Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Сердце Ангела. Часть первая. "Запах ладана"


Сердце Ангела. Часть первая. "Запах ладана"
Сердце Ангела
Историко-биографический роман-реквием
Роман о жизни и творчестве актрисы немого кино, «королевы экрана» Веры Васильевны Холодной.

К 125-летию со дня ее рождения

Часть 1 «Запах ладана»

Глава 1
Капли дождя

Капли прохладной воды тонкими струйками стекали по стеклу вагонного окна. Женечка внимательно наблюдала за ними, сопровождая их путь своим маленьким пальчиком. Этот дождь принес с собой надежду, ту самую надежду, которая была так необходима всем нам после того, что мы пережили, что видели и что теперь навсегда останется в нашей памяти. Москва, Киев, Харьков… везде, где мы останавливались и давали концерты по пути в Одессу, царили страх перед будущим, страх, порожденный политической неразберихой. Этот дождь смывал человеческие грехи, давая возможность вздохнуть полной грудью и получить благословение.
Гудки паровоза слышались все чаще. Мы подъезжали к Одессе. В дверь купе кто-то постучал. Женя спрыгнула со своей полки и со словами:
- Лежи мамочка, это дедушка Матвей чай принес, - кинулась открывать дверь.
На пороге купе показался плотного телосложения мужичок с двумя стаканами чая.
- Дамы, доброго вам утра. Ваш чай! – с широкой улыбкой произнес он и, ставя стаканы на столик, добавил:
- Скоро Одесса!
Было смешно наблюдать, как большой и крепкий мужик с огромными ручищами пытался поставить стаканы с чаем на наш столик, обхватив каждый из них двумя пальцами.
Дедушка Матвей, как его называла Женечка, откланялся и вышел, тихонько закрыв за собой дверь. Я откинула легкое одеяло с ног. Вставать не хотелось. Эта дорога из Москвы в Одессу окончательно вымотала меня, да и всех нас. Сейчас было не лучшее время для путешествий по России. Эти постоянные длительные остановки на каждом контрольном пункте, проверки документов, пересадки с поезда на телеги, потом опять на поезд – все это сильно подавляло морально, да и физически было не самым легким испытанием. Из всей нашей труппы разве что маленькая Женя, которой шел шестой год, была полна энергии, и, казалось, никогда не уставала. Ей было интересно все, а особенно новые люди, с которыми нам приходилось общаться.
Пока я размышляла, поглядывая в окно вагона, Женя уже бросила кусочек колотого сахара в свой стакан и, стуча ложечкой, с интересом наблюдала, как тот растворялся в кипятке. Сахар явно не хотел исчезать, и сопротивлялся, как мог. Женю явно это смешило.
Построек в украинском стиле становилось все больше. Они мелькали за окнами нашего поезда, и стало ясно, что это пригород, и совсем скоро наше злополучное путешествие подойдет к концу. Мы начали одеваться. Как ни настаивал Петр Чардынин, наш режиссер, чтобы я одела для публики что-то более парадное, я осталась верна своему черному дорожному платью. В конце концов, я еду работать!
Поезд подходил к вокзалу. Все буквально прилипли к окнам. Нас интересовал один-единственный вопрос: лучше ли здесь обстановка, чем в покинутой нами Москве? Все мы, актеры фирмы Харитонова, направились в Одессу с надеждой, что здесь мы сможем продолжить работу над фильмами, и кучка людей, перевернувших Россию с ног на голову, больше не будет нам мешать. Вокзал – это показательное место, которое отображает жизнь города и его состояние. По вокзалу можно судить, насколько спокойная и стабильная обстановка. Конечно, стабильность сейчас искать в России было бы смешно, но хотя бы чуть-чуть. Многого нам и не надо.
Кроме толпы людей, спешивших к подходящему поезду, и немногочисленных немецких патрулей мы ничего не увидели. Одесса, омытая летним дождем, встречала нас с присущим только ей одной одесским радушием и гостеприимством.
Здание железнодорожного вокзалапредставляло собой двухэтажное строение в виде буквы "П", обращенное короткой частью с главным входом на Привокзальную площадь. Поезда входили между длинными флигелями, где были расположены платформы, и упирались в короткий флигель. Такой вокзал, тупикового типа, получился потому, что в Одессе железнодорожные линии действительно оканчиваются, дальше – море. Конец пути!
