлебушек, без которого и еда ни еда. И в ту же секунду алые тона заслонила ослепительность желтый солнечных лучей, придав и земле эти удивительные дневные тона, разукрашивая сам луг в невероятные оттенки раскрывшихся цветов, которые качнувшись подвластные ветерку, точно звякнули, как колокольчики пронзительным«дзинь…дзинь». И Пашка, сидевший рядом с двумя духами, слушая удивительную песню, некогда сроднившую человека и землю, неожиданно и сам осознал, что все кругом него такое явное, думающее, чувствующее, ровно живое, огромное творение имя которому планета Земля.
Конец второй истории.
г. Краснодар, август - сентябрь 2017г.




История третья. Чародейная ночь седмицы. Часть первая.
Калитка пронзительно скрипнула… так, словно кто-то взвыл. Может тот, который сейчас притаился возле крыльца бабушкиного дома, а может, прятался за деревянной, собачьей будкой, расположившейся в нескольких шагах от деревянного штакетника, где со стороны улицы растущая высокая береза, безжизненно свесив вниз тонкие свои ветви, испуганно замерла. Впрочем, лежащий перед входом в будку Пират лениво подняв с земли голову, наблюдаемо блеснул в ночи глазами. И Павлику показалось, это не глаза пса блеснули, а взмахнули своими нежными крылышками мельчайшие белые мотыльки. Пес притом раскатисто и с какой-то ощутимой тяжестью своего ожиревшего организма зевнул, и срыву уронив голову обратно, моментально погасил не только самих мотыльков, но и всякие другие звуки. А Пашка, притихший возле забора, натянув края рукавов синей олимпийки на руки вплоть до кончиков пальцев, огляделся. И вовсе мельком приметив, как деревянная калиточка, прекратив раскачивание, будто слившись заодно со штакетником, в плывущей ночной серости стала неотличимой от него. Все еще не двигаясь, точно боясь обратить на себя внимание, мальчик уставился на крыльцо дома и саму плотно прикрытую дверь, зная наверняка, что бабушка сейчас крепко спит, с тем ожидая, когда же из нее выйдет домовой.
Ночь сегодня на удивление была не темной, а, наоборот, какой-то серой. Все потому как само небо плотно закрывали дождевые стальные и словно тугие тучи. Волглый воздух, легчайшими парами кружащийся вокруг, порой оседал на коже лица мельчайшими как бисер капельками. Эта сырость также хлюпала под ногами Павлика, и, ровно напитав собой деревянный настил дорожки, при любом надавливании выплевывала из-под себя грязевые потоки, уже заляпавшие его белые кроссовки. Хотя мальчуган всего только и успел выйти из дома и двора. Сама же почва, еще с утра бывшая буро-черной, созерцалась пепельно-серой, будто выдыхающей из себя вязкие полосы тумана.
Промозглость правила и в ноздрях Павла, слегка затрудняя дыхание. Она висела на листочках березы и когда та едва вздрагивала ветвями, вроде опасаясь чего-то, крупными каплями летела вниз, увлажняя еще сильней землю, попадая на ткань спортивного костюма мальчика и тем самым меняя его синий цвет на фиолетовый.
Или только в сумрачной серости ночи таким представляющимся…
Потому как кругом правил полумрак, а по земле легонько покачивались парящие волокна влаги очертания самого дома, колодца и даже будки Пирата рисовались какими-то фантастическими чудовищами. И тогда казалось Пашке, что посередине двора залег огромный дракон, выпучив не только складчатый горб, на который принял деревянный настил дорожки, но и слегка покачивающий головой-колодцем, в виде деревянного бруса увенчанного тесовой крышей водруженной на вертикальные столбы-рога. Заметно так приоткрывая свою пасть-ворот, поскрипывая цепью накрученной точно на сами зубы или только их удерживая от движения.
Мальчик зябко поежился от промерзлости воздуха, словно вобравшего в себя все запахи, оставив для обоняния лишь дождевую прохладу и чистоту. Впрочем, зыбь воздуха не приглушала звуки, наоборот делала их для слуха более четкими и громкими. Поэтому Павлик с легкостью улавливал, как поскрипывали дома в деревне, ниже тоном пели со стороны реки, издавая гортанные звуки, лягушки и хрустели то ли сверчки, то ли, все-таки, отжившие свой век деревья.
- Шумит у пожне и саду,
У избу не войдеть.
И ни куды я не пойду.
Покамест он идёть, - внезапно раздался тонюсенький голосок справа от мальца, и тот от неожиданности подпрыгнув на месте громко «охнул!». А в воздухе внезапно стал ощущаться резкий запах нафталина, будто кто-то открыл стоящий в комнате огромный, черный, бабушкин сундук.
- Чего? – испуганно переспросил Пашка и резко дернул голову вправо, увидев в серости ночи стоящего домового, едва присыпанного голубыми блестками света, а потому хорошо наблюдаемого. Маленького такого старичка не больше руки мальчика и полностью покрытого беленькой, курчавой шерсткой. У него и лицо, а на нем и лоб, и впалые щечки, и широкий нос, и даже тонкие, розовые губки все поросло той короткой шерсткой. Густыми и длинными были волосы у Батанушки, а мягкая и окладистая борода дотягивалась до пояса, там перевиваясь с не менее длинными усами, заплетенными на кончиках в косицы. Все также в красной косоворотке носимой навыпуск, с длинными рукавами и стоячим воротом, да в широких серых штанах, собранных в сборку у голенища, подпоясанный ярко-синим шнуром с кистями на концах, хозяин дома сегодня еще и нацепил жилет. Этот жилет яркий, цветастый, словно собранный из женских платков, имел прорезные карманы и застегивался на пуговицы-косточки. Батанушко ласково огладил свой жилет, и в воздухе вновь очень резко запахло нафталином. А Павлик, глянув на домашнего духа разом успокоившись, улыбнулся.
За эти дни, что домовой проявился перед мальчиком в своем явном образе, они очень сдружились. Дух не просто часто приходил к Пашке, тем уменьшая тоску по городу и компьютерным играм, он, кажется, не покидал его и ночью. Вдохновляя Павлика на те или иные действия и поступки, которые могли бы вернуть ему самому власть в доме, одновременно, сделав мальца бабушкиным помощником.
И Павел желающий помочь Батанушке, непременно, намереваясь спасти от гибели всю его семью, очень старался. Поэтому за последние дни мальчуган не только стал помогать Вере Ивановне по дому, убираясь в комнатах, принося ведра воды, прорывая сорняк в грядках, но и не раз пытался накормить курей в курятнике.
Впрочем, касаемо курей (не говоря уже о гусях и козе Аське) все оказалось много сложней. Так как черный с зеленоватым отливом петух с седой гривой и большущими, словно штыри, шпорами не позволял Пашке войти в курятник, может, подозревая в нем конкурента. И, всякий раз, когда мальчуган, покачивая в руках мису с зерном, вступал в загон курятника, агрессивно нападал на него, громко кукарекая и намереваясь заскочить ему на спину. А стоило только Павлу с воплями покинуть загон, покачивая красным гребнем и серьгами да ершисто вспучивая вверх свою гриву, раскатисто кукарекал, тем демонстрируя собственное верховодство и упреждая все попытки мальчика проявить хозяйскую власть. Оставляя ее лишь в руках бабушки.
Очень сопереживающий, тем неудачам Пашки, домовой, неизменно наблюдающий за ним из-за стволов дерева из сада, горестно перекашивал лицо, потрясал в воздухе кулаками точно пытаясь пнуть черно-зеленого задиру. Впрочем, сам не решался как-либо воздействовать на петуха. Также всякий раз, поясняя мальчишке, что доколь тот не установит власть Батанушки в доме, он сам не имеет над петухом силы. А Павлик, хоть и желал помочь домашнему духу, ну никак не мог переступить через собственный страх и навести, как говорится «должный порядок в курятнике».
- Энто я ещежды тобе загадку загадал… - пояснил домовой только, что озвученное и переступил с ноги на ногу, скрипнув одетыми на них красными гладкими сапогами. – А отгадка яснее ясного дожжик. Ну, ащё его кличут дожж, дозжик, дежгь… А то его толкуют от живости капель льющихся из небушка. И толды зовут-величают ситничек, кода-ка он мелкий, подстега коль косо стучит, дряпня, да хижа ежели со снегом йдет, да бус коль мельче ситничка брызжет.
Легчайший порыв ветра, будто спустившись откуда-то сверху, пожалуй, что из стальных туч обнявших небосвод, прошелестел в ветках березы. И листва, качнувшись, стряхнула с себя тот самый бус, самый мелкий дождик, плотно покрывший капельками не только светло-русые волосы Павлика, но и беленькие Батанушки, там переплетясь с мельчайшими, голубыми огоньками озаряющими пространство вокруг. И мальчик, снова поежившись и качнув головой, смахнув с волос ту малую капель, огляделся, предположив, что вновь начался дождь, идущий весь день и лишь к вечеру примолкший.
- Не-а, - сразу отозвался хозяин дома, и росинки водицы на его волосах принялись перемешиваться с голубыми огоньками или только в них впитываться, да тотчас сиять еще ярче, насыщенней. – Ноньмо дожжика больче не будять. Токмо к утрецу, а тамка мы ужоль-ка и возвернемся от гостей. И баушка и не приметит… да Волосатка, чай, тож. А тож она таковая воркотунья, да ни як ни уймется, усе веремечко брюзжит... брюзжит. Батанушко тудака, вода убегла... Батанушко сюдытка, мыши в подполе. Наипаче мене измотала, - дополнил домовой и часто-часто заморгал, ссыпав с белых ресничек и мохнатых бровей капельки водицы, только в этот раз вниз, на землю. А в его карих радужках глаз, словно вторя голубым огонькам усыпающим волосы, блеснула став также голубоватой окоемочка. Хозяин дома вновь переступил с ноги на ногу, и под подошвами его скрипучих сапог чуть слышно хлюпнула напитанная водой земля. Он нарочито оглядел стоящего подле него Павла, и даже чуточку отстранившись от него с недовольством в голосе, сказал:
- Мог бы чё-нить лучи наволочить, абы ступаем мы на празник, - Батанушко теперь и вовсе приосанился, немного выпучив вперед грудь, словно обращая внимание на свой цветастый жилет или, все-таки, красные сапожки.
А Пашка торопливо осмотрев свой синий спортивный костюм и белые кроссовки, удивленно качнув плечами, не мешкая, отозвался:
- Ты, чего… Это ж топчик… - и тотчас поправился, увидев как широко расширились глаза домового, точно желающие выскочить из глазниц. – Ну, это значит, что раскрученная модель, клевая, модная.
Из всего произнесенного мальчиком хозяин дома, очевидно, воспринял только последнее слово, поэтому вернув своим глазам обычные размеры, неуверенно протянул:
- Чё? Кый таковой мудняк. Вота тобе обувочка, - и голос его стал набираться твердости. Домашний дух приподнял правую ножку вверх и качнул сапожком на ней туда-сюда. – О, тобе! Не хухры-мухры, кожные. Кадый-то их мене Илюшенька жаловал, за то чё я егойну избу от пожарища уберег.
Хозяин дома, несомненно, заговорил о прапрадеде мальчика, отце его любимца Петра. И так как он всегда рассказывал об удивительных событиях, происходящих с его предками, Павлик сразу обратился в слух. Он даже оглядел сапожки Батанушки, имеющие мягкую кожаную подошву и пошитые грубыми черными нитями, так, ровно сделаны были лишь для носки по дому. А домашний дух, уловив проявленный Пашкой интерес, уже продолжал:
- Толды из пещи уголёк выпал и, ну-кась, дымить. А я навалился на грудь Илюше и он-де с однова пробудился, да вопрошает: «К добру аль худу?» «К худу», - шепчу я… У дык Илюша дымление и заприметил. Опосля долзе мене благодарил. А супружница егойна, Настюшка, мене своими рученьками обнову и сварганила, - домовой смолк, и, манерно опустив ногу, перепрыгнул с одной ноги на другую. Он, наверно, хотел ими и пристукнуть, но так как стоял на земле всего только плеснул из-под подошв мельчайшую капель жидкой грязи, забрызгав кроссовки мальца и без того уже запачканные. И вышло это все со стороны так забавно, что Павлик чуть слышно прыснул смехом, а домовой немедля замер на месте и принялся тереть ладонь об ладонь и, одновременно, трясти головой, ссыпая с нее прямо себе на пальцы голубые огоньки, плотно покрывшие волоски теперь уже и на руках. Еще малость и из сомкнутых промеж друг друга пальцев стали выползать полупрозрачные с голубоватым отсветом линии. Заметно колыхаясь, эти линии, оторвавшись от пальцев домашнего духа, вскоре тонкими нитями поплыли в воздухе, не столько расширяясь, улетая, а лишь волнуясь подле, покачиваясь вверх-вниз.
- Что это? – едва слышно спросил мальчишечка, с любопытством разглядывая плывущие нити и подняв руку, направил указательный палец в сторону ближайшей из них.
- Не тронь, а тож испортишь, - беспокойно отозвался Батанушко и тотчас резко хлопнул в ладоши так, что оттого треска колеблющиеся нити зачались крохотными голубыми искорками, которые в свою очередь слышимо захлопав, как петарды, осыпались вниз. А в воздухе запах резкого нафталина сменился на горьковатый привкус горящей бумаги.
- Ща потопаем. Щас, кода-ка дружочек мой явится, - протянул домовой, и, шевельнув плечами вроде как приосанился, видимо, таким образом похваляясь только, что озвученным.
- У тебя есть дружочек? – удивленно переспросил Пашка и закачал головой. Потому как из рассказов самого же Батанушки достоверно знал, что после передачи власти Волосатке лишился всякого уважения и почтения в семье духов, не говоря уже о дружбе.
- Да-к, яснее ясного чё ёсть у мене дружочек, - понижая голос, протянул хозяин дома и принялся боязливо озираться, слегка даже пригнув голову. Но так как возле него никого кроме мальца не наблюдалось, а кругом правила относительная тишь, дополнил, - токмо он сие утаивает. Дабы воркотунья Волосатка о сем не проведала. Поелику при супружнице часточко на мене ворчит, а дык ни-ни…
- Значит он лицемер, - очень жестко сказал Павлик, ведь полюбив такого удивительного духа, теперь вместе с ним переживал все его невзгоды. – Лицемер он, если открыто не может тебя поддержать и сказать какой ты хороший, - добавил мальчуган и сдвинул светло-русые брови, вроде как, нахохлившись от обиды за домового, потому в ночи его серые глаза с легкой сквозящей в них голубизной сменили цвет на пепельный такой, какой сегодня правил в небесах.
Батанушко немедля поднял вверх свою ручку и огладил волосатыми кончиками пальцев тыльную сторону ладони Пашки, вкладывая в то движение не только нежность, но и благодарность, и с той же теплотой в голосе произнес:
- Да, не-а… Он не лицемер, яснее ясного по горбу скалкой получить не жаждет.
Домашний дух резко смолк, кажется, не успев толком пояснить про дружочка, и тут же опустив руку вниз, торопко шагнул вперед, слегка вытянув свою маленькую шейку и вглядываясь в сумрачность ночи. А где-то совсем рядышком, точно около будки Пирата, что-то пронзительно скрипнуло, поэтому и Павлик также стремительно перевел взгляд с домового на калитку, слегка вроде как качнувшуюся туда-сюда. Негромкий хруст, будто ломаемой ветки, раздался теперь напротив них прямо на дороге, а секундой спустя из голубой искры, вспыхнувшей в серости воздуха и пролившейся вниз дымчатым потоком, проявился низенький и горбатый дух очень схожий со старичком. По росту он, пожалуй, выглядел пониже, чем Батанушко, и больно клонил голову, на которой сверху сидела лохматая зимняя шапка-ушанка, чьи уши были связаны на макушке тесьмой. Лицо духа смотрелось таким черным, словно он только что нырнул им в сажу. Потому сложным стало разобрать сами черты его лица, лишь наблюдались костистый с длинным кончиком нос, два ярких желтых глазика на нем, черные усы и короткая борода, свалявшаяся на кончиках. Такими же чумными, грязными смотрелись и руки духа, и стопы ног, точно разлинованные сажей. Одетый в длинную, расширявшуюся книзу и неприталенную то ли рубашку, то ли платье без пуговиц, молнии с длинными, узкими рукавами из плотного материала темно-серого цвета и тут созерцаемую какими-то пятнами.
- Энто не рубашка, а свитка. Одёжа верхняя, уличная. Кубыть кафтан, но инаковый, - пояснил Батанушко, прочитав мысли мальчика по поводу одежды и кивнул в сторону духа. – Дружочек мой, Запечник, - теперь явно представляя его Павлику, - сидит он посиживает за пещью, и яснее ясного не чё дурного не творит. Супротив того бережет людей и избу от пожарища. Энто он мене у свой черед про дымление гутарил, оттоль Илюшу я и подымал. – Батанушко внезапно хмыкнул носом, подбирая забродившие в нем сопли и со слышимым недовольством сказал, - а ты б, чай, приоделся бы, обмылси. Небось, на празник хаживаем, - с особым укором во взгляде уставившись на своего собрата духа.
- Здравствуйте, - незамедлительно поприветствовал Запечника мальчишечка, стараясь скрыть в собственном голосе ранее звучавшее негодование по поводу действий так называемого дружочка домового.
- Здрав будь и ты мальчоня, - также скоро отозвался дух, глухим, низким голосом, точно заговорил и впрямь старичок, да вскинув вверх руку, рывком снял с головы свою меховую шапку, явив под ней не менее черные свалявшиеся волосы, густо переплетенные серыми клубистыми комками паутины. Так, что увидев ту неприглядность еще и на голове Запечника, поморщился теперь и Пашка, а Батанушко и вовсе слышимо «охнул!». Сам же дружочек домового неожиданно подогнул ножки в коленях да повалился на землю, уперев в нее не только обе ладошки, но и шапку, находящуюся в одной из них. Он все также резко замотал туда-сюда головой, волосами, и всем телом, став похожим на собаку только, что покинувшую воду. Черные дымчатые пары ровно пыль враз полетели во все стороны от Запечника, покрыв тонким черным слоем не только почву под ним, но и попав на белые кроссовки мальчика.
- Охти-мнешеньки! Чё творишь? - сердито хмыкнул хозяин дома, и торопливо прыгнув вбок, спрятался за Павлом.
Запечник теперь закряхтел, и, открыв рот, пустил из него густой, черный дымок, к удивлению мальца стряхнув с себя всю сажу и полосатость. Дружочек домового медленно поднялся с карачек, испрямив спину, и козырнул свиткой сменившей цвет с серой на темно-синюю. Он также смахнул с лица и рук черную порошу, явив покрывающую их серо-коричневую кудреватую шерстку, и вовсе, прямо-таки, светло-русые волосы, бороду и усы, все также свалявшиеся на концах. Запечник шумно выдохнул черный дымок из ноздрей, точно очищая их изнутри, наполнив пространство горечью дыма. Да такого ядренистого, мгновенно воспарившего вверх и опалившего нос стоявшего мальчика, притом покрывшего кожу его лица тонким, жирным, ровно мазь, налетом. Собрат домового напялил сверху себе на голову шапку, и переступил с ноги на ногу, как оказалось, обутыми в красные сапожки, точно такие же, какие были на ногах Батанушки.
- Агась, - довольно пропыхтел Запечник, вновь переступив на месте. – Настюша и мене одарила…Кожные, шитые, - пояснил он, и Павлик понял, что его прапрабабушка пошила сапоги не только домовому, но и его дружочку.
- Ну, чё, тадыличи потопали, - по-деловому произнес Батанушко, выныривая из-за спины мальчишки и еще сильней засияв голубыми искорками. – А то, як гутарится… Без ног и без крильев оно. Быстрехонько летети, не настичь его?
Домовой повернул голову направо и маленечко кивнул, тем обращаясь за ответом к Пашке, но последний и так понимая, что разгадки он не знает, отозвался отрицательным покачиванием головы. И хозяин дома, тягостно выдохнув, да блеснув бликами слезинок в карих глазах, будто его кто разобидел, пояснил:
- У то веремя. Ужоль-ка яснее ясного чё оно ворошит стрелки усяк сиг хаживая впредь.
- Да… ужоль-ка будя толковать, пора хаживать на празник, - и вовсе глухо, словно сидя в бочке, отозвался Запечник, и, не дожидаясь, когда его послушают, резко развернувшись, первым направился вдоль штакетника вперед.
- Кубыть ты не ведаешь, чё я Пашку просвещаю, - сказал вслед уходящего собрата Батанушко, и недовольно качнув головой, сошел с места. Впрочем, вопреки Запечнику, он направил свою поступь с обочины на ездовую полосу, и, подсвечивая себе и идущему вслед него мальцу, двинулся явственно в сторону стоящего плотным рядом леса, расположившегося сразу за деревенькой.
Дружочек домового еще какое-то время вышагивал по возвышающейся над дорогой обочине, но немного погодя спрыгнул с ее покатого бугорка вниз, притулившись подошвами сапожек на землю и зашагав по правую сторону от Батанушки. И так вот молча, они втроем прошли соседские дворы, находившиеся по обе стороны от ездовой полосы, огороженные штакетником, и, выступив из деревенских пределов, оказались на нешироком луговом наделе, где даже в серости ночи наблюдались покачивающиеся травы. Под ногами Павла гулко плюхала грязь, а лужи полностью захватили в плен поверхность дороги. Когда-то грунтовая, присыпанная сверху гравием, она, теперь полностью поглотив в рытвинах, углублениях размельченный камень, превратилась в проселочную, где в глубоких лужах мешалась коричневая грязевая жижа, став с очевидностью не проезжей.
Впрочем, и эта более непригодная для движения дорога вскоре как-то разом сузившись, перешла в тропу, по которой пришлось идти по одному. Хотя и на этой стежке под ногами продолжала хлюпать грязь, брызгая уже из более маленьких и менее глубоких лужиц. А раскинувшийся по обе стороны от тропы луговой надел подступал близко, сбрасывая отдельные капли водицы со своих островерхих побегов. Пахло тут травянистой свежестью, словно кошеной травы и мятной сладостью распустившегося цветка. Разрозненная влажность, подымаясь над пажетью в виде легкого тумана, и такая же серая пелена скрывали небосвод, лишь местами являя его сине-фиолетовую поверхность с отдельными звездочками на нем.
Удивительно, но сегодня на лугу было сравнительно тихо, словно пугаясь прошедшего ранее дождя, смолкли не только весь тот срок заливающиеся песнями соловьи, убаюкивающие своим зовом сплюшки, но даже и сверчки. Только продолжали голосисто квакать лягушки, их какое-то сумбурное пение в унисон поддерживал заунывный писк комаров и долетающее из-за лежащего впереди леса протяжно-низкое «уугу», на что-то негодующее.
А контуры самих деревьев, слегка прикрытых парящим над травами серым куревом, с каждым шагом начали вырисовываться все четче. Их покачивающиеся ветви и шелестящие листочки вновь навеяли на Павлика страх, рисуя в черных неоглядных своих вместилищах каких-то чудовищ, вспыхивающих порой маленькими огоньками белого света. Впрочем, сейчас мальчик находил в этом путешествии, как и в самом лугу, смотрящемуся впереди лесу особое очарование, представляя себя Дракином-Непобедимым (героем любимой мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум») который не зная страха мог пройти любые преграды и победить любого злодея.
- Кхы! – неожиданно издал идущий впереди всех и освещающий путь хозяин дома. И Павел сразу понял, что тот смеялся его фантазиям, потому как умел читать мысли (хотя в том и не признавался), да и всегда считал выдумкой, как саму игру, так и Дуракина (как называл домовой героя игры). Однако домашний дух никогда не обижал мальчугана словами или действиями, стараясь лишь поправить и настроить на более серьезное и ответственное отношение к жизни и своим обязанностям. И в том, это Пашка также знал из доверительных разговором с Батанушкой, последний не только думал о возврате ему власти в доме, но и очень желал перевоспитать самого мальца. И Павел к собственному удивлению не сердился на домового, и, принимая перевоспитание, в свою очередь мечтал спасти от гибели как Батанушку, так и всю его семью.
- Ноньмо, - наконец заговорил домовой, и тонюсенький его голос звучал, словно не было изданного им подсмеивающегося хмыка. – Последня ночь чародейной седмицы. Празник сей ащё величают зеленые святки али вторые русалии. По сию пору проваживают вёсну и привечают лето. А упавые русалки-берегини по брегам озерин важивают хороводы, качаютси на гугалях…
- На чем? – перебивая Батанушку, переспросил Пашка, так как теперь побольшей частью всегда его понимал. Впрочем, иногда переспрашивал, чтобы подстроиться под настоящий русский (как утверждал домовой) язык и тогда мог перебить.
- Гугалях, - не оборачиваясь, отозвался хозяин дома, и, подняв обе руки вверх, принялся их раскачивать из стороны в сторону, - веревочные качули, - дополнил он. – Они, берегини-русалки тутова, близехонько сбираются и тешатся. Во-во тудыка мы и хаживаем. Не оченно нас, домовых духов привечают лешие, поелику мы у гай и не хаживаем. Но ноньмо нам завсегда рады.
Батанушко резко смолк и чуть слышимо захихикал, перекосив личико и заложив на нем множество морщинок, которые избороздили вдоль и поперек не только лоб, но и щеки, местами даже поглотив в себя волоски так, что стало не понятно, так он радуется или все же негодует.
- Рады, понеже забродившей водицы хлебнули, - дополнил речь домового Запечник и поддержал его смех каким-то треском, ровно разгорающегося или наоборот затихающего костерка. И Павлик сразу понял, что духи потешаются над чем-то своим, очевидно, ему не понятным.
- Кадый-то, - продолжил, все еще хихикая, хозяин дома, как-то и вовсе постепенно распрямляя морщинки на своем лице. - Кода у деревеньке жили не токмо старые, но и младые. Деушки спервоначалу хаживали у гай, завивать венки да ленты на ветвинах берез, пели они тады напевали, хороводили у гущах. А русалки часточко потешались, да ухватывая заплуталого вьюношу, щекоча, уволакивали под водицу. И дабы того не содеялось бесперечь с собой носили обереги солнышка ясного.
Домовой хоть и прервался, но лишь затем, чтобы слышимо вздохнуть, а Пашка услышав его рассказ, мгновенно остановился. Он хоть и был пока мальчиком, не больно желал той встречи с русалками, которые щекотали, да еще и утягивали под воду. Поэтому замерев на месте, огляделся.
Они теперь все втроем вступили в лес, и если раньше в деревне и на лугу правила серость в расцветке пространства, то сейчас она сменилась на тьму. Такая густая, плотная, да еще и влажная, эта темнота, кажется, висела на ветках деревьев, хоронилась возле их стволов, едва колебала побеги кустарников и стебельки кустарничков на земле. Небосвод перестал просматриваться даже малыми своими участками, его заслоняли кроны деревьев, которые чуть поскрипывая, кланялись ступающим внутри леса путникам. Здесь совсем стихли голоса лягушек, только насмешливо «ухали» и гудели, перекликаясь в ночи, совы, а тоскливый писк комарья наполнял собой не только уши, глаза, рот, но точно и голову изнутри.
- Не трусь, - стоило только мальцу остановиться, отозвался хозяин дома, и усилил сияние собственных искорок на голове и волосках росших на пальчиках. – Не трусь, Пашка. Ведаю я заведные слова, кые ты молвишь и толды усе берегини к тобе ластиться будуть, а тамка може и одарят чем-нить.
Батанушко до того уверенно шагающий впереди всех, повернулся и его личико поросшее беленькой короткой и курчавой шерсткой озарилось каждой мельчайшей голубой искоркой пристроившейся на кончиках волосков. Он широко улыбнулся мальчугану, несмотря на тьму явив, даже через густые усы, свои тонюсенькие губки и той теплотой сразу придал ему уверенности. Поэтому Павел, не раздумывая, шагнул вслед Запечника, и его поступи словно потрескивая, отозвался тихим смешком последний. Дружочек домового легонечко качнул головой, сместив, таким образом, свою мохнатую шапку-ушанку на бок так, что из-под волос его внезапно выглянуло с острым кончиком правое ухо. Выглянуло и ровно живое вновь скрылось в космах волос.
- Ужоль-ка будяшь вдогон меня толковать, и усё ладненько станет, - успокоил теперь еще и речью мальчика Батанушко.
И ему икотой (как называл «да», сказанное на американский лад, домашний дух) отозвался Пашка, однако моментально поправившись, произнес:
- Хорошо, буду повторять за тобой. Ты только не забудь сказать, что надо. Не хочу, чтобы меня в воду утащили. Она сейчас холодная, - и поддерживая собственную речь, мальчишечка поежился, так как сырость в сочетание с темнотой казалось ему какой-то холодной, вроде сейчас был не последний день весны, а, прямо-таки, осень.
- Дык они ж добрые, не суровые як Дворовой, - вступил в разговор Запечник и сам гулко захмыкал. – Берегиня, то дух, покровитель, кой бережет людей и домашний очаг, бытие… Отваживают от людей они усяку нечисть, и сопутствуют ратникам у сечи. Инолды в берегинь оборачивались, опосля почину, души жён кои при жизти были-бытовали знахарками, да много чад имали.
- А зачем же тогда в воду утягивают? – несогласно спросил Павлик. Но так и не получил ответа, потому что кругом них стало как-то махом мрачно. Деревья мощные в обхвате, кажется, надвинулись со всех сторон, а почву густо заполонили невысокий кустарник, опавшие ветви и поваленные стволы, тем будто сжав само пространство в лесу. Пролегающая по земле узкая тропка, по которой сейчас шли, была сухой, точно ее не коснулась ни одна капля ранее прошедшего дождя, лишь похрустывали под ногами, опавшие на нее и уже высохшие листы, хвоинки да совсем тонкие веточки. Хотя более крупные ветви, как и поваленные стволы, и редко встречающиеся камни, окутанные зелеными мхами, в сияние откидываемым домовым просматривались по обеим сторонам от лесной стежки. Запах копаной почвы здесь перемешивался с кислым привкусом хвои и горечью дымка, будто где-то горящего костра. А сам воздух тут был каким-то тяжелым, переполненным волглостью, а потому порой висящим в виде капель на длинных волосатых нитях лишайников, пристроившихся на ветвях деревьев, и в ночи едва позвякивающих, наподобие колокольчиков. Скрипу шагов и шуршанию листвы да веток, глухому уханью сов немного погодя стала подпевать звучащая единой нотой струна больно какая-то скрипящая. Сама тропа ощутимо шла под уклон, точно духи и мальчик спускались с возвышения. И кругом с каждым шагом становилось все мрачнее, серость полностью исчезнув, заместилась непроглядной тьмой, сомкнувшей не только небосвод, но вскоре и сами деревья, кусты, а погодя и лесную стежку. И тотчас к бренчанию струны добавился какой-то далекий окрик человеческого голоса.
- Люди? – негромко спросил Пашка и обернулся, однако и позади, также как и впереди, лес не просматривался, сокрытый стволами деревьев, больше напоминающих каких-то могучих великанов поставленных тут на охрану.
- Духи, - также тихо отозвался Батанушко, и мальчику показалось, голос его дрогнул, как и наблюдаемо качнулась голова, ссыпав с волосков отдельные голубые крапинки света вниз прямо на материю его цветастого жилета. – На горе шумит, под горой молчит, - вновь заговорил домовой, явно загадывая загадку. Впрочем, не дожидаясь ответа, пояснил сам, - сие гай. Гай он лежма лежит на ополье, поелику и звуки тамоди далеконько разносются.
Очевидно, Батанушко это говорил, чтобы успокоить мальчишечку испуганно озирающегося, мысленно ругающего себя за этот поход, словно позабывшего напрочь, что всегда подражал Дракину-Непобедимому, герою мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум». Однако подражал он или замещал Дракина только в игре, сидя в теплой уютной комнате, на мягком стуле и наблюдая за всем с другой стороны экрана монитора. Лишь тогда он был смелым и геройски исполнял любые поручения. А в жизни…
В жизни все оказалось таким явным, пугающим. И темный, плотный лес, в котором на охрану поставили деревьев великанов, и неведомые духи, где-то перебирающие струны музыкального инструмента и переговаривающиеся. Все было иным, не виртуальным, а настоящим, где могли защекотать, утащить под воду, без возможности вновь вернуться к жизни и новым более успешным приключениям. Поэтому Пашка основательно струхнул, а когда на ближайшем дереве кто-то шумно захлопал крыльями, и из глубины леса послышался раскатистый свист, и вовсе в голос закричал, да срыву прыгнув вперед, прямо-таки, наскочил на Запечника, чуть было, не сбив с него шапку-ушанку.
- Чё гамишь? – недовольно произнес в сторону мальца дружочек домового, в свою очередь, отскочив от него вправо. И тотчас остановившись, обернулся, с укором оглядев Павлика с головы до ног и сдержав взгляд на его кроссовках обильно заляпанных грязью. И тот же миг остановился Батанушко, а Павел моментально свернув крик, также застыл на месте, широко открыв рот и, пожалуй, что перестав моргать. А все потому как шумное хлопанье крыльев внезапно сменилось на плотную тишину, в которой утихли даже лягушки и хруст лесной подстилки под ногами.
Впереди же, по обеим сторонам от тропы, два дерева, тесно сомкнувшие между собой кроны, неожиданно качнули ветвями, раздвигая их, и с тем образовывая более обширное пространство, схожее с небольшой круглой полянкой в середине, которой рос, прямо-таки, огромный дуб. Крона этого дуба подпирала сам серый небосвод, и, шевеля каждой веткой, ровно цепляла на себя волокнистые облака. Которые в свою очередь, тончайшими нитями закручиваясь по спирали, спускались вниз, кружа на своих кончиках бело-зеленые крупные цветы. Подобные розам лепестки тех цветов слегка светились, и, соприкасаясь с воздухом, иссякали крошечные, розовые огоньки. Едва колеблющиеся, огоньки плыли возле нитей и цветов, перемещаясь не только вниз, но и вверх, и в стороны созидая нечто напоминающее гардинное полотно, на белой плотной материи которой поместились зеленые стебли и белые розы. Еще чуть-чуть и сама гардина качнулась вперед-назад теперь уже всем созданным полотнищем, будто отделяя от духов и Павла ствол дерева. Впрочем, опять же продолжая являть крону дуба с отдельными ветвями. Пряно-мускатный запах наполнил пространство полянки, когда нарушая возникшую тишину, обернувшийся Батанушко все с тем же волнением (как понял мальчик) голоса, сказал:
- Сие кудесничают русалки. Вишь як дивно усё увили.
- Ага, - заворожено отозвался Пашка и глубоко вздохнул, так как ему показалось, что из-за гардины долетает аромат печеных ватрушек.
- Ни чё токмо не пужайси, - дополнил хозяин дома и для верности слов кивнул, таким образом, успокаивая мальца. Он еще медлил совсем чуть-чуть, а после торопливо направился к дубу, и, остановившись напротив гардины, выставив правую руку вперед, поклонился. Да так низко, задев не только пальцами выставленной руки землю, но и огладив ее свесившимися вниз волосами, бородой и усами. Батанушко еще толком не выпрямился, как уже заговорил:
- Здравия усей часной братчине, чай, мы пожаловали к вам на посиделки, - и вновь поклонился, да не успел коснуться земли, как гардина легонечко колыхнулась. Ближайший из цветков неожиданно затрепетал лепестками и с тем ссыпал со своей поверхности множество огоньков, которые собственным полетом вроде обрисовали небольшой такой круг, да разом все вспыхнули. Их наблюдаемое пламя и негромкое пощелкивание длилось не долго, степенно набираясь мощи, а потом также резко принялось сходиться в единую точку и с тем впитывать в себя или, все-таки, сжигать само полотнище гардины. Поэтому когда огоньки сместились в одну точку, да словно свернули и ее саму по спирали, рывком потухнув, на гардине оказалась большущая, черная дыра, подобная лазу. Батанушко уже испрямившись, повернул в сторону стоящего позади него Запечника и Павлика голову, и наблюдаемо для последнего кивнул. Только после этого он приподнял ногу, и, переступив через остатки гардинного полотна, все еще плотного и соприкасающегося с землей, пролез сквозь дыру.
- Тока не гамь, больче, - глухо дыхнул Запечник, и, сойдя с места, направился к лазу в полотне, разом нырнув в него, не только головой увенчанной шапкой, но и всем телом. И как до этого и Батанушко, ровно пропав в черной дыре. А мальчик, взволнованно передернув плечами, вроде качнув на них страх, поспешил за духами. Впрочем, чтобы проникнуть в лаз, Павлу пришлось низко склонить голову, выгнуть спину да в таком несколько скрюченном состоянии приподнять сначала одну, потом другую ногу, переступая через полотно. Теребящиеся, как нити, потоки яркого зеленого света, нежданно-негаданно возникнув во тьме дыры, огладили голову мальчика. Коснулись колеблющимися кончиками его кожи, волос, глаз, губ и заскочили в ноздри пряным ароматом. Еще пару шажочков в тех ослепительных световых потоках и Пашка, закрыл ослепшие от света глаза, да невольно выпрямился.
Теплота дневного и уже по-летнему жаркого солнышка махом окутали мальчугана со всех сторон, он сделал еще один шаг вперед…И тотчас услышал нежный девичий смех, перезвон колокольчиков и бренчание струны какого-то музыкального инструмента, шорох, хруст и даже плеск воды. А в лицо Павлика нежно подул ветерок, будто поманивший открыть глаза, да вместе с тем действием явив перед ним небольшую прогалину, поросшую короткой травушкой, которую с двух сторон окружали невысокие деревца, а впереди ограничивало озеро. Его ровная с голубым отливом вода, кажется, удерживала в центре своем за кончик серебристый серп месяца, иным концом подпирающего небо. Огромный с зубренным, точно нарочно наточенным перед покосом, краем месяц своим переливающимся полотном отражался от самой озерной воды, откидывая вперед, в направлении полянки, приглушенный голубоватый свет и казался нарисованным. И хотя темно-синий небосвод с едва проступающей россыпью звезд здесь наблюдался очищенным от дождевых облаков, свет от месяца создавал на самой полянке легкое голубое веяние. Позади мальчика и остановившихся перед ним домашних духов разместился могучий дуб, размашистой кроной и чуть теребящимися листочками поддерживающий небесный свод. Впрочем, на ветвях его с этой стороны, не наблюдалось волоконцев ли, отростков, цветов, не имелось и плотной гардины. Дуб, как могучий страж, подпирая крайние деревья, видимо, и был тем проходом на удивительную полянку, в центре которой поплясывал яркий красно-рыжий огонь, вскидывающийся от самой земли вверх, то длинные, то короткие лепестки пламени, а потом опадающего вниз отдельными мельчайшими каплями.
На самой прогалинке находилось много духов. Некоторые из них прохаживались вдоль деревьев, другие лежали на бережочке озера, третьи сидели возле костра, а иные покачивались на веревочных качелях, прикрепленных к ветвям деревьев. И это были разные духи, то высокие, то низкие, то худые, то наоборот толстые.