В дверь купе опять постучались. Не успела я ответить, как в него вошла Софья, моя младшая сестра. Ее глаза горели от восторга.
- Верочка, приехали! Сейчас будем выходить!
Я еще раз взглянула в окно. Поезд заметно замедлил скорость. На перроне собирались люди. Много людей. Я знала, что так будет, и, сбежав от поклонников из Москвы, я опять угодила в руки к другим. В купе вошел дядя Матвей. С явно важным видом он взял наши вещи и направился к выходу из вагона, увлекая нас за собой. За таким мужчиной можно было идти куда угодно.
Мы вышли на платформу. Крики одетых с иголочки мужчин, вздохи нарядных дам, цветы, цветы, цветы…
- Королева экрана! Королева экрана! – кричали из толпы. Я на мгновение вспомнила Сашу Вертинского, с чьей легкой руки, по крайней мере, он так считал, ко мне приклеился этот титул. Ох, Саша, Саша…
Мы медленно пробирались к выходу вокзала. Я улыбалась всем, кому была необходима моя улыбка. Я давно поняла, что людей, которым нравится мое творчество, мой экранный образ, надо уважать и по возможности давать им то, чего они хотят. И опять цветы и автографы. Наверное, со стороны я смотрелась зловеще – уморенная дорогой бледная женщина в черном дорожном платье, прижимающая к груди охапки алых роз. Надо будет запомнить этот образ и подсказать его Чардынину, он оценит!
Наконец вся наша труппа выбралась из человеческого моря и направилась к выходу вокзала, предназначенному для пассажиров первого класса. На площади нас уже поджидали вымытые черные авто, украшенные цветами. Да уж, судя по всему, в Одессе меня ждет напасть под названием «поклонников еще больше, чем в Москве». Это будет настоящей катастрофой!
Кортеж состоял из нескольких автомобилей разных марок, но в основном немецких. Да это и понятно, привыкшие к комфорту немцы таскали за собой все, что только могли унести или увезти. Возле первого авто – красавца M.A.F. Torpedo F-5/ 14 PS, имеющего четыре цилиндра и разгоняющегося до 70 километров в час – меня поджидал сам господин Харитонов. Если, благодаря мужу Владимиру, я научилась разбираться в автомобилях, то предугадать поведение Дмитрия Ивановича я пока так и не смогла. Он любил своих актеров и часто радовал высокими гонорарами, эта любовь и уважение были взаимными, но раздобыть в оккупированной Одессе несколько автомобилей для своей труппы было, по крайней мере, неожиданностью даже для него.
Харитонов принял от меня цветы, в изобилии подаренные мне одесситами, и, положив их на кресло авто, обнял меня.
- Моя милая Верочка, как я Вас ждал, - с нежностью и нескрываемыми нотками радости произнес Дмитрий Иванович.
Вся наша труппа и сопровождающие родственники начали рассаживаться по машинам. Мама, Женечка и Софья удобно устроились во втором авто, а весь наш багаж был передан в крытую повозку извозчику, стоявшему чуть поодаль от парадного кортежа.
Улицы Одессы встречали нас утренним солнцем, сверкая еще мокрыми мостовыми и наполняясь любопытными прохожими. Город пестрел от разношерстного населения. Кого здесь только не было. Порой казалось, что Одесса стала приютом для всех, кто не хотел мириться с тем, что происходило в стране, но реально повлиять на что-либо был уже или еще не в силах.
Мы свернули на Дерибасовскую улицу и уже через пару минут подъехали к гостинице. «Большая Московская» – это роскошное пятиэтажное здание, выполненное в модном стиле «модерн».Оно выделялось своим бельэтажом с огромными окнами, предназначенными для витрин магазинов, и изысканнейшей лепниной на стенах 2,3 и 4 этажей. Лепнину сделали скульпторы Т. Фишель и С. Мильман, да так удачно, что дали повод к рождению истории про «дом с лицами» якобы вмурованных в стену людей. Кроме того, в гостинице функционировала одна из первых в городе подъемных машин, а в номерах были ванны, электрическое освещение и паровое отопление. «Большая Московская» была первоклассной в смысле интерьеров и сервиса гостиницей, но относительно недорогой – от рубля в сутки за номер, поэтому быстро стала одним из самых популярных отелей в городе.