Павлик, лишь мельком оглядев полянку, не успев толком сосредоточить взгляд на ком-либо, почему-то сразу воззрился на ближайшее, низенькое дерево с широким в обхвате стволом. А оно, качнув редкими (двумя-тремя) ветвями, да и то пристроенными на самой вершине, неожиданно принялось поворачиваться. С тем демонстрируя на своем прямом стволе, покрытом буровато-серой корой с тонкими трещинками, точно морщинками, большущее человеческое лицо. Слегка выступающее в сравнении с самим стволом это лицо имело удлиненный с выгнутым вбок кончиком нос, широкий рот с едва приметными губами, нависающими над угловатым подбородком. Крупными и какими-то печальными были карие глаза существа, слегка прикрытые бровями и тут в виде седых мохнатых волосков. У этого духа из-под ствола выглядывали изогнутые и перетянутые корни-стопы покрытые мельчайшими корешками и комьями земли, над которыми нависали такие же корни-руки, тут, однако, имеющие и кисти, и по пять пальцев на каждой из них.
- Сие Деревянник, - озираясь и очень тихо проронил Батанушко, - дух, ведающий крепостью стволов. Вельми их ноньмо мало, понеже дерева и хворають часточко. Нетути во них былой сильности, да росту.
И Пашка легонько кивнув Деревяннику, увидел, как тот широко растянул уголки своих деревянных губ, став совсем родным, да добрым.
- А энто Лесовик, рога у негось на главе. Понеже як он правит лесной братией, - продолжил пояснять Батанушко и скосил вбок свои глазки так, что Павлик перевел взгляд с Деревянника вправо, только сейчас заметив, что там находится высокий и опять в виде деревца дух, где сучковатые ветви являли его руки и ноги. У Лесовика туловище было стволом дерева с гладкой серой корой, а голова походила на пенек и восседала на короткой шее. Сама голова, густо оплетенная зелено-бурыми лишайниками, и впрямь завершалась ветвистыми оленьими рогами. Те же лишайники замещали Лесовику бороду и усы, скрывая губы и, видимо, нос, обнаруживая только крупные карие с еле заметной желтизной глаза.
- А толь, подале хаживает Цветич, кый приглядывает за цветами в гае, - опять принялся говорить домовой, и качнул головой в сторону духов и тем, указал на полупрозрачного юношу, чью косоворотку, штаны, кожу и даже волосы усыпали разнообразных оттенков и формы цветы. – Обок него Ягоднич, кый слывет хранителем ягод, - дополнил хозяин дома и Пашка и впрямь увидел возле Цветича и вовсе юного мальчугана, чья розовая кожа и зеленые волосы, будто стебли растений, украшали зеленые ягоды малины, ежевики и земляники. Одетый в белую длинную до пят рубашку опоясанную зеленым побегом, Ягоднич, покачивая плечами, громко смеялся, и, переступая с ноги на ногу, поднимая руки вверх, выкидывал из них зеленые ягоды то ли смородины, то ли ежевики. Оставляя некоторые из них на ветвях таких же не высоких, как и он сам, трех кустах, чьи ровные веточки усеивали мягкие, зеленые листочки, на двух из которых в свою очередь поблескивали черные глазки.
- Кущаники то, духи радеющие о кусточках лесных, - продолжил свои пояснения Батанушко, и, сойдя с места под пристальным взглядом Деревянника с одной стороны и Лесовика с другой, направился к костру. – А обапол брега два дружочка замерли Птичич и Дуплич.
И мальчик, даже не спрашивая, понял, что один из них заботился о птицах, а другой о дуплах в деревьях. Оба духа выглядели старичками, не высокого такого росточка, одетые в такие же, как у Ягоднича, распашные рубашки, увитые седыми волосами и густыми пепельными бородами, с зелеными ясными и выразительными глазами. На голове Птичича находился густой зеленый травяной венок на вроде гнезда, из которого таращилась большущая, дымчато-серая сова с белым воротничком на шее и круглыми желтыми глазами. А на плече Дуплича сидел дятел, блестяще-черный, с красной шапочкой на голове и серовато-долотообразным клювом.
Впрочем, стоило только Батанушке сойти с места и вслед него отправиться Запечнику да Пашке, как на полянке не только перестали ходить и разговаривать духи, замерли качели и на них сидящие девушки, но и прекратили шевелить рыбьими хвостами те существа, которые лежали на берегу озера. И эти духи лишь в верхней своей части были людьми с голубо-прозрачными туловищами, здоровенными животами, с одутловатыми человеческими руками и лицами. Их лица имели стариковские черты, а зеленые и длинные волосы, бороды и усы, переплетали тёмно-бурые водоросли, на которых сидели крученные водные улитки. Вместо кистей и пальцев просматривались лягушачьи перепончатые лапы, а на голове у трех из них поместились большие загнутые рога быка. Наблюдались там и иные духи с более худыми да плоскими телами, и вовсе маленькие с буроватым цветом кожи. С не менее толстыми, отекшими от водицы лицами, длинными волосами, бородой и усами буро-грязного цвета, которые обматывали грудь, и несколько раз талию. Из-под волос у тех духов выглядывали короткие рожки, а на правых плечах сидели большие лягушки. Так, что глянув на них, Павлик сразу понял, что перед ним водяные.
- И не токмо, - едва слышно шепнул домовой, расслышав мысли мальчик, - Водяной, но и егойные пособники Озерный, Озерницы, Омутник и Омутницы. То жинки со мужьями, да токмо их почитай не разберешь, ужоль-ка дык схожи. - Хозяин дома миновав половину расстояния до костра и остановившись, также тихо протянул, - а днесь вторь мене.
И мальчик, на удивление сразу сообразив о чем говорит Батанушко и сам, сдержав шаг, принялся за ним повторять, впрочем, порой заменяя устаревшие слова на современные:
- Здравия вам! Русалки-сестрицы,
Красные девицы,
Велесовы соседушки,
Не загубите моей душки,
Не дайте удавиться,
А дайте домой возвратиться.
На сем вам кланяюсь.
Слово мое твердо,
Огнем не опалимо,
Водою не размовимо,
Никем не преодолимо! Гой!
Все еще плыл по полянке говорок Пашки, Батанушки и Запечника приветствующих духов леса и воды, когда огибая стоящего Деревянника, вынырнула ровно из-под его широкого в обхвате тела-ствола худенькая девушка, вобравшая в себя не только человеческие черты, но и особенности растений. Так у того духа с человеческой фигуркой, тонкой талией и небольшой грудью серый цвет кожи слегка переливался, а длинные волосы, заменяли зеленые тончайшие веточки покрытые молодыми дубовыми листочками и даже овальными желудями. И хотя девушка наблюдаемо не была одета, казалось, что она и не нага, а точно прикрыта сверху корой молодого дубочка. На ее круглом и плоском лице имелся небольшой нос, крупные бирюзовые глаза и большие, точно лепестки, красные губы. Впрочем, зеленые брови заменяли тонкие переплетенные веточки, а вместо ресниц находились листочки дуба, только в этот раз нитевидно разрезанные.
- Здравия и вам усем! – очень громко отозвалась нежным, звонким голосом девушка и поклонилась пришедшим, только не так низко как домовой, а всего-навсего кивнув. Она теперь подняла руку и приложила ладонь к груди, да словно поясняя свои действия, добавила, - сим я указываю чистоту намерений и сердечность. Реденько ноне к нам захаживают люди. А ноньмо дык бы желалось нам пособникам деда Лесовика русалам, лесницам, лесшицам и берегиням углядать девчинок, кые б нас порадовали да ветоньки берез у космы увили. Мене же кличут Дубравица абы я стерегу от лиходейства сии дерева, - и берегиня качнула головой, колыхнув своими дивными ветками-волосами на которых зашелестели листочки и словно соударялись друг с другом ближайшие желуди, издав легкий перезвон колокольчиков.
- А меня зовут Павлик, - отозвался мальчик и также в ответ кивнул Дубравице, толком то, и, не зная, как себя надо правильно вести и что делать, дабы не утащили в воду.
А с качелей уже поднимались и другие девушки, такие же тонкие, фигуристые, вроде нагие, а вроде прикрытые корой, то нежной белой с темными пестринками (как чечевички у березы), то зеленой, красноватой (как у ивы), то буро-серой, черной, трещиноватой (как у хвойных деревьев), или буро-зеленой (как у побегов растений). И тогда и волосы тех лесниц на тонких веточках теребили мягкие оливковые листочки и сережки березы; покачивали зеленые хвоинки ели; встряхивали серебристо-удлиненными, припорошенными белым пушком, листьями ивы. Вздрагивали их волосы побегами земляники, малины, ежевики и тут унизанных мелкими листочками, цветочками и ягодами, да шелковистыми травами, указывая на их обязанности, как лесшиц деревьев да опушек на которых они жили и те растения берегли.
- Сенява, энто, - вновь заговорила Дубравица, и, убрав руку от груди качнула ею вправо, указывая на подходящую к ней лесницу, - указывает она хвойными деревами в гаю. А сестрица моя Зеленица ведает ракитой, аки Русява берёзоньками, аки Земляничница за кулигу с земляникой радеет, а Дивница за ожину, Травница за муравушку… Многий нас тутоньки указывает, радеет и ведает.
Дубравица смолкла тогда, когда ее со всех сторон обступили лесницы, а одна из них и вовсе протянула руку и нежно огладила щеку мальчугана. Ее черные глаза, прямо-таки, блеснули в приглушенном голубоватом свете, правящем на полянке, точно в них качнулись крупные слезинки.
- Пашенька, чай, милый кой ты. Як мы тобе рады-радехоньки, - ласково прошептала берегиня и малец внезапно ощутил, как его рот наполнился прохладно-медовой сладостью, словно он съел конфету или выпил сладкой воды.
- Токмо вкусил березового соку, абы его тобе даровала Русява, - пояснил Батанушко и Павлик окончательно убедился, что тот слышит его мысли.
- Да, Пашенька, - с той же нежностью протянула Русява, и, сместив руку, с той же теплотой погладила мальчика по голове, прилаживая там его светло-русые волосы. – Яснее ясного мы духи слышим мысли людей, понеже ведаем, пошто прибыл у гай человек и чё сотворить жаждет. И ужоль-ка не часточко мы у гае нашем углядываем людей, абы они тутова не живут, токмо иноредь захаживают сюдытка.
И тут же на смену Русяве, слегка ее, оттолкнув от мальчугана, шагнула другая берегиня, чьи волосы вроде большущего венка венчали ярко красные ягоды земляники. Она и вовсе приобняла Павлика за плечи и так как была выше его, заглянула ему в лицо, и ее изумрудно-прозрачные глаза засмеялись вместе с пухлыми пурпурными губами. Лесшица легонько потянула мальца вправо-влево и он, переступив с ноги на ногу, вроде качнулся на веревочной качели, на которой берегине раньше качались, а в лицо ему дыхнул аромат выспевшей земляники.
- Поиграешь с нами, разлюбезный Пашенька? – спросила Земляничница, и земляничный дух теперь заполонил и рот мальчика так, что ему показалось, он прямо нырнул лицом в блюдо с этой сладкой сочной ягодой.
- Да, поиграю. А во, что? – неуверенно спросил Павлик и тотчас подумал о Дракине-Непобедимом, герое мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум». И немедля со всех сторон послышалось фырканье, хмыканье, хихиканье и даже рычанье, точно мысли мальчугана вызвали не только смех, но и явное неудовольствие духов. А стоящий, подле Пашки, Батанушко горестно вздохнул, точно его как-то сильно разобидели. Впрочем, Земляничница нежно качнула мальца вперед-назад, и с той же мягкостью своего звонкого, как песня лесной птички, голоса дополнила:
- Не-а, у Дуракина играть не будям, - и побеги-волосы на ее голове маленечко заколыхались, зашелестев листочками и качнув спелыми ягодками. – Пошто нам быть дураками, - добавила она, и прыснула смехом. И мальчик понял, лесница над ним не потешается ей лишь смешно, что он хочет играть в какого-то странного, чужеродного русским духам Дракина.
И в ту же секунду еще три берегини, обежав Дубравицу и Русяву, остановились по обе стороны от них, таким образом, образовав возле Павла и домашних духов небольшой круг. Они, всей этой малой стайкой, вытянули руки вперед и прикоснулись к мальчишечке тонкими пальчиками, принявшись поворачивать его на месте. Впрочем, пока не сильно, так что Пашка подвластный движению их пальцев и сам стал переступать с ноги на ногу, слегка разворачиваясь.
- Поиграем лучи в кулюкушки, - сказала кто-то из русалок, и малец так и не понял, то дыхнула Земляничница или, все-таки, Русява.
А посередине полянки внезапно еще ярче вспыхнул костерок, принявшись выкидывать вверх длинные тонкие ярко-красные лоскутки и ронять круглые с кулак желтые капли обратно вниз. И сидящие возле него, словно на присядках, два маленьких духа (очень такие маленькие) поднялись на короткие, толстые корешки-ноги, стопы которых напоминали еловые, бурые шишки, качнув туловищами, один-в-один, как корявые пеньки с серой корой, местами изъеденной, облупленной. Вместо голов у них находились сосновые веточки, плотно покрытые сизыми хвоинками, собранные в пучок, в глубине которых прятались крошечные зеленые глазки и корявые палочки, заменяющие им рты. В коротких веточках-руках эти духи удерживали небольшие балалайки, также покрытые серой корой, местами изъеденной, облупленной, имеющие треугольную форму и три струны. Они как-то разом тронули струны на балалайках и человеческими, басовитыми голосами запели:
- Перебоечку свову
На безмене взвешаю.
Ежели шесть пудов не вытянет –
Зарежу к Лешему! – не только скоренько наяривая на балалайках, но и залихватски приплясывая на шишках-стопах.
- Чай, приглянулось тобе, Пашенька, аки Подкустовники частушки распевают? – спросила Русява, на чуть-чуть придерживая мальчика, и, опять на него дыхнуло прохладной медовостью березового сока. Павел торопливо и согласно кивнул, и уже в следующий момент берегиня снова подтолкнула мальца. И подвластный, словно поигрывающим рукам лесшиц, едва касающихся подушечками пальцев его плеч, Пашка принялся переступать по кругу. А к мелькающим смеющимся глазам русалок, вспыхивающих бирюзовым, черным, синим светом, присоединилось не менее частое дрожание струн балалаек, их легкого бренчливого разговора. А вместе с тем уплывал куда-то в никуда страх к духам, испарилось и, кажется, окончательно желание играть в Дракина-Непобедимого, а может, все-таки, Дуракина. Легкость, будто Павлик повстречался с чем-то неповторимо светлым, добрым берегущим этот край переполняли его так, что он и сам принялся смеяться, только громко, жизнеутверждающе… Так как смеяться может лишь человек.
Эта беззаботность, как и мелькание лиц берегинь, длилась не долго, и как-то разом прекратилась. Потому как, когда у мальчика стала кружиться голова, пальцы лесшиц перестали касаться плеч его, остановив само движение. И тотчас освещающий полянку голубоватым светом, висящий над озером, месяц потух, а в след него перестали проступать в темно-синем небосводе рассыпанные бусинками звезды и даже пропал пляшущий в середине полянки костер, ровно весь свет кто-то сглотнул или выключил.
Густая плотная тьма махом окутала со всех сторон мальчугана и вместе с этим свернула и звуки. Поэтому пропали не только смех и разговоры духов, но перестали бренчать и балалайки, только заливался высоким звуком комар, летающий над головой Павла. Или все же это звучала не успевшая сразу смолкнуть струна балалайки.
А Павлик столь резко остановившись, да еще и оказавшись в темноте, потерял понимание верха и низа, потому тягостно качнувшись, да протяжно выдохнув, спросил:
- Эй! Вы где все? – так как ему показалось, духи покинули полянку, сдержав даже колыхание воды в озерке. Он еще какое-то время стоял неподвижно, а потом принялся оглядываться, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь вокруг себя, да подняв руки, ощупал пространство впереди, однако, так ничего, и, не нащупал.
- Батанушко, - теперь мальчуган зашептал, и чуточку выдохнув в легком курении серого пара, разглядел собственный нос, да и только.
- Сие кулюкушки, забава таковая, - протянул под ухом тонюсенький голосок домового, и Павлуше почудилось тот вроде как вырос. – Кады понадоба завязти очи и лавливать инаковых. А кода-ка споймаешь, гутарь его имечко, - дополнил домашний дух и слышимо для мальца хмыкнул.
- Так глаза-то не завязали, - незамедлительно отозвался Пашка и сразу развернулся, в надежде схватить Батанушку. А голос мальчишечки, набрав силы, зазвучал громко, так как он не просто теперь хорошо понимал домового, но и сам захотел поиграть в кулюкушку, и чтобы, непременно, его ловили, а не он.
- Дык тьму ж сотворили, нашто завязти очи, - глухим, низким голосом произнес, позади Павлика, Запечник, а может, кто другой и тихонечко скрипнул. И в ту же секунду сначала справа, а потом слева скрип поддержал звонкий смех берегинь, и они, так и не прекращая радости, хором сказали:
- Дядя Тарас. Хаживай по нас, не отворяй глаз.
А под ногами мальчугана кто-то слышимо ухнул, наскочил на кроссовки, снова охнул и вроде как, прицепившись за правую штанину, принялся рывками дергаться.
- Цапай, хватай, держивай! – враз и вновь со всех сторон закричали духи и Пашка, не мешкая, наклонился да схватил, что-то круглое и явно колючее. Впрочем, мальчишка не обращая внимания на ту самую колючесть, крепко ухватил духа в обнимку, и, прижав к груди, сразу выпрямил спину, радостно и громко закричав:
- Поймал!
И тотчас на недовольно сопящем, в объятиях Павла, духе ярко вспыхнули зелено-желтые огоньки и впрямь горящие на серых коротких иглах, точно высохших хвоинках. Этот приглушенный свет хоть и не озарил пространство кругом мальчика, сумел явить создание во всем его виде. Так, что Пашка в собственных руках увидел старичка маленького, худенького с вытянутым серым личиком увенчанным черным носиком, имеющим глазки-капельки, тонкий ротик с черными губками, который на спину себе натянул шубку ежа, а грудь укрыл коротким коричневым мехом. Дух, впрочем, вместо ручек и ножек имел маленькие ежиные лапки, и также, как тот зверек, слышимо фыркал и сопел. Поэтому мальчишечка не сразу смог разобрать, что в том пыхтении дух ему говорит, а когда прислушался, сумел понять:
- Ну-с и ктой я таковой? Обаче живу-поживаю со своей супружницей у опаде гая, бодрствую с вёсны до осени. Утехой нашей листочки кые мы подъяем, копошим, забавляем, важиваем хороводы и пеим. Сродники мы Лешего, хозяина гая, рачителя зверья и птиц, приглядывающего за деревами и кустами.
- Ты еж, - неуверенно произнес Павлик, впрочем, осознавая, что перед ним явно не зверек, а какой-то дух.
- Опозналси ты, - немедля и снова засопев, точь-в-точь, как еж, протянул дух. – Величают мене аки и супружницу мою дед да баба Лесавки, - дополнил дух и зелено-желтые огоньки, венчающие его серые, короткие иглы разом потухли. Но лишь затем, чтоб в шаге от мальчугана вспыхнули на похожем создании, опять же напоминающем серым личиком старичка с шубкой ежа на спине и в длинной до земли красной юбчонке, скрывающей ежиные лапки. Очевидно, та самая бабушка Лесавка легонечко кивнула и скосила черные глазики вправо, где также моментально зелено-желтые огоньки плотно обсыпали их внучка Лешего, ростом, пожалуй, что с Павла.
Впрочем, про этого духа, хозяина леса, было сложно сказать внучок Лесавок. Так как в понимании того самого внучка он никоим образом не выглядел. Леший созерцался стариком, худым и ровно изможденным, а может давно не евшим, поэтому его посеревшую кожу на лице и руках избороздили морщины, пролегшие как вдоль, так и поперек лба, да щек. Из серо-зеленых, перепутанных волос выглядывали листочки, хвоинки и даже небольшие веточки. Такими же путанными были длинная борода и усы хозяина леса, скрывающие рот, подбородок, и, саму шею, потому, казалось, Леший поднял свои худые плечи к голове, таким образом, скрыв ее. Не просматривались на лице духа брови и ресницы, точно он их обрил, а сучковатый нос и крупные зеленые глаза навыкате ярко светились. Одет был хозяин леса в длиннополый, синий кафтан, и тут какой-то старый, потертый, и даже с большущей дырой на груди, перетянутый по талии красным, тканым кушаком.
- Завсегда мене от дел отзывают, - недовольно пропыхтел Леший и передернул плечами, ссыпав с волос, бороды и материи кафтана зелено-желтые огоньки вниз, потому он сразу потух, как и его бабушка Лесавка. А в наступившей плотной темноте в руках Пашки дедушка Лесавка ершисто дернулся, точно уткнув в его ладони свои маленькие колючие хвоинки. И мальчик того не ожидая разжал руки выпуская из них духа. Дедушка Лесавка, кажись, еще не долетел до земли, как довольно громко для такой махи, крикнул:
- Опозналси ты! А поелику… Дядя Тарас. Хаживай по нас, не отворяй глаз.
И тотчас из темноты послышались смешки и шушуканье, шорох и топот, словно подле Павла находились не духи, а, прямо-таки, слоны. Мальчуган еще немного медлил, а после вытянул руки вперед, и, сойдя с места, принялся ощупывать пространство вокруг себя, наверняка чувствуя, что вот-вот и поймает кого из духов. А в царящей тьме к перешептыванию и вздохам прибавлялось шебуршание чего-то громоздкого под ногами. Корявые руки, пальцы подталкивали Пашку в спину, ощупывали плечи, хватали за волосы, нанизываясь на отдельные их прядки.
Впрочем, стоило только мальчику развернуться, чтобы схватить те корявые руки, пальцы, как он натыкался лишь на кривые ветви и покрывающие их листочки да хвоинки. А кругом движение воздуха нагнеталось и отзывалось чуть свистящим дуновением в его ушах да повизгиванием чего-то, что с очевидностью подминали в темноте. И все время, казалось, Павлу это духи над ним потешаются, и веточки унизанные хвоинками да листочками, мгновенно застывающими, все руки да пальцы их. А когда возле правого уха кто-то и вовсе прыснув смехом, аукнул, а возле левого звонко хлопнули в ладоши, да иной такой же громкий хлопок отозвался сразу впереди и сзади, мальчишечка остановился.
Остановился и замер, стараясь различить на слух где, кто, находится….
И в той непроницаемой тьме, где, кажется, и сам звук чудился приглушенным, совсем рядышком, точно в шаге от Павла, слышимо хрустнула ветка. А после также глухо с нее, видимо, сорвалось, что-то громоздкое и, рассекая воздух, вызывая легкий свист, полетело вниз на землю. Впрочем, оно так и не успело упасть, когда Павлик рывком шагнул в сторону и, одновременно, присев, поймал в вытянутые руки здоровенный, мягкий ком ваты. Да все еще не поднимаясь с присядок, огладил ком, приходя к мысли, что поймал или нашел всего только кочку мха.
- Ну-с и ктой я таковой? – чуть слышно подпискнул дух и ощутимо шевельнулся, огладив пальцы мальца тонкими и мягкими на ощупь стебельками.
- Не знаю, - также негромко отозвался Паша, пожимая плечами, потому как и вовсе ничего не знал о лесных духах, кроме того, что уже услышал от Батанушки.
- А чё тобе ворошу? – снова спросил дух, пожалуй, стараясь помочь мальчику, или, все-таки, подсказывая, так как в след сказанного, что-то очень тихо шепнул. Впрочем, Павел кроме шелеста тонких стебельков ничего не сумел уловить.
- Не должно подшептывать? – откуда-то слева раздался трескучий, глухой голос и по плечу мальчугана неожиданно что-то просквозило, ровно ухватывая материю олимпийки и потянув ее вверх, и тем, заставляя подняться с присядок.
- Вроде мох, - также тихонько отозвался Павлик, и, поднявшись с корточек, приблизил к лицу духа, пытаясь хотя бы его разглядеть. Однако густой мрак схожий с туманными испарениями того не позволяла ему сделать.
- Ужоль-ка, - протянул прямо в нос мальчишечке дух и тотчас его два глаза ярко вспыхнули множеством мельчайших огоньков, точно нагнанных друг к другу. А крохотная болотная изморозь засияла на его маленькой голове поросшей ярко-зелеными, короткими волосками приглаженными и зачесанными налево. По виду, будто крепенький старичок, дух на ощупь имел мягкое тело, покрытое короткими изумрудными стебельками и еще более мелкими листочками, покрывающими не только его лицо, маленькие ножки, и стопы на них, но даже ладошки. На лице старичка наблюдались не только два глазика, но и одутловатый нос который удлиненным кончиком цеплялся за пухлые болотные губы. Одет он был в белую длинную дубленку мехом внутрь с большим отложным воротником, которую запахнув направо, застегнул на небольшие крючки.
- Моховой я, - принялся пояснять о себе дух и закачал головой, - обитаю у мари. И позорути, абы не сбирали в неурочное веремя ягоды. Ужоль-ка тады як могу и покарать, закружить путника в гаю и яснее ясного завесть его у топи болот. Обаче я токма грозен, но, никоим побытом, не буду человека губить, опосля дозволю ухаживать домой.
- А… - протянул мальчик, и прерывисто вздохнул, поражаясь как такая кроха, едва поместившаяся в его руках, может загнать человека в болота. А Моховик внезапно потушил изморозь на своем тельце, и, выскользнув из рук Павлика каким-то податливым склизким лизуном, с особым хлюпом свалился вниз, напоследок аукнув и звонко хлопнув в ладоши. А из наступившей темноты кто-то глухим, поскрипывающим голосом, сказал:
- Опозналси ты! Понеже… Дядя Тарас. Хаживай по нас, не отворяй глаз.
И Пашка, не мешкая, шагнул вправо, да вытянув руку в сторону, где слышимо кто-то хихикал и шебуршал, словно сворачивая из бумаги рулон, ухватил пальцами тонкую веточку. И зажав ее в ладони, резко дернул на себя, да только веточка неожиданно сама вырвалась из хватки, оставив в пальцах Павлика лишь несколько хвоинок. А в левую ногу мальчугана кто-то врезался, и немедля обхватив маленькими ручками лодыжку, крепко к ней прижался, да принялся протяжно и очень тоскливо вздыхать. Белая капель света на духе вспыхнула без всякого предупреждения и тем ослепила глаза мальчишечки, несмотря на то, что тот был маханьким, а ручки его и вовсе наблюдались тоненькими веточками с узкими запястьями и тремя пальчиками на каждом. Овальной формы тельце духа, густо поросшее белой гладкой и очень даже длинной шерсткой, подпирали две костлявые сероватые стопы. А на треугольном личике, располагающемся посередине туловища, с носиком пипкой и маленьким ротиком, созерцались два большущих карих глаза, точно и не имеющих зрачка да белка. И это были такие печальные глазки, ровно переполнившиеся слезинками, поэтому слегка переливающиеся в темноте. Губки духа внезапно чуточку задрожали, открылись, образовав маленькую, но довольно глубокую дырочку из которой, со слышимой горестью, раздалось:
- Пошто? Пошто мене Хуху не ловют… Мене Хуху, духа лесной таины…
- Цыц! Т-с! – послышались недовольные возгласы существ со всех сторон, желающих с очевидностью сомкнуть рот Хухе и потушить его сияние. А кругом Павлика нескрываемо громко раздался шорох, скрип, хруст и даже кряхтение. И хотя Хуха продолжал сиять белыми огоньками, сопеть и даже всхлипывать, точно собираясь вскоре совсем разреветься, из царящей кругом темноты донесся девичий голос сказавший:
- Дядя Тарас…
Да только Пашка не дал договорить духу, и, оглянувшись, понимая, что те над ним все же подсмеиваются, произнес, вкладывая в голос обидчивые нотки:
- Не буду больше играть я в вашего Тараса. Это не честно. Я же не виноват, что не знаю, как вас зовут. Об этом в книгах не пишут, в школе не говорят, и даже родители мне о том не рассказывали.
Павел даже шмыгнул носом, не то, чтобы помышляя зареветь, просто подтягивая мокроту, проступившую в нем. И тот же миг впереди него вспыхнул голубоватым светом висящий в темно-синем небосводе с зазубренным концом серп-месяц, осветивший не только воду озера под ним, но и полянку голубым веянием. Эту небольшую прогалинку все также окружали низенькие деревца, и могучий дуб, размашистой кроной и чуть теребящимися листочками поддерживающий небо. Впрочем, на полянке не наблюдалось ни костра, ни каких духов, точно они ее как-то разом покинули.
- Тогды будям в инаковую игру играть, дабы тобе поведать о нас, о духах, - внезапно раздался посмеивающийся девичий голос, точно желающий и вовсе запеть, уж так звучал он высоко, прилетев, кажется, с ветвей дуба. – Инаковую, кою величают ворабей.
- Как величают? – переспросил мальчик, однако, ему не ответили, так как в двух шагах от него появился костерок, и, вспыхнув, прямо-таки, забурчав, закипев, начал плескать вверх длинные, скрученные по спирали лоскуты пламени. А по правую от костерка сторону ближайшие дерева, сомкнув свой строй, ершисто выпучили вперед сучковатые ветви став созерцаться непроходимой чащей. Тут и подлесок мгновенно поднялся частыми рядами кустарников, да кустов обвив стволы деревьев и ветви плетущимися растениями, увенчанными серыми бородами лишайника, сгустками бурого мха, заслонившими и саму землю.
- Чив! Чив! Сиживал ворабей идей-то и слетети во густую гущину, - слышимо выкрикнул кто-то из возникшей чащобы. И на одной из сучковатых веток неожиданно блеснули крупные желтые глаза с удивительными продолговатыми черными зрачками да трескучий, словно перемалывающий веточки, голос протянул, - чив! Чив! Я пуща густая, духом Пущевиком мене величают. Владыка я чащоб и буреломов, берегу их от пожарищ и хаживания пришлых.
И немедля из стоявшей чащи выбираясь из накренившегося на бок ствола дерева явился кряжистый низкий старик, обмотанный какой-то рваной серой тряпкой с косматыми зелеными волосами и бородой, узким личиком, на котором проступали ранее виденные мальцом желтые глаза да, прямо-таки, крючок вместо носа. Руки и ноги у духа были сучковатыми ветвями, а на голове сидела белая из длинношерстного меха шапка, вроде папахи.
- Чив! Чив! – трескуче продолжил Пущевик, - сиживал ворабей во густой пуще слетети на гриб.
И тут же в шаге не более от Пашки решительно вспухла земля, да слышимо хрустнув, надломилась. А из образовавшейся щели, принявшейся пускать трещины во все стороны, выгреблась, стряхивая с себя комья почвы и надломившиеся травинки огромная, пожалуй, что полуметровая, выпуклая шапка. В голубоватом веянии, отбрасываемом опирающимся о водную гладь озера одним концом месяцем, смотрящейся красно-коричневой и очень гладкой. Та широкая в диаметре шапка, значительно приподнявшись из трещины, качнулась из стороны в сторону, окончательно сбрасывая с себя катушки земли, а потом из-под нее послышался дребезжащий голос, проронивший:
- Чив! Чив! Я не гриб, а Грибич радеющий за грибным царством у гае. Не привечаю людей кые губять грибницы, обаче вельми отрадно, кода-ка оставляют они обапол корней деревов мене дары.
Грибич теперь вроде как вскинул кверху свою шляпу, и тотчас из трещины в почве показалась его толстая ножка. Суженная посередине с утолщением у основания, она точно переливалась серебристо белым цветом кожицы, а в середочке ее созерцались два красных глаза, короткий сучок-нос да узкий, будто щель, рот. Две тонкие ветви-руки отходили от уголков рта и покачивались, шевелили сучками-пальчиками.
- Чив! Чив! – протянул дребезжащим голосом Грибич, слегка наклонив свою большущую шапку на сторону, - сиживал ворабей на грибе слетети в огонь.
И тот же миг лепестки пламени костра и вовсе тягучими потоками всколыхнулись вверх, ровно струи воды, только текущей вспять земле, а в них заплясали, закружили мельчайшие, багряные капли, к удивлению имеющие не только крошечные ручки, ножки, но и головки, где теребились паутинчатые волоски. Это множество искорок словно сложилось (и тут снизу вверх) в единое существо, напоминающее человека, ростом, пожалуй, что даже выше Батанушки. Впрочем, все также в виде колеблющихся лепестков пламени наблюдалась его длинная до земли распашная книзу рубашка, лежащие волнами волосы, борода, усы и даже лицо, на котором были заметны ясные карие глаза и небольшой курносый нос. Огненный дух поднял руку вверх и из четко проступивших пяти пальцев вниз полетели крошечные горящие капли. Рука легонечко качнулась вправо-влево, всколыхнув вокруг себя невысокие лепестки пламени, отчего стало казаться, само существо стоит в пенных волнах моря, только огненного.
- Чив! Чив! – словно в треске горящего дерева послышался низкий голос, - духи мы полымя. Огневиками нас кличут, абы кажный морг мениваем мы сей образ, як не повсечастен и сам огнь.
И тотчас от рубашки, волос, лица и даже поднятой руки Огневика в разные стороны полыхнули потоки красного с пурпурными искрами внутри пламени, разорвав единый образ духа. И он, распавшись на множество лопастных листков, затрепетавших в воздухе, пыхнул от себя густой жар. Легчайшее шебуршание сейчас наполнило пространство вокруг костра так, вроде сидевшие возле него и невидимые для мальчика духи сразу отклонились оттого жара, а стоявшие невдалеке березки, сосенки и ивы рывком, приподняв, отклонили вправо свои веточки. Лопастные горящие лепестки медленно стали лететь вниз, а их в свою очередь принялись подхватывать на кончики узкие струи огня, когда весь тот срок, стоявший возле Пашки, дух, прижимающийся к его ноге, плаксиво заголосил:
- Хуха! Хуха я! Пошто мене Хуху, духа лесной таины никито в забаву не брати? Пошто?
- Цыц! Т-с! – послышались недовольные возгласы существ со всех сторон, желающих сомкнуть рот такому плаксивому Хухе. А мальчишечка, опустив взгляд на духа лесной тайны, вновь увидел его два крупных карих глаза, точно и не имеющих зрачка и белка, да переполненных слезами, чьи объемные прозрачные капельки, покачиваясь, желали выскользнуть из уголков глазниц.
- Усё то ты, Хуха завсегда нудишь, - дополнил Батанушкин голос, и сам он весь внезапно проявился справа от мальца, недовольно качнув головой. А вслед него и иные духи, не только те которые шыкали на Хуху, но и молчавшие, принялись опять же сразу показываться стоящими на полянке, лежащими на бережочке и даже сидящими у костра. Пламя разом осело вниз и едва запуршило искорками около земли, не прижигая на ней даже малого стебелька травушки.
- Йдем, - демонстративно оправляя на себе цветастую жилетку, заложив указательные пальчики в прорезные карманы на нем и слегка их оттягивая, сказал Батанушко, - ежели больче забавляться не желаешь, - определенно обращаясь к мальчугану.
Он теперь вроде как приосанился, да сойдя с места, наблюдаемо для Павлика направился к костру, а вслед него, сдвинув на сторону мохнатую шапку-ушанку и явив правое с острым кончиком ухо, тронулся и Запечник.
- Пошто мене никито не зрит? – негромко, хотя вместе с тем все также плаксиво, спросил Хуха, расплетая ручонки и выпуская из объятий ногу мальчика, очевидно, разрешая ему идти вслед домашних духов.
- Я вижу, - по-теплому отозвался Пашка и улыбнулся такому маленькому и больно обиженному кем-то духу лесной тайны.
А стоящие возле костра два духа, Подкустовника, вновь тряхнули в руках балалайки, и, тронув струны на них, басовито запели так, что корявые палочки, поместившиеся на сосновых веточках заменяющих им головы, принялись, покачиваясь, изгибаться:
- Вода льется, вода льется
Вода льется, сочится
Хорошо у нас живется
Уезжать не хочется.
Они все также приплясывали на своих ножках, притоптывая шишками-стопами, а их крошечные зеленые глазки, закатившиеся за сизые хвоинки покрывающие ветки-головы, ярко вспыхивали, точно перемигиваясь. Подкустовники еще толком не успели допеть, как из-за ствола дерева, расположившегося по правую сторону, на пространство между костром и все пока еще стоящим Пашей выпорхнула берегиня с тонкой талией и небольшой грудью. Цвет кожи лесницы красноватый, переливающийся, ровно то кора ивы, прикрыла ее наготу. Длинные, зеленые волосы были увиты серебристо-удлиненными листочками, припорошенными белым пушком, а на ее круглом и плоском лице имелся небольшой нос, крупные серые глаза и большие, как лепестки, красные губы. Едва качнув собственными волосами, точно гибкими веточками, Зеленица подперла руками свои округлые бока и нежным девичьим голосом запела:
- Сыграй, Ваня, да разливного,
Ах! для мово сердца больного, - и короткие те строчки начинающейся песни были наполнены такой тягостью и страданиями, словно потерянной любви и даже самой жизни.
И немедля Деревянник (дух напоминающий низенькое дерево с широким в обхвате стволом, на котором поместилось старческое человеческое лицо) стоявший слева от Павла маленечко качнул ветвями, пристроенными на вершине ствола, да развернувшись в сторону медленно идущей берегини не менее страдающим хриплым басом, отозвался:
- Ох! болит сердце не от боли,
Да от несчастной от любови.
А Подкустовники внезапно изменили игру на балалайках и струны на них теперь перестали бряцать, а ровно заплакали в унисон поющим голосам. Зеленица качнула головой, и вместе с тем поплыли по воздуху ее волосы, затрепетали на них серебристые припорошенные пушком листочки. Она выступила, как раз на середину промежутка между костром и мальчиком да покачивая бедрами и плечами, плавно взмахивая руками, принялась не столько даже плясать, сколько вроде плыть по кругу, с болью в голосе запев:
- Завлекали мене двое:
Один – Ваня, иной – Коля.
- Сие страдания, таковые краткие писни, дюже купавые, - пояснил для Павлика, буркнувший, Запечник, даже не оглянувшись. Он до этого шедший вслед Батанушки как-то сразу остановился, наверно испугавшись, что танцующая Зеленица сначала налетит на его дружочка, а потом и на него.
- Перестань, милка, хвалиться,
Я на иной ряшил жёниться, - поддержал пение лесшицы Деревянник, и, притопнул выглядывающими из-под ствола-туловища корнями-стопами, ссыпав с покрывающих их тончайших корешков крохотные комочки земли, да качнул корнями-руками, словно намереваясь и сам заплясать. Да только его опережая, в пляс вступил Батанушко. Он, дождавшись, когда Зеленица дойдет до него, внезапно очень резво прыгнул вверх, пожалуй, желая дотронуться собственной головой до ее веточек-волосиков. А лишь приземлившись, яростно топнул по земле правым сапожком и развел руки в стороны, словно намереваясь обнять берегиню. Впрочем, так и не обняв, закинул руки за спину, выпучил вперед грудь и резко присел, но только затем, чтобы в следующий момент вновь выпрыгнув вверх, приземлиться на обе ноги. Кажется, Батанушко ни разу не повторил фигуру танца, и если Зеленица мелко-мелко шагая, будто семеня, двигаясь по кругу, всего-навсего покачивала собственными плечами, бедрами и волосами. То домовой крутился вокруг нее на присядках, вскидывая вперед ноги, похлопывал себя по ляжкам, рукоплескал, и, всяк миг вроде желал ее поймать и прижать к себе.
Хозяин дома с лесницей так разошлись, что перестали слышаться страдания, а струны балалаек, прямо-таки, визжали от радости и веселья. Потому, наверно, замерли духи, присутствующие на полянке, и, удивляясь способностям домового и берегини во все глаза, широко улыбаясь, наблюдал за танцем Пашка.
Однако неожиданно каханьям и развеселому пению музыкального русского инструмента добавился ужасающе громкий, хриплый крик, точно кого-то убивали. Он, этот хрипящий ор, моментально сдержал пляс Батанушки и Зеленицы, оборвал бренчанье балалаек так, что и они, смолкнув, лишь напоследок вроде гавкнули.

Конец первой части третьей истории.
г. Краснодар, октябрь - ноябрь 2017г.







История третья. Чародейная ночь седмицы. Часть вторая.
Ужасающе громкий, хриплый крик, точно кого-то убивали, все еще продолжал отлетать от стволов деревьев и водицы озера на полянке. И ровно окутывал самих духов находящихся на небольшой прогалине, поросшей короткой травушкой, окруженной с двух сторон невысокими деревцами, а впереди озером. Ровная с голубым отливом вода озера в центр которого воткнулся одним своим кончиком, висящий на темно-синим небе огромный с зубренным краем, серебристый месяц, откидывающий в направлении полянки приглушенный свет, создавал кругом легкое веяние света.
Духи до этого прохаживающиеся возле деревьев, лежащие на бережочке, сидевшие возле костра, покачивающиеся на веревочных качелях и танцующие на свободном пространстве полянки как-то разом замерли, будто превратившись в голубовато-прозрачные тени. И Пашка, приметив тот очевидный испуг существ, и сам напряженно застыл, а после рывком обернулся, услышав позади себя визгливый шорох. Впрочем, позади него ничего кроме могучего дуба с размашистой кроной и теребящимися листочками, которыми он вроде поддерживал небеса, да располагающихся на их ночном фоне россыпи мельчайших, иссера-матовых звезд, ничего более не наблюдалось.
Внезапно кто-то легонечко тронул левую ногу мальчика, словно корябнув несмотря на материю спортивных штанов. И Павлик, торопливо опустив взгляд вниз, увидел все еще стоящего возле него, и теперь едва придерживающегося за штанину своими тоненькими, как веточки ручками с тремя пальчиками маленького духа лесной тайны. Его овальной формы тельце, густо поросшее белой гладкой и очень даже длинной шерсткой, подпирали две костлявые сероватые стопы, а с треугольного личика с носиком пипкой и маленьким ротиком тоскливо смотрели два крупных карих глаза, не имеющих зрачка и белка. Тончайшие губки Хухи мелко-мелко задрожали, точно его дотоль поколотили, и из образовавшейся маленькой дырочки, послышалось:
- Чай на водыку взирай, - сам дух немножко качнулся в сторону озера, переступив с ноги на ногу. И тотчас не менее громкий крик с каким-то обезумившим скрипом внутри прокатился по прогалинке, вроде кого-то рвали на части. И мальчишечка, следуя указанию Хухи, торопливо дернул взгляд в сторону озера, мельком приметив, что если ранее духи лишь созерцались голубовато-прозрачными тенями, то теперь будто испарились, а на их месте появились покачивающиеся тонкие деревца ивы, березы, дуба, или приземистые кустарники, кусты, вспухшие кочки земли. Только продолжал плясать посередине полянки яркий красно-рыжий огонь, вскидывающий от самой земли вверх, то длинные, то короткие лепестки пламени, которые в свою очередь опадали вниз мельчайшими каплями. С берега озера пропали все водяные духи, те самые которых в свой срок Батанушко указал, как «Водяной, и егойные пособники Озерный, Озерницы, Омутник и Омутницы, жинки со мужьями». А в пространстве между Павликом и костерком, где ранее так красиво и самозабвенно танцевал Батанушко и Зеленица, не наблюдалось ни одного, ни другой лишь покачивала своими гибкими, тонкими веточками ива, чуть шелестя серебристо-удлиненными листочками, припорошенными белым пушком.
Внезапно на поверхности озера как раз там, где воткнулся в воду одним концом месяц, появилась малая рябь, вроде кто-то вынырнул. Еще чуточку она колыхалась на одном месте, а после, двинувшись вперед, принялась впитывать в себя приглушенный голубой свет, формируя из него узкую тропу, которая, дотянувшись до берега, вместе с рябью воткнулась в его песочную гладь.
- Что это? – спросил Павлик направляя вопрос к все еще стоящему возле его ноги в своем явном образе Хухе. – Опять игра? – дополнил он свою речь новым вопросом, и краем глаза заметил, как вновь переступил с ноги на ногу дух лесной тайны, впрочем, так ничего, и, не поясняя, лишь крепче сжал материю его штанины. А световая дорожка, самую чуточку задрожав, неожиданно приподняла собственную серединочку, став похожа на выгнувшийся дугой мост. И тот же миг хрипящему крику, завершившемуся высоко звучащим визгом, отозвались, плюхнув прямо из поверхности светового мостика, несколько пухлых с кулак белых комка. Они, как маленькие облачка ваты, приподнявшись вверх, качнулись вправо-влево, и стали очень медленно увеличиваться в размерах, словно наполняться воздухом. А когда комки достигли формы футбольного мяча, из самого высокого места световой полосы, разрывая ее на части, вылезла треугольная голова существа, поросшая черной, как уголь короткой жесткой шерстью. На выступающей звериной мордочке которой (покрытой множеством глубоких рубчиков, трещинок и ямочек) едва просматривались горящие красным светом глаза, пожалуй, что три, а может даже четыре да длинный, точно шишак нос. Небольших три шишака также покрывали и его голову. Существо внезапно крутнуло носом по кругу, блеснуло огнями собственных глаз, и, дернувшись вверх, вырвало из полосы света руки, похожие на людские, только и тут черные, волосатые да покрытые множеством маленьких шишаков. С той же стремительностью оно выкинуло правую руку вперед, сжало кулак (мало чем отличимый от шишаков его покрывающих) явно выставив его в сторону мальчика. Отчего, кажется, и сам до тех пор пляшущий огонь в костре присев, прижался к земле, схоронив в короткой травушке остатки своих красных лепестков.
Существо наблюдаемо дернуло вверх головой и вместе с тем вроде вырвало из поверхности моста собственное тело, черное и покрытое шишаками, а с ним и огромного черного пса с длинными ногами и такой же кудлатой шерстью да высокими стоячими ушами. Желтые глаза собаки ярко вспыхнули на черной узкой морде, а из открытой пасти, пузырясь, вылетала кроваво-белая слюна. Еще чуточку они оба находились в застывшем состоянии, а после, также резко пес сошел с места и огромными прыжками понесся в сторону берега. И тотчас существо, его оседлавшее, энергично мотнуло в ту же сторону свой длинный как плеть хвост, вылезающий из его левого бока, и увенчанный на конце черным шишаком.
- Черт! Черт! Хухлик! – громко закричали со всех сторон, ровно сразу пробудившись или только проявившись из деревьев ивы, березы, дуба, или приземистых кустарников, кустов, вспухших кочек земли, духи, да моментально ринулись бежать в разных направлениях. Впрочем, частью так и не приобретя свои черты и продолжая колыхать ветвями, покачивать листвой, а, то и вовсе мотыляя шапкой-ушанкой. А скачущий большущими прыжками по поверхности световой полосы пес уже достиг бережка, и, оттолкнувшись от него, в единый миг оказался подле костра. И тотчас из воды, уже даже не из мостка (медленно принявшегося таять и распадаться на отдельные блики света) вынырнули сразу несколько, подобных Хухлику, чертей сидящих на таких же здоровущих псах. В этом случае они, немедля, сиганули на берег и громко заклацкали зубами, в желании поймать кого из духов, а потому принялись хватать стволы деревьев, дергать за веточки кустарники, вскидывать вверх комья земли.
- Черти! Хухлики! У кусты! – послышался громкий крик, верно, принадлежащий кому из берегинь, мгновенно выводя Пашку из молчаливого оцепенения так, что он торопливо шагнул назад и тут же обратил на себя внимание первого черта выскочившего из воды, крутившего головой и покачивающего шишковидным носом точно к чему-то принюхивающегося. Потому Хухлик сразу перевел взгляд своих, как оказалось четырех глаз, расположенных друг под другом по обе стороны от носа, на мальчика и с визгливым хохотом протянул:
- Малец! Щас тобе сожрем! – да стремительно мотнул в сторону Павла собственным хвостом, скинув с его конца шишак. Большущий такой шишак, оторвавшись от хвоста черта, долетел до Павлика и плюхнулся ему в лицо сгустком грязи, заскочившим в рот горькой жижей и наполнив воздух вокруг гнилостным запахом. Пес, на котором восседал Хухлик, широко раскрыл свою пасть, оскалившись и показав длинные клыки, кончики которых венчали крупные пурпурные капли то ли слюны, то ли крови, да громко бурчащее зарычал так, вроде то бурчало у него в голодном животе. Мальчуган срыву вскинул руку, и, смахнув с лица текущую жижу, также торопливо развернулся, да побежал с полянки прямо к стволу дуба, намереваясь как можно скорее убраться отсюда и не попасть на клыки столь страшного пса.
- Пашка, погодь! – откуда-то справа донесся до него раскатистый тоненький голосок Батанушки, а левую штанину точно дернуло, что-то вниз, одновременно, слегка приспустив с талии и сами спортивные брюки, вернее резинку на них. Мальчик, впрочем, не остановился, он лишь, ухватившись за резинку штанов, чуть дернул их вместе со штаниной вверх, да тут же прибавил шагу. А впереди мощный и будто безмерный ствол дуба, трещиновато-черный, всего-навсего мельком просквозив перед боковым зрением Павлика как-то и вовсе разом, сменился на густо стоящую стену молодой поросли. Витиевато вскинутые вверх, усеянные колючками ветки, плотно сгустившись, теперь образовали какую-то дощатую ограду, через которую было сложно пройти не то, чтобы пробежать. И мальчуган, сдержав шаг, принялся сквозь них лезть, громко стеная, кряхтя, а порой и взвизгивая. Серо-дымчатое небо, опять же плотно укутанное в тучи, набрякнув под массой дождя, прятавшегося в нем, местами цепляло на вздетые к нему кончики веток малые плотные комки, с которых вниз в свою очередь сочилась мельчайшая морось.
Громкий, визгливый вопль долетел со стороны дуба, словно разграничивающего строй деревьев и прогалину, а после из-за его ствола внезапно выскочил черный пес, скалящий зубы, с восседающим на нем Хухликом, и тотчас ринулся вслед пробирающегося сквозь дебри ветвей Пашку. Пронзительно клацкнули между собой зубы собаки и им точно в унисон крикнул черт, очень уж весело:
- Щас! Щас тобе сожрем! – поддержав крик рыком, то ли своим, то ли, все-таки, псиным. И Павлик, лишь на миг, обернувшись, увидел, как позади него ярко вспыхнули кровавыми пятнами глаза одного и зубы другого, а ветви деревьев раздались, образуя узкий проход, и вспять того схлестнулись промеж себя еще плотнее впереди. Поэтому если мальчику приходилось с еще большим трудом толкаться через явившиеся гущи, то собаке стоило только прыгнуть и тут же его нагнать. Хухлик тотчас подскочил на спине пса вверх, и, приземлившись на нее двумя поросшими шерстью лапами (и тут ровно звериными) опять стрельнул вперед своим хвостом, пустив в сторону Павла липкую струю грязи, обдавшую не только волосы последнего, но и материю его олимпийки на спине.
И этот шлепок был таким внезапным да хлестким, будто к грязи примешался удар самим шишаком так, что мальчишечку стремительно толкнули в спину, его ноги переплелись между собой, а сам он, повалившись на землю и юркнув между стволами деревьев, прямо на животе поехал вниз в какой-то глубокий овраг, одновременно, вскидывая вверх опавшую листву, комочки земли и даже хвоинки. К собственному удивлению отметив, как мгновенно расступились перед ним деревья, а далеко внизу нарисовалась синяя переливающаяся подстилка.
- Охти-ахти, - раздалось напитанное горестью междометье, и в левое ухо Павла кто-то протяжно задышал, а он сам плотно сомкнул рот, ощутив на зубах скрипящие кусочки земли и горьковатый привкус грязи, брызнутой на него чертом. А позади съезжающего вниз на брюхе мальчугана кто-то, громко топая, бежал, прыгал, тяжело дышал, пыхтел и даже подзадоривающе покрикивал, непременно, стараясь нагнать и с тем, однозначно, сожрать. Теперь к бурчанию в чьем-то животе добавилось едва слышимое подвывание, а откуда-то издалека долетело протяжное:
- Пашка! – взывающее к мальцу или только указывающее бежать и еще раз бежать.
А черный пес с восседающим на нем Хухликом, раскручивающим своим хвостом-плетью, остановился на краю оврага, наблюдая, как пробив собственным телом и движением неширокую тропу в лесной подстилке Павлик, наконец, достигнув дна замер, прижавшись лицом к земле. Сама же вымоина, с высокими стенами, наблюдаемо поднимающимися по обе стороны от лежащего в ней мальчика, уходила куда-то далеко вперед, теряясь собственным концом в сумраки ночи и правящих на небесах кучных пепельно-стальных тучах. Пес вновь зычно рыкнул да вскинув кверху свою узкую морду, вытянув мощную, широкую шею и вовсе громко завыл, мешая печальные «оу…у» с обиженным детским плачем.
- Ну, чё долзе дык лежма лежать будяшь? – прозвучал глухой и печальный голос позади Паши, вошедший в его левое ухо и явно не принадлежавший покачивающему хвостом Хухлику, внезапно выбросившего с венчающего его конец шишака (ровно салют) зеленый поток света с крутящимися сгустками на верхушках. И те красивые, яркие, крутящиеся сгустки в свою очередь плеснули из себя серебристые комочки, моментально растворившиеся в воздухе и наполнившие все кругом гнилью с привкусом кислинки, точно мальчик воткнулся не в землю, а во, что-то уже давно пропавшее.
Впрочем, Пашка не стал разбираться, что так воняет и даже оборачиваться, а рывком вскочив на ноги, пустился наутек, не разбирая самой дороги, огибая растущие в этой значительной по ширине вымоине деревья и кустарники. Ощутимая тяжесть на спине, словно кто-то тянул вниз воротник-стойку олимпийки мальчика, теперь обидчиво отозвалась голоском Хухи:
- Куды? Куды убёг от духов, охма, охти-мнешеньки!
И услышав то шептание, Павел резко дернул правым плечом и с тем вскинул на него со спины и впрямь маленького духа лесной тайны, уставившегося на него двумя печальными карими глазками, не имеющих зрачка и белка.
- Ты! – обрадовано выкрикнул мальчуган, и правая его нога, попав в небольшую ямку, плюхнула из нее потоки воды, окатившей штанину до колена грязью.
Тончайшие губки Хухи мелко-мелко задрожали, а приоткрывшийся ротик судорожно выдохнул:
- Я…
И сказал это местоимение дух с такой глубокой болью, ровно уже лишился и даже малого своего тельца так, что Павлик сразу прибавил шагу, побежав еще быстрей. В царящей сумрачности правящей в балке натыкаясь на деревья, отталкивая от себя ветви кустарника, пригибая голову и вновь попадая ногами в ямы, наскакивая на камни, а местами и поваленные стволы, да перепрыгивая через звенящие ручейки. А сама вымоина с высокими стенами поросшими кустами, а местами даже деревьями брала степенно вниз, точно шла под уклон, поэтому выскакивающие из-под камней ручьи также двигались в одном направлении с бегущим мальчишкой. А позади Павлика и висящего на его плече Хухи скакал, громко рыча, черный пес и вновь оседлавший его черт, перекинувший через левую руку свой хвост, едва, им помахивая, подзадоривающе, выкрикивал:
- Ату! Ату его! Туды-растуды его надобно догнать и сожрать!
И мальчик подгоняемый страхом припускал все быстрее и быстрее. Да только сразу сбавлял скорость, так как ветки деревьев нещадно били и карябали кожу лица, а ноги, попадавшие в ямки с водой и ручейки, основательно промокли и отяжелели, также как и давил на плечо своей, как оказалось, не малой массой дух лесной тайны, горестно вздыхающий. Вскоре впереди Пашки наблюдаемо сменился пейзаж, а сама балка, завершившись, вывела его к какой-то низменности покрытой пухлыми кочками и редкими, с искривленными стволами, деревцами. Теперь и сам покрытый серо-стальными тучами небосвод созерцаемо приподнялся над низиной, схожей с болотистой местностью, отразившись в раскинутых на ней лужицах воды, над которыми парил белесый туман. Он разрозненными своими парами поднимался вверх и закручивался по спирали, а после, словно подвластный порывам ветра, рассеивался на рваные лоскутки, также неспешно опускающиеся вниз.
Павлик и до этого не очень любил бегать или играть в подвижные игры (еще и потому как теперь его ровесники те подвижные игры не знали) потому во время движения часто останавливался, сбивчиво дышал, ощущая, как мелкой дрожью отзывались его лодыжки. Внутри него свистели легкие, и переменно, то подступающий, то вновь откатывающий к горлу крик ужаса слышался отдельными низкими хрипами, поэтому, когда он выскочил из вымоины, а под ногами хлюпающая жижа, ухватив правую ногу, потянула его всего куда-то вниз в глубину, застыл на месте. Впрочем, в этот раз Пашке удалось вырвать ногу из хватки и торопливо прыгнуть вперед на мягкую кочку мха, похожую на подушку и тотчас ухватиться рукой за ветку растущего рядом невысокого дерева. Мальчик стремительно шагнул к дереву впритык, и, раскрыв руки в стороны, прижался грудью к его стволу, ровно стараясь найти в нем поддержку. Ощущая как тягостно вибрируют ноги в бедрах, голенях и даже стопах, внутри мучительно трепыхается сердце, отбивая чечетку и ему подыгрывают не только хрипящее дыхание, но и постанывающий на плече Хуха, опять зашептавший в ухо:
- Пошто ж… пошто ж убёг от духов, кые токмо и могти тобе заслонить. А ноньмо сам как-нить. Сам! Наберись мужества и гутарь чёрту: «Чур, меня! Чур!» Абы нонича мы с тобой у мшине, иде криницы созидали топь, а мхи глушат инакие растения.
А нагнавший Павлика черный пес, с сидящим на нем чертом, остановился в нескольких шагах от него и злобно зарычал, осклабившись, да явив свои загнутые клыки на нижней и верхней челюстях, увенчанные крупными красными каплями. Мальчуган услышав тот злобный рык и, одновременно, поучения духа, на чуточку закрыл глаза, осознавая, что сейчас… этой глубокой ночью, далеко от деревни, бабушки и духов мог рассчитывать лишь на себя. И должен, должен был взять себя в руки, найти то мужество, о котором говорил ему Хуха и впервые в жизни проявить его в создавшейся опасной ситуации. Потому он резко сжал руки в кулаки и с той же порывистостью, будто плеснувшего в его душу мужества, открыл глаза, развернулся, и, прямо-таки, выкинув в направлении пса и черта руку, срыву шагнул вперед. И тотчас его кулак уткнулся в черный, лоснящийся нос собаки.
Видимо, не ожидающий того пес опять же сразу отступил назад, да пригнул голову так, что черт сидящий на его загривке вспять слегка подался вперед. Один-в-один как шишак, нос Хухлика немного дернулся вверх, потом вниз, и его шершавая поверхность огладила кожу руки мальчика, точно обнюхав.
- И, чё? – спросил черт, да расширив один из рубчиков, трещинку или ямочку покрывающих его звериную мордочку, таким образом, явил улыбку или оскал. – Никак не воняет, а тяперича нюхни это, - дополнил он и тотчас на его голове хрустнул один из трех шишаков, проложив глубокие трещины по поверхности.
Еще секунда и из тех трещин вверх вырвались густые пары, вроде дымка, а пространство кругом наполнилось запахом тухлых яиц. Да таким едким, который не просто заполонил нос и рот Павлика, но и застлал ему глаза, выплеснув из них потоки слез. Мальчуган торопливо дернул выставленную в сторону черта руку, загораживая от едкости нос и рот, а в ухо ему уже снова зашептал висевший на его плече Хуха:
- Толкуй, Чур меня! Чур! Абы, таким побытом, ты оградишь собя именем бога. Бога границы Чуром.
Но Пашка молчал.
Не то, чтобы он не хотел оградить себя именем бога, просто был не в силах открыть рот из-за вони, лишь крепче прижимал к губам и носу ладонь. А Хухлик, оседлавший собаку, вновь подался назад и треснувший на его голове шишак по инерции движения выпустил из себя сероватые пары, отчего в воздухе еще сильней завоняло тухлыми яйцами, принявшимися пощипывать глаза, ноздри и небо во рту мальчика. Пес между тем медленно поднял свою голову и лоптастым красным языком демонстративно облизал кончики клыков, смахнув с них кровавые капли, да резко шагнув вперед, боднул островатой мордой в грудь Павла, потому последний, отступив назад, прижался к стволу дерева спиной.
- Толкуй, а то в морг тобе оставлю, - дошептал в ухо дух лесной тайны, и, не дожидаясь ответа, переполз с плеча мальчишки на ствол дерева, да цепляясь за кору своими тоненькими, как веточки ручками и перебирая костлявыми сероватыми стопами, двинулся по нему наверх. Он еще какое-то время наблюдался всем своим маленьким тельцем, густо поросшим белой гладкой и очень длинной шерсткой, напоминая маленького котенка, а потом и вовсе сразу слился то ли со стволом, то с искривленной веткой, нависающей над стоящим Павлом. И стоило только Хухе покинуть плечо мальца, как тот, лишившись и малой своей поддержки, моментально запаниковал. И в том испытываемом страхе сполз по стволу дерева вниз, врезавшись задом в мягко-податливый мох, да свободной левой рукой принялся шарить по земле, в надежде нащупать хоть что-нибудь.
Черт теперь изогнул свои кривые ноги, вогнав, обезьяньи стопы, в бока пса понудив его сделать небольшой шажок вперед. Отчего раскрытая пасть собаки с огромными клыками нависла над головой сидящего Пашки, а кровавая слюна стала капать ему на взлахмоченные волосы. Мальчуган вжался в ствол дерева еще сильней, и, сместив правую руку (дотоль прикрывающую от вони рот и нос) загородился от пса той шаткой, дрожащей ладонью и пальцами.
- Ха! Глянь-ка, прикрылся, - довольно понятно в отличие от духов сказал Хухлик, точно воспринимая мысли мальца и мгновенно обучаясь современному языку. – Чай, думает эта длань его убережет… Ату! Этого труса! Ату! - досказал черт, и, приподняв ноги, вновь с резкостью вогнал стопы в бока собаки, натравливая ее на мальчика. Впрочем, Павлик неожиданно нащупал левой рукой какую-то сучковатую недлинную палку на земле, и, ухватив ее, да вскочив на ноги, направил конец прямо на Хухлика, дрожащим голосом выкрикнув:
- Стой! Стой на месте! А то я, Дракин-Непобедимый тебя изрублю мечом.
- Ха! Ха! Ха! – намеренно громко и с каким-то издевательством, звучащим в смехе, издал черт.
А сверху едва зашуршав листвой, протянул совсем плаксиво Хуха:
- Кой таковой Дуракин…Чур меня! Чур! – теперь и впрямь слышимо загнусавив, всхлипнул, а ветка, на которой он пристроился, схоронившись в листве, значимо закачалась.
Черт мгновенно перестал хохотать, и, подняв голову, оглядел покачивающуюся над ним и мальцом ветку дерева. Он стремительно вскинул вверх руку, сжал (приличного такого размера) кулак и недовольно гаркнул:
- А, ну-кась, цыца там! Не подсказывать! – и все еще помахивая кулаком, перевел взгляд на мальчугана, да широко раскрыв рот-трещинку, явил глубокую красную дырку, окруженную по кругу, прямо-таки, игольчатыми, багряными зубами. – А без подсказки они, людишки, увы! все в наших руках! – протянул он, каким-то горделивым тоном, - в наших руках, в нашей власти! Абы отсутствие знаний, обычаев и традиций токмо нам и на руку! Ок! – договорил Хухлик и его поддержал, также ощерившись, пес, поднявший свою морду и щелкнувший зубами возле конца палки, а после схватив ее, потянул на себя. И в царящей кругом серовато-промозглой ночи блеснули кровавыми огнями сразу шесть глаз, четыре у черта и два у пса, а Павлик внезапно вспомнил слова Батанушки сказанные тем совсем недавно на лугу возле их дома: «Ужоль-ка мы помрем и станете вы усе по ненашенски калякать, забудяте раздольный, певучий русский язык и будяте усе напрочь икать».
И Пашка крепче сжал в руке палку, рывком дернул ее на себя, и, преодолевая страх, сомнения, и, пожалуй, чуждость к обычаям собственного народа, громко без всякой дрожи в голосе выкрикнул:
- Нет! Никакой ни ок, а нет! – теперь он, прямо-таки, боднул концом палки пса в пасть и еще громче докричал, - Чур меня, Чур! – мысленно призывая в помощь упомянутого духом лесной тайны бога границ Чура. Пусть и неведомого, неизвестного мальчику, но судя по всему родственного, только и могшего спасти его и уберечь от силы черта сейчас. И тотчас кончик ветки, внутри пасти собаки, вспыхнул голубоватым сиянием, ровно его осыпали изморозью. Осевшие, прям, как в зимнее время, мельчайшие кусочки льда неожиданно колыхнулись по поверхности палки световым потоком и в тех серебристых переливах придали ей удивительное сходство с мечом. Таким, каким Павел наблюдал его в играх и фильмах… имеющего длинный клинок (завершающийся округлым кончиком) заточенного с двух сторон, по центру которого пролегал неширокий желобок. По полотну клинка проступали узоры непонятных знаков в плетении с фигурами людей, зверей, птиц уже нанесенных золотистым цветом. И даже ладонь мальчика сжимала мощную, золотую рукоять, сияние которой пробивалось особенно ярко через неплотно сжатые пальцы. Она была дивно украшена, будто витыми ветвями какого-то дерева, и имела на конце каменный, синий набалдашник.
- Чур меня, Чур! Именем бога Чура! – еще громче закричал Павлик, и, выдернув из пасти собаки полыхающий светом меч, сбив по его движению и сами клыки, увенчанные кровавыми каплями, тут же вскинул его вверх. Теперь уже действуя, как воин и не столько копируя поведение Дракина-Непобедимого, а подражая русскому ратнику, тому который тысячелетиями сберегал и защищал родную землю, мальчик резко ударил плашмя клинком пса по голове. Звонкий звук точно колотили не кость или плоть, а стеклянный бокал послышался от той затрещины, и моментально визгливо взвыв, дернулась вправо, собака, стряхнув со своей спины наездника. Черт плюхнулся задом в небольшую лужицу, плеснув на себя воды. А Пашка вновь ударил пса по голове мечом так, что взвыли теперь оба и собака, и черт, сидящий в луже, и на черной шерсти первого прямо на кончиках волосков заплясали золотые знаки, ровно скинутые туда с поверхности клинка.
- Именем бога Чура! – и вовсе распаляясь и веря в силу бога, да дарованного им меча закричал мальчишка. Он ступил вослед собаки, теперь огрев ее по спине, а после, стремительно развернувшись, ткнул закругленным концом клинка прямо в грудь Хухлика. К собственному удивлению не столько проткнув шерсть на черте, сколько разрезав ее сверху (почти от шеи) донизу так, что клинок врезался в саму землю и конец его утонул в грязевой воде. Истеричный крик Хухлика, чья грудь, словно расстегнувшаяся рубашка, явила грудную клетку, выступающую костлявыми грудными позвонками и плоской грудиной на вид мало чем отличимой от людской, теперь совпал с не менее громким визжанием пса. Черт торопливо схватил края собственной шкуры, и, принявшись стягивать их между собой, вскочил на ноги да развернувшись, дал стрекача, в единый миг, скрывшись в курящейся дымке сумрачной ночи. Впрочем, из которой, еще какое-то время, продолжал раздаваться всхлипывающий истеричный вопль.
А Павел воодушевленный побегом Хухлика, снова вскинув вверх меч, срыву ударил его клинком прямо по закругленному крупу собаки. Сейчас и уже наблюдаемо для мальца удивительные узоры, покрывающие поверхность клинка, ссыпались вниз в виде крошечной изморози переплетенных знаков, фигур людей, зверей, птиц, и, покрыв пса на вроде паутины, в ту же секунду вспыхнули в местах стыка золотыми огнями, охватив всю его черную шерсть. Еще миг и собака бойко прыгнула вверх, перевернувшись в воздухе через голову, таким образом, стараясь сбить с себя лепестки огня. Да только пламя, от притока воздуха, лишь сильней зачалось. Поэтому пес порывисто плюхнулся задом на пузатую кочку в шаге от Павлика, опалив его жаром горящей шерсти и обдав паленым запахом, заставляя снова прижаться к стволу дерева. А потом, вскочив на лапы, громко завизжав, клацкая зубами, да раскидывая в разные стороны комки огня, направил свой бег в ту сторону, куда дотоль уже убрался черт. В этом случае лишь визгливо воя.
Огоньки скинутого пламени еще какое-то время поблескивали на земле, а когда погасли, в окнах с водой внезапно отразился краешек серпа, серебристого и висящего в небе, частью затянутого серо-стальными тучами. Впрочем, он теперь созерцался обычным таким месяцем, восходящим на небо в положенный ему ночной срок. А Пашка переведя взгляд на меч, сжимаемый в правой руке, неожиданно на его месте увидел всего-навсего обычную сучковатую палку, не очень длинную и вроде как с крюком на конце, чуть лоснящуюся в серебристом свете откидываемым серповидным месяцем, висящим в небесах.
Тишина, наступившая после побега черта и его пса, была такой плотной, густой, однако, правила она недолго и закончилась как-то разом, когда в шаге от ног мальчика, что-то громко плюхнуло, точно нырнуло или наоборот вынырнуло. И в луже, в которой прежде сидел Хухлик, Павлик увидел большущие пузыри, которые медленно выбирались наружу и также несмело, словно опасливо лопались. Мальчуган сделал небольшой шаг вперед, и, направив конец палки вниз, ткнул им прямо в появившейся и чуть покачивающийся в грязевой водице пузырь, который слышимо булькнув, лопнул. И тот же миг позади дерева также слышимо громко или только намеренно громко, что-то хрустнуло.
Павел торопливо обернулся, и, выглянув из-за ствола дерева за которым стоял, увидел сразу за ним расстилающуюся полянку, покрытую небольшими мшистыми кочками, покачивающимися возле оконцев с водой, плотно оплетенными стелющимися стеблями, порой образующими целые комы. Из самих окон с водой, покачиваясь, выглядывали корявые ветви, а местами и вовсе тонкие стволы деревьев, и тут топорщившиеся своими ровно обкусанными концами в небушко. Внезапно по полянке, чьи края, кажется, сливались с пепельностью небосвода, нависающего над ним, прокатился тягучий и напитанный стонами окрик, а в витиеватости стеблей на ближайшей кочке разом вспыхнуло два красных огонька. Вспыхнули, два раза мигнули, и неподвижно замерли, словно вглядываясь в мальчугана.
Стонущий крик еще толком не затих, когда вместе с глухим рокотанием выплеснувшихся в огромном количестве пузырей из глубин лужи (находящейся под ногами мальца) выскочил на ее поверхность черный бочонок со здоровущей в кулак пробкой в собственном боку. Собранный из тонких гнутых досок, скрепленных между собой поржавевшими полосами, этот бочонок казался вышедшим из тех времен, когда в деревне жил прапрадед мальчика. Бочонок наблюдаемо крутнулся вправо-влево вроде желая выбраться из воды на мшистую кочку, на которую опирались ноги Павлика, но лишь сильней завертевшись, смог всего только плеснуть кругом себя жижу грязи и пустить несколько крупных мгновенно лопнувших пузырей.
Еле слышимый дробный перестук раздался внутри того бочонка и он вновь качнулся теперь уже вправо-влево, и из него, из самих недр послышался горестный всхлип гнусаво поддержанный просящим, тоненьким голоском, сказавшим:
- Пусти-ка нас, ужот-ко мы тутеньки исстрадалися.
- Что? Это ты ко мне? – с удивлением переводя взгляд на покачивающийся бочонок, спросил Павел, и, приподняв палку, ткнул ее концом прямо в пробку. Та в свою очередь созерцаемо задрожала, точно ее кто пытался выдавить изнутри, но не в силах это сделать, лишь сильней по инерции крутанула бочонок, и конец палки, съехав по его округлой поверхности, опять плюхнулся в лужицу.
- К тобе, к тобе, - гнусаво-страдающее послышалось из бочонка, а после оттуда же кто-то жалобно пискляво подвыл. – Пусти-ка нас, абы мы тутова исстрадалися… мы таковые махунечкие, несчастные, порсканный.
- А, вы драться не станете? – неуверенно спросил Пашка, понимая, что внутри бочонка сидит не одно существо, а, пожалуй, несколько и вновь выудив конец палки, придержал раскачивающийся бочонок, в боку которого пробка хоть и дрожала, но никак не могла из него выскочить.
А позади дерева, на полянке, где всего-навсего давеча на мшистой кочке укутанной стеблями растений вспыхнули красные два огня, неподвижно замершие в собственной яркости, внезапно вновь кто-то тягостно застонал. Впрочем, теперь этот кто-то стенал не так громко, очевидно, боясь обратить на себя внимание мальчика, а спустя несколько минут мшистая кочка принялась наблюдаемо вибрировать, и вместе с тем приподнимаясь вверх, будто вытягивать на себе, в том же направлении, и намотанный из стеблей растений ком с красными огнями. Сама кочка вроде как набухла сильней, слегка втянув в себя края, что покоились в водице окружающей ее, сформировав несколько покатый валун, и колыхнула неровными бокам, теперь став похожа на игрушку лизун. Она своей желеобразной консистенцией, покачивала на собственной верхушке плетеные в виде венка стебли растений в которых перемигиваясь, наконец, ровно пробудились к жизни два красных огонька.
Впрочем, Павлик того превращения позади себя не наблюдал так как ощупывая концом палки покачивающийся бочонок, смотрел лишь на него. Поэтому он также не приметил, как левее от него, из небольшого куста с размашистыми короткими ветвями, чуть полощущими листочками, выплеснулся узким потоком желтоватый свет. Также моментально распавшийся на множество крохотных ночных мотыльков с трепещущими крылышками, плотными мохнатыми туловищами и прямыми усиками в этом случае продолжающих светиться.