Я, моя мама Екатерина Сергеевна, сестра Софья и дочь Женя разместились в трехкомнатном шикарном номере, любезно предоставленном нам Харитоновым. Мама и Женечка заняли одну из вместительных комнат-спален, я же с Софьей - вторую, чуть поменьше. Гостиную мы оставили для приема коллег и гостей, которых, судя по всему, будет предостаточно. В эту комнату внесли цветы, расставив их по всем имеющимся вазам на столе, камине и на полу. На какое-то время она превратилась в подобие зимнего сада, благоухающего летними розами. Женечка весело бегала, пританцовывая, между букетами, мама и Софья разбирали вещи. А я села на диванчик в стиле «ампир» и, осматривая наши новые апартаменты, смогла лишь произнести:
- Ну, вот мы и дома… Но только дома ли?
Шли последние дни июня 1918-го.

Глава 2
Сны и явь

Боже мой, как мне не хотелось открывать глаза.
Вчера, после того как мы приняли ванну, пообедали в ресторане гостиницы на виду у постояльцев, которые, видимо, совершенно не хотели есть и пришли сюда только посмотреть на меня, я решила отказаться от поездки по городу и легла отдыхать. Этот поступок был очень непривычен для меня, так как день – это время интенсивной работы на съемочной площадке, и о сне можно было только мечтать. Но день приезда после восьми суток дороги – это было святое время для отдыха, и я незамедлительно этим воспользовалась.
Встала я только к ужину, услышав голос мамы из гостиной, лихо раздающей указания портье по доставке корреспонденции. Я попросила принести мне ужин в номер. Усталость немного отступила, но особенного улучшения самочувствия я пока не ощутила.
- Приходили господа Полонский и Рунич, спрашивали о твоем самочувствии, - быстро произнесла мама, находясь еще в мыслях о делах переписки, и через пару секунд добавила:
- Они взяли Софью и Женю покататься по городу. Не переживай, скоро вернутся!
Переживать было о чем. По пути от вокзала до гостиницы Дмитрий Иванович в нескольких ярких предложениях описал мне обстановку в городе. Власть в Одессе менялась чуть ли не каждый день. На улицах, особенно по вечерам, творились безобразия, и часто слышались перестрелки. Одним словом, город был не самым спокойным и безопасным местом. Но, глядя на каменное спокойствие мамы, мне стало легче.
И действительно, через полчаса вернулись все наши. Их шутки и смех были слышны на весь коридор гостиницы.
Я поприветствовала Полонского и Рунича, пригласив их присоединиться к только что принесенному ужину. Они, в свою очередь, вежливо не отказались.
Витольд Полонский – красавец, герой-любовник! Статный мужчина тридцати девяти лет от роду, с правильными чертами лица и обворожительными чуть прищуренными глазами. Он сводил с ума всех женщин, которые хотя бы раз видели его на экране. Со мной он сыграл в нескольких фильмах: «Песнь торжествующей любви», «Жизнь за Жизнь», «У камина». И Евгений Францевич Бауэр, и Петр Иванович Чардынин давали ему роли богатых великосветских любовников, разбивавших сердца наивным женщинам, которых обычно играла я. В жизни же Витольд был милейшим человеком, внимательным и довольно ранимым.
Я попросила Витольда сесть рядом со мной. Он посмотрел на меня с такой нежностью, что мне стало не по себе. Я улыбнулась в ответ и отвела взгляд. Иногда мне казалось, что он тайно влюблен в меня, и, кажется, мои чувства меня не подводили.
Молодого и по-дьявольски красивого и обаятельного Осипа Рунича я посадила по другую сторону от себя. Тот скромно поклонился и сел. Осип был человеком молчаливым и несколько стеснительным, хотя по славе в русском кинематографе не уступал Витольду. Чего только стоит его роль Николая Ростова в фильме «Война и мир». Эти достойные господа были моими коллегами и хорошими друзьями. А я так люблю искренних людей!