Мальчугану же, наконец, удалось концом палки придержать бочонок от раскачивания так, что он глянул на него своей, прямо-таки, здоровущей пробкой.
- Не-а, никак, никода-ка не будям, не станем дратьси, - раздалось из бочки сразу несколько голосов, кто тоненько, кто сипло, кто хрипло загнусавивших и Пашка сообразил, что внутри находятся, поменьшей мере, штук пять или шесть каких-то неизвестных существ. И говорили, просились выйти из бочонка те создания с такими всхлипами, стонами, что мальчик не выдержал, и, опустившись на присядки да пристроив на землю палку, протянул к бочонку правую руку. Впрочем, стоило только подушечкам его пальцев коснуться черной от времени деревянной дощечки, из которой был тот собран, как по телу Павлика прокатилась зябь волнения и холода, потому как бочонок на ощупь оказался, прямо-таки, ледяным.
- Вох! – дыхнул мальчишечка и торопливо отдернул руку от бочки, к собственному удивлению приметив, как кончики его пальцев блеснули голубовато-белой изморозью, с тем просыпав их мельчайшее крошево вниз прямо в воду, вызвав в ней шипение, ровно туда упали угли из костра.
И тот же миг позади Павла похожая на лизун кочка резко застыла, перестав колыхать своими желейными боками, став какой-то статичной, впрочем, все, также оставаясь раздавшейся по низу и словно грязно-коричневой по цвету. Еще чуточку и под скрученными в виде венка стеблями, покоящимися прямо на его вершине, где продолжали перемигиваться два красных огонька, обрисовалось лицо. Такое круглое, выступающее над самой поверхностью тела, ровно из него выглядывающее, имеющее и огромный с губами рот, и нос в виде шляпки мухомора, усыпанного белыми каплями, и крупные красные глаза. Мгновение и из густоты стеблей внезапно вылезли или, все-таки, выскочили несколько крупных грибов (и опять мухоморов) с толстыми выпученными шляпками, в ночи переливающимися зеленоватым цветом и обсыпанных белыми хлопьями. И тотчас бока существа качнулись и в них наблюдаемо обозначились две руки, такие длинные, упирающиеся пальцами в землю, а может и водицу, его окружающую. Здоровущие пузыри, выбравшись на поверхность воды из оконцев, забурлили вокруг создания и оно, приоткрыв рот, тягостно вздохнуло, и протяжно причмокнуло, точно желая съесть такого вкусного мальчика прячущегося за стволом дерева.
Далекое уханье откуда-то из глубины балки, по которой ранее бежал Пашка, долетев до этой низменности, перекликнулось с чмоканьем существа, слегка его заглушив. Потому мальчуган эти звуки и не услышал. Как и не увидел, что закружившиеся слева мотыльки начали сталкиваться между собой, пуржить, сворачивая в единое покрывало сами трепещущие крылышки, плотные мохнатые туловища и прямые усики слепляя их во что-то единое целое.
А бочка, плавающая в лужице, снова качнулась на месте, колыхнув воду в ней и, одновременно, плеснув отдельные струи в направлении мальчика, окатив не только его и без того мокрые кроссовки, штанины, но и окропив брызгами грудь и даже кожу лица. Из бочонка теперь совсем гулко зарыдали, пожалуй, что двое или трое существ, а четвертый достаточно хрипло сказал:
- Ну, чё? Выпустишь нас или трусишь? – однако мигом спустя уже другой голос, плаксиво-тоненький дополнил, - пусти нас, пусти… Мы такие несчастные, обреченные, вкорень можем тута погибнуть.
- Бочка холодная, - ответил им Пашка и легонечко потряс рукой, распределяя на ней ледяное дыхание дощечки и с тем, точно возвращая подвижность самим пальцам.
- Ну, ни чё! Потерпи-ка! – со слышимым недовольством протянул тот хриплый голос и кто-то, желая его поддержать, громко подвыл.
Именно потому как тот второй голос так горестно завыл, Павлик больше не мешкал, да протянув правую руку к пробке, и зажав ее в кулак, дернул на себя. Да только вместе с пробкой, вслед того рывка, двинулась и сама бочка не желая открываться и выпускать странных существ. Впрочем, и сам мальчик теперь решил действовать до конца, поэтому опустил левую руку в лужицу, подхватил бочонок под одну из его стенок, и, подняв вверх, вынул из воды. Одновременно, перемещая, на удивление легкий, бочонок вверх и к груди, он уселся в мшистую землю, привалившись спиной к стволу дерева. А внутри бочонка кто-то ровно зацокал копытами или только вновь дробно застучал, и сама пробка удерживаемая рукой Пашки затряслась, завибрировала.
Мальчуган слегка отстранил от груди бочонок, согнул ноги в коленях, и, зажав его между ними, стал резко дергать пробку на себя, дополнительно придерживая его и левой рукой. Мерзлая поверхность бочонка, стоило его лишь вынуть из лужи, стала медленно теплеть, пыхать из поверхности черных деревянных дощечек ядреным жаром, поскрипывать железными полосами, а из его внутренностей опять разноголосо послышалось, подзадоривающее покрикивание:
- Давай-ка! Ну! Ну-кась! Давай! – перемешивая крики с дробным цоканьем и стуком.
Впрочем, вытянуть пробку Павлику не удалось, несмотря на общее повышение температуры бочки, она все еще продолжала леденить сами пальцы. И, чтобы хоть как-то их согреть малец снова отпустил пробку, да придвинув раскрытую ладонь к губам, принялся дуть на нее, стараясь обогреть собственным дыхание, и давая малую себе передышку, обратился к галдящим существам, замкнутым в бочонке:
- Так вы мне не сказали, кто есть… А то может и вы черти…
На чуточку внутри бочки наступила тишина, потом слышимо что-то зашуршало, запыхтело, а напоследок раздался опять тонюсенький, гнусавый голосок, плаксиво сказавший:
- Не-а, мы не эти… мы другие…несчастные, замурованные, погибающие.
А слева от сидящего на мшистой кочке Павла пуржившие мотыльки стали наблюдаемо слепливаться в невысокую женскую фигуру, с тонкой талией, узкими плечами обтянутую в полупрозрачное переливающееся желтым светом платье. Также едва приметно сложившись и с тем, не потеряв сияние, изобразилась ее голова с длинными белыми волосами и слегка вздрагивающие тонкие руки. А Павлик уже снова ухватился правой рукой за пробку зажав в ладони и обхватив пальцами, да принялся тянуть ее на себя, в этот раз, покачивая туда-сюда, и в том проявляя смекалку. И из бочки вновь стали слышаться подзадоривающие голоса, порой подвывающие, всхлипывающие, словно намеревающиеся вскоре зайтись в рыданиях:
- Давай-ка! Ну! Ну-кась! Давай!
И мальчик, подгоняемый теми криками в желании спасти каких-то разнесчастных существ и явственно духов, все сильней сжимал ногами бока бочки, и с настойчивостью раскачивая пробку, тянул ее на себя. А позади него сразу за деревом вылезшее кочкой создание, на поверхности тела которого прорисовалось выступающее лицо, неожиданно явило в крупных красных глазницах белые хлопья, точно нескольких зрачков зараз да в каждом из них. Существо теперь рывком выпрыгнуло вперед, всего на чуть-чуть показав мощные лягушачьи лапы и втрое сократив расстояние до дерева, за которым находился мальчик, очень грузно плюхнулось на выровненную и поросшую травой полосу земли.
Впрочем, Пашка не обратил внимания на раздавшийся позади него плюх, так как ему, наконец, удалось выдернуть пробку из бочки. И она, выскочив из отверстия, внезапно выпустила из недр бочонка черный густой чад, да такой горький, пыхнувший мальцу прямо в лицо и окативший язык, небо мельчайшими, колючими ворсинками. Отчего Павел чихнув, торопливо качнул головой стараясь изгнать дым и, одновременно, собрав во рту слюну, выплюнул ее на сторону.
А секундой погодя из отверстия выскочила маленькая точно абрикосина голова, увенчанная стоящими торчком тремя жесткими волосками, на которой блеснули зеленым светом крошечные глазки и приметно шевельнулся подобно фиги нос. Еще маленько существо присматривалось к происходящему кругом, а потом будто выстрелив, теперь уже всем телом, стремительно вылетело из бочки. И тотчас за тем созданием из отверстия выскочили опять же моментально еще одиннадцать похожих существ. Они сразу опустились на поверхность бочонка, ровно давая Павлику их рассмотреть. Черные, как угольки с худющими телами, на вид не больше кулака, покрытые короткой шерсткой, они, одновременно, походили на людей и пауков. Потому что также, как и те членистоногие, имели головогрудь и брюшко, соединенные коротким стебельком, а их ножки расположенные по две пары на частях тела, согнутые ровно в коленках были гладкими сверху и снизу зазубренными. Впрочем, в отличие от паука у существ не имелось челюстей, да и по форме тело, как и головогрудь, напоминали людские, и стояли они на четырех ножках, шевеля четырьмя ручками. Создания внезапно широко открыли рты, сразу по два на голове, расположенные справа и слева от фиги носа, словно на щеках да громко рыгнув, выпустили какой-то горький, тошнотворный воздух, чего-то сгоревшего и сгнившего. Их крошечные глазки попеременно блеснули зеленым светом и тем, будто направили сам одурманивающий и вызывающий тошноту запах прицельно в лицо Пашки так, что последний вдохнув его, громко закашлял. Он опять же разом бросил на землю пробку, и, подняв вверх правую руку, принялся махать ею перед лицом стараясь разогнать эту отвратительную вонь.
- Вы, чего? Совсем офонарели? – очень грубо выкрикнул мальчик, когда ему, все-таки, удалось разогнать черные пары и вдохнуть менее удушающий запах, однако, продолжив иногда подкашливать и даже сплевывать на землю горькую, вязкую слюну. – Я вас выпустил из бочки, а вы плюетесь… Да и вообще кто вы такие? – дополнил свое недовольство Павел новым вопросом.
- Эт, мы еще не плевались! Так тока рыгнули малость! А уж если мы плюнем, ты не отмоешься вовек! А зовут нас злыдни! Злыдни мы! Нечисть! Приносящая нищету и беды! Тем и питаемся! А ты гунявый, – сразу в двенадцать голосов загалдели существа и вовсе понятно, точно мгновенно обучившись современному языку. Они снова и теперь еще шире открыли свои рты по два на каждой голове, да, как и обещали, плюнули чумным черным дымом прямо в лицо мальчишке, не просто застлав ему глаза, но и перехватив дыхание. Потому Паша, стремительно вскочив с присядок, выпрямился, одновременно, уронив на землю бочку с находящимися на ней злыднями и схватившись за грудь, яростно замотал не только головой, но и левой рукой, рассеивая так называемый плевок. А липкий, плотный пар, ворвавшись в ноздри, рот и глаза мальца, словно создали плотную корку в первых двух и склеили между собой веки.
Бочка гулко ухнув, упала в лужу, плеснув на ноги Павлика грязевые потоки, а злыдни, наоборот, приземлились на клок земли возле нее. Впрочем, они, еще толком не достигнув ее, принялись подпрыгивать вверх, точно стараясь заглянуть в лицо Павла, громко и достаточно весело притом выкрикивая:
- Так тебе лузер! Чмо! Болван! Задохнись трухлявый, – очевидно, получая удовольствие оттого, что мальчугану плохо, и у него не получается вздохнуть полной грудью.
А слева от дерева, под которым задыхался Пашка, сложившаяся из мотыльков прозрачно-желтая женская фигура созерцаемо качнула длинными волосами, и они слегка затрепетав, приоткрыли ее лицо, на котором слегка проступили крупные серые глаза и большой рот с четко очерченными по контуру черным карандашом пухлыми губами. Ее вздрагивающие тонкие руки, облаченные в более объемные рукава желтого платья, ровно крылья, приподняв своего обладателя, медленно направили сам полет к мальчику.
И тотчас (на чуть-чуть притаившееся) существо, возникшее из грязи, и прячущееся позади Павлика, сразу за деревом, переступило по выровненной и поросшей травой полосе своими мощными лягушачьими лапами, теперь не прыгая, а подкрадываясь. Его длинные, искривленные руки, стоило только созданию остановиться, поднявшись, двинулись в сторону стоящего за деревом мальчугана, не то, чтобы увеличиваясь в длине лишь выпуская из корявых пальцев шевелящиеся стебли с чуть колышущимися на них маленькими листочками. И с тем точно разматывая сложившийся на голове венок стеблей, где перемигивались два красных огонька, легонечко встряхивая венчающие их мухоморы, с толстыми выпученными шляпками, переливающимися в ночи зеленоватым светом и белыми хлопьями.
Поэтому когда Пашка, все-таки, вздохнул, пробив перегородку в ноздрях и во рту, да сумел разлепить склеившиеся веки, подлетевшая к нему фигура женщины закачалась, пожалуй, что в шаге от него. И своим колыханием с очевидностью обращая внимания на себя. И мальчик, сместив взгляд и увидев то явственно образовавшееся перед ним приведение, испуганно охнув, шагнул назад. Однако тут же удлинившиеся стебли, вылезшие из пальцев создания-кочки, вроде веревок неприметно скользнули по талии Павла и срыву дернули его к стволу дереву не то, чтобы прижимая, а, прямо-таки, привязывая. Отростки мгновенно пустили и боковые ответвления, да шевелясь, как живые, принялись оплетать тело мальца, распространяясь вниз, вверх и с тем охватывая его ноги, туловище и руки.
Впрочем, Павлик еще успел оглянуться, и, приметив стоящее в шаге от него создание или духа, испуганно спросил, обращаясь к нему:
- Кто вы? Кто?
А под ногами его еще более проворно запрыгали злыдни, будто соревнуясь между собой и стараясь допрыгнуть до лица мальчика. Громко рыгая и выплевывая из своих ртов густые черные пары, очень сильно портящие и без того кисловатый запах болота, они выкидывали вперед ручки, ножки, тела стараясь угодить в грудь Пашки. А черная вязкая слюна нечисти, попадала на материю спортивного костюма мальчугана, которую еще плотнее покрывали стебли, все крепче и крепче привязывающие его к стволу дерева.
- Мы злыдни! Злыдни! Болван ты такой! Ни чё не понимаешь, чурбан! Лузер! – сопроводила свои прыжки криком нечисть, словно не до конца осознав, что малец обращается не к ним.
Впрочем, создание, вылезшее из кочки, оказалось более смышленым и поняло, что Павел заговорил с ним. Потому в следующую секунду на выступающем его лице, расположенном посередине туловища в крупных красных глазницах белые хлопья ярко блеснули и под нависающим шапкой мухомора носом, приоткрывшийся большущий рот, глухо выдохнул:
- Я, Анцыбал, черт болотный, - и рот моментально раздавшись в стороны, явил огромную дыру, в которой блеснули сверху и снизу сразу по четыре длинных загнутых белых клыка. Он теперь дернул руки к себе, а с ними и стебли, опутавшие мальчугана так, что тот въехал в ствол дерева головой, болезненно ударившись об него затылком. Да только Анцыбал зря назвался чертом, так как против этих злобных существ мальчик знал, как защититься. Поэтому когда стебли принялись опутывать ему шею и ползти к подбородку и рту, Павел, не обращая внимания на прыгающих злыдней и даже плевки, выпускающие из себя горький, тошнотворный запах, громко закричал:
- Чур меня, Чур! – в первую очередь призывая в помощь того самого бога который на протяжении тысячелетий ограждал от зла русский народ. И немедля голубоватым сиянием засветилась материя спортивного костюма Пашки, и мельчайшие, ровно капли воды, серебристые крапинки, выскочив из трикотажа олимпийки и штанов, не менее тонким плетением принялись виться промеж друг друга, одновременно, оплетая листочки, ответвления. Еще не более десятка секунд и серебристое витье плотно покрыло сверху стебли, сдерживающие мальчика, да потекло по ним навстречу Анцыбалу, по мере движения слышимо потрескивая и будто прокладывая по ним трещины, из которых вверх стал пробиваться голубой свет.
- Ах, ты! – испуганно взвыл болотный черт и дернул руки к себе, срыву переламывая место соединение пальцев и вылезших из них стеблей так, что последние резко упали вниз и моментально запылали голубым светом, схожим с лепестками огня. Еще миг и голубое сияние, громко потрескивая, принялось плясать на стеблях, отламывая от них листочки, веточки и кусочки, частично высвобождая самого мальчика и оставляя на его костюме лишь отдельные катушки, склеившиеся с черными плевками злыдней, которые в свою очередь перестали прыгать и испуганно замерли внизу на земле. А Анцыбал внезапно качнул своими вновь ставшими желеобразными боками тела, да какими-то густыми потоками грязи в единый вздох стек вниз, впитавшись в дотоль сухую полосу земли. Образовав на ней не то, чтобы кочку, а лужу, где закачался, туда-сюда, плетеный из стеблей венок, увенчанный тремя крупными мухоморами, чьи толстые шляпки выпученными бугорками стали переливаться в ночи зеленоватым цветом и поблескивать белыми хлопьями.
- Чур меня, Чур! – вновь выкрикнул Павлик, чувствуя как ослабла хватка связывающая его тело и голубоватое сияние материи спортивного костюма едва засеребрилось не позволяя злыдням плевать в него и пинать его. А нечисть, и без того притихшая на земле под ногами мальчишки, теперь и вовсе испуганно вскликнула, да, поджав к своим паучьим телам ручки и ножки, резво попрыгала в лужу, где покачивалась бочка. Опять же сразу утонув в ней, притом прицельно плеснув в Павла потоками воды, которая полностью окатила и без того мокрые его кроссовки. Вода попала и внутрь обуви не только холодным потоком, но и ровно чем-то живым, шевельнувшимся под правой пяткой, проползшим справа налево маленьким червячком.
И если Анцыбал и злыдни ушли, то приведение в виде женщины так и осталось на месте покачивать своим длинным прозрачно-желтым платьем. Точно на нее и имя бога границы Чура не действовало или она не была злым чертом и нечистью. Приведение вновь взмахнуло своими тонкими руками, и, подплыв почти впритык к Пашке, замерло напротив него. Теперь стало хорошо наблюдаемо ее лицо, с едва проступающим узким носиком, крупными серыми глазами, в радужке, будто размазавших такие же серые зрачки, и большим ртом, чьи пухлые губы по контуру подвели черным карандашом. Еще малость и из размытых красками ее глаз выплеснулись на вдавленные щеки потоки слез, рот открылся, заложив трещинки на больших губах, и послышались охи, вздохи, причитания, рыдания, подобные:
- Да, что ж… да як… да кода-ка….
- Чур меня, Чур! – на всякий случай дрожащим голосом протянул Павлик, почувствовав, как от причитаний и воплей привидения по спине его сверху вниз прокатились крупные кусачие мурашки, пожалуй, выскочившие из-под самих волос на голове, и ему стало так холодно, будто его сунули в холодильник.
А призрак, услышав призыв Чура стал рыдать сильней, визгливо вскрикивая, помахивая руками и покачивая головой, и не прекращая истеричности поведения между тем очень громко спросил:
- Чё, ты орешь? – обращаясь к мальчику, мгновенно его, огорошив, достаточно ровно прозвучавшим голосом.
- Ты приведение, призрак? – не менее нервно, вопросом на вопрос, отозвался Пашка и руки его судорожно вздрогнув, принялись ощупывать олимпийку, а сам он легонечко подался вперед от ствола дерева.
- Белая Баба! Белая Баба я! – пояснила собственное имя или прозвище женщина и ее длинные волосы заколыхались. Она совсем немного качнулась вперед и из груди ее, из поверхности едва просматривающегося платья неожиданно выпорхнуло несколько ночных мотыльков, каковые взметнув трепещущими крылышками, взлетев вверх, закружили над ее головой. А в месте, где они до этого находились, появилась небольшая и на удивление сквозная дырка, через которую на мальчика глянула даль темного леса.
- Вот-ка прибыла до тобе, поведать о несчастье кое ты из гаю у дом приволочишь, - все тем же ровным голосом доложила Белая Баба, не приглушив всхлипы, охи, которые шли, пожалуй, каким-то фоном, и из глаз ее на щеки продолжали вытекать серебристые потоки слез.
А через сквозное отверстие в груди женщины мальчуган разглядел неожиданно ярко вспыхнувший лепесток рыже-красного огня, мотнувшегося вправо, потом влево и с тем наблюдаемо проступившего через прозрачно-желтоватую фигуру. Холодный озноб пробил теперь Пашу и он, прижав руки к животу, тяжело процедил из зашедшихся от страха в стуке зубов:
- Чего?
Да только Белая Баба не успела ответить, потому что лепесток пламени как-то и вовсе махом достигнув ее, прошелся по телу туда-сюда и послышался низкий хрумкающий бас, сказавший:
- Пшла отсель скверна. Хаживает тутова со дурными вестями, - а само движение пламени мгновенно рассеяло образ приведения, не только волосы, лицо, но и платье. И в воздух махом взмыли, разлетевшись в разные стороны желтовато-светящиеся, крохотные, ночные мотыльки с трепещущими крылышками, плотными мохнатыми туловищами и прямыми усиками. А перед Павликом внезапно предстал дух. Мальчик это не столько знал, сколько понял по его виду и тому, как он заговорил.
Мощное тело того духа слегка ссутулившегося сильно напоминало медвежье, такой же огромной, лохматой была и крупная с крутым лбом голова. Да только супротив медвежьего тела покрывала его не шерсть, а хвойные иголки, зеленовато-серого цвета. Дух стоял в полный свой рост, опираясь на мощные задние, короткие лапы и удерживал в двух других небольшие факелы, где на сучковатых ветвях помахивали лоскутки пламени, внутри которого плясали, кружили мельчайшие, багряные капли, имеющие не только крошечные ручки, ножки, но и головки с чуть покачивающимися на них паутинчатыми волосками. Звериная морда духа, один-в-один, как у медведя, шевельнула широким носом и отворила пасть, показав загнутые клыки на верхней и нижней челюстях, каковые Павлик увидев, заплакал то ли от страха, то ли от радости и солоноватые слезы выскочив из глаз его, потекли по щекам, так как раньше текли по лицу Белой Бабы.
- Ну, чё ты ревмя ревешь, аки девица, дух я, Боровым мене кличут, - все также низко, похрустывая произнес он, - хозяин бора я, - дух теперь слегка качнул лапами и багряные капли кружащие в лоскутках пламени на концах сучковатых ветвей, которые он удерживал, мгновенно потухли. Да и сами лепестки, зашуршав своими верхушками, осели к кончикам ветвей, не то, чтобы сжавшись в сиянии, просто погаснув. Боровой, не мешкая, швырнул ветви вправо в небольшое оконце и они, нырнув в воду, слышимо зашипели.
- А энто была Белая Баба, - вновь заговорил Боровой и чуть слышно рыкнул, опуская одну лапу вниз, а второй поглаживая мальчика по волосам и той теплотой успокаивая. – Вестница несчастья, чай хаживает по гаю и молит язычищем чё не нать, - дополнил он и под его поглаживанием Павлик вроде как успокоился, перестав плакать и дрожать.
Под мощными лапами хозяина бора, частью точно опирающихся на водицу лужи, где все пока покачивалась пустая бочка, немного левее внезапно взбухла землица. На приподнявшемся бугорке образовалась небольшая трещинка, из которой выскочил, и вовсе махом, маленький дух. Да тут же оперся обеими ножками на мгновенно опустившийся и сравнявшийся с землей бугорок, вспыхнув множеством мельчайших зеленых капелек, и тем себя ясно проявив. Впрочем, в отличие от Борового этот дух был не только маленьким, пожалуй, что даже ниже Батанушки, но и походил больше на старичка. Его плотное точно ножка гриба тело, обряженное в белую длинную до земли рубашку, украшенную по стоячему вороту, рукавам и подолу каким-то витиеватыми узорами. На круглой голове духа восседала плоско-выпуклая, морщинистая шляпка гриба. Белого цвета она сочеталась с цветом его лица на котором созерцались бурые глазки, веточка вместо носа и щелочка-рот. Дух ухватил короткой ручкой свою шляпку и слегка ее приподняв, поклонился мальчику, а потом пискляво сказал:
- Боровичок я, посыльным служу у Борового. Живу-поживаю дык толковать под грибочками, кыими заведую, а инолды и кормлюсь.
Боровой перевел взгляд на покачивающегося под ногами посыльного удивительно так приподнимающего шляпку гриба с головы и вновь опускающего и рыкающе-низко сказал:
- Поспеши-ка ко нашим да гутарь им, чё мальчоню я сыскал, - и Боровичок, ухватив шляпку гриба двумя руками, резко ее на себя дернул. Да не просто одел, а, прямо-таки, натянул на само тельце то ли присев под ней, то ли все же войдя в ее поверхность, единожды погасив зеленые капельки света дотоль его усыпающие. Сама плоско-выпуклая, морщинистая шляпка гриба бухнулась на землицу и внезапно скукожилась, ровно в единый миг состарилась, да вместе с тем слегка округлилась. Еще не больше секунды и это скукоженное, круглое (на вроде пейнтбольного мячика) тело срыву подпрыгнуло вверх, и, рванувшись вперед, покатилось в направлении балки, почасту подскакивая на кочках мха, пересигивая через оконца с водой, переливаясь белыми мельчайшими крохами на черной поверхности. Кажется, уже в следующий момент, исчезнув с глаз долой.
Боровой тут же качнул своей лохматой, медвежьей головой, слегка ссыпав себе под ноги с нее хвойные иголки и все также низко да слегка хрустнув голосом, сказал, обращаясь к мальцу:
- Ну, и мы чё ли потопаем, нешто будям дольче тутова стоямя стоять, - и Павлик торопливо кивнул, осознавая, что дух пришел ему на выручку.
Боровой, не мешкая, развернулся, снова качнув свое медвежье, мощное тело, ссыпав вниз, прямо-таки, потоки зелено-серых хвоинок, которые упав на землю, выстлали на ней узкую полосу. Дух шагнул вперед в направлении едва виднеющейся впереди балки, ступив прямо на водную гладь окна. И Пашка торопливо шагнул вслед Борового прямо на тропку, выстланную перед ним хвоинками, а потом и на саму водицу, хранящую подошвы стоп духа опять же присыпанных сверху теми же хвоинками. К собственному удивлению не только не утонув в оконце, но даже и не колыхнув водицу рядом.
Боровой шел не быстро и не медленно, впрочем, не оглядываясь, точно рассчитывая на поступь самого мальца. Вместе с тем он не выбирал дорогу, а двигался предельно ровно прямо по мшистым кочкам и окнам с водой, и все также присыпал следы за собой тонким слоем хвоинок, которые создавая тропку, не давали ногам Павлика проваливаться в мох, тонуть в воде. Однако каждый шаг для самого мальчугана особенно правой ноги отдавался плюханьем воды внутри кроссовок, а под правой пяткой все время, что-то покалывало. Мокрые штанины, как и олимпийка, липли к телу, поэтому Паша тягостно вздрагивал и почасту оборачивался. Да только сейчас низменность, покрытая пухлыми кочками, и небольшими окнами колышущей воды, с редкими низкими, с искривленными стволами, деревцами хранила тишину, лишь иногда что-то едва слышно посвистывало справа, да тут же смолкало, очевидно, опасаясь бога Чура, а может всего-навсего его имени.
Балка, из которой прибежал мальчик и пришел Боровой, как, оказалось, лежала между двумя возвышенностями, потому пройдя болотную полосу земли, остановились возле левой из них. Не высокий и достаточно пологий, тот бугор, порос травой и раскидистым низкорослым кустарником. Хозяин бора развернулся и протянул навстречу мальчику свою мощную лапу, где и саму поверхность в виде мякишей покрывали торчащие хвойные иголки. Впрочем, стоило Павлу вложить в нее свою руку, как хвоинки мгновенно прилегли, малость кольнув ладонь в нескольких местах. Дух легонечко кивнул, точно успокаивая, и принялся подниматься на бугор, придерживая ступившего в след него за руку мальчика.
Мокрая трава под подошвами кроссовок Пашки скользила, а ветки кустарника хватая за штанины, тянули вниз, и если бы не Боровой крепко удерживающий его за руку, порой даже приподнимающий над вылезающими из земли большущими валунами, смыкающими проход, идти бы и вовсе не удалось. Сам дух, кажется, проходил эти мощные камни насквозь, притом точно отделяя верхнюю часть тела от нижней, потому мальца, приподнимая, ставил на них сверху, в этом случае проводя по их неровной и опять скользкой поверхности.
Низко нависающее небо с каждым шагом будто приближало подымающихся к себе, теперь набрякло серо-стальным цветом, а когда мальчишка и Боровой взобрались на возвышенность, принялось ронять мельчайший дождь, кажется, сеянный через сито.
Дух, продолжая удерживать в своих лапах руку Пашки, слегка потряс головой, и, кончики хвоинок на ней вспыхнули лазурным светом, осветив пространство леса впереди, впрочем, не так далеко как хотелось мальчику. И Павел увидел и тут раскинувшуюся со всех сторон лесную даль, где сомкнувшиеся между собой деревья, рослые сосны, с прямыми стволами и высокоподнятой, округлой кроной, мгновенно заслонили сами небеса. Впрочем, не прикрыв их от дождя, который ощутимо укрупнившись, заструился по ветвям вниз, наполнив сам лесной край шорохом, словно шепотом переговаривающихся между собой существ. Здесь очень мягко пахло хвоей, а ее кислинка перемешивалась со свежестью, что несли дождевые капли. Плотная земля под ногами перестала хлюпать водой, так как покрытая слоем опавшей хвои являла в серости ночи неровные подъемы похожие на дюны в пустынях, только в этом случае сравнительно невысокие.
- Хаживай послед мене, - мягко протянул Боровой, выпуская руку мальчугана из хватки своей лапы и тотчас подсвечивая себе и ему направился вперед, уже вскоре ступив на едва пробитую в лесном опаде узкую тропку. И Паша поспешил вслед духа, шмыгая мокрым носом, приподнимая вверх плечи и тем стараясь скрыть шею от падающих дождевых капель желающих нырнуть прямо под олимпийку и без того вымокшую. Слипшиеся от дождя волосы лежали паклей на голове, а по лицу струились холодные потоки воды, скатываясь по щекам и ныряя прямо в приоткрытый рот мальчика.
Сейчас шли по тропке, которая виляла между соснами, огибала не глубокие рытвины и не высокие приподнятости земли. И, все время, чудилось Павлику, что шуршащие по ветвям деревьев капли ровно посмеиваются над его страхами, не только прежними, но и давеча пережитыми. Над поверхностью земли, будто выходя из опавшей и устилающей ее хвойной подстилки, курился серый дымчатый туман, порой ухватывающий на свои пары отдельные капельки воды и легонечко их покачивающий на себе. А немного погодя до слуха Павлика, точно из глубины леса, долетело легчайшее дребезжание колокольчиков, и в серой дымчатости ночи внезапно вспыхнули яркие голубоватые искорки.
Еще чуточку и по лесной дали прокатился зычный раскатистый окрик, которому тотчас отозвалась хриплым, низким уханьем сова с ближайшей сосны. Ее мощное «у-ух!» словно качнуло ветви дерева и с них вниз схлынула потоком дождевая вода, а вверху послышалось тяжелое хлопанье крыльев. И Пашка пугаясь, вновь встретить очередного черта, прямо-таки, прыгнул вперед, тем напоровшись на фигуру духа, врубившись в его покрытую хвоинками спину. Боровой немедля остановился, и, покачиваясь на своих лапах, вправо-влево, развернулся к мальчику, глянув на него сверху вниз зелеными и тут чисто человеческими глазами, имеющими и зрачок, и белок окружающий радужку, с мягкой ворчливостью в голосе сказал:
- Ну, чё ты? Не пужайси… Энто не нечисть, уся вона убралась под оземь, сие мои собратья хаживают. Скумекал? - спросил дух и на его звериной, несколько вытянутой морде туда-сюда шевельнулся широкий нос, ровно к чему принюхиваясь.
А голубые огоньки малость погодя выступили много ярче, поэтому Боровой ступил вправо с тропы и выставил напоказ торопливо шагающих им навстречу духов. И Пашка переведя взгляд с хозяина бора, увидел, прямо-таки, спешащих ему навстречу двух маленьких домашних духов, присыпанных голубыми блестками света. Батанушко, маленького старичка, покрытого беленькой, курчавой шерсткой, одетого в красную косоворотку, серые штаны, цветастый жилет, застегнутый на пуговицы-косточки и обутого в красные сапожки. Да его дружочка, Запечника, низенького, горбатенького, точно присыпанного сверху черной сажей, одетого в длинную, расширявшуюся книзу и не приталенную свитку, на голове которого покачивалась лохматая зимняя шапка-ушанка, чьи уши были связаны наверху тесьмой.
- Батанушко! – радостно закричал мальчик, и, сорвавшись с места, побежал навстречу духам. Павлик в несколько шагов достиг домового, и, упав перед ним на колени, принял его маленькое тельце в объятия, ощутив особую теплоту к нему, будто к близкой родне… старшему брату которого никогда не имел или младшему которым родители его также не одарили.
- Никогда! Никогда больше не пойду я в этот лес! – чуть слышно шепнул он в волосатое ухо хозяина дома и сам того не ожидая заплакал. И не столько оттого, что выплеснул, таким образом, все ранее им испытанное, а оттого, что вдохнув запах Батанушки, почувствовал как ему дорог и близок этот маленький и удивительный домашний дух.