Мы поужинали. Ресторан «Большой Московской» предложил нам легкие рыбные блюда, приготовленные по одесским рецептам. Я очень люблю море и все, что с ним связано, хотя иногда оно меня пугает своей непредсказуемостью и темными тайнами, сокрытыми в его глубинах. За столом мы делились первыми впечатлениями о городе и горожанах. Весело разговаривали, как будто бы за стенами гостиницы ничего страшного и не происходило.
Наступила первая ночь в новом для меня городе. Я долго не могла уснуть, перебив сон дневным отдыхом. Но, так или иначе, заснула.
Мне снились фрагменты нашего путешествия из Москвы в Одессу. Первой большой остановкой был Киев. Древний город произвел на меня унылое впечатление. Везде солдаты, баррикады, очереди за хлебом и другими продуктами. Мы дали один концерт в помощь раненым на фронте. Выступая, разыгрывали небольшие комические сценки, в частности, я играла гимназиста в «Красивой женщине» А.Аверченко. Эти сценки, как бальзам, на несколько минут успокаивали ту боль, которая царила вокруг. Люди, измученные жизнью, погружались в сладкие грезы и совсем другой, выдуманный мир, а потом благодарили, дарили цветы и улыбки. Ох, как же тяжело им давались эти искренние улыбки. Потом был Харьков – и снова уныние и безнадежность. Серые стены, грязь, не свойственная этому величественному городу в мирное время, и хмурые лица, побледневшие от недоедания и тяжелого труда. И снова концерт, и снова аплодисменты и улыбки. Пир во время чумы, не иначе!
И вот, как на яву, я вижу, что выхожу из вагона. Вокруг темно, и только несколько уличных фонарей освещают длинное одноэтажное здание какого-то вокзала. Людей почти нет. Только я и наш поезд с уже давно темными спящими окнами. Я делаю несколько шагов по полустанку, вглядываясь в здание вокзала и в темноту за ним. Где-то далеко, на вершине холмов видны редкие огоньки в домах еще не спящих горожан. Во сне я понимаю, что вспомнила, как поздней ночью что-то разбудило меня. Я встала и подошла к окну купе. По разговорам в коридоре вагона я поняла, что мы остановились в Полтаве. Полтава! В этом маленьком старинном городе я когда-то родилась. Я совсем не помню его, да и как, если еще ребенком, в два года, мама и папа увезли меня в Москву. Об этом городе, о его истории и жителях мне рассказывали уже позже. И вот, мы остановились в этом городе, остановились на моей родине. Все спали, и только Матвей что-то делал в своей коморке возле выхода из вагона. Я оделась и вышла. Матвей, ничего не понимая, выполнил мою просьбу и открыл дверь. Мне очень хотелось выйти и просто постоять на земле, где я родилась, подышать этим воздухом и ощутить на мгновенье единение со всем, что меня окружает. Всего несколько шагов вдоль вагона – и этого было достаточно.
Мой отец, Василий Андреевич, Царствие ему Небесное, в то время служил учителем словесности в одном из учебных заведений Полтавы, а мама, закончив в Москве престижный Александро-Мариинский институт благородных девиц, занялась домашним хозяйством. Четверть века назад, уже в далеком 1893-ем году, в этом городе родилась я, впитав в себя любовь к природе, истории и искусству. Не знаю как, но земля, где ты родился, отдает тебе все, чем богата сама, а уж как ты этим распорядишься…
Сон улетучился. Вокруг стояла тишина, странная мертвая тишина.
Боже мой, как же не хотелось открывать глаза!

Глава 3
Французский бульвар

Утро второго дня после нашего приезда в Одессу.
Мне всегда нравится утро. Оно насыщено запахами свежего воздуха, бодрящего чая, свежесваренного кофе и душистого хлеба. Я всегда, с самого детства, очень любила хлеб и все, что с ним было связано: булочки, кондитерские изделия, да и вообще всегда любила вкусно и хорошо поесть. За это качество моя мама ласково называла меня «полтавской галушкой», так как в детстве я была довольно упитанной. Желание получить хороший завтрак не отпало у меня и сейчас.
На завтрак в ресторане гостиницы подоспели и Чардынин с Харитоновым. Дмитрий Иванович, как всегда, был галантен. Он явился в ресторан с букетом цветов и, отвесив поклон, демонстративно вручил его мне.
- Вера Васильевна, разрешите? – задал он вопрос и, не дожидаясь ответа, отодвинув свободный стул, присел рядом.
- Ну конечно, Дмитрий Иванович, – опоздав с ответом, ответила я, проглатывая очередной кусочек бутерброда.
- Я надеюсь, эти скромные апартаменты предоставили Вам возможность отдохнуть после дороги? - с широкой улыбкой задал он следующий вопрос.
- Не беспокойтесь, Дмитрий Иванович, я уже в рабочем режиме, - улыбаясь в ответ, утвердительно произнесла я.
- Вот и хорошо, очень хорошо! Я бы хотел показать Вам нашу новую студию. Правда, студией это назвать пока еще трудно, но первый павильон практически готов к работе! - не скрывая своего восторга, выпалил Харитонов.
- Мой дорогой Дмитрий Иванович, я буду готова через полчаса, - уже серьезно ответила я и, допив последний глоток чая, поднялась из-за столика и направилась в номер. Харитонов сопровождал меня долгим нежным взглядом.
Быстро подправив макияж и переодевшись, через полчаса я уже спускалась из номера к парадному входу гостиницы. На улице меня ждал автомобиль с двумя джентльменами – Дмитрием Ивановичем Харитоновым и Петром Ивановичем Чардыниным.
- Господа, вы хоть чай успели выпить? - с издевкой, смеясь, спросила я.
- Я-то да, а что успел выпить Петр Иванович, я, извините, не знаю, - смеясь, ответил Харитонов.
Петр Иванович порозовел и скромно улыбнулся.
- Верочка, садитесь быстрее, пока Вас не узнали, - буркнул Чардынин.
И он был прав! На улице перед авто уже начали останавливаться прохожие, с любопытством рассматривая нашу троицу.
Одесса уже давно проснулась и занялась своими делами, нам же предстояло заняться своими. Время шло, а впереди было несколько нереализованных идей, которыми просто кишела голова Харитонова.
Мы въехали на Французский бульвар. Самым красивым уголком Одессы всегда называли улицу, именовавшуюся когда-то «Фонтанской дорогой».В 1902 году, в честь визита царя Николая II во Францию, Малофонтанскую дорогу переименовали во Французский бульвар. Многочисленные владельцы дач и особняков превратили Французский бульвар в один из самых благоустроенных уголков города. И именно здесь Харитонов умудрился купить участок земли и начал строительство своей студии. Хотя, в общем-то, я никогда не сомневалась в предприимчивости и дальновидности Дмитрия Ивановича.
Проехав мимо длинного деревянного забора, мы оказались на территории будущей студии. Кругом кипела работа. Строители что-то пилили и таскали на тележках, постоянно слышались стук молотков и ругань землекопов. Машина остановилась напротив входа в стеклянное сооружение высотой в несколько метров. С первого взгляда знающему толк в кино посетителю было ясно: перед ним павильон для съемок кинематографических лент! Я почувствовала страстное желание войти и начать играть. Свет софитов, декорации, костюмы и даже постоянная беготня статистов – все это создавало неповторимую атмосферу кино. Оно манило к себе, притягивало невидимым магнитом, а притянув, больше не отпускало. Не отпускало никогда!
Поднявшись по широкой парадной лестнице, я вошла внутрь павильона. Здесь еще было пусто: ни людей, ни декораций; и только обилие солнечного света наполняло все здание. Я прошлась по пустому залу. И вдруг какая-то неведомая сила подхватила меня – и через мгновение я танцевала, кружась посреди пустоты в лучах летнего солнца. В голове звучала музыка. Она увлекала меня, не давая остановиться, наполняла необъяснимой радостью и восторгом. Но вот, музыка закончилась, а с ней и мой безумный танец. Только сейчас я заметила стоящих на входе Харитонова и Чардынина. Они смотрели на меня с удивлением и восторгом. Я подошла к ним со словами:
- Господа, я буду здесь играть!
- Ух! - Дмитрий Иванович громко выдохнул.
Еще какое-то время мы вместе ходили по территории будущей студии, и Харитонов, красноречиво жестикулируя руками, рассказывал, что где будет находиться. Планы у него были грандиозные, и этому человеку можно было верить.
В кино Дмитрий Иванович Харитонов пришел еще в 1906-ом году. Вложив деньги в прокат фильмов, он довольно быстро стал владельцем больших кинотеатров.