Конец третьей истории.
г. Краснодар, октябрь - декабрь 2017г.


История четвертая. Злыдни.
Часть первая.

Пашка расстроено вздохнул и отвел взгляд в сторону, ровно намереваясь обозреть комнату, которую бабушка называла не иначе, как «передней», где стены собранные из обработанных рубленых бревен, сверху отштукатуренных глиной и побеленных, сияли чистотой. А сложенные из широких досок потолок и пол, покрашенные, соответственно в белый и коричневый цвета, слегка даже поблескивали. Данное помещение являлось по большей частью спальней, хотя вечерами в нем Вера Ивановна, сидючи в кресле, вязала или читала. Сама «передняя» имела прямоугольную форму и отделялась от второй комнаты, так называемой «задней» (совмещающей кухню, прихожую, столовую, ванную) не только бревенчатой перегородкой с дверным проемом, но и одной стороной печи. Это была боковая сторона печи (и относительно устья, в холодное время суток с очевидностью хорошо обогревающая «переднюю») возле нее то и стояли два кресла, вышедших из позапрошлого века, низкие и, одновременно, компактные, опирающиеся на высокие деревянные ножки и имеющие такие же деревянные, слегка потертые подлокотники. Вязаные накидки прикрывали такую же состарившуюся обивочную ткань сидений и спинок, оживляя кресла, что делали в свою очередь и с самой обстановкой «передней» лежащие на полу тканные пестрые коврики. В этой комнате, как и в целом во всем бабушкином доме, мебель поражала своей деревянной крепостью и, одновременно, простотой, потому переливались остатками лакировки, опирались на высокие ножки, и тем будто приподнимали собственные объемы над полом.
Входом в «переднюю» служил лишь дверной проем, прикрытый плотной занавесью закрепленной на настенном карнизе. И если слева от него располагалась печь, а справа трельяж с тремя зеркалами, столешницей и ящичками, то напротив на противоположной стене поместилось деревянное окно, рядом с которым висела деревянная полочка с фотографиями дедушки, бабушки, их детей и внуков. Под полочкой стоял небольшой деревянный сундук, крышку которого покрывали крашенные металлические полосы. На этой же стене висел с цветастыми узорами ковер, часть которого, впрочем, прикрывала угол комнаты, и даже немного захватывала другую стену. Впритык к стене и соответственно ковру поместилась кровать, на которой сидел Павлик. Она, привстав на высоких ножках поддерживала деревянную раму, две спинки и высокий ватный матрас, и точно поглядывала, на расположившейся на угловой стене трехстворчатый, лакированный шкаф. А тот своей объемной персоной, опирающейся на четыре растопыренные ножки, не только подпирал стену дома, но и вроде как разграничивал пространство между кроватью и печкой, точнее даже между кроватью и печным углом (небольшим пространством между стеной и печью).
Вера Ивановна всегда называла печной угол грязным местом, в отличие от остального чистого пространства избы. Там у бабушки хранились ухват, кочерга, помело, сковородник, деревянная лопата, стоял также небольшой прилавок с полками внутри, для кухонной посуды и всяких хозяйственных принадлежностей. Со стороны «передней» печной угол отделялся закрытой дощатой перегородкой, а со стороны «задней» всего лишь занавеской, образовывая, таким образом, маленькую комнатку и тут имевшую свое название «прилуб».
Сам шкаф поместился почти напротив не менее пожившего дивана, и тут величаемого книжка, с уже привычными деревянными, высокими ножками, подлокотниками, на котором сейчас (когда в доме гостил внук) спала Вера Ивановна. Диван в свою очередь стоял возле стены, на которой располагались два больших окна, слегка подпирая их собственной спинкой, укрытой, как и само сидение, цветастым покрывалом. Две подушки поставленные друг на дружку сверху облагораживала белоснежная кружевная накидка.
Пашка на немного зафиксировав взгляд на этой накидки, раскатисто выдохнул, и, стараясь однозначно убедиться в только, что услышанном, спросил:
- Что значит, не надо было убегать? – и лишь теперь перевел взор на сидящего рядом с ним на краешке кровати домового.
- За стенишкой костяной, Соловейко спой! – очень торжественно отозвался Батанушко, вновь поучая мальчика и загадывая ему загадку, да тотчас сам же и дополнил, - язык, - с очевидностью не надеясь, что тот ему ответит.
Худенькое и маленькое (ростом не больше чем Пашкина рука) тельце домового, как и ручки, и даже лицо, покрывала беленькая короткая чуть курчавящаяся шерстка, сквозь которую просматривалась такая же белая кожа. Густые, длинные волосы (лежащие на плечах спутанными завитками), мягкая и окладистая борода (дотягивающаяся до пояса), длинные усы (заплетенные на кончиках в косицы), впалые щеки, выступающие скулы, широкий нос и даже мелкие морщинки возле уголков глаз и на лбу все (по мнению Павла) роднило Батанушко с дедом Сашей. Сегодня он был одет в красную косоворотку, в широкие серые штаны, собранные в сборку у голенища, да подпоясан ярко-синим шнуром с кистями на концах. А сидя на краю кровати, свесив вниз свои маленькие ножки не обутые, стопы которых покрывала густая беленькая шерстка, помахивал ими вперед-назад.
- Ну, чаво ты попусту вспужалси, - теперь тонюсенький голос хозяина дома зазвучал значительно ниже, словно он пытался уклониться от ответа, поэтому и отвел от лица мальчика взгляд. В следующую секунду совсем тихо дополнив, - то и значица, чё убегать не було нужды. Абы нас скокмо было на той прогалинке, а ентих Хухликов у дык вота, на донышке.
- Так это… - негодующе протянул Павлик и глаза его глубокие, серые, округлились, кажется, еще сильней. – Выходит, убежал я зря, так как вас, духов, было больше и вы сильней этих чертей? Правильно я понял? – повторил уже, пожалуй, в третий раз свой вопрос мальчуган и теперь для верности качнул головой.
Павел был не высоким и худеньким мальчиком, с тонкими ручками, которые, словно не подчиняясь ему, мотылялись из стороны в сторону. Он и сам-то весь смотрелся каким-то неустойчивым, покачиваясь так, будто его плохо держали такие же тонкие, длинные ноги, верно потому как большую часть времени он проводил за компьютерным столом, чем за играми и спортом во дворе города, где жил. Светло-русый, подстриженный под полубокс, Пашка имел каплеобразное лицо со впалыми щечками, выступающими скулами и широким носиком. Его белая кожа, после нескольких недель проведенных в деревенском доме бабушки, слегка загорела, потому имела красноватый отлив, который так демонстративно разнился с цветом белой футболкой и шортами, одетыми на него.
- Я ж тобе талдычу, чё енто Хухлики были, - и вовсе как-то раздраженно протянул Батанушко, видимо, желая наконец-то завершить сей неприятный для него разговор. Потому уже в следующий момент он резко спрыгнул с кровати на пол, прямо на тканный пестрый коврик, лежащий на нем и принялся прохаживаться по нему справа налево.
- Да и мы их ураз с прогалинки выдворили, зашвыряв шишками, дабы повадно не було, - досказал, все-таки, домовой и тотчас остановившись, обеими руками продемонстрировал, как он кидал шишки, замотав ими по кругу.
- От ты, молодец! Молодец, Батанушко! – горько и очень громко отозвался Павел, не переставая качать от возмущения головой. – Конечно тебе и другим духам было весело, смешно, шишки вы кидали… А я то как? Меня сначала этот Хухлик на собаке загнал в болото, потом пытался сожрать… А потом эти злыдни, Анцыбал, Белая Баба, плевали, хватали, выли… - мальчик прервался, вспоминая пережитое прошлой ночью и тягостно передернул плечами.
- Ужоль-ка скокмо тобе выпало учерась, - сочувствующе проронил домовой, и вновь сойдя с места, двинулся навстречу ползущему по лощенному коричневому полу золотистому солнечному лучику, который пробился через окно сквозь оставленную щелку между двумя близко сдвинутыми белыми, накрахмаленными занавесочками. Неохотно или только боязливо, луч солнышка миновал поверхность дощатого пола, и, скользнув на полосатую тканевую дорожку, точно перебрав, подсветил сами цвета на ней, особенно насыщенно выделив, красный и зеленый. Кончик лучика коснулся сжатых между собой пальчиков ног Батанушки, колыхнув покрывающие их подушечки беленькие шерстинки, слегка даже взыграв на них капельками янтарных бусинок.
- Токмо ты о ентих твоих маяньях не ахти, як толкуй, - произнес хозяин дома, и, сделав очередной шаг вперед, вроде как стряс с носочков ног прямо в тканый коврик переливающиеся бусинки света. – А то услыхивает о них Волосатка и толды мене по горбу ей-ей наведывает скалкой. Абы таковая она воркотунья, ни як ни уймется, и усё веремечко брюзжит... брюзжит. Батанушко тудака, вода убегла... Батанушко сюдытка, мыши в подполе. Наипаче мене досель измотала, измучила.
- И правильно сделает Волосатка, если настучит тебе по горбу, ты это заслужил, - ворчливо протянул Пашка и хрюкнул полным соплей носом, да тотчас развернувшись на кровати, подсунул ноги под одеяло. Это было лоскутное одеяло, пошитое из разноцветных кусочков ткани, и видимо, такое же старое, как и все, что имелось в избе бабушки, да и в ее деревне. Мальчик теперь и вовсе улегся на кровати, натягивая одеяло правой рукой выше к груди и укладывая голову на пышнотелую подушку, обряженную в кипельно-белую наволочку, один-в-один, подстать и самой простыни. И с тем намереваясь, как и указывала Вера Ивановна, отлежаться.
Ведь вернувшись вчера поутру домой, насквозь мокрый, к обеду Павел приболел, а к вечеру у него поднялась температура, заболело горло и забился носом, прямо не продохни. Бабушка, впрочем, еще с вечера напоила внука горячим молоком, чаем с малиновым вареньем, натерла грудь, спину и ноги растопленным козьем жиром. Потому к сегодняшнему утру, от похождения в болота, памятью остались лишь сопли, а все остальные последствия простуды ушли в никуда.
Бабушка, узнав о ночных проделках Павлика (к удивлению его самого), не рассердилась, и даже его не заругала. А всего только посмеялась, когда мальчик живо и очень сумбурно описывал встречу с духами, и чертами, избавлением от которых оказалось простое имя бога Чура.
- Энто ты не прав, - отметила Вера Ивановна, да присев к нему на кровать, ласково провела своей широкой, мягкой ладонью по волосам. – Он, бог Чур, отнудь не прост як можется кумекать. Внегда толковали старые люди, чё верховный бог Сварог сотворивши мир, поставил внучка свово Чура беречи границы, целости и оберега межей, земли ли, родовых владений от вски нечисти. Поелику научил Чур людей егойным именем прикрываться, выберегаться, дык молвить зачураться. Значица дабы отгородиться от злополучия, напасти, кручины да нужи завсегда надоть язычить: «Чур мене, Чур! Чур, побереги мене!» А ужотко, ежели ктой-то на тобе дурное талдычит, завсегда ответь: «Чур, тобе на язык», дабы сие не сбылось. Сей бог и в инаковом могёт пособить. Дык коль ты чё нахождал и желаешь для собе бережь, токмо кликни: «Чур мое!» И бог сие для тобе побережет.
Бабушка говорила неторопливо, покачивала своей крупной головой и широко улыбалась, растягивая уголки светло-алых губ, формируя на круглом лице с все еще миловидными чертами и розовыми щеками множество морщинок, не только мелких едва приметных, но и тех которые оставляли на коже тонкие бороздки.
- Я тож девонькой хаживала в гай с иными подруженьками, плесть ветоньки у косицы на березках, пети да хороводы водить, - рассказывала Вера Ивановна и Павлик слушал ее теперь заворожено, наяву соприкасаясь с пережитым. – Да токмо белым днем, а не в ночи, кода-ка Манила и Водила могут завесть у дебри откель не в жизть не выбраться.
- Так я ж не один ходил, с Батанушкой и Запечником, егойным дружочком, - отозвался мальчуган и сам заулыбался, уж больно его рассказ даже для него самого казался фантастическим, в который, однозначно, не поверили бы родители, сочтя все выдумкой. Бабушка, впрочем, не отозвалась, лишь качнула головой, ровно в противовес городским людям верила внуку, и всего только поразилась произошедшим событиям.
Вот теперь и домашний дух замер, верно, в шаге или двух от кровати Павлика, как раз в свободном пространстве комнаты, да свел вместе свои мохнатые брови так, что отдельные их волоски, как-то ершисто растопырившиеся, прикрыли его карие глаза, а после горестно и прерывисто выдохнув, спросил:
- И ужотко тобе не будять жалко мене, кады Волосатка по горбу скалкой окатит? – да слегка приподняв руки, срыву бросил их вниз, потому они качнулись, словно лишенные не только жизни, но, пожалуй, что и костей, и даже мясца, мышц, нервов, сухожилий.
- Не будет, - сердито дыхнул в ответ мальчик, теперь разворачиваясь на спину и с тем отводя взгляд от домового у которого и на лице прилегли, прижавшись к коже волоски. – Ты же видел какой я пришел грязный, порвал штаны, намочил кроссовки, а потом и совсем простыл… Лежу, вот теперь, носом хлюпаю, - дополнил Паша, уставившись в бело-крашенный и сравнительно неровный даже на вскидку потолок.
Внезапно в соседней комнате, той самой, что бабушка называла «задняя», что-то громко хрустнуло… Сначала хрустнуло, потом вроде как загудело, уж очень заунывно, а секундой погодя и вовсе громоздко затрещав упало, точно потолок всей своей массой свалился на пол. И тотчас в «передней», а вернее даже возле Пашкиной кровати стал ощущаться горький запах тухлых яиц. Да такой едкий, который не просто заполонил нос и рот мальчугана, но и застлал ему глаза, выплеснув из них потоки слез. Потому Павел моментально вскочил с кровати, сначала сев, а потом и вовсе поднявшись, да замотал головой. Не только в надежде изгнать тот тухлый дух, но и пытаясь избавиться от страха, зная наверняка, что сейчас в доме лишь он и духи, ведь бабушка недавно ушла к соседке за молоком.
Впрочем, не только мальчуган смотрелся ошалевшим от звуков и запахов, разгоняя последнее вокруг себя еще и рукой. Не менее чумным был и сам Батанушко, загородивший себе ладошкой нос и рот, да выпучивший и без того округлившиеся глазенки, в противовес Павлу замерший на месте. Да только безмолвие и относительная тишина, несколько испорченная тухлыми яйцами длилась совсем малую кроху времени, когда из «задней» неожиданно послышался визгливо-тоненький голос, прямо-таки, запричитавше- вскричавший:
- Пошто! Пошто учинили! Глянь-ка злыдней у избу приволочили! Охти, охохонюшки! Батанушко, идей-то ты! Подь-ка сюдытка!
И не только домовой, но и мальчик враз сорвавшись с места, кинулись в соседнюю комнату, слегка сдвинув в сторону прикрывающие вход в нее плотные занавеси. Павел, в отличие от Батанушки, застыл в дверном проеме, моментально сфокусировав взгляд на лежащей на полу, прямо на тканом коврике, низкой деревянной кадке, которую бабушка полюбовно и неизменно с уважением называла дежа или квашня. В этой старой, старой квашне, слегка потемневшей от времени, Вера Ивановна готовила кислое тесто для белого, ржаного хлеба, пирогов и пирожков. К удивлению мальчика относясь с таким почтением к простой деревянной кадке, ровно та была живая. Не разрешая до нее даже дотрагиваться, не подпуская к ней кошку, каждый раз покрывая ее сверху скатеркой и оставляя в ней маленький комочек квашеного теста. Дежу бабушка не мыла, только скребла, содержа ее в чистоте, и всегда говорила, что эта посуда очень важная и раньше в новый дом перво-наперво перевозили из домашних вещей именно ее, и никогда не выкидывали, даже если та обветшала, храня в таком случае в ней хлеб.
Потому Павлик, сейчас увидев лежащую на полу квашню, прямо-таки, сотрясся от ужаса, не сразу даже осознав, что могло случится. Так как никто из домашних духов, и даже кошка Муся того бесстыдства себе бы не позволили. Впрочем, из недр дежи внезапно выползло каким-то длинным тягучим языком, слегка попыхивая, белое тесто, сверху на котором сидело маленькое (не больше кулака) с худющим телом, покрытым короткой черной шерсткой, существо, словно взявшее того и иного от человека и паука. Так, что его маханькая, как абрикосина голова, увенчанная стоящими торчком тремя жесткими волосками, поблескивала зелеными крошечными глазами и шевелило на вроде фиги носом. А само тело, как у паука имело головогрудь и брюшко, соединенные коротким стебельком, да ножки расположенные по две пары на частях тела, согнутые в районе коленок, гладкие сверху, слегка зазубренные снизу.
Злыдня (а это был он, никто иной) шевельнул своими четырьмя ручками, словно подбирая под собой пышнотелое тесто и приоткрыв сразу два рта, слышимо рыгнул, пустив по комнате тягучий едкий дым, также моментально растекшийся по «задней» и наполнивший ее тошнотворным запахом, теперь чего-то сгоревшего. Потому Павлик торопливо оглядел помещение, отметив, стоящий справа от себя, буфет, величаемый горкой. Шкаф похожий на прилавок, с выдвижными ящиками, дверцами внизу и застекленными шкафчиками вверху, для хранения посуды. Круглый массивный стол, прикрытый длинной белой скатертью, притулившийся к угловой стене, как раз между двумя окнами на ней, со слегка выглядывающими из-под него тремя не менее крепкими табуретами. В «задней» как раз напротив буфета на противоположной стене располагался весьма современный двухкамерный холодильник. Он стоял в самом углу и выглядел каким-то сиротливо-чуждым самой обстановке комнаты. Так как одной своей стороной немного прикрывал третье окно в «задней», а другой подпирал умывальник и диван (идентичный тому, который находился в «передней», и величаемый книжка), с уже привычными деревянными, высокими ножками, да подлокотниками.
Умывальник же был, словно вышедшим из детской сказки Корнея Чуковского, в частности из этих строчек:
Вдруг из маминой из спальни,
Кривоногий и хромой,
Выбегает умывальник…
Сохранивший все черты своего оригинала, он имел не только тумбу, раковину, кран и наливной бак для воды, но и полочки-глаза для мыла, зубной пасты, крючки-брови для полотенец. Воду в бак бабушка наливала ведром, и такое же оцинкованное ведро стояло в тумбе в этом случае загороженное не дверцей, а короткой занавеской.
В «задней» возле входной двери еще висела вертикальная настенная вешалка с пятью массивными крючками для верхней одежды. Впрочем, занимало большую часть пространства «задней» именно печь, испокон веков душа русской избы, которой обогревались, в которой готовили кушать, в которой мылись, и не только взрослые, старики, но и дети. У Веры Ивановны побеленная известью печь, на деревянном опечке, все еще была той, старинной сохранившей свои габариты и форму, вышедшей из позапрошлых веков. Потому она имела не только широкое устье, смотрящее в сторону окон расположенных на противоположной стене (сейчас, когда она не топилась закрытая заслонкой), но и четыре печурки (ниши в кладке печи) на боковой стене предназначенных для хранения трав или сушки носков, рукавиц, а также лестницу с тремя ступенями, по которой забирались на печь. Присутствовал тут и шесток, площадка перед устьем, куда обычно ставилась посуда, служащая подобием небольшого столика и подшесток, ниша внизу, предназначенная для хранения небольшой посуды. И, конечно же, подпечье, большая полость под шестком, где у бабушки стопкой все еще лежали дрова, и любила спать кошка Муся.
- Охти, охохонюшки! – горестно просквозило по «задней», где-то совсем близко от мальчика. Хотя самого источника этих воздыханий пока не наблюдалось, потому Пашка оглядев комнату, перевел взгляд снова на злыдня, не понимая как тот мог попасть в дом. А миг спустя тягостно вздохнувший Батанушко, застывший на тот момент времени, возле лежащей квашни, вскинув к голове правую руку, поскреб пальцами собственный лоб, ровненько распределяя на нем волоски, и низко отозвался:
- От же Панька ты учудил… У чем же ты ентих злыдней в избу приволочил?
- В чем?! В чем?! – довольно понятливо и басовито внезапно сказал злыдень, и вновь качнул своими четырьмя ручками так, что пузырем справа и слева от него вспухло тесто. – И так ясно в чем… В обувке, кою он кроссовками кличет, дюже удобно нам было в ней переехать со старого места на новое, - дополнила нечисть и громко рыгнув выпустила из двух своих ртов поток черной пыли, которая присыпала сверху белое тесто. Еще миг и пыль мгновенно вошла в тесто, также сразу сменив его цвет с белого на серый, а в комнате теперь завоняло, чем-то дюже скисшим.
- Ахти мене, гадюка кака! – опять послышался возмущенный тоненький голосок, вопли которого заглушил однократный треск. И тотчас возле Батанушки, словно выскочив из мгновенно блеснувшей голубой искры явилась сама властительница избы Волосатка, точь-в-точь такая, какой когда-то Пашка ее видел еще при первом знакомстве с домовым на обложке книги. А именно толстую, маленькую (не выше чем ее супруг) старушечку, покрытую мельчайшими, курчавыми волосками темно-русого цвета. Такими же темно-русыми, длинными всего только чуточкой убеленными сединой были и волосы домовихи, стянутые на макушке в шишку. Ее круглое усеянное морщинками лицо в тех самых волосках скрывало черты образа Веры Ивановны, в точности повторяя ее костлявый с горбинкой нос, закругленный с двойной складкой подбородок и светло-алые губы. Волосатка была одета в ярко-желтую рубашку (собранную у ворота в густую сборку да обшитую оранжевой каёмочкой) и пеструю юбку (доходящую до ступней), укреплённую на талии златистым шнурком, на котором висела серая, лохматая варежка. А в руках она держала скалку, коей яростно покачивала.
Домовушка, лишь только проявившись наблюдаемо для мальчика, резко шагнула вперед и немного вбок, и, взмахнув скалкой, что есть мочи шибанула ее концом прямо по злыдню. Так, что нечисть не успев толком ойкнуть, срыву покинула тесто и с огромной скоростью полетела в направлении Павлика. Благо тот успел сообразить и отскочить в сторону. А злыдень, не сбавляя быстроты полета, врезался в стоявший в «передней» напротив дверного проема сундук каким-то крепким камушком или все же мячиком. Так как, немедля отскочив от стенки сундука, запрыгал вверх-вниз, в сторону шкафа, вскоре и вовсе закатившись под его дно, да там и замерев.
- Отличный удар, Волосатка! Ты прямо как заправский баттер, точно все время играла в бейсбол! – довольным тоном откликнулся Павел, наблюдая как словно прижух, войдя в темноту, царящую под шкафом, злыдень, очевидно, слившись с самим полом.
- Чё? Кака такова вата? – незамедлительно и очень раздраженно переспросил все еще стоящий возле квашни Батанушко и, прямо-таки, стрельнул недовольным взглядом в направлении мальчугана. – Да енто Волосатка показала тобе русскую игру хлопту. Лапта ащё ее кличут. Када понадоба бить мяч весёлкой, палкой значица. Опосля, бегти туды и сюды, не давши супротивнику себя осалить словленным мячом, - пояснил домовой не только демонстрируя, как надо бить весёлкой и с тем размахивая вправо-влево руками, но и подпрыгнул на месте так, пожалуй, выказав пойманный в полете мяч.
Да только хозяин дома едва успел закончить и с тем приземлиться на пол своими волосатыми подошвами ног, как Волосатка вскинула вверх скалку и с размаху огрела ее концом его прямо по спине (а может все-таки горбу). Да с такой силой, что увидевший это Павел испуганно вскрикнул, подумав, что у духа сейчас или сломается позвоночник или отлетит в сторону голова.
- Охти-ахти! Чё творишь? – болезненно вскрикнул Батанушко и резко отскочил от супружницы в сторону, прямо под ноги мальчика, видимо, намереваясь под ними укрыться от ее гнева.
- А ты, гадюка пошто зенки выпучил? – теперь домовушка, будто зашипела от сердитости, точь-в-точь, как упомянутое ее животное и вновь яростно качнула скалкой, только теперь без нападения. – Не скумекал? Чё енто по твоему недогляду мальчоня у обувочке в избу нечисть приволочил, коих опосля никоим побытом отсель не изгонишь… Глянь-ка… Ты токмо глянь-ка, чё они с тестом хозяюшки учинили? Оно ж напрочь скисло.
И стоило только Волосатке с ощутимым расстройством это озвучить, как и Батанушко, и Пашка перевели взгляды на ставшее серым тесто, полностью вылезшим из квашни и фыркающим, выпускающим из себя большущие, растягивающиеся пузыри, которые лопаясь, стали наполнять комнату, не только «заднюю», но и «переднюю» горьким запахом протухших яиц.
- Фу, ну и вонь, - ровно только сейчас унюхав ее, отозвался мальчуган и прикрыл нос ладонью, а в «передней» внезапно, что-то зашуршало в шкафу.
Зашуршало, ухнуло, а потом точно взорвалось, да так громко подобно взорвавшейся в помещении петарде. Павлик теперь рывком шагнул назад, переступая через порог в «переднюю», да с тем словно втащил в нее последовавшего или прилепившегося к его ноге домового. А шкаф внутри комнаты, трехстворчатый, лакированный и приподнятый над полом растопыренными ножками, расположившийся между кроватью и печкой, легонечко так качнулся. Он словно вздрогнул изнутри, а секундой спустя, наблюдаемо переступил на ножках справа налево, теперь качнувшись уже сильней. Еще немного и шкаф раздулся, выгнув дугой не только три двери, но и боковые стенки и крышу, вроде хотел лопнуть. А после слегка подпрыгнул вверх, тягостно опустился на ножки, да словно став и сам ниже, распахнул зараз три дверцы, да, прямо-таки, выплюнул из собственных недр вещи бабушки и Пашки. Потому они не просто выпали на пол, а потоком полетели вперед, собственным падением проложив полосу сверху на коврике. Шкаф снова вздрогнул и рывком сомкнул, опять же сразу, три двери.
Павлик незамедлительно сорвался с места, оставляя на прежнем месте, отцепившегося от него Батанушко, и громко охая, кинулся подбирать с пола вещи, а внутри шкафа внезапно, что-то вновь слышимо лопнуло или взорвалось. И сам воздух моментально наполнился едким запахом нафталина перемешанного с горечью чего-то несвежего или пропавшего. Двери отделения со штангой, где вещи до этого висели на вешалках, неожиданно тихонечко скрипнув, приоткрылись, явив неширокую щель, через которую Павел смог разглядеть покачивающегося на вешалке злыдня. Не просто сидящего на дужке вешалки. А еще и свесившего вниз все четыре ножки и легонечко ими покачивающего.
- Ах, ты гадюка! – сердито вскрикнул мальчуган, повторяя за Волосаткой и торопливо подскочив к шкафу, так и не раскрывая дверцы, сунул сквозь щель руку, да ухватив злыдня, крепко зажал его в ладони. Мальчик толком не успел еще вытянуть руку из шкафа, как голова нечисти внезапно вылезла, набухнув, как пузырь через сомкнутые пальцы. Из ее двух ртов высунулись, шевельнувшись, два черных, раздвоенных на концах языка и в верхней части челюстей (или непонятного чего там) показались длинные клыки, по паре на каждой, увенчанные черными крупными каплями. Может Павлик и успел бы испугаться или закричать, да только нечисть внезапно словно раскисла в его ладони, принявшись просачиваться, сквозь другие сомкнутые между собой пальцы, да повисая там черными длинными струями, концы которых, слегка округлившись, стали покачиваться вверх-вниз.
- Бе…! – громко выкрикнул мальчишечка, чуть было не вырвав от ощущения этой склизкой размазни в собственной руке. Да срыву сорвавшись с места, не обращая внимание на шевелящиеся языки и пучащиеся клыки злыдня, громко плюхая ногами по полу, перескакивая через вещи, выскочил (чуть было не сбив стоящего в дверном проеме домового) в соседнюю комнату. Он подскочил к умывальнику, открыл кран, и подставил под льющуюся тонкой струйкой воду раскрытую ладонь. А нечисть и впрямь, внутри руки Павла, как-то удивительно вся размякла, потеряв формы и объемы. Она тем тягучим сгустком стекла с ладони мальчика в раковину, теперь уже растеряв образ и самой абрикосины-головы, свалив в общую массу языки и зубы, оставив в сиянии лишь зеленые глазки. Злыдень также раскисше колыхнувшись в раковине, распался на отдельные черные ниточки, которые моментально просочившись через сток в трубу, слышимо плюхнулись в ведро, что стояло в тумбе, издав притом подозрительно громкое «бульк-бульк».
Пашка еще толком не успел закрыть кран, когда шторка, расположенная на тумбе и скрывающая стоящее внутри ведро, неожиданно съехала вправо. А явившееся оцинкованное ведро как-то разом закачалось вправо-влево, сначала лишь самую малость выплеснув из себя водицы на пол. Да только уже в следующую секунду оно, подпрыгнув вверх и вперед, выскочило из тумбы, завалилось на бок, да вылило из себя остатки воды. Окатив ими не только ноги Павла, но и коврик, да точно намереваясь плеснуть, как можно больше воды в направлении лежащей на нем сверху квашне и стоящей подле Волосатке.
- Ахти! Охти-мнешеньки! Ахаханьки! – вскрикнули, пожалуй, что сразу не только духи, мальчик, но и вошедшая в «заднюю» через входную дверь Вера Ивановна.
Полная, высокая она всем своим видом указывала на текущую в ней русскую кровь, а дополняющее ее образ круглое лицо с все еще миловидными чертами и розоватыми щеками говорили, что в молодости бабушка слыла красавицей. Ее не портил даже костлявый с горбинкой нос, закругленный с двойной складкой подбородок, и множество морщинок расчертивших лицо. Все еще густые, темно-русые волосы (всего только чуточкой убеленные седыми волосками) собственной длинной покрывали ее спину, дотягиваясь до талии. Потому Вера Ивановна заплетая их в одну толстую косу, закручивала в ракушку, поверх покрывая тонким ситцевым платком, таким же цветастым, как и одетый на ней халат с коротким рукавом.
Бабушка тяжело ступила в комнату уже босыми ногами, оставив галоши в сенцах (так как любила по дому ходить босой), и тотчас уголки ее большого рта опустились вниз, а по лбу, кажется, еще сильней пролегли морщинки, которые она ровно приподняла на своих тонких, темно-русых бровях, всем видом изобразив недовольство.
- Бабушка, это не я, - торопливо протянул Пашка, да, наклонившись, схватив за дужку, поднял с пола ведро. И виновато оглядел комнату, где теперь не наблюдалось духов, а на полу лежала квашня с прокисшем, серым тестом, и было полно воды.
- А ктой? – на удивление ровно спросила Вера Ивановна и чуть качнула в правой руке бидон, где слышимо плюхнуло молоко.
- Ты не поверишь, не поверишь, - волнуясь, отозвался мальчик и переступил с ноги на ногу, шлепнув под ними водой. – Потому как я бы не поверил, глядя на это, - дополнил он, качнув головой в сторону квашни. – Но это не я… Это злыдни, я их понимаешь с болота в кроссовках приволочил, - на настоящем русском языке, как утверждал Батанушко, досказал Пашка.
Баба Вера, наконец, закрыла входную дверь, и, ступив с места, двинулась в сторону стола, аккуратно обходя лежащую дежу, и все еще фыркающе выдувающее пузыри тесто, не прекращая покачивать головой. А пристроив бидон с молоком на столешницу, едва окинула взглядом и «переднюю», заметив беспорядок и в ней, да вновь взглянув на Павлика, точно изучающе или все же недоверчиво, протянула:
- Охти-мнешеньки…Обаче беспорядье како…, - ровно в том, упрекая внука.
- Бабушка, вот клянусь тебе! Вот не вру, не я это! Это злыдни! – возбужденно вскрикнул Павел, проследив за взглядом Веры Ивановны и увидев в уголках ее зелено-карих глаз выпуклые и блеснувшие своими прозрачными боками слезинки.
А бидон с молоком внезапно вроде как подпрыгнул на столешнице, да и сами ножки стола слышимо перестукнули по полу, ровно намереваясь выбить чечетку, или пойти в пляс.
- Молоко, - беспокойно дыхнула баба Вера и поспешно протянув руку к бидону сняла с него крышку. И, немедля, комнату наполнил кисло-смердящий запах, точно внутри бидона, что-то сдохло и разложилось. – Ахти-охти, - дополнила бабушка, отклоняясь от бидона и взволнованно зыркая на внука, - скисло… Млеко, скисло… Значица и прямь у избе злыдни… И як же то дурно, абы духи не будят у единой избе жить с нечистью, да неровен час ее покинут. Тады изба в миг негодной станет.
- И, что делать теперь? – беспокойно спросил мальчуган, да прерывисто выдохнул, так страшась за духов и в целом за то, что натворил.
Бабушка, впрочем, не ответила, она внезапно, ровно припомнив про болезнь внука, сместила взгляд на его босые и теперь уже мокрые ноги, да качнув не только головой, но и всей своей массивной фигурой, привыкшей работать с молодости, да с утра до вечера, суматошно сказала:
- А, ну-кась, Панька ступай-ка у кровать. Абы тобе тока-тока полегшало.
- А убраться? – переспросил мальчик, качнув в руке туда-сюда ведро.
- Подь, внучек, у кровать, я тутова сама, - протянула, чуть вздохнув, Вера Ивановна, - да ноги оботри, усе они напрочь мокрые.
Павлик хотел было не согласиться с указаниями бабы Веры, не столько даже в силу упрямства (которое в нем подозревали мама и папа) сколько в желании помочь. Но потом он вспомнил, что беспорядок теперь царил в обеих комнатах избы, и моментально пристроив внутрь тумбы умывальника ведро, да переступив через небольшую лужицу воды, образовавшуюся на полу возле тканевого коврика, направился в «переднюю».
И пока бабушка охая, хлопотала в «задней» слышимо вытирая пол, собирая тесто и очищая квашню, торопливо утер ноги висящим на спинке кровати полотенцем, разыскал в лежащей на полу полосе вещей носки, да натянул их на ноги. А после принялся собирать вещи и выкладывать их себе на кровать, не только те которые раньше лежали на полках, но и висели на вешалках в шкафу.
- Пособляешь? – тихонько спросил Батанушко, проявляясь сверху на вещах на кровати, стоило только из избы выйти на двор бабушке.
- Ага, - откликнулся мальчик, оглядывая наваленный ворох одежды на кровати, и переминающегося с ноги на ноги на той куче хозяина дома.
- Толды загадка, - радостно отозвался домовой, да вскинув указательный палец правой руки к ноздре, резко хмыкнул. В этот раз, однако, не пустив из нее сопель. – Во гаю родилси, а у избе хозяйничаеть? – дополнил свой спрос домовой.
- Кубыть тобе деть? – и вовсе раздраженно проронила также мгновенно возникшая справа от супруга Волосатка, да резко вскинула вверх обе ручонки, точно собираясь теперь кулаками огреть его по спине. – Куды выкинуть со твоими поучениями-учениями, - досказала она, и Батанушко враз обратившись в голубую искорку пропал с глаз долой, слегка тем сиянием блеснув и ослепив мальчика.
Домовушка между тем опустила руки, и придирчиво оглядев наваленные на кровати вещи, с той же суровостью в голосе, обращаясь к мальчику, сказала:
- А ты? Ты пошто тутоди наклал? Нешто не могешь ровненько улаживать?
- Так это, - нерешительно протянул Павлик поглядывая то на горку вещей, то на стоящую на ней Волосатку, - главное, что не на полу.
- Не на полу, - и вовсе сердито дополнила домовиха и загнала наверх свои брови, сотворив на лбу такое множество морщин, что казалось и сами уголки глаз вытянулись куда-то высоко. – Коль ни чё не могешь, бери-ка и ложь у шкап, - проронила она и тотчас взмахнула обеими руками вверх, как благо где-то позабыв скалку.
Еще миг и сама Волосатка слегка приподнялась над наваленной горкой вещей, ровно взлетев, да, таким образом, неподвижно зависла. А под ее чуть покачивающимися туда-сюда ножками, такими же босыми и поросшими густыми темно-русыми волосками, внезапно сами собой стали шевелясь, наползая друг на друга складываться в стопочки, квадратики, прямоугольники, рулончики вещи, заползая на футболки, майки, кофты, штаны, носки, полотенца.
А до этого неподвижно висевшая на талии домовушки, на златистом шнурке, серая, лохматая варежка внезапно вроде как сотряслась, да мигом спустя бесследно пропала. Впрочем, уже в следующую секунду ярко мигнув в одном из отделений шкафа, на второй сверху полочке, появилась Тюха Лохматая. Ростом и впрямь не больше варяжки, поросшая всклокоченной, серенькой шёрсткой. Маленькими, точно с пальчик были ручки и ножки того духа, выходившие с плоского, и вместе с тем широкого туловища, к которому в свою очередь крепилась, без какой-либо шеи, шарообразная голова. Не имелось на Тюхе Лохматой какой-либо одежды, обуви, а голова словно поместилась на кромке манжеты. Круглым созерцалось и личико духа, где из-под лохматой шёрстки проступали два ярко-голубых глазика, свернутый набок толстый, чёрный, древовидный уголёк-носик и выпирающие вперед розовые губки, кажется, подведенные тем же угольком по краю. Тюха Лохматая взмахнула своими крошечными ручками, и, уже собранная Волосаткой стопочка полотенцев и наволочек резко воспорила вверх и направилась прямо к шкафу. Она медленно влетела на вторую полочку, и, словно слегка придвинула к стенке самого такого маленького духа, как в своем время объяснил Батанушко мальчику являющегося «означением власти».
- На трентью полочку, - протянула недовольно Волосатка так, ровно мальчик ее раздражал всего только собственным видом, и, качнула в сторону сложившихся друг на друга в небольшую стопочку кухонных полотенец. Павлик торопливо подхватил полотенца и направился к шкафу к третьей полочке, как и указала домовушка, из глубин которой внезапно выступил Батанушко, и, приняв стопочку в руки, боязливо глянул на супружницу, да чуть слышно протянул:
- Веник.
- Что? – также шепотом переспросил Пашка, слегка пожимая плечами, и не понимая, о чем идет речь.
- Отгадка, веник, - и вовсе чуть слышно прошуршал домовой да незамедлительно ступил назад, увлекая в глубины полки стопку полотенец.
- Цыца тамка, - мгновенно суровым криком отозвалась домовиха, взмахивая вверх-вниз руками и уже сложившиеся стопочки вещей, поднявшись, над кроватью направили свой полет прямо к шкафу, так что Павел едва успел отскочить, предоставляя им этот свободный полет и приземление. А вслед за первыми стопочками поднявшись, полетели и другие, третьи, четвертые. Да все таким ровным рядком, словно поднимались, переправлялись они на каком-то конвейере, а уж внутри шкафа ими руководили Батанушко да Тюха Лохматая. Они дюже мгновенно перемещались с первой на вторую, третью да четвертую полки, порой даже появляясь на одной сразу, слегка подталкивая, шикая друг на друга и также моментально исчезая. Всего только оставляя о себе памятью в относительной серости шкафа голубое сияние мельчайших искорок.
Не прошло, пожалуй, и пяти минут, когда все вещи бабушки были разложены должным образом на полочках в шкафу, а те которые висели на вешалках, колыхая своими формами, долетев, зацепились за штанги, сразу же застыв на них. Волосатка теперь медленно опустилась на кровать Павлика, пред тем свернув на ней одеяло в рулон, ступив своими маленькими волосатыми стопами прямо на белоснежную простынь и легонечко хлопнула в ладоши так, что в следующий секунду не только закрылись все три двери шкафа, но и подле нее оказались Батанушко и Тюха Лохматая. А в соседней комнате с тем перемещением неожиданно, что-то опять звякнуло, и сами стены сруба наблюдаемо для мальчугана вздрогнули, ровно где-то вблизи взорвали гранату. И вслед того по потолку справа налево кто-то шумно (хотя и незримо) пробежал, опять испортив запах в «передней». И если в ней до этого пахло, лишь нафталином, сейчас завоняло чем-то горьковато-паленым.
- Вы же из дома не уйдете? – спросил, обращаясь к трем духам, Павел, все еще стоящий подле шкафа и поглядывающий на потолок, который, кажется, тоже слегка покачивался вверх-вниз, или всего только, таким образом, изгибал сами доски на нем.
- Ты ж слыхал баушку? – вопросом на вопрос отозвалась Волосатка, и теперь уперев ручонки в бока, слегка качнула головой. - Духи не будят у единой избе жить с нечистью, - дополнила она, и ее тоненький голосок внезапно зазвучал так плаксиво, точно сама мысль уйти из сруба, да от Веры Ивановны ее пугала. – И пошто ты их у избу приволочил, пошто ентов бочонок отчинял. Не тобою он был сомкнут, не тобой отверзнут, - завершила свои излияния домовиха и теперь наблюдаемо всплакнув, пустила из глаз потоки слез, да такие обильные, которые явно должны были полностью намочить простыню мальчика стоило им только туда схлынуть. Но слезы хоть и покинули зелено-карие (подобные бабушкиным) глаза домовушки затерялись, пожалуй, что в шерстинках покрывающих ее щеки, основательно вымочив лишь их.
- Не плачь, пожалуйста, Волосаточка, - виновато протянул Пашка, увидев как развернувшаяся к домовихе такая крохотная Тюха Лохматая явно успокаивая, обняла, прижавшись личиком (или все-таки телом) к ее пестрой юбке. – Они просто из бочонка просились, плакали, и я их пожалел… Но если ты или Батанушко… Если вы мне скажите, как их изловить и унести из избы, как это сделать… Я даю слово, непременно, это выполню.
Да только духи не успели откликнуться, как вновь по потолку, кто-то шумно пробежал вправо-влево, потом назад и явно теперь с обратной стороны. Мальчик резко вскинул голову вверх и увидел, как через тонкую щель между досками потолка внезапно пролезла, набрякнув голова злыдня. Сначала одного, потом второго, третьего. Еще малость и теперь уже нечисть вытянула из щели свои ручонки, по четыре у каждой, да упершись ими в поверхность досок потолка, резко вырвала свои паучьи тела из щелей и повисла на потолке вниз головами. Точнее они висели относительно пола, а по виду вроде как стояли. Один из злыдней неожиданно слегка качнул своей головой и враз тремя жесткими волосками на ней, а потом резко плюнул в направление мальчика, черной густой слюной. Этот сгусток слюны приземлился прицельно на лицо Пашки, укрыв собой ему не только губы, нос, но и глаза, оказавшись таким значительным для малости которой смотрелась нечисть.
Мальчуган толком не успел даже вскрикнуть или вздохнуть, как ему на голову приземлились сразу три злыдня, да распластавшись, раскидав в разные стороны ручки и ножки, прямо-таки, опутали сверху волосы. Мигом погодя принявшись удлинять отдельные конечности, спускать их вниз с очевидностью намереваясь заползти ими еще и в уши Павла. А из пола, из таких же тонких щелей, также разом выскочили еще два маленьких существа, совсем не похожих на привычных злыдней, больше походящих на детишек (в длину не меньше человеческой ладошки) тощих, обтянутых серо-черной склизкой кожей, с тощими ручонками и ножками, да большущими головами, на лицах которых просматривались только костлявые носы, да зеленые глазки. И рядом с теми двумя явился такой же точно, только еще и горбатый, покрытый морщинками, точь-в-точь, как старуха. Да еще и четвертый и вовсе с лысым длинным хвостом, да копытцами вместо стоп на ногах, которыми они затарабанил по полу, ровно собираясь бить чечетку.
Вновь явившиеся злыдни, столь не похожие на своих собратьев сразу кинулись на мальчика и вцепились ему в ноги, точнее в носки, определенно, намереваясь свалить или залезть на него сверху. Да только стоило нечисти вот так вот объявится, как Волосатка враз взмахнула правой рученькой и словно выхватила из воздуха скалку. Немедля она прыгнула вперед и вниз, уже сам полет, завершая ударом по одному из злыдней, сверху вниз, прямо-таки, заколачивая его в поверхность пола, оставив там только серо-черное мокрое пятно шевельнувшее зелеными крапинками глаз. Домовушка также срыву взметнула скалкой и теперь нанесла удар по висящему на ноге мальчугана другому злыдню, его уже сбивая и направляя сам полет в сторону печи тем ударом вбивая заподлицо с известью.
Павлик между тем резко затряс головой и принялся сдирать с головы нечисть одной рукой, да отирать лицо от плевка ладонью второй, когда спрыгнув с кровати, Батанушко приземлился ему на правое плечо и яростно вцепился в ногу существа. Домовой так резко дернул вверх и в сторону того злыдня так, что тот сразу подлетел в указанном направлении и в том же плетении рук и ног, утянул за собой собратьев, на чуточку зависнув над головой Павла. Хозяин дома, приметив данное движение, рывком дернул нечисть в бок и также резко вниз. Потому плетение злыдней, каким-то тягучим плевок ринулось вниз, а Волосатка и впрямь, как заправский игрок в лапту, подпрыгнула вверх и смаху ударила скалкой по комку нечисти. В единый миг, направив его движение в сторону печи, точнее в печной угол, отделяемый от «передней» закрытой дощатой перегородкой, так что казалось в перегородку, кто-то постучал три раза. Впрочем, злыдни тут словно прошли сквозь дерево головой, руками и тельцами, оставив с этой стороны, лишь шевелящиеся ножки.
А Павлик, тем временем содрав с лица плевок, энергично дернул левой ногой, да громко закричал:
- Чур меня, Чур! - и теми словами или рывком ноги стряхнул с себя оставшихся двух злыдней, которые при виде приземлившейся на пол Волосатки дернувшей в их сторону скалку, враз сорвавшись с места, ковыляя, да прихрамывая на ножки, побежали в сторону дверного проема, очень шустро пропав, где-то в «задней» или точно растворившись. Потому, когда мальчик, глубоко вздохнув, уже осмысленно оглядел «переднюю» в ней кроме него, Батанушки, на его плече, Волосатки, возле левой ноги, и Тюхи Лохматой, беспокойно покачивающейся на ножках сверху на кровати, никого больше и не наблюдалось. От имени бога исчезли, ровно их и не было, даже те злыдни которые топорщили глазки из пола, из стенки печки. Просочились через дощатую перегородку и те три первых, напавших на Пашку, оставив о себе памятью лишь черные пятна на белой крашенной поверхности.
Впрочем, легкое шебуршание, визг, топот и слышимый писк в печном углу все пока оставался, а потом и сама печь легонько так качнулась и будто заскрипела, похоже, намереваясь развалиться. Еще секунда не более того и в «передней» возле Павла негромко хрустнуло и внезапно возник, точно из яркой голубой искры, вспыхнувшей и пролившейся вниз дымчатым потоком, низенький и горбатый дух очень схожий со старичком, величаемым Запечником. По росту он, пожалуй, выглядел пониже, чем Батанушко, и больно клонил голову, на которой сверху сидела лохматая зимняя шапка-ушанка, чьи уши связывались на макушке тесьмой. Лицо духа смотрелось таким черным, словно он только что нырнул им в сажу. Потому сложно стало разобрать черты его лица, лишь наблюдались костистый с длинным кончиком нос, два ярких желтых глазика, черные усы и короткая борода, свалявшаяся на кончиках. Такими же чумными, грязными смотрелись и руки духа, и стопы ног, вроде разлинованные сажей, а одет он был в длинную, расширявшуюся книзу и неприталенную свитку.
Запечник, вскинув вверх руку, рывком снял с головы свою меховую шапку, явив под ней не менее черные свалявшиеся волосы, густо переплетенные серыми клубистыми комками паутины. Он враз подогнул ножки в коленях, да повалился на землю, уперев в нее не только обе ладошки, но и шапку, находящуюся в одной из них. Дух все также резво замотал туда-сюда головой, волосами, и всем телом, став похожим на собаку только, что покинувшую воду. Черные дымчатые пары, ровно пыль, полетели во все стороны от Запечника, покрыв тонким черным слоем пол под ним. Он теперь еще и закряхтел, да открыв рот, пустил из него густой, черный дымок, тем самым сняв с себя и последнюю сажу. Дружочек домового медленно поднялся с карачек, испрямив спину, и козырнул свиткой сменившей цвет с серой на темно-синюю.
Он также смахнул с лица и рук черную порошу, явив покрывающую их серо-коричневую кудреватую шерстку, и вовсе, прямо-таки, светло-русые волосы, бороду и усы, все также свалявшиеся на концах. Запечник шумно выдохнул черный дымок из ноздрей, точно очищая их изнутри, наполнив пространство горечью дыма, да глухим, низким голосом, проронил:
- Усё! Напрочь мене злыдни изжили… Никый моготы в подпечье держаться, нетути сил.
- Смолкни, - сердито дыхнула Волосатка, и слегка качнув все еще поднятой скалкой, словно смахнула с пола сеянную Запечником сажу, потому она вся вроде как вошла в его свитку. – Они мальчоню чуть було не одолели. Благостью мы тутова с Батанушкой были, - дополнила она и горестно вздохнула.
Слышимо скрипнула входная дверь, впуская в «заднюю» из сеней бабушку, которая точно в унисон с домовушкой вздохнула и тотчас добавила:
- Слышь-ка Панька... Прав ты злыдни тяперича и по двору шастают. Яиц-то почитай нет как нет, да и те ровно горох. И Петенька наш на ноженьку захромал.
И тотчас все четыре духа щелкнув, обратились в голубые искры, да растаяли в воздухе. А мальчик, немедля сорвавшись с места, выскочил через дверной проем из «передней» в соседнюю комнату, и, замерев посредине ее, глянул на бабушку. Вера Ивановна все еще стояла возле входной двери с мисой в руках, внутри которой лежали четыре неровных мелких и больше напоминающих камушки яйца. Пашка лишь зыркнул на бабу Веру, яйца, да срывающимся голосом затараторил:
- Бабушка, злыдни на меня напали, и чуть было не одолели. В лицо плюнули, голову оплели. Меня от них спасли Волосатка и Батанушко. Скажи! Скажи, ты знаешь, как их из дома унести, как поймать.
- Охма, - теперь с ощутимым беспокойством в голосе и торопливо сойдя с места, шагнула Вера Ивановна к внуку, приобняв его правой рукой и прижав к себе. – Панечка, ужотко о том я не помыслила, чё ты без оберегу, прости мене, старую, - мягко и полюбовно добавила она и поцеловала мальчика в макушку головы.
Вера Ивановна слегка отстранилась от внука, и в глазах ее промелькнуло волнение. Не было там не доверия, или несогласия. Плыл только страх за жизнь Пашки. За жизнь, да верно за душу, так как баба Вера знала много, видела много, а потому и верила в чудеса чудесные, которые наполняли жизнь ее предков, и ее саму.
Бабушка, все также прижимая одной рукой к себе внука, шагнула вперед, и поставила на стол мису с яйцами. А потом, так и не отпуская его от себя ни на шаг, направилась вместе с мальчиком в «переднюю» прямо к своему сундуку, несколько понизив голос, и поясняя:
- Злыдни, енто злобная нечисть, коли явится у избе, завсегда, водворится за пещью, приволочит на собе она вску беду да разруху, хворь да голод. Вредять они не токмо домашней утвари, но и растениям, животинке, а ежели накопят силенок, так-таки, примаются и за людей. Могти ажно вселяться в человече, и тады зачнут правять им, меняя сами егойные вершения. Косматые, злые, горластые енти гадюки повсечастно голодны, поелику перевёртывают усе в избе туды-сюды, украдывают яйца, мучают скотинку. От той нечисти киснет молоко, подгорает каша, и николеже не подымится у квашне тесто.
Вера Ивановна вместе с внуком, дойдя до небольшого деревянного сундука, остановилась и лишь тогда выпустила Павла из объятий. Да тотчас приподняла крышку сундука, которую покрывали сверху крашенные металлические полосы, выпустив из него не только настоянный запах нафталина, но и словно яркое солнечное сияние. Желтые насыщенные солнцем и теплом лучи выбились из открытого сундука и ровно переплелись с теми, что пробрались в «переднюю» через окна. И было это сияние такое насыщенное, что пред его светом сами собой сомкнулись глаза мальчика. Лишь Вера Ивановна, ровно привыкшая к нему, глаза не закрыла, а протянув руку, взяла за витую веревочку лежащий в серединке на белом покрывале, укрывающем остальные вещи в сундуке, небольшой деревянный, круглый предмет, чьи кончики нисходящих восьми лучиков были загнуты по движению часовой стрелки.
- Сие, солнечный оберег, - протянула бабушка, разворачиваясь в сторону внука и выставляя перед его лицом качнувшийся предмет так, что стало ясно, это всего лишь солнечные лучи пляшут по его восьми спицам, а сам он все же деревянный. – Осмь у него лучиков оные вращаются як и у солнца красного, понеже и кличут егось коловратом. Допрежь сих времен вышивали коловрат на одеже, полотенцах да подзорах, вырезали на ставеньках, наличниках, причелинах да прялках, ноне же почитай усе и позабыли про ентов дивный дар солнышка. Обаче супротив злыдней, он ей-ей усе поколь употребляет силу. Абы злыдни, то вельми близки инаковой нечисти недоле, кривде, горе-злочастью, лиху, бяде. Явились они у мир из змяюки, гадюки коя жила-поживала у мари и раз напавши на черта, обвила егойну выю и ну-ка кусать. А черт он чаво? – то ли спросила, то ли всего только нагоняя интереса, протянула бабушка и Пашка, не сводящий глаз с едва покачивающегося оберега, кивнул. – Он ну-кася орать, опосля ж ухватил ее за хвост и в кипящу смолу. Толды смрад подался выспрь, из смолы зараз выскочила ужоль не гадюка, а злыдня, заместо души у нее черт с горшком, унутрях коего всяки мерзости. Но коль ты оберег на выю оденешь николиже тобе злыдня не тронет, - дополнила Вера Ивановна, не столько даже одевая коловрат на мальчика, сколько всего лишь предлагая.
Павлик, впрочем, не стал медлить, а торопливо приняв у бабы Веры веревочку с оберегом и просунув через первое голову, водрузил сам коловрат себе на грудь, ласково огладив его ровную и теплую поверхность.
- Спасибо бабушка, - теперь уже и словом поблагодарил за заботу ее Пашка, все еще не сводя глаз с оберега, который на белой материи футболки и впрямь ровно поигрывал спицами или только солнечными бликами. – А как же нам теперь злыдней из дома выгнать?
Вера Ивановна тягостно качнулась вправо-влево всей своей полноватой фигурой и прерывисто выдохнула, пожалуй, так переживая за собственный дом. Она слегка даже приподняла вверх свои тонкие, темно-русые брови, покрыв и без того морщинистый лоб еще большими их количеством, точно сердилась на, что, а после все также негромко дополнила:
- Врагом злыдней завсегда был Батанушко. Дык он нонче не в моготе, усю власть Волосаточке уступил, опосля почина Сашеньки. А она чё… Як и инаковая бабенка токмо в полсилы властвует, - горестно сказала баба Вера и в уголках ее зелено-карих глаз блеснули слезинки, вызванные воспоминанием о дедушке Пашки. – Домовой коль у моготе николиже нечисть у избу не пропустит. Во-во он бы с Мусей, кошкой–то зараз их усех извел. Абы кошки як оберег избы завсегда выступали. А ноньмо дык вотде не получитси, понеже мы с тобой Панька повинны их словить и унесть.
Мальчуган, услыхав бабушку, торопливо закивав и теперь оторвав взгляд от оберега перевел его на нее. Он и до этого момента ее внимательно слушал, а теперь чувствуя за собой вину и вовсе замер, затаив даже дыхание, а баба Вера слегка склонилась к мальчику и вовсе тихонько, чтобы ее никто не услышал посторонний, протянула:
- Одолеть нечисть льзя хитрыцой, споймав у бочку да увезя у луговину, али у мешок, но тады у гаю закопать околь одинёхонького древа. А то ащё у короб железный заманить да на опушку гаю унесть. А заманить туды льзя табаком кой они як нечисть дюже привечают. Поелику завтре с утреца я отправлюся пеши во соседню деревеньку за табаком, а нонича ты да я по усей избе начертаем мелом коловраты, да соль посыплем, абы ее злыдни вельми баиваться.
- Не думал, что ты мне поверишь, - также негромко отозвался мальчик, и, раскинув руки в сторону, шагнув к бабушке, крепко к ней прижался, благодаря за доверие и помощь.
- Пошто ж? – удивленно переспросила Вера Ивановна и ласково огладила его по волосам широкой да мягкой ладонью. – Нашто тобе пустобаять… Да и ежели толковать я же по малолетству тож духов углядала, во родительской избе. Опосля не сумевши их уберечь, решила, так-таки, уберечь духов оные жили-поживали у избе твово прадеда… Абы коль ты не ведаешь, дык толковали старшие, чё внегда Род, сотворивший бытие и усё, чаво мы зрим, касаимси, почитаем, наполнил саму природу, и суть каждного ейного существа. Понеже у всякой избы есть отголосок Рода, сие дедушко домовой, Батанушко, Волосатка да ихние пособники. Иде жавут дзяды, домовые, добры духи предков, суть самого Рода, тамка завсегда вольготно дышут люди.


Конец первой части четвертой истории.

г. Краснодар январь-апрель 2018г.



История четвертая. Злыдни.
Часть вторая.