В 1909-ом он становится владельцем кинотеатра и прокатной конторы «Аполло» в Харькове, с филиалами в Одессе, Киеве, Ростове-на-Дону, Петербурге. С 1909-го по 1912-й год Харитонов финансировал в Харькове съемки фильмов и производство «киноговорящих картин».

В 1913-ом году в собственном доме Дмитрий Иванович открыл крупнейший в Харькове кинотеатр «Ампир», а в 1915-1916-ом годах издавал в Харькове журнал о кинематографе «Южанин».

В 1916-ом он переехал в Москву, где построил (на улице Лесной) крупнейшую киностудию в России. К нему перешли работать ведущие актёры и режиссёры: П. Чардынин, В. Висковский, М. Бонч-Томашевский, Ч. Сабинский.
И вот, этот удивительный человек пригласил нас на обед в свой коттедж, который он снял неподалеку от студии с видом на море.
Погода стояла по-настоящему летняя. Все располагало к обеду под открытым небом, и Дмитрий Иванович, сделав необходимые распоряжения, вышел ко мне на веранду, обращенную в сторону моря.
- Красиво, не правда ли? – тихим голосом спросил он.
- Очень! - так же тихо произнесла я и добавила, - Вы знаете, я очень люблю море. Люблю этот бескрайний простор, где глазу не за что зацепиться. Море мне напоминает о безграничности человеческих чувств: они тоже, как море, иногда бушуют, а иногда тихи и скромны…
- Да, да, Вы правы! Ну, тогда продолжим! Впереди нас ждет «Княжна Тараканова». Вы так тонко чувствуете своих героинь, что лучше Вас на главную роль я никого и не представляю!
- Вы мне льстите, Дмитрий Иванович! Ну, какая из меня княжна-авантюристка? - смеясь, ответила я.
- Поверьте, я нисколько не преувеличиваю. Чем же еще объяснить грандиозный успех Ваших фильмов? Одной лишь красотой? Не думаю! Именно чувственность Ваших героинь наилучшим образом передает их характеры, и очень близка и понятна зрителям. Одним словом, у меня есть задумка и кое-какие наброски к сценарию, подготовленные Чардыниным; прошу Вас, ознакомьтесь, - Дмитрий Иванович закончил свою мысль и глубоко вдохнул.
- Конечно, с превеликим удовольствием! - заключила я.
Стол был накрыт здесь же, на веранде, и мы сели обедать. Первый тост поднял Харитонов:
- Мои дорогие друзья и коллеги! Разрешите мне, скромному администратору, поднять за вас свой бокал. Я очень хочу, чтобы здесь, в Одессе, в это тяжелое для всех время, мы все-таки обрели свой душевный покой и сняли с вами еще не один десяток фильмов!
Все подняли бокалы с красным одесским вином. Дмитрий Иванович, выпив половину содержимого в бокале, поставил его на стол и пристально посмотрел на Чардынина. Тот чуть не поперхнулся.
- А Вы, дорогой мой режиссер, готовьтесь к съемкам нового фильма. Это будет рассказ о любви и предательстве, о разочарованиях и муках, - после этих слов Харитонов залпом допил остаток вина.
Петр Иванович вопросительно посмотрел сначала на Дмитрия Ивановича, потом на меня. Я пожала плечами и уставилась взглядом на тарелку. Над столом повисла тишина.
После второго бокала вина Чардынин явно осмелел.
- Дмитрий Иванович, я, конечно, рад Вашей идее, но давно хотел спросить, почему именно о княжне Таракановой? Я понимаю, что образ очень интересен и неоднозначен, да и история уж очень увлекательная, но все же… Не устанет ли зритель от истории повествования? - с явным интересом спросил Петр Иванович.
- Думаю, что не должен! История будет действительно увлекательной и интригующей. А на Веру Васильевну придут, как и всегда - с добродушной улыбкой произнес Харитонов.
- Ну, Вам виднее, Вам виднее, - с неуверенностью в голосе, наливая себе следующий бокал вина, прошептал Чардынин.

Глава 4
«За каждую слезу по капле крови»

Евгений Францевич ворочался в плетеном кресле, стоящем на сценическом помосте. В одной руке он держал чашку с уже остывшим кофе, в другой – несколько листов бумаги и внимательно что-то читал. Я, пройдя утомительную процедуру переодевания и нанесения грима, выскочила из своей гримерной, и, умело лавируя между рабочими, создававшими новые декорации будущей сцены для фильма, подошла к Бауэру. Евгений Францевич, видимо, услышал шорох юбки моего платья и сначала перевел взгляд на ноги, а потом медленно, как бы оценивающе, перешел на само платье и, в конце концов, на мое лицо.
- А, Верочка! – с восклицанием произнес Бауэр и тут же поправил, – Вера Васильевна!
- Вы хотели меня видеть, Евгений Францевич?
- Ах, да, да. Хочу посоветоваться с Вами о ваших действиях в этой сцене, - спешно ответил Бауэр и добавил, - давайте пройдемся, я хочу Вам сейчас все рассказать. С этими словами на тот момент уже известный режиссер российского кинематографа Евгений Францевич Бауэр, взял меня за руку, и мы вышли в центр павильона.
- Вот здесь поставим камеру. Общий план. К этим кушеткам вы с «мамой» - госпожой Хромовой - подойдете из глубины кадра и сядете на них. Мама – на эту, а Вы – на эту... - Евгений Францевич ожил и начал бегать по уже выстроенной сцене, показывая руками и всем телом, что я должна делать во время съемок. Он продолжал:
- Присели, потом мама берет Вашу правую руку в свои руки. При этом Вы печальны. Ведь только что, во время танца с князем Бартинским, он произнес заветные для Вас слова: «Ты будешь моей… ты моя… моя», и Вы не знаете, что делать… Вы его тоже любите, а вышли замуж за другого, нелюбимого! Все это вырывается из Вашей груди, и Вы решаетесь поговорить с мамой. Поговорить откровенно!
Пока Бауэр носился по сцене, я, как маленькая девочка-гимназистка, молча стояла и наблюдала: то смотря на него, то на обстановку декорации комнаты, где будет происходить это действие. Евгений Францевич очень любил шикарно обставленные интерьеры. Для этого кадра он подготовил комнату с дорогой мебелью и высокими комнатными растениями. Окна были оформлены вычурными декоративными решетками, а на заднем плане виднелись круглый деревянный столик с настольной лампой и статуя греческой богини. Одним словом, все это создавало впечатление нагромождения дорогих вещей, собранных в одном месте без всякого эстетического вкуса. Именно этим часто страдали все наши великосветские салоны и имения. Тут Бауэр не отошел от правды.
- Я все поняла, Евгений Францевич, - тихо произнесла я и села на кушетку, на то место, которое мне указал режиссер. Бауэр метнулся к месту расположения камеры, сложил пальцы обеих рук в прямоугольник и внимательно начал всматриваться сквозь него, как бы создавая композицию кадра.
- Отлично, Вера Васильевна! Просто превосходно! И, играя, не забывайте о глазах. Играйте ими. Они – Ваш козырь, и в них вся суть! – восклицал маэстро.
Я увидела отражение своих глаз в стоящем рядом бокале, наполненном до краев красным вином. Короткое воспоминание о работе с Евгением Бауэром куда-то улетучилось.
- Вера Васильевна, Верочка, Вы о чем-то задумались? Петр Иванович хочет сказать тост! – все так же восторженно произнес Дмитрий Иванович.
Я отвела взгляд от бокала, и, взяв его в правую руку, приподняла от стола.
- Друзья, я хотел бы выпить за нашу дорогую Веру Васильевну! Не надо лукавить! Успех наших фильмов – это, прежде всего, ее заслуга! Такой нежной, чувствительной женщины я лично не встречал никогда, пока не встретил Веру Холодную! За нее! За ее здоровье и долгие годы насыщенной творческой деятельности! – Петр Иванович и Дмитрий Иванович, как и подобает настоящим джентльменам, выпили стоя, вогнав меня в краску. Я присоединилась к тосту, немного надпив из бокала. Где-то вдалеке слышался прибой моря. Он успокаивал и манил к себе, а еще что-то шептал, что-то хотел рассказать, рассказать именно мне.