Весь последующий день и, пожалуй, что ночь Пашка и бабушка держали оборону в избе. И это несмотря на то, что на всех деревянных предметах, были ли то ножки столов, стульев, шкафов, кроватей, диванов, и их подлокотников, спинок, стенок, дверей теперь красовались нанесенные мелом символы, не только солнечные - коловраты, чьи кончики нисходящих восьми лучиков загнуты по движению часовой стрелки, но и громовые. Шестиконечный крест, вписанный в шестиугольник или круг, Вера Ивановна в основном нанесла на дверные косяки, пояснив, что символ бога-громовержца Перуна в виде молнии (перекрещенных в центре пучков), непременно, защитит своей небесной силой.
Павлик слушал бабушку внимательно, исправно чертил знаки там, где она указывала, сыпал соль во все углы комнат, просыпал на стыки досок на полу и все время горестно вздыхал, понимая, что в случившемся виноват лишь он. Плохо знающий историю, традиции и обычаи своего народа, тем открывший бочку и допустивший в избу нечисть.
Сами же злыдни лютовали вопреки, кажется, знакам и символам. Тем самым указывая, что Батанушко, суть самого Рода, и дзядов Павла, оставшийся как муж в полсиле им не страшен. Поэтому всю ночь, что-то тарахтело за печкой, скрежетало на потолке и шипело в «задней» в подполье. Казалось, что доски на потолке все время качались, а стены в комнатах наблюдаемо дрожали, как и дрожала печка, порой ровно подпискивая самой себе.
Впрочем, поутру, как и договорились, баба Вера ушла в соседнюю деревню пешком за табаком. Пообещав вернуться или к вечеру или к утру следующего дня, смотря, потому как завезли ли в магазин табак. И как только за ней закрылась дверь, а Пашка улегся спать, в доме все звуки стихли, и само раскачивание (как говорила Вера Ивановны) печи прекратилось. Мальчик, ночью попеременно от шума просыпающийся, стоило только его голове коснуться подушки, разом провалился в сон да такой густой, черный, определенно, очень крепкий. Впрочем, даже через ту плотную темноту в его сон неожиданно прорывались далекие плаксивые причитания, которые завершились ровно толчком в плечо. Потому Павел сразу открыл глаза и первое, что увидел покрашенные в белый цвет доски составляющие потолок на которых, то там, то сям были начертаны коловраты. Еще немножечко в избе царила тишина, а после раздалось совсем близко плаксивое причитание:
- Охма, охти-мнешеньки… Напрочь усё сальцо источили, изгадили аки касть, аки крыса.
- Будя, Клетник, - внезапно вмешался в плаксивые излияния тоненький голосок, в котором мальчик сразу признал домовиху.
- Ежели бы ты Волосатка, власть хоча бы на малость Батанушке милостиво надялила, он авось и совладал со злыднями, - теперь вмешался в разговор глухой, низкий голосок Запечника, явно раздавшийся возле головы Пашки.
- Цыца тамка! Пошто бренчание развел? Авось-либо деять аки и порешили, усе уместе, да заодно. Да нашто наново об енотом талдычить? - отозвалась Волосатка и голос ее тоненький звучал и вовсе сурово и супротив Запечника долетел из противоположного угла кровати. Потому Павлик аккуратно перевернулся на правый бок, и слегка привстав, опершись на локоть, оглядел свою кровать, на которой и впрямь разместились духи, только на самом ее краешке, свесив вниз свои маленькие ножки. И если Батанушко, Тюха Лохматая и Запечник сидели около головы мальчика, на подушке. То Волосатка и еще четыре, неизвестных и впервые виденных Пашкой, духа почти в ногах.
- Долзе ты почиваешь, а оно ужоль-ка, - протянул, поворачивая голову в сторону мальчика Батанушко, и широко улыбнулся так, что множество мельчайших морщинок, избороздили вдоль и поперек не только его лоб, но и щеки, местами даже втянув в себя волоски. – Сито свито, златом крыто. Ктой ни глянет, всяк зарюмит, - не изменяя себе, загадал загадку домовой.
- Дубина ты неотесанная, - сердито отозвалась Волосатка, и, вскинув с колен скалку, качнула ею туда-сюда, так что враз пригнули головы, не только хозяин дома, Запечник, Тюха Лохматая, но и другие духи. – Нешто ноньмо сие надобно? – все-таки, дополнила она свое недовольством вопросом.
- Солнышко красное, - чуть слышно шепнул домовой и часто-часто закивал головой, то ли так соглашаясь с доводами супружницы, то ли настаивая на своем, - отгадка таковая… Тож я поучаю мальчоню. Як же без поучений, - дополнил он, слегка повысив голос.
- Дык кому енти поучения надобны? Кода-ка изба под злыднями ходуном туды-сюды ходить. И куды ты не глянь ей-ей на сию морду гадюки тукнишься, - сказал и тут сурово дух, сидящий возле Волосатки, да заунывно подвыл себе. Теперь он, точно вздрогнув, ссыпал с серого длинного и расширенного книзу кафтана (без рукавов), покрывающий его сверху белый порошок, очень напоминающий муку. По виду этот дух мало чем разнился с Батанушкой, Запечником и Волосаткой, такой же низенький, худощавый, поросший короткой белесой шерсткой. Он слегка горбатился, потому его выгнутая дугой спина поражала проступающими через материю кафтана угловато-торчащими лопатками. На круглом лице обильно укрытом густыми и тут белыми волосами, бородой и усами едва просматривались два черных глаза да крючковатый нос, которым тот все время шмыгал, ровно будучи простуженным.
- Ну-кася не проказить, - сухо протянула Волосатка указывая это духу, когда с него вниз на простынь мальчика посыпался белый порошок, - да яснее ясного мукой не пылить, - а после уже вроде снижая в голосе недовольство, дополнила, - сие, Панька, Клетник. Дух оный живет-поживает у клети, пособник мой. Сиживает он у своей клети и дык молвить хлопочет за строем ейным. Тамка укласть вещину, тутова утварь. Инолды бузит, коргузится, абы токмо внегда на хозяев осерчает за лень. Обаче наю Клетник… ни-ни… не бузит, баушку вельми любя.
- Ни-ни, ни бузю. Тока инолды власами махиваю, да с ихних кончиков муху трясу, - отозвался Клетник, и, оглянувшись на мальчугана, снова хмыкнул носом. А Павлик на его маленьком личике, где на щечках густота волос создавала, прямо-таки, густой спутанный ворох увидел крохотные круглые капельки, висевшие на самих кончиках и слегка покачивающиеся. - Напрочь усё сальцо источили, изгадили аки касть, аки крыса. Дык ащё и из клети изгнали, - дополнил Клетник, и его поддержали три других сидящих рядом с ним духа, точнее даже послед него.
И также сразу обернулись, воззрившись на мальчугана, потому последнему удалось их хорошо рассмотреть. И если первый из них, ближайший к Клетнику, был явно мужского пола, то два последующих женского. Впрочем, все три духа были, подстать своим старшим, маленькими и худенькими. Ближайший к Клетнику порос короткой рыжеватой шерсткой, до пояса голый, одетый всего только в синие короткие штаны, укрепленные на талии словно шнуровкой, да покрытые заплатками. Уплощенное лицо духа, из-за короткой и довольно жалкой седовато-рыжей бородки, прикрывающей только подбородок, имело приплюснутый нос, узкие губы и такие же, как у Клетника черные, ровно угольки глаза. У этого духа не наблюдалось усов, зато большущие треугольные уши ровно торчали из самих щек, а волосы сваленными клочками выглядывали из-под вязаной серой шапки с ушками косичками. Он внезапно открыл свой рот, достаточно большой, и, выплюнув оттуда враз развернувшийся язык, узкий и красный, кончик которого дотянулся, пожалуй, до груди, гнусаво протянул:
- И мене, Лизуна, к проказам никоим побытом, с подполья изгнали.
- А ты чё вожделел тамоди притулиться? – грозно проронил Запечник и легонечко качнул головой, сместив, таким образом, свою мохнатую шапку-ушанку на бок так, что из-под волос внезапно выглянуло с острым кончиком правое ухо. Выглянуло и ровно живое вновь скрылось в космах волос.
- Сего духа кличут Лизун, живет-поживает он у тепле и холе, тулится спиной ко пещи. Бегти околот баушки кады она оладушки да блинчики из пещи выпрастывает, абы лизнуть хоча краешек. Обаче … ни-ни… не бузит, баушку вельми любя, - представляя духа, вновь коротко доложила о нем Волосатка. Хотя сам Лизун так и не глянул на мальчика, со всем вниманием зыркая то на пол, то на стены избы. – Околот нево посиживает Кутиха, кыя бытует у куте, да по избе мене да баушке пособляет, - дополнила домовиха, и лоб ее покрылся изрядным количеством морщин, так как она приподняла вверх свои тонкие, темно-русые брови.
Кутиха, как и другая женская особь, сидевшая подле нее, была одета в голубую рубашку (собранную у ворота в густую сборку да обшитую черной каёмочкой) и серую очень длинную юбку. Ее узенькое личико, поросшее, как и все тельце серой шерсткой, с широким лбом и вспять острым подбородком, горбатым с удлиненным кончиком носом и выпученными красными губами, да темно-карими глазами, стоило бы назвать приятным если б не множество морщинок проступающих даже через шерстку, и такие же большие, треугольные (как и у Лизуна) уши, внутри поросшие и вовсе спутанными черными волосками.
- Обаче сие ноньмо я пособляю по избе, - и вовсе пискляво-печально, с визгливыми нотками, точно ее обидели, отозвалась Кутиха, - а допрежь пособляла у рукоделии да ткачестве. - Она слегка качнула головой и ее седые или, все-таки, пепельные длинные волосы пошли волной. – Нонечька я по своим обязати почитай не тружусь… Охма! Ахти мене! А днесь наипаче мене из кути изгнали.
- А, где эта кутья находится? – спросил мальчик, с удовольствием разглядывая духов и теперь перевел взгляд на последнего, ему пока не представленного.
- Иде, иде, да у любой угол глянь-ка тамка мене и углядаешь, - отозвалась Кутиха, пожимая плечами, так ровно удивилась вопросу Пашки. – Да токмо ноньмо тамоди злыдни посиживают, и дык вота мене месту нема.
И тотчас дух сидящий крайним в рядке, сразу за Кутихой, вроде как встрепенулся, качнув плечиками да встряхнув длинными волосами, густистыми и ровно выбивающимся из макушки головы, кончики которых украшали мельчайшие капельки воды. Казалось и сама одежда и морщинистая, да тут без шерсти кожа с легким голубоватым отливом поблескивала теми капельками воды, а когда она, развернув голову, глянула на мальчика водянистыми глазами, да качнула каплей на кончике большого загнутого (точно клюв) носа, Павлик подумал, что видит перед собой какого-то водного духа.
- Не-а, - торопливо отозвался Батанушко, очевидно, вновь прочитав мысли мальчугана. – Сие домашний дух, Мокруха ейно величание, пособляет она Волосатке и вельми любит прясть нощью. И тамка иде сидывала завсегда мокро место опосля нее пребывает.
- Сие поелику, вельми я при трудах пачиваю, пареньем с под нутрей, - незамедлительно откликнулась Мокруха, шевельнув и тут узкими голубоватыми губешками так, что Павлу показалась она была какой-то прозрачно-водянистой.
- Обаче… - внезапно с тем же суровым тоном протянула Волосатка, ровно призывая всех духов к вниманию. А все потому как по полу от дверного проема «задней» в «переднюю» вползли прямо по середине напольной доски, выдерживая расстояние до щелей, присыпанных солью, два маленьких черных и притом мохнатых катушка. Не имеющие ни рук, ни ног, ни голов, они будто подталкивали себя извивающимися позади них длинными хвостами, напоминающими плетки, увенчанных пятью короткими загнутыми коготками. Оставляя позади себя на поверхности доски глубокие, кривые трещины, не просто разворотившие краску, но и само дерево.
И тотчас Батанушко вскочил на ноги, да подхватив правой ручонкой, под бок сидящую, Тюху Лохматую закинул ее себе на спину. Послышался какой-то странный ухающий зов, словно боевой клич, и домовой враз вместе с «означением власти» обернулся в голубую искру, притом громко и раскатисто щелкнув. Впрочем, уже в следующий миг он объявился на стоящем напротив кровати мальчика (возле боковой стороны печи) одном из низких кресел, опирающемся на высокие деревянные ножки и имеющего такие же деревянные, слегка потертые подлокотники. Сверху на вязаных накидках которого, прикрывающих такую же состарившуюся обивочную ткань сидений и спинок, лежала крепко спящая трехцветная кошка Муся.
Батанушко не просто оказался на кресле, он проявился сидящим на спине Муси. Так, что кошка, достаточно упитанная для своих размеров, почувствовала приземление домашнего духа, и, моментально открыв глаза, также резко вскочила сразу на все четыре лапы. Муся дугообразно выгнула спину, качнув на появившемся горбе туда-сюда Батанушку, удерживающего своими маленькими ручками кончики ее ушей, которого в свою очередь оседлала Тюха Лохматая, таращившая ярко-голубые глазики, свернутый набок древовидный уголек-носик и выпирающие розовые губки из под его густых волос. Кошка пронзительно мяукнула, точно ее слегка придушили, а потом резко для своей массивности прыгнула вниз, прямо на ползущего злыдня, ступив на одного правой передней лапой, а второго подцепив в рот, так что он громко (несмотря на отсутствие глаз и рта) заверещал.
- Жавей, Панька! Хватай! – внезапно вскрикнула Волосатка, и тот же миг подскочив на ноги, как и все другие домашние духи, взмахнула скалкой. И то ли от этого ее взмаха, то ли отчего-то еще в воздухе резко свистнув внезапно проявилась, зависнув прямо на Мусей пустая трехлитровая банка. Впрочем, Павлик и не мешкал. Он, стоило домовихе закричать, моментально вскочил с кровати на ноги и также рывком прыгнул вперед по движению к висящей в воздухе банке, подхватывая ее в руки и поспешно опускаясь на присядки перед кошкой, не менее взбудоражено, чем Волосатка, крикнул:
- Сюда его Муся, в банку.
И кошка, словно понимая, или только ведомая руками Батанушки, сунула пасть к горловине банки и, прямо-таки, выплюнула внутрь нее, удерживаемого в пасти, злыдня. Потому нечисть, сразу перестав верещать, плюхнулся на самое дно посуды и замерла. А Муся уже перехватывала иного злыдня в пасть, выуживая его из-под лапы, да уже без подсказки мальчика направила его к собрату.
- Сомкнуть! – вновь протяжно и очень громко для такой махи закричала Волосатка, а секундой спустя, пожалуй, что когда второй злыдня еще не успел толком упасть на дно банки, сверху, смыкая горловину пластмассовой крышкой, опустилась, ее подпирая, Мокруха. Притом пустив по стенкам посуды вязкие, потоки воды. Потому Павлик понял именно об этом решении, делать все вместе и заодно, говорила домовушка. И тотчас четыре духа, до этого стоящие возле Волосатки, на кровати мальчика, вспыхнув крошечными искрами, объявились возле стоящей на полу банки, окружив ее со всех сторон и слегка прижавшись к стеклу. А под ногами Пашки, вроде как слегка вздрогнула одна из досок и наблюдаемо выгнулась в районе дна, легонечко его приподняв.
Еще малость и сквозь дно банки, точно проявившись еще и сквозь деревянную доску пола, показалось серо-коричневое лицо. Оно явно не принадлежало злыдню, а, пожалуй, что духу, так как коричневая шерстка его покрывающая, сильно курчавилась, да и лицо, несмотря на то, что было плотно прижато к стеклу, уж очень напоминало черты лица бабы Веры.
Да только Пашка, увидев данное лицо, громко охнул, по первому испугавшись, что это нечисть. И так как он все еще придерживал банку, даже попытался ее поднять. Впрочем, то ему не удалось сделать, потому как миг спустя сквозь стеклянное дно банки проступили две небольшие с расставленными пальчиками ручки, созерцаемо придержавшие посуду.
- Сие Подполянник, наю он, жавёт у подполе, понеже и пособляет. Злыдней никоим побытом не выпустит, - пискляво протянула Мокруха, не покидающая сверху крышку, и тем очевидно удерживающая, как и другие духи, злыдней в слабости, потому и лежащих на дне банки.
А в комнате между тем вновь началось движение. И стоило Павлику подняться с присядок и оглядеться, как он приметил ползущих из углов еще четырех злыдней. Эта нечисть больше походила на детишек (в длину не больше человеческой ладошки) тощие, обтянутые серо-черной склизкой кожей, с тощими ручонками и ножками да большущими головами, на лицах которых смотрелись только костлявые носы и зеленые глаза. Злыдни ползли из углов «передней», выкидывая вперед кулачки рук и на них уже точно подтягивая сами тела, так, будто ходить или бегать они не могли, или были разбиты параличем. А может, и, что вернее, нечисть всего только совершала отвлекающий маневр.
- А, ну-кась, ату их! – вновь закричала командным голосом Волосатка так и не покинувшая пока кровать, да свершив своей скалкой полукруг, направила ее конец на одного из злыдней.
И это самое ее ату было воспринято Мусей, как команда к атаке. Потому кошка с легкостью для своей пузатости прыгнула вправо, да подцепив ближайшего к ней злыдня за правую руку, срыву кинула его вверх. Нечисть свершила в воздухе кувырок через голову, теперь замотав руками и ногами, как оказалось достаточно подвижными, и, направила свой полет прицельно в банку, прямо на лежащую на крышке Мокруху. Для только помощница Волосатки точно того падения ожидая, уперлась своими маленькими пятачками в стеклянную поверхность банки и, подобно тяжелоатлету, срыву дернула на себя крышку. Не столько даже ее открывая, сколько всего лишь приотворяя. Впрочем, и того маленького отверстия хватило, чтобы прицельно кинутый злыдня юркнул в саму посуду, напоследок, все-таки, попытавшись схватиться за венчик горловины. Да только нечисть не успела это сделать, так как Мокруха энергично упав сверху собственным телом на крышку, какими-то слезливыми потоками, плюхнувшими с ее носа и кожи, протолкнула его внутрь банки.
Муся тем временем, и, с очевидностью руководимая Батанушкой, полыхая своими желтыми глазами, почасту выгибая вверх спину, какими-то боковыми прыжками двигалась в сторону пока еще ползущих по полу злыдней. И, действуя подобным образом, подцепливая их, то зубами, то лишь правой лапой подкидывала вверх, прицельно направляя нечисть в банку. Куда их синхронно впускала, приотворяя крышку Мокруха. Так, что уже в следующие пары минут в стеклянной посудине оказалось шесть злыдней.
Впрочем, в тот момент, когда шестая нечисть, срыву плюхнувшись сверху на своих собратьев, издала пронзительный ох! в «передней» прямо из потолка в окруживших банку духов полетели корнеплоды. Да не только, картошка, морковь, но и большущая свекла. Она шмякнулась в полушаге от посуды, издав громкое бух и лопнув на множество частей, да не просто развалившись, а, прямо-таки, брызнув во все стороны ядреным бурачным соком, особенно сильно залив ноги Павлику и материю темно-синий свитки Запечника так, что тот горестно взвыл. Но и всего лишь… Так как уже в следующий миг к потоку падающих корнеплодов, кажется, похищенных не только в клети у бабушки, но и где-то еще, прибавилось не менее частое падение с потолка, ровно из самой досчатой ее поверхности, лука, сала, прерывистого течения какой-то крупы: гречи, пшена, перловки, да вовсе пылевидно-развеянной муки с ощутимым запахом гнили и кислятины.
- Ахти, охти, ахаханьки! – попеременно вскрикивали охраняющие банку домашние духи. Впрочем, они не отступали, всего лишь отбивались от падающих сверху на них овощей и корнеплодов, прикрывая ладонями головы от сеющейся сверху крупы, таким образом, к удивлению мальчика, оберегая и саму лежащую на крышке Мокруху. Павлику, однако, от падения морковки, да картошки досталось сильней, так как они не только больно огрели его по макушке головы, но и по плечам, спине.
Да только он также не отходил от духов и как мог, прикрывал то правой, то левой рукой саму банку и яснее-ясного оберегающую ее крышку Мокруху. Впрочем, поток овощей и корнеплодов, как стремительно начался, также мгновенно завершился. И тотчас на приличном таком куске сала (все еще завернутом в белое полотенце), сверху точно его оседлав, прямо на пол, шлепнулись два злыдня, такие же как ранее пойманные тощие, склизкие и серо-черные, с большущими головами. Только больно напоминающие старух не только морщинистой кожей, но и большущими горбами на спине.
Злыдни, не мешкая, вскочили на свои тощие ножки, спрыгнули на пол да подцепив ручонками сало, вскинули его кверху. Потому оно тяжелым куском стремительно взлетело ввысь и тотчас шлепнулось прямо на голову, стоящего возле Запечника, Лизуна. Не просто сбивая его с ног, но и срывая с него вязанную серую шапку с ушками, явив на самой голове духа сваленные и жалкие клочки волос.
- Охти-мнешеньки! – болезненно вскрикнул дух, оказываясь на полу, наполовину придавленный сверху куском сала. И тотчас злыдни находящиеся в банке вроде как ожив, дернулись к проему, который до этого своим телом прикрывал Лизун, неожиданно и сразу все раскрыв рты и вогнав мелкие, ровно шило зубы в поверхность стекла. Да только Пашка увидев, данное двойное падение, стремительно скинул с духа кусок сала, да резво подняв Лизуна на ноги, одновременно, придвинул его вплотную к стенке банки, осознавая, что лишь действуя сообща и с тем, видимо, создав круг, можно было заглушить силу нечисти. Так как и впрямь стоило мальчугану поставить на ноги Лизуна, и слегка поддержать, как находящиеся внутри посуды злыдни безжизненно попадали на ее дно, и замерли.
А тем временем Муся, направляемая Батанушкой, прыгнула в сторону злыдня-старушечки да подцепив ее на зубок вскинула вверх и, одновременно, в направлении банки. И пока та нечисть вереща, ровно резанная, и пуская во все стороны изо рта черные потоки дыма, пахнущего горечью, летела в сторону посуды, кошка погналась за ее собратом. Оно как другая злыдень, точно позабывшая про свой качающийся туда-сюда горб, на худющих ножках, кинулась бежать в сторону кровати мальчика. Впрочем, ей не удалось до нее добежать, так как Муся сделала мощный прыжок вперед и поджала ее к полу передними лапами, да точно цирковая поднялась на задние. Она не просто на них поднялась, а так-таки встала в полный рост, выпрямив их, как ноги, да покачиваясь, несмело развернулась в направление банки, в передних лапах крепко удерживая обмякшую нечисть. Кошка сделала всего лишь маленький шажок, второй в сторону стеклянной тюрьмы для злыдней, и, слегка присев на задних лапах срыву выпрыгнула вверх, качнув теперь своим отвисшим брюхом. И уже в полете, пролетая над самой банкой, выпустила пойманную нечисть, незамедлительно попавшую, вслед старушечки, через приоткрывшуюся пластмассовую крышку в ее глубины.
Кошка приземлилась на четыре лапы почти возле кресла, на котором до всех событий мирно спала, и тот же миг вся изба вздрогнула. Качнулись не только стены, потолок, но и пол, отчего подпирающий банку из подполья Подполянник, тягостно сотрясся, ровно падая. Однако он все же удержался и из хватки банку не выпустил. А уже в следующий момент печь тоже слегка дрожащая внезапно изогнула стенку, что граничила между «передней» и «задней» комнатами, к удивлению всех выставив напоказ широкое устье, прикрытое заслонкой с чуточку покачивающимся вверх-вниз шестком. Еще секунда, не более того, и дрогнувшая заслонка, отскочив от устья, громко тарахтя, шлепнулась на пол. А из самой печи в направлении банки и окруживших ее духов и вовсе широким потоком выплеснулась сажа, один-в-один, как волна. Она клокоча, пенясь черными катушками на кончиках, вскидываясь вверх отдельными валами, пузырясь и пыхая поползла по досчатому полу, оставляя на нем черный след, в том ровно желая поглотить домашних духов, когда Павлик стремительно шагнул ей навстречу, раскинув в стороны руки, мотыляя ногами и тем не только разбивая ее на куски, но и прибивая к полу. Хотя отдельные лохмотки сажи, все-таки, вспорхнули вверх, однако и тут достались только мальчугану, покрыв его грудь, материю футболки, лицо и волосы, сальным, жирным налетом, от которого он не только принялся громко кашлять, но и чихать.
Впрочем, данная тактика Пашки оказалась весьма эффективной. Она остановила приливную волну сажи, чем спасала домашних духов, а также предоставила возможность в боевые действия вступить Муси, и сидящим на ней Батанушке и Тюхе Лохматой. Потому кошка упала на брюхо и поползла в направлении печи, перемещаясь справа налево, точно вычерчивая зигзаг или стараясь схоронится от самого ее устья.
Так как печь еще толком не приняла положенного ей положения, а внутри ее устья, как и внутри, бушевал черный дым. Внезапно из него вылетели, и тут вновь прицельно ударив в оберегающих банку домашних духов, мельчайшие красные комочки сажи. Они вновь выскочили плотным строем, ровно до этого их очень долго внутри печи формировали злыдни. И тем же кучным рядом направились не столько даже вперед, сколько все же вниз, потому торопливо все еще кашляя и утирая рукой лицо, Павлик дернулся наперерез им, в этот раз словив на свою грудь и шорты лишь их малую часть. Остальные же полетели в сторону домашних духов, которые при виде того потока еще сильней сомкнули свой строй, а лежащая на крышке Мокруха и вовсе закрыла глаза.
Да только комочки сажи не упали на духов. Потому как внезапно, до этого проводившая боевые действия Волосатка покинув кровать, превратилась в ярко-голубую искру, а обрела свой образ уже поперед банки, срыву взмахнув скалкой. Ее маленькие ножки притулились к полу лишь в тот момент, когда скалка неожиданно в направлении комочков сажи выпустила голубое крошево. Точь-в-точь, как капли водицы то крошево плотным скопом врезалось в летящую сажу и сразу схлынуло всего только световым синим потоком вниз, в отдельных местах ровно переливаясь серебристо-черными звездами.
А Муся, оседланная Батанушкой и Тюхой Лохматой, уже достигла печи и замерла под шестком, площадкой перед устьем, и пока внутри печи что-то слышимо заскрежетало, выпрыгнула вверх. Уже в следующую секунду влетев внутрь устья да пустив еще более продолжительные, ровно петли черные клоки сажи во все стороны. И тотчас печь резко вздрогнула, стенки ее тягостно качнулись и будто проложили тончайшие паутинки по извести, что покрывала ее. Печь, теперь точно подпрыгнув на месте, выпрямила сами стены, вновь развернув устье, как и положено в сторону окон расположенных на противоположной стене от входа в «заднюю», слегка стряхнув на пол полопавшуюся известь. А из устья послышалось протяжное мяуканье, уханье, шорох, да визгливые вопли.
Широким рукавом из устья, густо укрывая шесток, неожиданно выплеснулось и тут же присело на него, облако сажи, наполнив избу горечью чего-то паленного, когда из печи выпрыгнула сразу на пол почерневшая Муся. Батанушко, как и Тюха Лохматая, сидящие каждый в свою очередь на спине последующего, не менее черные, легонечко качнули своими головами, стряхивая вниз сажу, покрывая ею уже и саму поверхность пола и лежащий в шаге тканный пестрый коврик. И в след них кошка также резко дернувшись справа налево, смахнула с себя черную порошу, явив привычное всем трехцветие, да качнула на спине духов, а во рту крепко удерживаемых и вовсе чернющих пауков злыдней, которые столь плотно переплелись ножками и ручками, что было сложно понять какое их количество поймано.
Теперь уже медленно Муся направилась к банке, мягко ступая по полу сверху устланного сажей, покрытого корнеплодами, луком и даже кусками сальца, проявляя себя истинным победителем. Важно обходя стоящего и уже переставшего кашлять Павлика, да не менее горделиво поглядывая на разместившуюся позади него Волосатку. И тем, пожалуй, демонстрируя не собственное отношение, а всего только отношение восседающего на ней домового.
Мокруха, стоило только кошке приблизиться к стеклянной тюрьме злыдней, с той же резкостью приоткрыла крышку и синхронно выброшенному Мусей комку нечисти, ее и закрыла.
- Ну, чё? Скокмо их тамоди? – торопливо разворачиваясь к банке и поглядывая на духа, спросила Волосатка.
- Дык я почем ведаю, - отозвалась лежащая сверху на крышке Мокруха, и легонечко пожала плечами, распластав еще сильней руки и ноги.
Пашка, услышав вопрос домовушки, вновь утер ладонью нос и рот, а точнее растер на коже полосами жирный налет черной сажи, да, не мешкая, шагнул ближе к банке. Он присел на корточки возле нее, хотя, перво-наперво поднял с пола шапку и протянул ее, потерявшему во время падения, Лизуну. Дух также спешно схватил свою вязаную шапчонку и натянул ее себе на голову, таким образом, скрыв не очень приглядные клубы волос. А мальчик, склонившись, как можно ближе к банке, принялся пересчитывать лежащих внутри нее злыдней, все пока обездвиженных и больше похожих на тряпичные куклы, ровно лишившиеся даже малой своей силы:
- Один, два, три… семь, девять, одиннадцать, - Павлик, заглядывая в малые щелочки, оставленные прижимающимися к стенкам банки духам, пересчитал раза три, но так и не насчитал положенных двенадцати. – А может их одиннадцать и было? – наконец спросил он, обращаясь сразу к Волосатке и Батанушке.
- Никоим побытом, ни-ни, - также сразу и вместе отозвались супруги домовые и качнули головами, - токмо двенадцать.
- Значит одного не хватает, - закончил очередной подсчет, констатируя свершившееся мальчуган и медленно поднялся с присядок, оглядывая саму «переднюю», где не только пол, но и кресла возле печи, и вязаные накидки на них, и трельяж с зеркалами, да столешницей, и кровать, и трехстворчатый шкаф, и даже сундук, а над ним деревянная полочка с фотографиями дедушки, бабушки, их детей и внуков, и диван были покрыты сверху тонким слоем сажи, а местами упавшей рассыпавшейся побелкой, да кусочками лопнувших корнеплодов и их соком. Густой серо-черный чад стоял и внутри комнаты, где перемешались запахи горечи, смрада и гниения. Так, что увидев эту пыль, грязь и ощутимый развал «передней» горестно вздохнул Пашка, опять ощутив вину за произошедшее с домом перед чистюлей бабушкой и духами.
- Иде ж он притих гадюка така, - сердито дыхнула Волосатка вслед за мальчуганом оглядывая комнату и покачивая головой от переживаний.
- Как же мы это все уберем? – переспросил Павел с ужасом осознавая, что такой жирный налет с мебели и ткани будет не так то легко стереть и отстирать.
- Ужоль-ка ты о том не тумкай, ежели не сробеешь, и у сию нощь нечисть из избы уволочишь у гай, да под древом схоронишь, мы туто усе сами подберем, - произнесла Волосатка и теперь прицельно глянула на мальчика. А Павел тягостно и протяжно выдохнул, внезапно осознав, что если баба Вера к вечеру домой не вернется, идти в лес ему придется одному. Он легонько качнул головой не столько отказываясь идти, сколько просто вспомнив, как вот всего только два дня назад дрожал от ужаса атакованный сначала чертом, потом злыднями, Анцыбалом и Белой Бабой. И тотчас, стоило ему только качнуть головой, внутри банки неожиданно вскинулся лежащий сверху злыдень, похожий на паука, и, сверкнув своими зелеными глазами, отворил два ротика, да громко щелкнул зубами, точно собираясь вцепиться ими в стекло.
- Ужоль-ка, коль ты сробеешь, нечисть зараз наберется силы и одолеет нас, да и держивать у избе ее никоим побытом нельзя, - вступил в разговор Батанушко и в его карих радужках глаз (таращившихся из-под мохнатых бровей) блеснула, прокатившись по кругу, серебристая изморозь, точно желающая сменить сам цвет. Она опять же стремительно вошла в тонкую полоску белка, и затерялась в белых волосках или ресничках окружающих глазницы, ровно хозяин дома хотел всплакнуть.
- Абы сила наша токмо у единстве, - отозвался глухим, низким голосом Запечник, прислонившийся к банке и малешенько качнул головой, сместив, таким образом, свою мохнатую шапку-ушанку на бок так, что из-под волос внезапно выглянуло с острым кончиком правое ухо, да так и осталось торчать.
- Духов, животинки и людей, поелику и споймали почитай усю злыдню, - дополнила за всех и вовсе пискляво, как мышка, Тюха Лохматая, выглядывая из-за головы Батанушки.
А в банке между тем вслед верхней нечисти, шевельнулась и следующая за ней, точно и впрямь ощутив страх мальчика она стала набираться сил. Павлик глянул на шевельнувшихся злыдней и сразу вспомнил, как той же ночью, когда он откупорил бочонок и повстречал чертей, духов, он соприкоснулся с удивительной силой бога Чура и собственной смелостью. Когда всего только имя бога и преодоление мальчиком собственного страха и разобщенности с верованиями своего народа вместо сучковатой палки явило в его руках великолепный меч. Имеющий не просто длинный клинок, заточенный с двух сторон, с проступающими по его полотну узорами непонятных знаков в плетении с фигурами людей, зверей, птиц нанесенных золотистым цветом, но и с мощной, золотой рукоятью украшенной, витыми ветвями дерева.
Павел теперь вздохнул ровнее и мягче, да широко улыбнувшись, кивнул, поясняя принятое им решение:
- Лады, я пойду в лес, даже если бабушка не придет. Пойду с именем бога Чура! Чур меня, Чур! – теперь громко выкрикнул он и на груди его внезапно вспыхнул оберег, пробившись собственным сиянием через трикотаж футболки и ровно ослепив все кругом. Яркий и вовсе длинный лучик выплеснулся из центра коловрата и прицельно ударил в потолок, прямо в досчатое его полотно. Он ровно разрезал его напополам или всего только, на самую толику времени, явил черную дыру, из которой внезапно вывалился яростно мотыля четырьмя ножками и ручками, да понесся вниз злыдня, также мгновенно словленный выпрыгнувшей вверх Мусей.

Конец второй части четвертой истории.
г. Краснодар, январь-апрель 2018г.


История четвертая. Злыдни.
Часть третья.

Перед Пашкой сейчас, прямо-таки, сплошной, темной стеной предстал лесной массив, где мощные в обхвате деревья, преградили ему путь.
Бабушка к вечеру домой так и не вернулась. И в связи с тем, что злыдней держать в избе дольше было нельзя, мальчик лишь только стало вечереть отправился в лес. Домашние духи, простоявшие в обнимку с банкой почти весь день, также вместе, заодно, под руководством Батанушки и Волосатки (лишь на чуток передавшей власть в избе и ее «означение» в лице Тюхи Лохматой супругу) переместили нечисть в холщевый мешок и опять же сообща выволокли его из дома, уже на крыльце передав Павлу. Мальчик с легкостью подняв мешок, закинул его на спину, да взяв в левую руку лопату, пройдя через двор, вышел на грунтовую дорогу и направился по ней в сторону леса. Он еще не раз оглянулся, не только осматривая в сереющем вечере соседские дворы, огороженные штакетником, луговой надел, начавшийся сразу за деревней, словно надеясь, что его сопроводит Батанушко или бабушка. Но домовой идти отказался, сославшись на то, что со злыднями теперь может справится лишь Павел и коловрат, который, как солнышко светился у него на груди, и в том не столько направлял, сколько помогал ему, как мужчине.
Теперь же остановившись на узкой тропке, где под ногами плюхала вязкая, слегка подсохшая от солнечных дней грязь, мальчуган глубоко втянул в себя воздух, наполненный ароматом травы. Не столько даже скошенной, сколько едва примятой от движения ветра и его ног. В нем ощущалась легкая горчинка чего-то зацветающего, долетающая со стороны луговины, словно отделившей Павла от деревни, оставив его одного со своими желаниями, страхами и действительностью.
Небеса сейчас выгнулись вроде свода и растянули свое бесконечное сине-фиолетовое покрывало с отдельными, но уже вспыхнувшими звездочками, которые принялись перемигиваться между собой. Со стороны ближайших деревьев уже раздавалось раздольно-вольное, как и сама русская музыка, пение соловьев, перемешивающих щелканье, треск, цирканье с далеким свистом «фю», «хи», и более раскатистым «дью…дью», «так…так», которому с деревеньки или, все-таки, лугового надела (почасту называемого травяная земля, пажить и даже пошня) вторила своим распевчатым голосом «Сплю…ю!» маленькая сплюшка. Еще более заливисто наполняли этот край протяжные, отрывистые крики лягушек, ровно поскрипывающие струнами скрипок сверчки, и, пронзительно-свистяще гудели, один-в-один, как русская сопель, комары.
Мальчуган в этот раз не представлял себя Дракином-Непобедимым, героем мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум», понимая, что все это лишь подмена действительности, отвлекающая не только от самой жизни, но и ее чудес, которые составляют традиции и верования его народа. Вместе с тем, чтобы хоть как-то себя поддержать почасту шептал имя бога Чура, того самого внучка бога Сварога, когда-то (как верили старые люди) не только сотворившего мир, но и поставившего его беречь границы, целости и оберега межей, земли, да родовых владений от всякой нечисти. Того именно бога именем которого русские люди издавна оберегались, отгораживались от напасти и кручины, беды, говоря: «Чур, побереги меня! Чур, тебе на язык! Чур мое!» и тем самым не только чурались, отделяя себя от нечисти, но и всего дурного сказанного на тебя, с тем оберегая найденное.
Чураться Павлу указали домашние духи (стоило только ему взвалить на спину мешок), таким образом, не давая злыдням войти в силу и вернуться в избу. Да и пока мальчик чурался нечисть, пребывая в закрытой банке, да еще и заточенная дополнительно в холщевый мешок, находилась вроде как в бессознательном состоянии.
Впрочем, стоило Пашке остановиться и перестать чураться, как мешок, закинутый на его спину, легонечко так перевалился справа налево, а после и вовсе едва слышно из него послышалось сразу несколько тоненьких голосков, сказавших:
- Пусти-ка нас, абы мы тутова исстрадалися… мы таковые махунечкие, несчастные, порсканные.
- Чур меня, Чур! – торопливо и очень громко отозвался Павлик и почувствовал как в мешке, а точнее в находящейся в нем банке, что-то ухнуло, точно свалившись, и злыдни враз смолкли. А мальчуган посмотрел на прижатый к материи футболки, и, выглядывающий из-за приоткрытой молнии олимпийки коловрат, кончики нисходящих восьми лучиков которого были загнуты по движению часовой стрелки и, в сиянии пока редких звезд на небе, легонечко вроде переливались серебристым светом. Так, ровно деревянный оберег перенял от сияния звезд их холодный серебристый свет. Мальчик протяжно выдохнул, да набираясь не присущей ему с детства смелости, но явно вложенной в него его предками, включил водонепроницаемый налобный фонарик (нарочно пристроенный на голову при помощи ремешка), да, не мешкая, шагнул вперед, входя в лесной массив. Всеми фибрами души мечтая, как можно скорей углядеть, в царящем там мутном полумраке, одинокое, как и указывала бабушка, дерево возле которого и надо было закопать мешок.
Он теперь слегка приподнял в левой руке лопату, чтобы она не мешала идти и также как в случае с мешком, закинул ее на плечо. А деревья в лесу, как вышедшие из сказок великаны, все широкие в стволах и могучие в росте, плотно обступили землю, заполнив пространство между собой невысоким кустарником, опавшими ветвями, и поваленными стволами. Небесный купол тут почти перестал просматриваться, потому в чернолесье правила темнота. Хотя когда мальчуган поднимал голову, световой луч фонарика, обращенный по направлению его взгляда, обрисовывал не только сами склоненные над тропинкой ветви деревьев, но и висящие на них кудластые длинные паутины лишайников, напоминающие бороду Батанушки, которые слегка покачивал едва ощутимый, теплый ветерок. Ветви от ветра не столько гнулись, сколько всего только помахивали листвой, и все время слышались неясные, шипящие звуки, которым синхронно подпевали комары и сверчки, да лишь редкостью ухали совы, выводя свое низкое «Уугуу».
- Вотде зазря ты Панька, - внезапно вновь заговорил тонюсенький голосок из мешка злыдня, - нас у гай припер. Гляди-ка неровен час тобя духи лесные покарают, али нападет на тебя волк…И ну, тя душить! – мешая современные слова и устаревшие протянула нечисть, пугая и без того взволнованного мальчика и с тем, ровно набираясь сил, да начиная шебуршать, клацкать зубами по стеклу, да все слышимо в темноте, да сквозь банку и мешок.
- Чур меня, Чур! – вновь произнес, дрогнувшим голосом Павлик и тотчас остановился. Так как, отправившись в лес, думал лишь о нечисти и духах, почему-то напрочь забыв о зверях, что его наполняют. А остановившись, стал беспокойно оглядываться. Ограниченным световым потоком фонаря (укрепленного на голове во лбу) озаряя пространство кругом себя и всего только в темноте ночи вырывая узкую тропку под ногами, покрытую высохшей листвой, хвоинками, тонкими веточками и местами тончайшими нитями трав, да более крупные ветви, поваленные стволы и опутанные зелеными мхами камни, лежащие в непосредственной близи от нее. Одновременно, осветив стоящее шагах в пяти высокое дерево вяза. Широкая, точно перевернутый тазик крона, которого, столь плотная, не давала и малой прорехи для наблюдения неба, да легонечко покачивала молодыми и тонкими побегами на более крепких, могучих ветвях, чуть слышно шурша листвой, вроде это кто-то перелистывал книгу. Ствол того вяза с грубой, покрытой множественными трещинами корой, даже в ночи и свете фонарика смотрелась темно-коричневой, отслаивающейся, а когда с ближайшей ветви гулко ухая отозвалась сова и явственно захлопала крыльями, то ли прилетев на дерево, то ли собираясь с его покинуть, Павлик от страха громко вскрикнул. И тут же нечисть слышимо хрустнула позади него в мешке, да и сам он словно потяжелел. Раздалось цоканье, скрипучий скрежет, так, ровно злыдни пытались разгрызть стекло, а потом Паша, все еще испуганно озирающийся, и, вовсе внезапно выхватил светом фонарика, прямо перед собой, чью-то приближающуюся фигуру.
Выхватил и теперь закричал сильней, да только тотчас позади мальчика в мешке стихли злыдни, и сам он стал легче прежнего. Еще секунда и фигура, вроде дымчатого создания, нарисовалась ясней, слегка притом осветив и саму тропинку. И Павел, враз смолкнув, да так и застыв на месте с открытым ртом, наконец, смог разглядеть явившееся создание.
Или все-таки духа.
Хотя по росту он, пожалуй, был такой же как мальчуган, не больно плечист, сутул да худ. Одетый в простые серые штаны и длинную косовортку до колен, подпоясанный черным тканевым поясом, дух медленно ступал на лесной тропочке босыми ногами. Его длинные пряди кудрявых, зеленых волос, местами увитые серыми паутинками лишайника, да украшенные изумрудными, лопастными листочками вяза, слегка колебались от ветра, переплетаясь с выгнутыми, густыми и тут зелеными бровями, да ресницами. Такой же зеленой, и нежной была его кожа (словно существо оказалось очень юным) и маленечко искрилась желтоватыми крохами света, особенно густо усеяв его впалые щеки, и курносый нос, подобия веснушек. Крупные зеленые глаза духа ярко светились в ночи, а мясистые, красные губы, растянув уголки, явственно изображали улыбку. И возле всей его фигуры курился легчайший зеленый свет, точно дымка, освещающая все в пределах шага, двух не более того.
- Куды ступаешь? – еще толком не приблизившись, спросил на удивление грубым, глухим голосом дух, и, лишь, когда Пашка, глубоко вздохнув, шагнул назад, остановился напротив, качнув головой, точно чему поражаясь.
- Это... Это… - сбивчиво заговорил мальчик, не в силах даже, как учил его Батанушко приветствовать духа, проявив почтение и заручившись поддержкой. – Ты кто? – все-таки, выдавил из себя вопрос Павел, немного погодя, оценив, что опасность такой, сравнительно небольшой дух ему не составит. Одновременно напрягая память, в попытке вспомнить, видел ли он его на празднике в Чародейную ночь Седмицы.
- Дык я свой, - незамедлительно отозвался дух и закивал, так словно виделся с мальчуганом и тот зря его боится. – Энтов я… Водила, мене кличут, балуюсь тутеньки, хаживаю туды-сюды, плутаю.
Не очень понятно о своих обязанностях отозвался дух. Впрочем, тем самым он успокоил мальчика так, что последний вздохнул ровнее, и незамедлительно сняв с плеча лопату и мешок, положил их себе под ноги. А потом, как его учили духи, поднял правую руку, приложил ее ладонью к груди, лишь после, опустив вниз, тем самым движением указывая чистоту намерения и сердечность, сказал:
- Здрав будь!
- И тобе не хворать, - моментально отозвался Водила и губы его мясистые изогнулись, кажется, еще сильней, - куды йдешь таки?
- Ищу в лесу одинокое дерево, чтобы под ним закопать вот это, - протянул мальчишечка, и, наклонившись, вновь подхватил мешок, да слегка качнул его вверх-вниз, стараясь не раскрыть всей правды о злыднях, так как узнав о них (со слов Батанушки) духи могли отказать ему в помощи.
- И чё сие тако? – вновь спросил Водила, да совсем чуть-чуть подался вперед, словно стараясь заглянуть и разглядеть чего там покачивается в мешке. А мигом погодя его мясистые губы дрогнули. Впрочем, уже в следующую секунду губы сошлись в единую черту, погасив в зеленоватом отливе кожи собственную красноту. А после опять растянулись в улыбке, так что Павлик толком и не понял, таким образом, Водила расстроился или только рассердился. Зеленые глаза духа теперь полыхнули яркостью света и мальчик подумал, что в отличие от человеческих они не имеют зрачка, а может всего только крохотные, потому в серости ночи и не заметны.
- Дык, чё махом сыщим, - протянул Водила и сразу развернувшись, шагнул вперед по тропинке, добавив, - ты токмо ступай-ка послед мене.
И Павел также торопливо закинул через правое плечо на спину мешок, да подхватив лопату, поспешил вслед духа, радуясь тому, что теперь идет не один, а в сопровождение Водилы, ощущая как нечисть позади него в банке не просто смолкла, затихла, но и точно стала легче.
А дух между тем шел не быстро и не медленно, а как-то легко, с мягкостью ставя свои босые стопы на поверхность тропы, не приминая листвы, веточек лежащих на ней. Вроде не ступал он даже, а точно парил над землей, совсем немного помахивая руками, вперед-назад. Впрочем, Пашка хоть и не отставал от духа, все время прибавлял шагу, точно размеренно-несуетливый шаг Водилы, и торопливый шаг мальчика были разными. И если первый делал его один, то второму приходилось сделать два-три, чтобы не отстать. И с каждым таким шагом Павла лес кругом становился все темней и темней и если раньше легковато-курящийся туман освещал вокруг духа расстояние в шаге-двух, то теперь лишь вне посредственной близи от него. Потому только луч фонарика мальчика предоставлял в видимость меняющуюся картину окружающей его природы.
Однако сам лес хоть и темнел, не становился глухим. Он помахивал теми же приметными спущенными сверху лишайниками, покачивал ветвями, нависающими над тропой, чуть теребил листочками кустарников расположившихся на пространстве земли между деревьями. И все те деревья смотрелись рослыми крепышами, перемежевывая вязы, дубы, липы и клены, то взрослые деревья, то молодняк, растущий более плотными скученными рядами.
Впрочем, Пашка не очень-то обращал внимания на местность кругом него, так как все его мысли были направлены на то, чтобы не отстать от духа. Потому с каждым очередным шагом, он удваивал тот самый шаг, и если поначалу еще пытался оглядеться, примечая небольшие блюдца водицы, поблескивающей в свете фонарика в маленьких лужицах, справа и слева от тропки, то вскоре этого просто не успевал делать. Прицельно направляя луч фонарика в спину Водилы, да изредка слышал справа от себя глухое или протяжное уханье совы, и легкое похлопывание ее крыльев.
А дух ощутимо для Павлика вновь прибавил шагу, в отношении себя, продолжив идти легко, и вроде как неспешно. Поэтому, боясь отстать от Водилы, мальчуган перешел на бег, сначала легкий, а немного погодя прибавил сильней, застучав черенком лопаты себе по левому плечу, а мешком с банкой злыдней по спине.
Да только бежал Павел не долго, от силы минуты три, а запыхавшись сразу остановился, скидывая не только с плеча настучавшую по нему лопату, но и спуская со спины мешок с нечистью. И в тот же миг впереди него замер Водила. Впереди, шагах в четырех-пяти, не более того, оставляя так сказать достаточное расстояние между собой и мальчиком. А на ближайшем вязе, с широкой и плотной, не дающей и малой прорехи для наблюдения неба, кроной, легонечко покачивала молодыми и тонкими побегами, поместившимися на более крепких, могучих ветвях, шуршащая листва. Ствол этого вяза имел грубую, покрытую множественными трещинами, отслаивающуюся, темно-коричневую кору, а с самой низкой ветви его внезапно гулко «Уугуу» отозвалась сова.
- Ну, ты чё? – оглядываясь, спросил Водила, полыхнув зеленью своих глаз, и, тотчас нарастил возле себя курящееся зеленое сияние.
- Устал, чего ты так быстро идешь, я даже бегом за тобой не успеваю, - с отдышкой проговорил Пашка, и, выпустив из левой руки черенок лопаты, прижал ладонь к груди, ощущая как там внутри, что-то прерывисто трепыхается, а сердце и вовсе выбивает чечетку.
- Дык, вожделею жавей тобе привесть к древу, - отозвался Водила и переступил с ноги на ногу, теперь наблюдаемо примяв лежащие на тропинке листочки. – Ну-ка дал собе роздых, тады потопали, - и враз, не дожидаясь согласия мальчугана, сошел с места.
И Павел, чтобы не отстать от духа стремительно подхватил мешок, да лопату, первое вновь, через правое плечо, закидывая на спину, а второе, придерживая за черенок возле левого бедра. В этот раз Водила сразу прибавил шагу, потому его удвоил и мальчик. И снова угасло сияние вокруг духа и вместе с тем тьма сгустилась в самом лесу, сделав даже ближайшие от тропинки деревья незримыми, словно обратив в горбатые тени силуэтов и сами кроны, и стволы, и кустарники, лишь оставив в слышимости шорох травы и листвы, да сладковатый запах чего-то цветущего, перемешанного с мятной горечью самой земли.
А Павлик, и вовсе позабыв о каких-либо страхах, уже вновь бежал вслед Водилы, который наблюдаемо для него самого шел не быстро и вроде как вразвалочку. Мальчуган теперь принялся удваивать собственный бег, лупася себя мешком по спине и лопатой по бедру, примечая, что сам дух или только тропка, по которой они шли, временами делает то резкий, то более плавный заворот направо. И не менее часто слышалось ему тогда, только неизменно раздающееся справа, с ближайшего к тропе дерева, насмешливое уханье совы, словно преследующее или летящее вслед него.
Впрочем, бежать мальчик долго не смог. И когда с трещиноватого с грубой корой вяза, стоящего ровно в пяти шагах от тропы, прямо с его широкой, точно перевернутый тазик кроны, напрочь сокрывшей своими могучими ветвями и шевелящимися тонкими побегами небеса, послышалось не просто уханье, а оханье совы (ровно она, перестав надсмехаться, наконец, пожалела мальчика), Павел остановился. Да вновь опустил мешок и лопату к ногам, оперев их о свои сине-белые кроссовки, ощущая как к прерывистому дыханию в груди и сердечной чечетке сердца, добавилась нылая боль в лодыжках и бедрах, тяжесть в руках, да текущий со лба пот.
- Может, ты не будешь бежать, - прерывчато сказал мальчуган и голос его на последнем слове сорвался на хрип, после которого он тягостно выдохнул, да принялся рукавом олимпийки утирать лоб, щеки, а после и вовсе расстегивать на ней замок, распахивая, чтобы отдышаться и остыть.
- Дык, вожделею жавей тобе привесть к древу, - отозвался Водила и переступил с ноги на ногу, теперь даже не оборачиваясь, словно и не интересуясь мальчуганом. – Чё ж ты еле-еле тащишься, кубыть камык у тобе в мешке, - дополнил он, и слышимо усмехнулся, точно хрустнув.
- Ты можешь не бежать, а то я устал очень, - попросил у духа Пашка, и снова утерев лоб рукавом олимпийки, поднял с тропы мешок и лопату, отправляя их на спину и плечо соответственно.
- Дык кто ж бежал, я токмо уперевалочку хаживаю, - дополнил несогласно Водила, и, словно макушкой головы увидев, что Павлик поднял мешок и лопату, сошел с места. Впрочем, в этот раз столь скоро, что мальчику ничего не осталось, как сразу же пуститься бежать. А дух и впрямь наблюдаемо не бежал, да и не шел быстро. А все так вразвалочку, не спеша, покачиваясь справа налево, а потом и вовсе останавливался, притоптывал листву на поверхности стежки, и опять же неспешно сходя с места, направлялся вперед. Да только все чаще и чаще казалось Павлу, что и сама тропа (все время изгибающаяся и словно идущая по кругу), и горбатые, слившиеся в темноте ночи силуэты деревьев, взрослых великанов или молодой поросли, кустарника, трав знакомы ему. Да и вздыхающее уханье совы, с очевидностью сопереживающей мальчугану, раздающееся, непременно, справа, принадлежит одной и той же птице.
Павлик в желании догнать духа не раз прибавлял в скорости, но промежуток между ними, как он не старался, не сокращался. Хотя мальчик и старался, обливаясь потом, тяжело дыша и, пожалуй, что захлебываясь хрипами во рту. Теперь болела не только спина и левое плечо, от биения мешка по ним, онемели лодыжки, бедра, руки, в локтях и предплечьях, а когда ко всему этому добавилось колотье в правом боку, Паша опять остановился. И тотчас шагах в пяти, не более того, от него замер Водила, да переступая с ноги на ногу на месте, медленно развернувшись, упер руки в бока и принялся покачивать головой.
От усталости мальчуган даже не смог снять с плеча мешок, лишь спустил его позадь себя, да скинув вниз лопату, опустился на присядки, а потом и вовсе уселся на тропу. Он свесил вниз голову, и, подсвечивая светом фонаря на черно-бурую, точно перемолотую почву, уставился на переливающийся серебристым светом коловрат, притулившийся к трикотажу футболки. Пашка столь неподвижно сидел не долго, а чуть отдышавшись, повернул голову вправо и увидел стоящий ровно в пяти шагах высокий вяз, с уже знакомой широкой, плотной кроной, покачивающей молодыми и тонкими побегами, да шуршащий листвой. Ствол этого дерева с грубой, покрытой множественными трещинами корой, даже в ночи и в свете фонарика смотрелся темно-коричневым, а когда с ближайшей ветви гулко «Уугукнув» отозвалась сова окончательно осознал, что Водила все это время водил его по кругу и они вряд ли отдалились от места встречи.
- Дык чё ж, - точно услышав мысли мальчика, немедля откликнулся Водила, и слегка выпучил вперед свои мясистые, красные губы. – Чай чуток от ентого места сречи отхаживали, но не вельми як…, - дополнил он, и легкая зеленая морока над ним усилила сияние. - Чё ж ты еле-еле тащишься, кубыть камык у тобе в мешке. Да ежели дал собе роздых, тады потопали.
- От ты даешь, потопали, - возмущенно отозвался Павел, и, вскинув голову, уставился на стоящего духа, теперь прекрасно виденного в собственном сиянии. - Куда потопали? – досказал мальчуган, заподозрив в пучащихся красных губах Водилы очевидную насмешку, - ты же меня по кругу водишь, я совсем запыхался. А это дерево, я, кажется, уже в двадцатый раз вижу, - дополнил он и качнул головой в сторону растущего вяза, с которого ухая отозвалась сова и теперь захлопала крыльями, все-таки, намереваясь покинуть его ветку и направиться по своим делам.
- Дык чё ж, - немедля проронил Водила и в его грубом, глухом голосе и впрямь зазвучала издевка, да и сам он весь теперь слегка вроде изогнулся, где-то в районе талии. - Мене зазря чё ли кличут Водила. Мене ж должно завлекать тех кои прихаживали у гай с худыми помыслами, понуждая плутать, закладывая дороженьку ко дому отчему, - дополнил он.
- Так я не пришел в лес с худыми помыслами, - теперь уже и сам говоря частью как дух, отозвался Павлик и принялся медленно подниматься, сначала на присядки, а потом и вовсе на ноги, испрямляя спину и опуская вниз отяжелевшие руки.
- А у мешке чё припер, нешто чё доброе, - незамедлительно протянул Водила и вновь переступил с ноги на ногу, ровно поверхность стежки обжигала подошвы его стоп. – Дык чё ж, ежели дал собе роздых, тады потопали, - дополнил он таким тоном, что понималось его кроме, как желания водить за собой ничего больше не интересовало. Потому Паша, поглядывая на стоящего напротив и иногда переступающего на тропке духа, понял, что в его обязанности явно входила охрана леса от недобрых поступков людей.
- Нет уж, - несмотря на очевидные охранные качества Водилы, отрицанием отозвался мальчик. - Я за тобой больше не пойду, лучше как-нибудь сам найду то одинокое дерево, - досказал он и огляделся. Так как приметил, что позади Водилы на самом деле никакой тропы то и не нет, она завершалась сразу за его ногами, а начиналась точно от мальчика, пролегая всего только коротким (шагов в пять) вытоптанным промежутком.
- Ну-сь тадыличи ты тута постой-ка, а я к тобе братца пришлю, дабы пособил, - и вовсе ровным голосом произнес Водила, точно до этого не водил мальчугана по кругу, а и взаправду помогал. И враз потушив возле себя зеленоватое сияние, срыву прыгнул вперед, да точно слился с царящей вокруг темнотой. Он столь резко исчез, что когда, вслед его движения, Павел направил свет фонарика, на том месте ничего не оказалось кроме, как большущего камня с угловатой, будто расщепленной вершиной, укутанной в зеленые мхи и переплетенной серебристыми паутинками лишайников (видимо сброшенных сюда сверху, прямо с ветки вяза).
И стоило только уйти Водиле, как мешок, все еще лежащий на тропинке позади мальчика, легонечко так шелохнулся, послышалось цоканье, ровно кто-то стучался в стекло, и раздались тоненькие и дюже плаксивые голоса, в унисон сказавшие:
- Панька, куды ж ты топаешь? Здесь во лесочке больно дико и страшно, Водила тебя водил, водил, а днесь явится-появится егойный братец, али волк, медведь и цап-цап тобя. Йдем домой…
- Цыц там! Чур меня, Чур! – гулко вскрикнул Павел и незамедлительно развернувшись, подхватил мешок да яростно его встряхнул так, что не только смолкли в нем голоса, но и прекратилось цоканье. Мальчик для верности еще раз встряхнул мешок и находящуюся в нем банку, а когда поднял с земли и лопату, да перевел свет фонарика вперед, увидел перед собой вместо камня (словно вышедшего или перевоплотившегося из него в фигуру) духа, от неожиданности явления которого громко вскрикнул. Впрочем, Пашка моментально взял себя в руки и успокоился. Так как этот дух на удивление был точь-в-точь, таким как Водила.
Он походил на него не только ростом, сутулостью, худобой, но и длинными, кудрявыми, зелеными волосами, местами увитыми серыми паутинками лишайника, да украшенных изумрудными, лопастными листочками вяза, выгнутыми, густыми и тут зелеными бровями, да ресницами. Такой же зеленой, и нежной, словно этот дух оказался братом близнецом Водилы, смотрелась его кожа, которая слегка искрилась желтоватыми крохами света подобия веснушек, густо усеяв его впалые щеки, и курносый нос. Круглые и тут желтые глаза духа (как у совы) ярко светились в ночи, а тонкие, красные губы, растянув уголки, явственно изображали улыбку. Он был и одет, как Водила, в простые серые штаны, да длинную косовортку до колен, подпоясан черным тканевым поясом, и опирался на лесную тропку босыми ногами, а возле его фигуры курился легчайший зеленый свет, дымкой освещающий все в пределах шага, или двух. Чем он отличался от Водилы так лишь напяленным на голову красным мягким конусообразным колпаком, чей кончик, накренившись налево, слегка покачивался вперед-назад.
- Куды ступаешь? – спросил дух, и голос его супротив Водилы оказался хрипловато резким.
- Ты кто? Здрав будь, – вопросом на вопрос и, одновременно, приветствием отозвался мальчик, так как от неожиданности появления духа и такой его похожести позабыл про обещание Водилы.
- Я ентот… братец Водилы. Манилой мене кличут, - пояснил дух и неожиданно раскрыв широко рот, зашелся кашлем, да таким ядреным, скрипучим, будто душащим его, подергивающим голову вперед и с тем покачивая на ней колпак. - Балуюсь тутова, хаживаю туды-сюды, маню туды-сюды, - дополнил он в редких передышках кашля, - куды йдешь, так-таки? – завершил он свое кашлянье вопросом, и резким движением руки снял с головы колпак да принялся его трясти вверх-вниз. Он тряс его совсем недолго, потом развернул, с удивлением заглянул вглубь и теперь перекосил губы. Да в следующий миг опять его дернул, хотя более весомо. Верно, потому в Павлика внезапно ударила, словно от данного мотыляния, ударная война, не то, чтобы в грудь, а точно в левое плечо, одновременно, обдав кожу лица плесневелым запахом чего-то сырого. Мальчик слегка отступил назад, качнул головой, изгоняя из ноздрей заплесневелый запах и негромко пояснил:
- Ищу в лесу одинокое дерево, чтобы под ним закопать этот мешок, - несильно качнув в руке удерживаемую тюрьму нечисти.
- Вожделеешь злыдней зарыть тута, - на удивление сразу распознавая, кто в мешке протянул Манила, а может уже знал от своего братца кто там есть. – Ну, чё тадыка потопали, я тобе враз одинёшенько древо сискиваю.
- Сыщешь? – недоверчиво протянул мальчуган и косо посмотрел на духа, чье имя, как и имя его братца, кажется, не предвещало ничего хорошего. Да только Манила не ответил, он вприпрыжку, часто-часто перебирая ногами на месте, развернулся и сразу шагнул напрямки к вязу. И тотчас перед ним, и наблюдаемо для Павла, словно раздвигая опавшую листву и хвою, сучки да веточки покрупнее, выбралась тропка, не больно узкая, не больно широкая, а такая которую даже в лесной ночи можно было разглядеть. А Манила уже выхаживал по ней не так как его брат вразвалочку, с легонцой, а напротив очень быстро и бойко так, что испугавшись отстать от него, Пашка торопливо закинул на спину мешок, да подхватив лопату, направился вслед него.
Дух же на ту пору, уже подошел к объемному стволу вяза, да ровно нырнув за него, моментально скрылся во тьме, как-то сразу приглушив зеленое сияние и всего только качнув кончиком своего красного колпака, махнувшим вперед-назад. И мальчик тотчас прибавил шагу, да прижав черенок лопаты к левому бедру поспешно миновал расстояние до морщинистого ствола вяза, с ветви которого охнув, вновь отозвалась сова, теперь однако, не захлопав крыльями лишь блеснув откуда-то из кроны такими же желтыми круглыми, какие были у Манилы, глазами. Да только Павел не обратил внимания ни на оханье совы, ни на блеск ее глаз, потому что, обойдя по узкой тропке вяз внезапно и как-то сразу вошел в березняк.
Казалось даже, что стройные, высокие с белыми, желтоватыми, розовыми и даже коричневатыми стволами березы росли сразу за вязом, подступая к нему вплотную, точно прячась за его могучей силой. Их кора, покрытая многочисленными чечевичками, в ночи почему-то светилась. Может оттого, что раскидистые кроны деревьев с мелкими листочками, чуть теребящимися в ночи от ветра, пропускали свет далеких звезд, поглядывающих на небесах и сейчас усыпавших его более плотно, в некоторых местах и вовсе будто собравшись в маленькие стайки.
Впрочем, стоило только в полосу березняка вступить Павлику, как до того момента переливающаяся белым, розовым и даже желтоватым светом кора деревьев, наблюдаемо пригасила собственное сияние. Вместе с тем она вроде как сокрыла фигуру Манилы, оставив в наблюдении только его красный колпак, который сначала качнулся справа от мальчугана, а потом также моментально слева. Однако слева колпак качнулся более значимо, и, словно даже замер, отчего Паша торопливо повернул налево, и, прибавив шагу, уже в следующую секунду перешел на легкую трусцу, боясь отстать от духа.
А колпак Манилы, теперь явно двинувшись вперед, еще раз качнулся, пожалуй, в шагах десяти от Павла. Ровно лишь затем, чтобы секундой погодя вновь появиться справа. Потому и мальчик, не мешкая, свернул в ту же сторону, подсвечивая себе фонариком то под ноги, прямо на тропу, то вперед. Да только бежал Пашка не долго, так как внезапно напоролся на лежащий, на самой тропе, большущий ворох сухих ветвей да тонких стволов, вроде нарочно наваленных, сразу за которым, остановившись, закачался туда-сюда красный колпак духа, а потом послышался его хрипловато резкий голос, сказавший:
- Ну-сь, чё потопали, я тобе враз одинёшенько древо сискиваю.
Колпак снова точно кивнул мальчугану, поторапливая его, а потом стал созерцаемо удаляться, да так чудно, почти сокрыв в темноте саму фигуру духа. И Павлик боясь отстать от Манилы или заплутать в лесу, не мешкая, наступил на ворох ветвей правой ногой, да принялся пробираться через него, придавливая особенно таращившиеся плоской лопастью, а то и черенком лопаты. А выбравшись на тропу, вновь прибавил шагу, так как колпак духа, мелькая, то приближался, то удалялся, а немного погодя, когда он, казалось, и вовсе пропал в темноте, и мальчик, остановившись на месте, начал оглядываться, неожиданно покачивающимся своим концом ярко мелькнул справа.
И Пашка, сразу сойдя с места, повернув направо, нацелил на качающийся конец колпака свет фонаря, намереваясь, таким образом, не потерять его из виду, да только тот внезапно наблюдаемо переместился намного вперед, точно Манила в этот раз стремительно прыгнул. Потому мальчуган также рывком перешел на бег и к собственному удивлению выскочил из березняка, оказавшись в каком-то смешанном лесу, где рослые вязы, дубы, липы, перемешались с не менее высокими елями и соснами. Деревья так густо сошлись тут между собой, что не только их кроны напрочь сомкнули небо, утаив его глубокую синь, но и плотно переплели свои ветви, перемешав листочки и хвоинки. Стволы тех деревьев изогнутые, искривленные выдавали замысловатые фигуры, ровно их кто нарочно так загнул. А под стволами вся земля была сплошь укрыта густым мхом, который обвил собой не только камни, упавшие ветви, стволы, но и покорил даже малую травинку на ней. Внутри этого вновь явившегося леса витал сизо-черный туман, висевший отдельными прядями на ветвях и словно позвякивающий от их движения.
Мальчик, стоило только возле ближайшего искривленного ствола мелькнуть красному колпаку Манилы, рьяно бросился туда, да тотчас остановился, потому как ветви деревьев, местами точно прилегшие на землю, ухватили его за штанины, да потянули в стороны. Паша рывком дернул одну ногу, вторую, да также срыву рванул вперед левую руку с лопатой, слегка раздвигая сошедшиеся между собой ветви ели и липы, ощущая, как сзади его олимпийка и, кажется, холщевая ткань мешка за что-то зацепилась. Густые хвоинки прилетевшей справа ветки ударили Павлика прямо по лицу так, ровно ель развернулась, а после не менее хлестко, по животу зарядил голый, молодой побег липы, сдержав и сам его шаг. Отчего мальчуган громко ойкнув, враз застыв, принялся оглядывать этот непроходимый лес, где в плотных, непроницаемых кронах кто-то охал, цыкал и поблескивал зелеными круглыми глазами.
Сейчас, да в свете фонарика Павлу не удалось, как он не старался выхватить ни Манилу, ни его колпак, лишь в левом ухе, что-то вроде шорохалась и позвякивало, а после и вовсе тихонечко раздалось:
- Ступай-ка в тот бок, - и голова мальчика сама собой слегка развернулась вправо, где к радости между ветвями липы закачал своим кончиком красный колпак, будто замерший на месте.
Павлик сразу сошел с места и принялся пробираться между ветвями деревьев, столь густыми, плотными, точно то была не липа, да ель, а какие-то заморские деревья, округлые, темно-зеленые листья и хвоинки которых настойчиво лезли в рот и глаза, заглушая даже свет фонарика. Под ногами мальчугана мягкость мха ощутимо покачивалась подобием батута, вроде и не почва совсем, а плетеная сетка, ей-ей намеревающаяся еще миг, и подкинуть его вверх. А колючие ветки ели, ухватившись за олимпийку, спортивные штаны Пашки и даже мешок, растягивая в сторону материю, дергали и с тем оставляли на их поверхности щели, дыры, прорехи.
- Ступай-ка в тот бок, - вновь послышался в левом ухе чей-то настойчивый шепоток, и голова мальчика сама собой развернулась влево, где в слившихся, словно в объятиях ветвях липы и осины качнулся зацепившийся за одну из нее колпак Манилы. А Павел все еще в желании увести от дома злыдней и не отстать от духа снова дернулся теперь уже вправо, стараясь пролезть сквозь сошедшиеся на нем ветви деревьев, разрывая и кажется на две части олимпийку, штаны и ощутимо кряхтя на холщевом мешке.
Впрочем, идти дальше ему не удалось так как ветви не только крепко уцепили его за разошедшийся замок олимпийки, но и намертво впились в мешок, штанины, переплели развязавшиеся на кроссовках шнурки и развеявшиеся светло-русые волосы, слегка приподняв вверх над мхом самого мальчугана и теперь качнув его вверх-вниз. Потому Пашка лишь протяжно охнул, да неподвижно замер, не в силах колыхнуться. А секундой спустя и вовсе ярко-ярко на груди его вспыхнул и два раза мигнул коловрат, будто кого призывая. И тотчас, впереди слегка раздались в стороны ветви, выставляя из собственной до этого непроходимой густоты сияющего зелено-серебристым светом духа, в котором сразу удалось узнать, Пущевика.
Это был кряжистый, низкий старик, обмотанный какой-то рваной серой тряпкой с косматыми зелеными волосами и бородой, узким личиком, на котором проступали желтые с удивительными продолговатыми черными зрачками глаза да, прямо-таки, крючок вместо носа. Руки и ноги духу заменяли сучковатые ветви, а на голове сидела белая из длинношерстного меха шапка, вроде папахи, не менее ярко распространяющая вокруг свет и тем точно поглощая свет фонарика мальчика.
- И чаво ты у пущу нощью прибыл, да ащё за Манилой, и Шептуна на раменье приволочил? – трескучим, словно перемалывающим веточки голосом обратился к Паше дух и папаха на его голове значимо так накренилась на бок, вроде повелевая. А миг спустя до этого крепко удерживающие Павлика ветви и молодые побеги деревьев шевельнувшись, принялись распутывать его волосы, шнурки, вылезать из материи одежды и даже мешка, расползаясь и опуская его вниз, давая возможность опереться ногами о мхи. Мальчуган качнул головой, словно скидывая с себя наваждение и оглядевшись, легонечко передернул плечами, и впрямь не понимая, зачем бежал за Манилой в этом густом, непроходимом лесу, где и не может расти одинокое дерево.
- Здрав будь, владыка чащоб и буреломов, который оберегает их от пожарищ и чужых, - перво-наперво приветствуя Пущевика, отозвался мальчик, и, опустив на землю мешок, приложил правую ладонь к груди.
- Глянь-ка не запамятовал, - довольным голосом, отозвался дух, и, шевельнув крючковатым носом, словно хрюкнул, то ли намереваясь подтянуть сопель, то ли зареветь.
- Конечно запомнил, - незамедлительно произнес Пашка и в довершение того кивнул, теперь опуская и лопату да пристраивая ее к левой ноге.
- Тады с раменья Шептуна скинь, а то шумаркает тобе в ухо не весть чё, - произнес Пущевик, возвращая нос в исходную позицию и поглядывая на левое плечо мальчика. Потому и Павлик торопливо повернул голову влево, да к собственному удивлению увидел на плече духа, с ладошку не больше. Тело которого широкое и, одновременно, уплощенное, поросшее короткой коричневой шерсткой, поместилось на двух вывернутых коротких лапках. А небольшая направленная вперед голова с крупными красными глазами была густо облеплена короткими, тонкими усиками, увенчанными ярко изумрудными крохами света. Так, что глянув на тот свет, мальчик даже удивился, как раньше не заметил его у себя на плече.
- Ты кто и откуда тут? – спросил Паша духа и легонечко качнул плечом с намерением сбросить, оттуда, пришлого.
Тот впрочем, синхронно покачиванию плеча вскинул вверх-вниз свои коротенькие, как и у человека ручки, растопырив даже пятерню на каждой из них, и басовито, для такой малышки отозвался:
- Шептун, я, чё не слыхал говоренного, чай я тогось не приметил, шумел, шумел тобе в ухо, ты и ступал аки велено. А откедова? Дык яснее-ясного чё Манила мене из колпака на тобе вытряс. Абы я соображение твое морочил.
- Скинь, скинь сию дурынду с раменья, - сердито дыхнул Пущевик и словно желая поддержать мальчика затряс своими плечами.
Пашке, впрочем, не надо было повторять, так как, услышав пояснения Шептуна, он и сам не захотел носить его дольше на плече, потому задергал сразу обоими плечами. Да только дух заглушающий доводы разума, кажется, лишь сильнее вогнал свои ребристые стопы лапок в материю олимпийки и всего только качнулся, ярко блеснув своими капельками света на усиках. Поэтому мальчуган протянул руку, и, ухватив Шептуна за лапку, срыву дернув его в сторону, сорвал с плеча. Дух повис на правой ножке кверху головой, легонечко качнулся туда-сюда, да внезапно вскинув ручки, ухватился ими за указательный палец Павла, теперь, прямо-таки, засияв крохами света, словно наращивая яркость изумрудного, слепящего в темноте глаза мерцания. Отчего перед наблюдением мальчика заплясало множество расширяющихся и увеличивающихся в количестве крох света.
- Кинь его, кинь! – властно рыкнул Пущевик и мальчуган, преодолевая мельтешение огней, и, впрямь резко дернул вправо руку и рывком сотряс с нее Шептуна. А дух, махая руками и лапками в воздухе, стремительно полетел в сторону ближайшей ветви дерева, которая и сама, дернувшись навстречу, словно словила его на голый тонкий побег, ворвавшись в густоту его усиков и слегка теперь дернувшись в направление Пущевика.
- Сгинь, дурына! – трескуче рыкнул владыка пущь на Шептуна и ветвь дерева теперь и вовсе торопливо втянулась в более объемную ветку, нависающую над высвобожденной прогалинкой, с тем точно погасив в шуршащей листве сияющие крохи света на усиках и утаскивая его самого во тьму.
А Павлик приложил руку к груди, и, кивнув Пущевику головой, а может, все-таки, как и полагалось, как учила когда-то бабушка, приклонив голову, сказал:
- Благодарю за спасение.
- Охма, Панька, должно тобе ведывать, чё духи гая будуть завсегда гневатьси, коль ты сюды прихаживал со худыми помыслами, али чё напортил, сгубил древо, огорчил животинку, - принялся пояснять владыка пущь и по виду его было не ясно гневается он или нет. – Тадыка завсегда жди Водилу да Манилу.
- Так я ничего такого не делал и не думал, - отозвался мальчик, и, одернув на себе олимпийку, местами с длинными разошедшимися прорехами, свел вместе ее стыки и застегнул замок, впрочем, оставив коловрат видимым на груди.
- Як же не деял, - несогласно произнес Пущевик, и слегка склонив на сторону голову, а вместе с ней и шапку, немного приглушил ее сияние. – А пошто тады нечисть во мешке припер у гай? – спросил он и хмыкнув, перевел взгляд с лица Паши на лежащий перед его ногами мешок со злыднями внутри.
- Так куда ж их девать? Я же их из леса в дом принес, - отозвался Павел, заикаясь на каждом слове и ощущая собственную вину, не только перед бабушкой, домашними духами, но теперь и лесными.
- Чай, ты тумкаешь гай енто мусорка, куды льзя приволачивать всяко хлам, - протянул Пущевик, не столько задавая вопрос, сколько утверждая, поучая мальчика, а возможно даже и стыдя его.
Потому как дух говорил разумные слова, и Павлик их мудрость осознавал, ему и вообще стала ощутима неблаговидность собственного поступка и в целом поведения, к которому привело в первую очередь неосведомленность его об обычаях и традициях русского народа, да и в целом не желание чему-либо учиться, впитывать и жить с тем. Может потому, как ему ответить было ничего, он всего только, что и смог опустить взгляд, сфокусировав и сам свет налобного фонарика на босых, больших стопах владыки пущи, а его плотные, нежно-алые губы дрогнув, едва слышно процедили:
- Так это же не мусор… только злыдни.
- Дык чё ж тадыличи их у избе не оставати, ежели не мусор они, - продолжал говорить Пущевик, а позади него неожиданно, созвучно его возмущению, качнулись ветви деревьев и колыхнулись на них листочки и хвоинки. И сразу дыхнуло на Павла кисловатой сладостью лесной дали, живой и вольной, также как и все в этом мире берегущего чистоту собственного дома. Мальчик вскинул виноватый взгляд на владыку пущи, и глубоко вдохнул тот чистый воздух гая, а в серых глазах его, закрутив боками, блеснули крупные слезы, закатившиеся в уголки и там замершие. Пущевик, верно, приметив то колыхание виноватых слез, и сочтя поучение решенным, тягостно качнул головой, а вместе с ней съехала на бок белая длинношерстная шапка, нарастив собственное сияние.
- Не рюмь токмо, абы ноньмо пособлю тобе, - досказал дух и сам слышимо выдохнул так, что качнулась на его теле рванная серая тряпка, в которую оно было обмотано, неожиданно оказавшись долгополой рубашкой без ворота и рукавов. – Днесь мы сискиваем Щекотуна, кой вохранет упрятанные у землицу клады да нещечко…
- А зачем нам эти клады да нещечки? – перебивая на полуслове духа, спросил Пашка, да согнув в локте правую руку, принялся ее потирать левой ладонью, так как будучи худеньким, да неустойчивым, бегая за Водилой и за Манилой с мешком на спине, очень устал и натрудил руки и ноги.
Желтые с удивительными продолговатыми черными зрачками глаза Пущевика сейчас и вовсе как заполыхали тем светом, ровно ему в глазницы вставили мощные фонари, очевидно, он теперь не сердился или поучал, а вроде как удивился, а удивившись, моментально ответил:
- От же ты дурында кой. Здоровущий, а ума-разума, ни-ни, - теперь он даже качнулся, а вместе с ним распространяя сияние, качнулась и его шапка. – Дык тобе Щекотун николиже клады и нещечки не отворит. Обаче ему завсегда льзя кою и ненужность дать. Он ейну и упрячит, дабы никады никто не сискивал. Понеже ты ступай-ка послед мене, а я буду его углядать во гаю.
Мальчик торопливо и согласно кивнул. Он почему-то сразу решил, что в отличие от Водилы и Манилы, этот дух его кругами водить не станет, потому как очень Пущевик смотрелся серьезным. Владыка пущи между тем огляделся, а потом, развернувшись, шагнул вперед и тотчас перед ним ветви стоящих деревьев распахнулись, другие же приподнялись вверх. Тем самым они образовали невысокий такой и густо переплетенный грот, не только листочки которого, но и хвоинки, словно отражаясь от сияния Пущевика, слегка переливались, а потому наполняли его внутри легким курящимся светом, не очень ярким, всего-навсего приглушенным. И Павлик, торопливо подхватив лопату да отправив мешок на спину ступил вслед духа, к собственному удивлению подметив, что под ногами мхи хоть и остались, но перестали покачиваться, став явственно более устойчивыми, будто он шел по земле, устланной мягким ковром.
Впрочем, все также справа и слева в этом создавшемся гроте стволы деревьев или ветви образовывали плотные, непроходимые стены, так, что если бы мальчуган решил ступить вбок, моментально зацепился за выпученные ветки или поросль. Павел порой оборачивался, да только и там позади него, стоило немного пройти, смыкалось пространство, наползающими друг на друга мощными ветвями, переплетающими между собой поросль, отростки, листочки да хвоинки. В этот раз за Пущевиком мальчику не пришлось бежать или даже прибавлять шагу, да и шли они не долго. Так как вскоре владыка пущи остановился, прямо перед плотной стеной молодой поросли елей (словно нарочно сгрудившихся между собой деревьев) и повернулся налево. И моментально в этом направлении раздвинулись ветви липы да дуба, так, что подсветившие новый и узкий грот листочки явили близехонько небольшую полянку, посередине которой росла сосна. Не самое рослое то дерево имело высоко поднятую и широкую крону, а ее горизонтально раскинувшиеся ветки создавали над землей подобие зонтика от дождя. Сама почва под сосной была обильно покрыта высохшей хвоей, и из нее плоскими спинами выглядывали корни, образовывая дополнительно небольшие насыпи из опада.
- Сыскивал я егось, - процедил, поглядывая на мальчика и полыхая своими желтыми, точно звериными глазами, Пущевик, - он под древом полеживает, у корнища хоронится. Дык ты днесь тудака хаживай, да прежь того древо по коло обойтить. Опосля обок Щекотуна землицу повороши, но не дюже и у ту ямку мешок клади. Да зараз толкуй: «Схорони, сбереги Щекотун и николеже не отдавай». Скумекал? - переспросил владыка пущи, поглядывая то на стоящего рядом Пашу, то на сосну, под которой, кажется, никого и не наблюдалось, лишь помахивала самую малость на дереве хвоя, потревоженная ночным ветерком.
- Понял, - торопливо отозвался Павлик, он хоть и не видел духа, почему-то не сомневался в словах Пущевика, - спасибо за помощь, владыка пущи, - добавил он и вновь слегка приклонил голову, благодаря за все.
А владыка пущи, не прощаясь, внезапно резко шагнул влево, и, войдя в сомкнувшиеся между собой ветви не только липы, но ели, словно нанизал на них свою шапку, рубашку, тело, да лицо, сразу погасив сияние первого и второго. Еще, кажется, миг из той зеленой массы листьев и хвои таращились его желтые глаза с продолговатыми черными зрачками, а потом и они погасли, оставив на веточке всего только зеленый клок бороды. Павлик воткнул в землю лопату, протянул руку и дотронулся до теребящейся бороды, огладив волосообразные, жесткие веточки, усеянные небольшими бугорочками и по виду напоминающие лишайник.
И тотчас ветви создающие позади него грот слышимо закачались, ровно его поторапливая, а вслед того и вовсе принялись легонечко колыхая листвой и хвоей сближаться между собой, переплетаясь и мельчайшей порослью, образуя плотную стену пущи. Мальчик, услышав это движение, торопливо оглянулся, да, не мешкая, подхватив прислоненную к ноге лопату, сразу сорвавшись с места на бег, направился прямо к растущей сосне, ощущая как его нагоняя, стали смыкаться, следуя за ним по пятам, ветви. Впрочем, Павел еще толком не успел достигнуть полянки, на которой росло указанное Пущевиком дерево, как ветви липы, да дуба так его, и, не нагнав, неожиданно замерли, словно вблизи от невидимой границы. А выступивший под сень сосны, мальчуган, оглядевшись, к собственному удивлению, выхватил светом фонарика обок и позади себя довольно разрозненный лес, где деревья липы, дуба, вяза, ели хоть и росли, но не столь густо, как до этого ему казалось.
Неспешно Пашка подошел к сосне и как велел владыка пущи принялся обходить ее по кругу, стараясь рассмотреть того непонятного духа, Щекотуна. Впрочем, долго искать его не пришлось, так как на очередном повороте, как раз между двумя плоскими корнями, словно приподнимающими с этой стороны само дерево, на небольшой насыпи сухой, бурой хвои сверху лежала огромная лягушка, чья бело-желтая пупырчатая кожа, слегка светилась. У этого земноводного чуть приподнятая голова, кажется, имела не морду, а человеческое, круглое личико, с небольшим костлявым и вертлявым носиком, выступающими скулами, тонкой трещинкой вместо рта, да выступающими и тут ярко-пурпурными глазами. Впрочем, лягушка, не менее странно так, лежала на боку на куче хвои, прижимая передние лапки к выпученному брюху, и поджав к себе задние длинные. Иногда она вскидывала правую заднюю лапку и почесывала перепончатым пальцем свой выпученный глаз.
Павлик, выхватив в свете фонарика ту лягушку, замер на месте, удивленно разглядывая не только ее огромный размер, но и чудной светящийся окрас, лишь немного погодя, когда само земноводное, точно село, вытянув вперед задние лапки и взглянуло прицельно ему в лицо, окончательно пришел к мысли, что это и есть Щекотун. Потому боясь, что дух от него ускачет или поймет, что ему вместо клада суют нечисть торопливо отвел взгляд, и, шагнув в сторонку, перво-наперво спустив со спины мешок, положил его справа и лишь, потом, ухватив лопату обеими руками принялся шерудить хвою под соседним корнем.
Очистив землю от хвои, мальчик срыву воткнул в ее верхний слой лопату, и, ступив на нее левой ногой, нажал на лопасть так, что ее кончик с трудом влез в почву, подцепив лишь маленький пласт. Да только Павел сейчас не медлил, и, откинув снятый пласт в сторонку, вновь воткнул лопасть в почву. Твердая, плотно сбитая земля едва поддавалась мальчугану, а он не привыкший копать после шестой лопаты не только обливался горьковатым, как и запах хвои сосны, пОтом (текущим со лба, прямо с-под резинки, что удерживала налобный фонарь), но и натер себе на ладонях мозоли. Впрочем, не обращая внимание на трудности и боль в руках, он продолжал упорно копать почву, потому вскоре прямо перед его ногами уже поблескивала лощеным дном небольшая ямка. Пашка теперь подхватил в руки мешок, и, уложив его в ямку, слегка прижал сверху ногой, чтобы банка вошла туда как можно плотнее. И лишь после этого принялся закидывать сам мешок и банку внутри него землей да хвоей, порой утирая лоб от пота тыльной стороной руки, да действуя более быстро.
Еще чуточку и сверху над мешком образовалась округлая насыпь, перемешавшая землю и хвою, потому мальчик, воткнув в землю лопату и вновь утерев покрытое моросейкой пота лицо рукавом олимпийки, гулко выдохнул. Лишь теперь, когда закончил свою копку, он перевел рассеянный свет фонарика на поместившегося за ближайшим корнем духа, продолжающего сидеть и с интересом поглядывать на работу Павла, да, как и учил его Пущевик, сказал:
- Схорони, сбереги Щекотун этот прекрасный клад, пожалуйста, и николеже не отдавай, - мешая речь владыки пущи с собственной просьбой.
И тотчас, Щекотун вскочил на свои лягушачьи лапки, испрямив их и став по росту, пожалуй, как Батанушко, а может совсем чуть-чуть пониже его. Дух теперь тягостно качнул своим телом, и словно сотряслось на нем сияние да скатились вниз отдельные лоскутки ткани (больно рванной), в которую он был, как оказалось, замотан. Так, что еще миг и отрепья, что ворохом опутывали его тельце, свалились прямо на хвою, явив худенькое, костлявое человеческое тельце, опирающееся на лягушачьи лапки. Щекотун несильно мотнул своей слегка закругленной головой, на которой ярче прежнего вспыхнули пурпурные глаза, и, шагнув впритык к корню сосны, подобием лощенной, почерневшей от годов доски таращившейся из почвы, ухватив его за верхушку, резко дернул вверх. Обнаружив тем рывком прямоугольный дверной проем, в который дух мгновенно нырнул, потянув вслед за собой ворох лежащего сверху на хвое тряпья, таким образом, не только исчезнув из видимости, но и словно закупоривая появившуюся дыру. А уже в следующую секунду, образованный мальчиком над мешком и банкой с нечистью бугорок, прерывисто вздрогнул и также моментально опустился вниз, сравнявшись не только с самой почвой, но и присыпанным сверху опадом.
- Ух, - довольно выдохнул Павлик, радуясь, что смог избавиться от нечисти, так как до последнего не верил в успех. - Благодарю Пущевик и тебя Щекотун, - дополнил он, слегка понизив голос и все еще боясь, что ему могут вернуть мешок.
По этой причине мальчик, немедля, схватил лопату, и направился сквозь полянку в противоположную пущи сторону, не очень то веря, что если он туда зайдет, деревья вновь не сойдутся вместе и не сплетут между собой ветви. Да только с обратной стороны полянки и растущей сосны, из-под сени которой он вышел, в темноте ночи проглядывал похожий лес, с растущими то тут, то там елями, соснами, липами, дубами да вязами. Потому Пашка пройдя немного вперед, остановился, с ужасом понимая, что находится неизвестно где, а тропинки и вовсе не видно.
- И нашто ты Щекотуну нечисть дарствовал? - внезапно раздался справа от мальчугана вопрос, сказанный поскрипывающим голосом.
И Паша враз от испуга подпрыгнул на месте, громко вскрикнув да тотчас повернув голову вправо, увидел старика, ростом таким же, как и он сам. Худой и ровно изможденной, а может давно не евшей смотрелась его фигура, поэтому посеревшую кожу на лице и руках избороздили морщины, пролегшие как вдоль, так и поперек лба, да щек. Из серо-зеленых, перепутанных волос выглядывали листочки, хвоинки и даже небольшие веточки. Такими же путанными были длинная борода и усы духа, скрывающие рот, подбородок, и, пожалуй, что шею, потому, казалось, тот поднял свои худые плечи к самой голове, таким образом, скрыв и ее. Не просматривались на лице старика брови и ресницы, точно он их обрил, а сучковатый нос и крупные зеленые глаза навыкате ярко светились. Одетый в длиннополый, синий кафтан, и тут какой-то старый, потертый, и даже с большущей дырой на груди он перетянул его по талии красным, тканым кушаком. Возле одежды, лица и в целом фигуры духа в свой черед ярился зелено-желтый свет, четко освещая его всего.
- Чё верещишь? Али не признал мене, хозяина леса, - протянул все тем же поскрипывающим голосом Леший. Хотя мальчик, конечно, сразу узнал в старике хозяина леса и, одновременно, внука Лесавок, просто закричал от неожиданности его появления перед ним. - Дык ты ж вотка вспужалси, понеже я и прибыл, - досказал дух таким тоном, что мальчуган понял тот пришел явно помочь, вряд ли его наказать или покарать.
Потому торопливо приложил правую руку ладонью к груди, прямо к знаку покоящемуся на материи футболке, и, приклонив голову, громко сказал:
- Здрав будь, хозяин леса.
- Ужотко, не часточко ноньмо дык вотка памятают о нас, поелику завсегда сие похвально, - отозвался Леший и затряс головой, став стряхивать с серо-зеленых, перепутанных волос листочки, хвоинки и даже сучки. - Поелику и тобе не хворать, - дополнил дух и в крупных зеленых его глазах внезапно мелькнули прозрачные бока слез, выскочивших и сразу пропавших в путанной длинной бороде и усах.
А Пашка увидев те переживания духа, торопливо проронил, стараясь оправдаться перед тем, кто со слов Батанушки являлся защитником и смотрителем леса, в помощниках у которого ходили мелкие духи, также оберегающие лесные края, зверье и птиц живущих там:
- Я не хотел выпускать злыдней из бочки. Сделал это по не знанию. А Пущевик мне помог их на хранение передать Щекотуну, так как нельзя же их в доме у бабушки оставлять. Простите меня за это, хозяин леса, и если можете, помогите добраться до дома.
- Сие прилучилось, оно як не токмо у Дуракина понадоба забавляться, а нести у сердце, коего ты роду племени, - дополнил Леший и столь горестно вздохнул, точно он и Павел были одно рода племени, и второй о том не знал или просто позабыл.
Мальчик, впрочем, не отозвался, а всего только кивнул в ответ духа. Он хоть и не перестал думать и желать поиграть в Дракина-Непобедимого, героя мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум», но за тот короткий срок, что познакомился с Батанушкой и духами домашними, лесными научился четко отделять живое, родное от виртуального, и, пожалуй, что чуждого. Павлик сейчас об этом лишь подумал, только вспомнил лицо Батанушки поросшее белой короткой шерсткой, имеющее впалые щеки, выступающие скулы, широкий нос и даже мелкие морщинки возле уголков глаз и на лбу (такое схожее с лицом дедушки Саши). Он вспомнил встреченных сегодня днем столь многочисленных домашних духов, возглавляемых Волосаткой и ее скалкой. Вспомнил красоту раздольной русской земли, виденной им не только в лугах, но и в лесах, да широко улыбнулся, растянув плотные нежно-алые губы.
- Эт, добре, чё ты скумекал иде живое, а иде мертвое, - протянул Леший, словно почувствовал переживания мальца, да и сам в такт его сияющим устам полыхнул зелеными глазищами. - Тадыличи хаживай завсегда в гай, ягодки летом сбирать, грибочки овсенью, памятуя о своей родимой земле, - досказал дух, и мальчуган в ответ торопливо кивнул, - а мы тобе рады-радехоньки будям. А днесь по тропке хаживай упредь, да николиже не сворачивай, абы Водила и Манила тобе колом водили да манили и ты недалече от деревеньки ухаживал, - завершил свои поучения Леший и качнул в сторону правой рукой, кожу на которой избороздили вдоль и поперек морщины. И тот же миг из-под ног Павла выскочила да покатилась вперед тонким разворачивающимся рулоном, точно пролегающим поверх земли, опавшей листвы, веточек и хвоинок узкая тропинка.
- Благодарю, хозяин леса, - откликнулся, наконец, мальчик и вновь приклонил голову перед мощью Лешего. - Непременно летом приду за ягодами в лес, - дополнил он и так как дух легонечко, но настойчиво качнул рукой в сторону раскатывающейся тропы, торопливо сошел с места и поспешил вслед нее. Пашка еще напоследок оглянулся, да посмотрев на все еще стоящего в переливающемся зелено-желтым светом кафтане Лешего, махнул ему напоследок рукой. Да только дух ровно того не приметив, как то враз потушил собственное сияние, точно его фигура вся впиталась в ствол дерева, или только низко нависающую ветвь.
А Павел между тем шел по разворачивающейся дорожке, которая лавировала среди растущих деревьев, огибала лежащие на земле стволы, камни, и сваленные в кучи ветви. Здесь все те же знакомые дубы, вязы, да липы почти полностью вытеснили ели да сосны, и, находясь друг от друга на достаточном расстоянии, тянули вверх свои мощные кроны, прикрывая кустарники да поросль, хоронящуюся под их сенью, и, с тем плотно загораживали сам небосвод, который иногда просматривался черными бархатистыми кусочками, оттеняемыми серебристыми переливами звезд. И на груди мальчика в унисон тем переливам также ярко серебрился деревянный коловрат, чья сила не только спасла его от нечисти, но и привела в помощь духов леса. Солнечный оберег, чьи восемь лучиков вращающиеся, как у солнца красного, вышивались предками Пашки на одежде, полотенцах да подзорах, вырезались на ставеньках, наличниках, причелинах, да прялках и берегли их род от злыдней.
Легкий ветерок все еще теребил листву и тонкие веточки, а под ногами Павла или, все-таки, под тропой иногда похрустывал сухостой да опад, тем наполняя сам воздух столь приятным горьковато-мятным ароматом родной земли. И мальчуган, глубоко вдыхая через рот, этот знакомый с детства его дедам и бабкам запах, ощущал такую гордость за собственный народ, за собственный род сохранивший связь с этим неповторимым, дивным миром духов, который, ей-ей, словно по волшебству открылся сейчас и ему.

Конец третьей части четвертой истории.

г. Краснодар январь-апрель 2018г.




История пятая. Выбор.
Бабушка была потрясена и не менее горда поступком Павлика…
Да, чего уж там говорить, когда и самого мальчика не меньше потрясла собственная смелость, которой с детства в нем никогда не имелось. Хотя в столь сложный момент для дома Веры Ивановны внезапно проявилась.
- А усе почто? – тоненьким голосом будто вторил бабе Вере Батанушко поглаживая мягкую, окладистую бороду, дотянувшуюся до пояса и легонечко теребя притом перевивающиеся с ней длинные усы, заплетенные на кончиках в косицы.
- Почто? – откликался вопросом Павел, не больно понимая, что ему хочет сказать домовой, поглядывая на то, как последний не просто широко разводил плечики, но и вроде как выпучивал вперед свою маленькую грудь. А все потому как после возвращения ночью из леса, где Пашка при помощи Пущевика и Шептуна избавился от злыдней, хозяин дома хоть и не вернул себе власть, но стал более уважаем в семье домашних духов. И теперь все духи стали величать его как «вашесть Батанушко». А супруга, «воркотунья» наконец-то унявшись, не только перестала брюзжать, но и посылать его в подполье на изгнание мышей.
- На лице цветёт –От радости растёт, - в своей любимой форме поучения задавал загадку мальчику домовой.
- И, что это? – переспрашивал Пашка, теперь зная наверняка, что если не отгадает домовой не станет над ним подсмеиваться.
- Улыбка…. – незамедлительно отозвался Батанушко, не только создавая губами широкую, довольную улыбку, но и вроде как выпучивая вперед свои маленькие карие глазки, видимо удивляясь непонятливости мальчика. – Ужоль-ка, я не обессудь про смелость ентую, кою ты выказал намедни, не ведаю загадок. Понеже про улыбку и толкую.
После того памятного возвращения Павла в ночи, в избу, где домашние духи и впрямь выполнив обещания все убрали, поразив пришедшую к обеду бабушку сияющей чистотой дома, многое изменилось и в самой жизни мальчугана. Так как он с радостью стал помогать Вере Ивановне по дому: убираясь в комнатах, принося ведра воды; в огороде: прорывая сорняк на грядках, пропалывая землю тяпкой, поливая посадки, но и словно освоился в курятнике. Потому теперь не только с легкостью туда заходил, принося в миске зерна, или накошенной травы, воды, но и вроде как сдружился с петухом. Так как черный с зеленоватым отливом Петя, с большущими, словно штыри, шпорами осознавая по чей воле перестал прихрамывать на ноженьку (которую ему повредили злыдни), хоть и прохаживался по загону, покачивая красным гребнем и серьгами, ершисто вспучивая вверх свою седую гриву, с тем вроде как признал хозяйскую власть мальчика, порой позволяя себя даже гладить по переливающей перьями спине. Павел теперь кормил и гусей бабушки, хотя гусак Жорка, как и гусыня Мила, всякий раз очень переживали за своих пятерых деток, направляя в сторону хозяина чуть слышимое шипение. Впрочем, и тут проявляя положенное уважение. Говоря же о молоденькой козочке Аське, так Пашка не только ухаживал за ней в загоне, принося травы и воды, но и почасту поутру выгуливал ее в луг, что раскинулся далью возле двора бабушки. И привязывая к шесту веревку, иным концом накинутую Аське на шею, позволяя той пастись, сам неизменно ложился на спину, и наблюдал за красками изменяющегося небосвода, вытесняемых восходящим солнцем.
Всяк раз сопровождаемый Батанушкой, под аккомпанемент писклявого голоска Лугового, воспринимаемого еле-еле слышимым скрипом, и тем выпрашивающего себе еще дара, Павел слушая, наблюдая, вдыхая и сам удивлялся, как до этого мог не радоваться той простой красоте его родной земли, чуть покачивающей своими колосками кисло-мятных трав, яркости красок распустившихся цветов и столь обширному в размахе небу, глубиной своей, кажется, подпирающего восходящий красно-желтый солнечный диск.
После того, как он сумел освободить дом бабушки от злыдней, повстречав в лесу таких разных духов, оберегающих, защищающих, помогающих и сами мысли о компьютерных играх вроде как отодвинулись на задний план. Не то, чтобы мальчик перестал о них думать, желать поиграть… Нет! он просто увидел, что помимо того ненастоящего мира, в который погружался всеми мыслями, душой и телом, оказывается, настоящее, явное было много прекрасней, чудесней, а радость общения с домашними духами полностью заслонила тоску по городу. Так, что о нем Павел и вовсе перестал вспоминать.
Все чаще и чаще мальчишечка слушал рассказы Батанушки о собственных предках, таких разных и, одновременно, одинаковых собственной любовью, жертвенностью к земле, народу, семье. И тогда казалось Пашке, что он словно видит их, то всех сразу выстроившихся в какой-то нескончаемый ряд, то по отдельности, соприкасается с их непростой, трудовой жизнью, переполненной чудесами, традициями и верованиями… Словом тем, что и берегло основы всего рода, а значит, сохраняло и самих людей от гибели. Также часто мальчик обращался с вопросами к бабушке, выспрашивая о ее молодости, о детстве своего отца, и теми их общими беседами, становился ближе к ней и родителям. Осознавая, что именно такие простые разговоры, проходившие в прошлом в основном вечерами в большом семейном кругу, всегда сближали родню, создавая крепкие отношения между поколениями живущих под одной крышей правнуков, внуков, отцов, дедов, прадедов… Именно такие «полунощные толкования» (как утверждал Батанушко) не прерывали движение нити преемственности поколений, которую Павлик нащупал лишь когда познакомился с духами и приехал на летние каникулы в деревню.
И если раньше он был не согласен со своим папой, считая каникулы в деревне у бабушки наказанием, теперь благодарил его за то, что тот позволил ему соприкоснуться с этим удивительным миром, столь щедро наполненным природой и волшебством, настоящим, неподдельным и опять вроде как живым.
И еще одно изменение случилось в жизни мальчугана…
Если до этого мгновения для Паши, проживающего в городе, время протекало с какой-то мелькающей быстротой, сменяя день ночью, одну четверть обучения в школе другой, лишь оставаясь в воспоминаниях вспышками праздников, радостью погрузиться в очередную мультиплатформенную компьютерную игру. А по приезду в деревню, казалось, остановившись, едва ползло, перемещаясь черепашьим ходом от утра к вечеру. То теперь мальчик занятый работой в доме, на огороде, общением с бабушкой и духами заметил, что оно стало просто идти, не быстро и не медленно, а вроде так, как и полагается. Поэтому удавалось не только встретить восход солнца и полюбоваться зарей, которую Вера Ивановна неизменно величала Заря-Зареница (уподобляя ее ясноокой богине рассвета, началу дня, супруге самого красного солнышка), но и прочувствовав сам столь широкий наполненной жизнью день, с той же размеренностью проводить вечер, который бабушка всякий раз соотносила с богиней вечерних сумерек Вечеркой.
Павел с теплотой во взоре теперь оглядывал раскинувшийся большущий надел земли, который баба Вера, как и он сам, ласково называла "делянушка". Этот значительный участок коричнево-черной земли, сейчас покрытый приподнявшимися всходами корнеплодов и овощей, где-то на удалении (огражденный деревянным штакетником) переходил в плотные травянистые луга, оные в свою очередь замещались непроходимыми лесными далями. И если раньше «делянушка» своим внушительным видом пугала мальчика, а раскинувшиеся на ней словно выверенные по единой линии грядки, да ряды, где покачивали пучками листочков морковь, свекла, репа, картошка, огурцы, кивала все еще маленькими головками капуста, легонечко вздрагивали тонкими стебельками помидоры, баклажаны, перец, приводили в ужас, то сейчас вызывали лишь гордость. А все потому как не только он, бабушка, но и домашние духи почасту помогали, в первую очередь ему на огороде.
Впрочем, и тут как оказалось правил, руководил нарочно для тех трудов приставленный дух, величаемый Грядочник. У этого духа были и другие имена: Огородник, Урожайник, но бабушкиного звали Грядочник. Батанушко представляя этого духа мальчишечке, пояснил, что он как и другие, есть его родич. И хотя почасту люди полагали, что этот дух когда-то появился из чучела, в которое хозяин дома вдохнул жизнь. Оказалось, что Грядочник, как и другие домашние, лесные, водные, полевые духи возник в одно время со своей родней, как раз тогда, когда Род, сотворивший все, что люди видят, касаются и почитают, наполнил саму природу и суть каждого ею существа, оставшись на Земле собственным отголоском, точь-в-точь, каким был Батанушко. И то, просто каждый вечер Грядочник, заступая на пост охраны «делянушки», хоронился в чучеле, да возвышаясь над садом и огородом, сберегал их от всяких балованных духов, любящих в ночи озорничать, от зверья, почасту лакомящегося овощами и корнеплодами.
Баба Вера, как, оказалось, преподносила Грядочнику угощения, неизменно возлагая его к чучелу, и тем благодарила за помощь.
Само чучело у Веры Ивановны стояло как раз посередине «делянушки» (дабы быть увиденным со всех сторон), высокое, укрепленное на шесте, где основой туловища служил сноп соломы, на который веревками крепилась голова и руки, оные в свою очередь заменяли веники. Голову чучелу бабушка сделала из полотняного мешка, набив его соломой, внизу сшив, а вверху выпустив несколько лохмотков из дыры на вроде волос, а на лице нарисовала брови, глаза, нос, древесным углем, да губы, свеклой. Чучело было одето в штаны и косоворотку, подпоясано красным кушаком, впрочем, сама одежда смотрелась очень даже приличной, ухоженной, чистой, без рванья и даже малой дыры.
Видимо, потому как баба Вера не поскупилась на одежду чучелу, и сам Грядочник, представший в свое время перед Павлом, оказался прилично и чисто одетым. Однако раскраска его вещей, как и цвет волос, кожи, глаз оказалась, один-в-один, списанной с чучела. Потому мальчик увидел маленькое существо (чуточку даже пониже Батанушки), чья лимонного оттенка кожа поросла короткой желтоватой шерсткой, словно с перпендикулярным переплетением отдельных волосков. Как и у иных духов, та шерстка покрывала не только тело, ручки, ножки, но и лицо, родича домового, особо плотно свившись на его узком покатом лобике с одной прямой морщинкой в центре. Казалось, что словно нарисованным был широкий нос, брови, большие и тут прямо черные глаза Грядочника, да опять же подведенные свекольного цвета небольшие губки. Лежащие желтой паклей длинные волосы, по виду больше напоминали сухие стебли трав. Не имелось у этого духа бороды, усов, ровно в противовес тому же Батанушке тот все еще был юным, да и выглядел он моложаво. Одетый в серые штаны, цветастую косоворотку (как оказалось нарочно для того перешитой бабушкой из своего халата и подаренной ему), подпоясанный красным кушаком, и с тем, не обутый, как и обобщенно домашние духи, Грядочник и в собственном поведении, общении с Пашкой казался юным. Почасту вошкаясь возле него, порывчато вырывая корешки сорняков, оглаживая листочки всходов и тем самым придавая им росту, зелени и крепости.
Дворовой, когда-то тенью примеченный Павлом и в чьи обязанности входило беречь домашний скот, да место с ухожами и оградой (в данном случае под ухожей, как позднее понял мальчуган, понималось не лесное или полевое угодье, а хозяйственные постройки) теперь тоже перестал игнорировать домового. И почасту встречаясь с ним где-нибудь в саду, даже кланялся. Он кланялся не только Батанушке, но и Павлику, благодаря его за труд во дворе, помощь бабушке и, конечно, избавления дома, двора от злыдней.
Наступающий день, сегодня и вовсе переполнился солнечным светом, поигрывая лощено-натертым желтым диском, вперевалочку передвигающимся по синеве небесного свода, который Батанушко почасту величал сварогом, видимо, соизмеряя с богом, когда-то сварганившим и саму Землю, и мир ее окружающий. И словно касаясь той безмерной лазури, парила в нем невзрачная серо-коричневая птаха, выводящая негромкое «чррик», которому отзывалась со стороны луга долгая звонкая трель, да раскатистый дребезжащий свист. Легкий ветерок, дующий со стороны луговины, приносил сладчайший аромат выспевающих трав и цветов, да теребил светло-русый локон волос Павла, подстриженных под полубокс, за время пребывания в гостях у бабушки слегка отросших. Белая кожа лица, рук, ног, туловища и особенно спины мальчугана, сейчас приняла медно-красный оттенок, изрядно, загорев. Так как он ходил по двору и в огороде без майки, одевая только шорты, да кеды, чтобы удобнее было управляться с делами.
Павел слышимо шмыгнул носом не то, чтобы подтягивая сопли, просто стараясь, таким образом, избавиться от пота, который сейчас катил не только по его впалым щекам (каплеобразного лица), выступающим скулам. Пот плотно осыпал кожу лба мальчика (мечтая каждый миг сигануть ему в глаза), висел огромной каплей на кончике широкого носа, и особенно росисто покрыл верхнюю губу. Потому почасту приходилось отрываться от дела и смахивать испарину ладонью, или вот как сейчас шмыгать носом, в надежде сдуть капельки с верхней губы.
Павлик, наконец, поднялся с присядок, распрямляя спину и утирая рукой лоб, да оглядел проделанную им работу. Так как со вчерашнего дня занимался починкой забора, отделяющего двор от огорода, где длинные жердины все еще находились в хорошем состоянии, а вертикально установленные доски, уткнувшиеся заостренными концами в саму землю, растеряли большую свою часть. Это была, так сказать, идея самого мальчугана, к ней его никто не подталкивал, никто не просил его чинить забор. И в том проявился настоящий хозяйский поступок Пашки, увидевшего поломку и решившего ее устранить. Впрочем, чтобы поправить забор пришлось обратиться к помощи соседей, тех самых ближайших, живущих напротив и слева от двора Веры Ивановны, а именно к деду Боре и деду Мити, которые не только помогли мальчику сделать заготовки деревянных планок (отобрав из своих и бабушкиных запасов), но и показали, как их надо ровно и правильно прибить гвоздями к жердям.
Это была последняя планка, прибитая Пашей, которая завершила его тяжелую, мужскую работу. Поэтому оглядев забор, мальчуган улыбнулся, радуясь такому своему хозяйскому и осмысленному свершению. И хотя явственно просматривалась в неких местах неровность прибитых планок (в сравнении с теми которые вчера прибили деда Боря и деда Митя) все равно, точно как, когда он унес из дома злыдней, так и сейчас внутри Пашки правила гордость за собственный поступок.
- Теперь осталось только покрасить. Сейчас схожу, возьму у деда Мити зеленую краску и к вечеру закончу, тогда забор будет совсем как новый, - протянул мальчик, и в опущенной его правой руке туда-сюда качнулся молоток.
- Ужолька, - откликнулся, стоящий шагах в двух в окружении Грядочника и Дворового, Батанушко. - Сам-то с локоток, а брада аки метелка, - досказал он и нарочито подпер бока своими маленькими ручками, выпучив вперед грудь так, что она у него загнулась в виде круглого обода. Всем своим видом показывая, как он доволен мальчуганом, считая починку забора последним, и своим достижением тоже.
Дворовой, как теперь знал Павел, в противовес иным духам казался угрюмым и сердитым. Он никогда не улыбался, не говорил чего-нибудь хорошего и уж яснее-ясного не хвалил, самым большим выражением его чувств был поклон. Батанушко, поясняя о его сути, говорил мальчику, что люди русские всегда побаивались Дворового за его неоднозначное поведение. Так как дух, стоявший на защите двора и скотинки, нередко мог вредничать и даже гневаться, в нем подозревали опасность, а иногда видели угрозу, потому старались задобрить, почасту принося угощение, при переезде на новое место неизменно приглашая последовать вслед за семьей домашних духов. Хотя со слов Батанушки люди зазря клеветали на Дворогого, ибо он всего лишь исполнял свои обязанности. Потому не любил ленивых хозяев, не привечал грязнуль оттого и мог разгневаться, разойтись не на шутку, и не только забор поломать, но и скотинку извести.
Впрочем, бабушкин Дворовой хоть и был нелюдим, никогда не гневался, так как всегда оставался доволен, как подношениями Веры Ивановны, так и чистотой ее дома, двора. Если глянуть на него, сразу замечалось его сходство с Батанушкой, ровно он оказался его братом-близнецом. Только в противовес хозяину дома дух двора был его цветовой противоположностью, не белой, а черной. Маленький, худенький, покрытый короткой черной шерсткой, которая чуточку курчавилась. У Дворового и лицо, и ручки поросли той самой шерсткой, она покрывала, как и у Батанушки, лоб, впалые щеки, выступающие скулы, широкий нос, сквозь нее просматривалась такая же темная кожа и даже мелкие морщинки возле уголков его глаз и на лбу. Густые, длинные, черные волосы духа лежали на плечах спутанными завитками, а мягкая, окладистая борода дотягивалась до пояса, закручиваясь в виде сувоя с длинными усами. Одетый только в мешковитую, серую косоворотку, длинную, точно платье, рукава которой сверху укрывали черные кусочки шкур, Дворовой был подпоясан вдвое сложенным куском хозяйственной веревки, и неизменно показывался босым, ибо обувь которую ему преподносили, не носил.
Сейчас, стоило только Батанушки явственно задать мальчику загадку, стоящие по обе стороны от него Грядочник и Дворовой враз перевели на него взгляды и слышимо, да как-то в унисон хмыкнув, пробасили (потому как у обоих духов были низкие, басовитые голоса):
- Ты, чё ль загадку толковал?
- Ужелька, - дополнил, забирая инициативу активного разговора Грядочник, качнув головой, и с тем зашуршали на ней соломистые волосы. – Чай у тобе, Батанушко иссякли усе загадки, понеже ты их по коло гоняешь, - и слышимо заухал, засмеявшись.
Что там говорить, но дух огорода оказался прав, так как домовой и впрямь (словно у него иссякли поучения) теперь почасту задавал Павлу одни и те же загадки.
- Это молоток, Батанушко, - довольным голосом отозвался Пашка и тем же смешком только более раскатистым поддержал Грядочника, да в унисон ему «Уугукнул» Дворовой, который по утверждению домового от частого сидения в еловой ветоньке, да шишке на ней, прилаженной в дровнике, порой напоминал своим покачиванием или таращением желтых круглых глаз лесного филина.
Батанушко, впрочем, не отозвался, потому как внезапно до слуха Павла донесся тяжелый гул двигателя автомобиля, явственно остановившегося возле двора Веры Ивановны, а уже в следующий момент долетел ее несколько раскатистый говорок, крикнувший:
- Панька, айда сюды!
- Что случилось? – удивленно переспросил мальчик, и как был, все еще сжимая в руках молоток, развернувшись направо, поспешил к калитке, едва качнувшейся на двух петлях, что еще вчера починил он сам, впрочем, под неусыпными поучениями деда Бори. Также поспешно, не оглядываясь на оставшихся на «делянушке» духов, Павлик вышел в широкую полосу внутреннего двора (разграничившей огород и дом бабушки), где по правую сторону росли деревья яблони, вишни, черемухи, и стояло несколько врытых в землю столбов, нарочно приспособленных для сушки белья. Слева же, напротив сада, в ряд находились хозяйственные постройки, с проживающими в них курами, гусями и козой и, где к отдельным, небольшим деревянным постройкам, из сетки рабицы, были пригорожены выгулы для них, завершающиеся стоящей отдельно от них баней.
Пашка опять же торопливо, пройдя сад и расположившийся справа от деревянного настила дорожки пятистенный сруб бабы Веры, обогнув его, выступил на неширокий двор, граничивший с улицей, где примостилась будка Пирата, а слева от нее стоял колодец с установленным срубом из деревянного бруса, тесовой крышей водруженной на вертикальные столбы, да воротом, используемым для накручивания цепи. И к собственному удивлению увидел возле высокой березы, растущей перед двором на улице и собственной кроной, ниспадающих вниз ветвей, создающей навес над будкой, а белым стволом покрытой чечевичками прижимающейся к деревянному штакетнику, стоящий белый автомобиль, пятидверного хэтчбека, точь-в-точь, повторяющий машину Андрея Александровича, его папы. Мальчик, не ожидая увидеть тот автомобиль, стоило только ему выйти из-за стены дома, враз остановился в нескольких шагах от прилегающего к дому небольшого крыльца, на последней ступени, которой стояла, обнимая за шею правой рукой своего великовозрастного сына, и, одновременно, папу Павлика, Вера Ивановна.
- Папа! – удивленно и пять же радостно закричал мальчуган и срыву сорвавшись с места, кинулся к Андрею Александровичу, обняв его за правый бок, так как последний в связи с мощной хваткой объятий бабы Веры еще не успел оглянуться в сторону сына.
- Ох, Паша, - мягко отозвался мужчина, наконец, отстраняясь от рук своей матери и мягко огладив сына по светло-русым волосам, склонившись, поцеловал его в макушку головы. – Чего это у тебя в руках? – изумленно спросил он, так как впервые видел в руках своего мальчика инструмент.
Павел торопливо поднял голову и воззрившись в лицо папы, только сейчас понял как сильно он… младший из детей Веры Ивановны похож на своего отца и его деда Александра… Также как и Батанушко, хотя его лицо не покрывала белая шерстка. Впрочем, оно также имело каплеобразную форму, а белая кожа, впалые щеки, выступающие скулы, широкий нос и даже мелкие морщинки возле уголков глаз и на лбу, как и карие глаза, роднили его сразу с дедом и домовым. Лишь волосами Андрей Александрович явно пошел в свою мать, имея их темно-русый цвет, лежащих на голове прямо-таки волнами, или шапкой, как сказал бы Батанушко. Папа Павла и фигурой, коренастой, крепкой с широкими плечами, мускулистыми руками походил на своих родителей. Точно выросший в деревне перенял от нее лучшее, как итог здоровье, силу, русскую красоту.
- Сам-то с локоток, а брада аки метелка, - повторил мальчишечка загадку домового, направляя ее на отца и чуть отступив назад, легонечко качнул молотком, словно подсказывая.
- О, так ты сынок, гляжу я, успел познакомиться за столь короткий срок с молотком, - отозвался Андрей Александрович, все еще принимая от бабы Веры нежные поглаживания его волос, ворохом лежащих на голове, одновременно, разгадывая загадку. – Ну, как ты тут? Не заскучал? – с беспокойством в голосе спросил папа, и Пашка к собственному удивлению приметил, что он у него звучал, как у деда Александра, басовито, как когда-то в песне его поддерживал Батанушко.
- Да, як же он заскучает, кады кой день-деньской городьбу починяет, - вставила в разговор Вера Ивановна, и сладостно улыбнулась, растянув свои светло-алые губы, будучи так рада приезду сыночка.
- Городьбу? – вновь удивленно переспросил Андрей Александрович и теперь слегка выпучил вперед карие глаза, точь-в-точь, как делал, удивляясь Батанушко. И Пашка понял, что данная эмоция, явно принадлежала когда-то его деду и ее как гены, кровь, унаследовал один и в силу любви, родственности перенял другой.
- Дык, таковой вотка он, мальчоня, ладный, - продолжила толковать бабушка с нежностью поглядывая на внуку, и ее ситцевый, цветастый халат словно качнув подолом перекликнулся светом с не менее цветастым платком прикрывающим волосы. – Ужоль-ка починяет мене городьбу, пособляет на делянушке, с животинкой, радость моя и тока! – добавила баба Вера с нежностью, и также ясно глянула на внука зелено-карими глазами. И мальчик, наконец, понял, что значит слово ясноокая… Обозначая не только светлые, чистые глаза, а самого человека, кто и впрямь ясным образом может заглянуть тебе в душу, поддержать, успокоить, приободрить… Точь-в-точь, как выводившая на небосвод утро Заря-Зареница, видимо, образом своим приводящая к людям красное солнышко и ясный день, изгоняющий ночь, тьму, извечный страх перед ними самих людей.
- Да, что ты бабушка, - отозвался Павел и в унисон ясности взгляда Веры Ивановны, на груди его сверкнул той же золотистостью света восьмилучевой, деревянный коловрат, когда-то спасший его от злыдней, помогший ему в лесу и избавивший от страха и лени. – Мне и самому понравилось управляться по двору, и забор я с удовольствие чинил, вот еще покрашу, и тогда вообще будет хорошо, - дополнил мальчуган и легонечко кивнул.
- Не ожидал… - внезапно раскатисто и опять басовито произнес Андрей Александрович и слышимо усмехнулся. Папа всегда так гладко брился, не позволяя, и, малому волоску явится на узком подбородке и видимо лишь тем так разнился с дедом Александром и Батанушкой. – Не ожидал, что ты так скоро сможешь увидеть живое, реальное, отгородив его от виртуального, чуждого. Пожалуй, надо было давно тебя привезти в гости к бабушке, и гляди бы, я перестал в тебе подозревать компьютерную игроманию. Однако… мы с мамой подумали и решили, что если ты не хочешь проводить все лето в деревне у бабушки, так как здесь нет развлечений, ребят твоего возраста, можно поехать в лагерь. И мы уже даже купили тебе путевку в детский оздоровительный лагерь в Анапе, на берегу Черного моря…
Папа смолк как-то очень резко, точно не был уверен в только, что сказанном и Павлу показалось, точнее он даже почувствовал, что на лагере настояла в первую очередь мама… Так как выросшая в городе, Наталья Алексеевна, предпочитала городской отдых, посещение зоопарка, кинотеатра, торгового центра, музея… Очень редко они семьей ездили за город, отдыхать на природу и почти никогда мама не гостила в деревне, предпочитая той тишине, извечную городскую суету…
И Пашке сейчас стало так сильно жаль маму, которая, конечно же, никогда не видела домашних, лесных духов, не соприкасалась с теми чудесами которые ему внезапно, по желанию и воле Батанушки, открылись… Впрочем, это чувство в мальчике правило лишь толику времени и также враз сменилось на острое желание покупаться в сине-черном море, поболтать со сверстниками, поиграть в Дракина-Непобедимого, героя мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум», которого в лагере у него никто не отнимет, и которого можно будет взять с собой если не с компьютером, то скачать на смартфон.
- Путевку? Купили? Когда? Когда ехать надо? – торопливо и ровно на едином выдохе прокричал Павлик, и правая его рука, разжавшись сама собой, выпустила молоток. И он сам как-то сразу забыл о том, что оставил на «делянушке» столь сурового Дворового, моложавого Грядочника, потерялось, и тут ровно испарившись его желание покрасить забор. И, все-таки, сходить с Батанушкой поутру не только на луг, но и взяв удочки деда Саши, на речку, дабы выловить там огромную щеку… коя может, как в сказке с Емелей, возьмет, да исполнит его желания…
- Ехать надо сейчас, так как завтра на поезд и в Анапу, - как-то и вовсе торжественно произнес папа, и, склонившись, заглянул в лицо сына своими карими глазами, точно перехватывая на себя памятку о домовом. – Беги, собирайся! – теперь уже и вовсе указующе сказал Андрей Александрович, и, мальчик моментально подпрыгнув вверх и вниз, да словно скользнув между объемными фигурами папы и бабушки, взбежал по ступеням. Он в единую секунду проскочил сенцы, да скинув в «задней» кеды, оказался в уже в следующий момент в «передней». Да словно опахалом притянул за собой какие-то тягостные вздохи бабушки и ее очень тихий говорок:
- Ты ж толковал, чё побудят обок мене, а вже прибыл забирать…
Неизвестно, что ответил папа, так как Паша того не услышал. Ибо, заскочив в «переднюю», он сразу кинулся к расположившемуся на угловой стене трехстворчатому, лакированному шкафу, опирающемуся на четыре растопыренные ножки, который собственной объемной персоной, не только подпирал стену дома, но и вроде как разграничивал пространство между кроватью и печным углом. Мальчуган срыву отворил одну из дверей шкафа, со штангой, где когда-то он наблюдал покачивающегося на вешалке злыдня, да выхватив с полки аккуратно свернутую сумку, раскрывая на ней замок, кинул ее саму на пол. Да тотчас открыл другое отделение, где на полочках в бережливом ровном порядке лежали вещи его и бабушки. Пашка наклонился и всего лишь схватил с нижней полки стопку своих футболок, когда неожиданно услышал напевную мелодию перезвона колокольчиков. Еще, кажется, пара секунд и к той нежной мелодичной музыке, словно поскрипывая, присоединился сверчок, а может это заиграла скрипка, на самом деле старинный русский инструмент, которую в свою очередь печально поддержал басовитый голос Батанушки:
- Разлилась, разлилась речка быстрая.
Черяз ту речку перекладинка ляжить.
Там шли прошли три сястричуньки.
Старшия сестра напярёд пошла,
Перекладинка обломилася,
Старшия сестра утопилася, - слышалась песня, в которой больно сильно выделялась последняя буква русского алфавита и, одновременно, плыла горечь утрат, потерь и ровно гибели не просто столь могучего русского рода, но и самого Павла.
Потому мальчик неподвижно застыл, сжимая в руках стопку своих футболок не в силах их положить в сумку и даже не в силах выпрямиться… Отчего ему показалось, он вновь попал в мощь каких духов, или все же нечисти оной не смог, не сумел или просто не захотел противостоять, опять же подавшись каким-то пагубным, чуждым желаниям.
- Ухаживаешь? – прозвучал совсем рядышком тоненький чуть дрожащий голосок домового, и, в нем проплыло столько горечи, что Паша тягостно передернул плечами, да также прерывисто дрогнули его руки, чуть было не выронив стопку аккуратно сложенных футболок. Павлик медленно распрямился и повернул голову вправо, в сторону, где возле боковой стены печи стояли два кресла, опирающиеся на высокие деревянные ножки, со слегка потертыми подлокотниками, укрытые сверху вязаными накидками. На одном из которых стоял Батанушко, свесив вдоль тела маленькие ручки, слегка изогнув спину так, ровно в единый миг он стал ниже или только на спине его сам собой вырос старческий горб, всем своим видом являя полную растрепанность собственных чувств и печаль. Впрочем, Павел смотрел ни в целом на фигурку духа, он как-то сразу сосредоточил взгляд на его лице, поросшем белой короткой шерсткой, покрывающей не только лоб, впалые щеки, выступающие скулы, но даже кончик его широкого носа, где в окружении белых ресничек, глаза хозяина дома переполнились слезами. Казалось даже они своими полыми каплями поглотили привычный цвет карих радужек, как и белок их окружающий, став смотреться прозрачно-синими, полными, схожими с морем на которое мальчуган сейчас собирался убежать.
- Папа приехал, - чуть слышно проронил Павлик, едва сдерживаясь, чтобы самому не зареветь от наблюдаемого расстройства духа. – Мама с папой купили мне путевку в лагерь на Черное море…
- По морю-окияну йдеть, йдеть,
А до брега не дойдеть – тутоньки и пропадеть, - не изменяя себе, отозвался Батанушко, и, хотя в этот раз не дал разгадку, Павел и так догадался, что загадка связана с морем, точнее даже с волной на нем. – Ну, чё ж… тады да… Понадоба тобе передыхнуть от трудов, да тщеты… Ужоль-ка жаждал я похаживать с тобой на рыбну ловлю, а тось ащё на Купала б Перунов цвет во гае сыскивали, во лузи побалякали со Спарышем, Страдичем, Зерничем, Соломичем аль Стоговым. Ащё жаждалось во гае земляницы с тобой вкусить аль тутовой ягодки, ожевики ейно лепоты на лысинах не счесть скокмо. – Домовой прервался на самую малость и слышимо хмыкнул носом, кажись, подбирая забродившие в них сопли, даже чуточку показавшиеся из левой ноздри зелено-переливающейся верхушкой. - Ну-кася, ты решити на море-окияне вздохнуть, доброй тобе, Панька, стеженьки, - дополнил он, и, выставив правую руку вперед, поклонился. Да так низко, задев не только пальцами выставленной руки накидку, но и огладив ее свесившимися вниз волосами, бородой и усами. Батанушко еще толком не выпрямился, как Пашка увидел, что из его глаз плеснулись потоки слез на шерстку, особенно увлажняя притом ее на щеках. Еще чуточку и сконцентрировавшиеся на кончиках волосков крупинки слез схлынули обильным потоком вниз, теперь напитав влагой и саму бороду, и усы, обрызгав даже материю косоворотки на груди. Когда же он, все-таки, испрямился, его нижняя губа изогнулась так, что ее край созерцаемо дотянулся до подбородка, а растущие на ней волоски и вовсе прерывисто закачались. Дух внезапно ярко засветился весь голубыми мельчайшими крохами света, словно поднятыми взмахом его ручек снизу, прямо с накидки кресла, и тотчас само его тельце явно скукожилось до мельчайшей искры, которая еще раз лучисто вспыхнув, исчезла из наблюдения.
- Батанушко, - очень тихо протянул Павлик, ощущая как увлажнились его глаза и большущая слеза внезапно выскочив из правого, прочертила широкую, холодную полосу на щеке, будто впитав в себя все тепло дневного солнца, ранее ее нагревшую. Голос мальчика также сразу осел вниз, стихнув, и руки сами собой опустились, да разжавшиеся, точно от тяжести пальцы выпустили на пол стопку футболок. Вещи, как-то чудно упали все той же ровной сложенной кипой, юркнув сразу в раззявленную черную пасть дорожной сумки, и Павлик опять же торопливо опустив голову, уставился на рисунок верхней футболки, лишь кусочком смотрящей на него, где на фоне зеленой ветки, точно прилегшей на синий поток воды, по-английски было написано «summer adventure». «Летние приключения» такие же чуждые, как и Дуракин из мультиплатформенной компьютерной игры «Блакрум», и сами вещи, мысли, навязываемый образ жизни, перенимаемые традиций и тем ровно хоронящие все то, что еще недавно было так дорого его папе, дедушке, и, все еще оберегаемо Верой Ивановной, внезапно переполнили особой горечью грудь мальчика, а из глаз теперь и вовсе потоком хлынули слезы. И почудилось, показалось ему, что это он, Пашка Федоров, сейчас отвернулся от чудесного волшебства, которое открыл ему такой же удивительный, нежный, добрый его дружочек Батанушко, быть может даже нарушивший установленные самим Чуром, а может и Сварогом законы.
Мальчик стоял неподвижно, глотая текущие слезы, сопереживая гибнущим традициям своего народа, умирающим духам дома, леса, луга и воды, замещаемых чуждыми праздниками и злыднями. Когда внезапно наполняя «переднюю» прокатился по ней плаксиво-тоненький голосок, словно не сумевший в этот раз вобрать в себя басовитость голоса деда Саши, запевший, и не столько начиная песню, сколько, как уже знал Павлик, ее продолжая:
- Там шел, прошел яё брат родной,Не ходи, братяц мой, по крутому беряжку.Не топчи, братяц мой, шелковую траву.Не кидай, братяц мой, белы камушки.Не пугай, братяц мой, белу рыбицу.Не мути, братяц мой, ты рячную ваду.Ты ня пей братяц мой ключавую ваду, - несмотря на вибрацию голоса неизменно налегая на последнюю букву русского алфавита, и в том сохраняя говор каким толковал дед Саша.
Батанушко еще толком не успел смолкнуть, как Павлик тягостно хмыкнув носом, вскинул правую руку и утер со щек текущие слезы, так как недавно утирал текущий по ним пот. Он теперь резко наклонился, вытащил из сумки стопку с футболками, и вновь вернув их на полочку, с надрывом запнул саму сумку под шкаф. Павел торопливо прикрыл дверцы, да с той же поспешностью, что заскочил в избу, выбежал из «передней», через «заднюю», сенцы (даже не обуваясь) на крыльцо.
Андрей Александрович и Вера Ивановна на ту пору уже спустились с крыльца, и даже вышли со двора, остановившись возле автомобиля. А в переливающихся солнечных лучах наполняющих пространство двора, деревни, земли русской, на чуточку замерший на последней ступеньке крыльца Пашка, оглядывая синеву небес, слушал, как продолжал то басовито, то плаксиво петь из избы Батанушко:
- А крутой беряжок - это грудь мая.Шелковая трава - это волос мой.Белы камушки - это глазки маи.Бела рыбица - это тело маё.А рячная вада - это слезки маи.Ключевая вада - это кровь мая.
И тем самым домовой словно вплетал в душу мальчика нежность и трепетное отношение ко всему родному, русскому тому, что создавали, берегли и передавали потомкам его предки. И, что, пожалуй, не смог, не сумел передать ему, Пашке, его папа Андрей Александрович, хоть и выросший в деревне, и не раз слушающий раздольные песни, разлетающиеся по лугам, полям земли русской, текущие по ней ключевыми лесными водами, наполняющиеся хоровым пением птиц, легким скрипом играющих на скрипках кузнечиков, нежно-заунывным жужжание пчел и шмелей.
Мальчик вприпрыжку соскочил по ступеням крыльца на деревянную поверхность дорожки и сам от себя того не ожидая босыми стопами затопал по ее поверхности, сейчас когда сделал окончательный выбор, ощущая внутри себя (как сказали бы старые люди, в душе) парящую легкость и радость. И с той же легкостью и быстротой Павел побежал по дорожке к калитке, и то впервые, будучи у бабушки сделав босым. Вислоухий, черный Пират, покинувший свою будку, и неотрывно наблюдающий за стоявшей вне двора Верой Ивановной, лениво помахивал своим загнутым, вроде кольца, лохматым хвостом. Хотя стоило по деревянному настилу дорожки затопатить мальчугану, как он торопливо качнул головой и звякнул тонкой цепью, которая созвучно подыграла все еще заунывному пению Батанушки и шелесту листвы, покрывающей свесившиеся вниз тонкие ветви, высокой березы, растущей на улице, собственной кроной создающей навес будке, а сейчас еще и прикрывающей белый пятидверный хэтчбек.
Калитка пронзительно скрипнула, плохо смазанными петлями выпустив со двора мальчика, так, что он резво замер на дороге, не столько оглядевшись, сколько повернув влево голову и улыбнувшись.
- Сынок, а где сумка? – удивленно спросил Андрей Александрович, сейчас почему-то радуя Павла своим вопросом и его последующим ответом. Видимо, потому как сам ответ так радовал мальчишечку, он и вовсе широко растянул уголки своих плотных, нежно-алых губ, и, переведя взгляд на стоящую рядом с папой, возле открытой двери автомобиля, Веру Ивановну, словно заглядывая в ее зелено-карие глаза, громко откликнулся:
- Ты знаешь пап… Я решил остаться на каникулах в деревне… Столько тут дел, удивительных приключений… И это не только рыбалка, но еще и поиск Перунова цвета на Купала, знакомство со Спарышем, Страдичем, Зерничем, Соломичем иль Стоговым. Еще я хочу поесть земляницу, тутову ягодку, ожевику, которой на лысинах не счесть сколько. Да и как я могу бросить своего дружочка… Дружочка от которого столько узнал, благодаря которому столько увидел… Моего дружочка, который помог мне поймать злыдней, который показал всю красу моей земли. И который решил, что я его ради Дуракина забуду и брошу… - Мальчик говорил все столь быстро, скоро, порой сглатывая окончания, что его, пожалуй, было тяжело понять… Да только бабушка его поняла, потому ее глаза переполнились слезами, оные полыми каплями поглотили привычный цвет зелено-карих радужек, и белок их окружающий, так что стало казаться Пашке они вроде стали у нее, как ранее у Батанушки, прозрачно-синими, полными как море, которым ему хотели подменить зелень леса, изумруд трав луга, и лазурь глубоких небес. Сейчас слышимо для мальчугана стихла песня домового, и если вот еще миг до того слышалось его плаксивое хлюпанье носа, то теперь он замер, видимо, прислушиваясь к тому, что говорили на улице.
- Да и потом, пап, - дополнил Павел, внезапно осознавая собственную хозяйственность, которой присуще завершение всякой работы. – Мне еще нужно покрасить забор и было бы хорошо, если ты приехал бы в выходные и мы с тобой поправили ограду со стороны луга, а то часточко оттеда во нощи хаживает всяко зверье, - дополнил он, в точности воспроизводя жалобу Грядочника.
Андрей Александрович, дотоль придерживающий правой рукой дверцу автомобиля, как-то разом ее выпустил, ровно у него скользнули вниз пальцы. С изумлением своих карих глаз он воззрился на сына, и нежно улыбнувшись, так как это делал Батанушко, согласно сказал:
- Ну, что ж сынок… Что ж… Знал бы ты как я рад! Рад, что ты решил остаться… Тут на земле своих предков, в кругу природы, лесов, духов! В окружение солнца, неба, труда! И если ты приглашаешь, так я, непременно, приеду в ближайшие выходные, чтобы помочь тебе поставить ограду со стороны луга. И может, тогда мы с тобой сходим на рыбалку или в лес по землянику, малину, ежевику, - он смолк, и Павлу показалось, как раньше качнулись слезы радости в глазах бабушки, они также наполнили глаза Андрея Александровича, ровно миг там прибывая, а после сразу иссушившись. Так как, со слов Батанушки, не полагалось русскому воину слезы лить ни во время беды, ни во время радости.
Пашка согласно качнул головой, и, не прощаясь, шагнул вперед, переступая босыми ногами через небольшую коричневую лужицу грязи, примостившейся на полотне дороги, направляясь в сторону избы деда Мити, обещавшего ему дать краски для забора. Мальчик, впрочем, качнул головой вправо, легонечко разворачиваясь, и в том быстром движении, также скоро выхватил стоящего на крыльце Батанушко. Тот поместился на первой ступени крыльца одетый в красную навыпуск косоворотку с длинным рукавом и стоячим воротом, да широкие серые штаны, собранные в сборку у голенища. Сейчас он был подпоясан не ярко-синим, а золотистым шнуром с кистями на концах, на котором висела серая, лохматая варежка. Указывающая, что благодаря выбору Павла, Батанушко в единый миг вернул себе власть в доме, а потому и приладил на собственный кушак «означение власти» - домашнего духа, присматривающего за хозяйством, да приглядывающего за хозяйскими чадами, Тюху Лохматую, чьи два ярко-голубых глазика ярко блеснули. А выпирающие вперед розовые губки, кажется, подведенные древесным угольком по краю, широко растянулись в улыбке, словно указывая, что как бы ни было сладостно правление жены, лишь муж, мужчина, малец сумеет, сможет защитить отчий дом от врага, беды, напасти, злыдня.

Конец пятой истории.
Обаче (как сказал бы Батанушко) продолжение следует!
г. Краснодар, январь 2019г.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 66
© 27.02.2020 Елена Асеева
Свидетельство о публикации: izba-2020-2744086

Метки: русская, деревня, мифы, духи, песни, пословицы, солнце,
Рубрика произведения: Проза -> Детская литература


















1