Евгений Францевич Бауэр был моим первым и настоящим учителем в кино. Он первый поверил в меня. Сначала его привлекла моя внешность, а впоследствии он что-то еще нашел во мне,.. нашел то, что даже для меня оставалось и остается загадкой. Фильм по Тургеневу «Песнь торжествующей любви» стал моим первым откровением на экране. Евгений Францевич дал мне сразу главную роль, а господин Ханжонков, владелец киноателье, посмотрев только рабочие материалы фильма, заключил со мной контракт на три года. Что они тогда нашли во мне?
И вот новая картина «Жизнь за жизнь» или «За каждую слезу по капле крови». Евгений Францевич был доволен тем, как я двигалась перед камерой, иногда упрекая меня за чрезмерно наигранные жесты.
- Вера Васильевна, глаза, помните о глазах! Вашего взгляда, говорящего о Ваших чувствах, будет для зрителей более чем достаточно! – настаивал он.
Я подчинялась. Мне очень хотелось играть, а не просто быть красивой женщиной на экране. Красивых женщин в кино тогда хватало и без меня: Софья Гославская, Ольга Гзовская, Вера Каралли, и этот список можно было продолжать и продолжать.
Фильм принес грандиозный успех для всех нас, а из меня сделали «королеву экрана». Зритель поверил трагедии простой девушки, которую неродная мать выдала замуж за богатого коммерсанта. Она и ее сводная сестра полюбили другого – красавца князя Бартинского, за которого вышла замуж сестра героини. Этот запутанный любовный узелок развязывается убийством князя, которое выдается за самоубийство на финансовой почве. Ух! Бауэр закрутил несколько сюжетных линий и показал высокий класс драматургии. Никто не знал, что плакала и переживала не только моя героиня, но и я, когда оставалась совсем одна, сидя в гримерке в конце рабочего дня.
Я почувствовала, как слеза стекает по щеке, и поспешила ее убрать белой накрахмаленной салфеткой. Свежий ветерок продолжал дуть со стороны моря, развеивая последние воспоминания. Я повернула голову к Чардынину и Харитонову. Те, увлекшись своим разговором, не заметили, как я погружалась в свои воспоминания. Ну и Слава Богу! Им не надо знать, что я чувствую и о чем думаю. Это не мужское дело!
На веранду вошла служанка и гордо объявила о приходе управляющего строительством, господина Менделя. Дмитрий Иванович попросил его позвать к столу. Через секунду к нам присоединился среднего роста пожилой мужчина с ярко сверкающей на солнце лысиной.
- Таки да, таки я пришел! – с улыбкой и явной иронией произнес он, поклонившись всем присутствующим. Подойдя ко мне, он взял мою руку, поцеловал ее и, глядя мне в глаза несколько мгновений, не отпускал ее.
- Вера Васильевна, в жизни Вы еще божественнее, чем на экране! На экране Вы черно-белая, а так, я смотрю, очень даже разноцветная, - продолжал иронизировать господин Мендель.
- Присоединяйтесь к нам, Исаак Илларионович, - предложил Харитонов, еле сдерживая смех.
- С превеликим, так сказать, удовольствием! – воскликнул управляющий и, положив себе толстый портфель на колени, сел за стол.
- Петр Иванович, Вера Васильевна, позвольте представить вам нашего дорогого управляющего строительством студии, господина Менделя Исаака Илларионовича. Дорогого в буквальном смысле. Он самый лучший администратор, которого я смог найти сейчас в Одессе, - произнес Харитонов.
- Это потому, мой любезный Дмитрий Иванович, что остальные уже сбежали. Я просто замешкался! – со смехом констатировал Исаак Илларионович.
Дмитрий Иванович налил Менделю бокал вина и предложил всем выпить за здоровье нашего нового знакомого.
- Вы скушайте чего-нибудь, а потом о делах поговорим, - обращаясь к Исааку Илларионовичу, Харитонов обвел стол руками, указывая на разнообразие блюд.
- А Вы даже и не сомневайтесь! Только так и не иначе, - накладывая себе салат, ответил гость.
- Вы, наверное, веселый человек? – осторожно спросила я господина Менделя.
- Дорогая Вера Васильевна, если бы я плакал, то Черное море давно бы вышло из своих берегов и затопило бы всю Одессу, а вода бы в нем была такой соленной, что в ней бы и селедка жить не смогла. Сейчас без юмора выжить просто невозможно! – с иронической усмешкой ответил Исаак Илларионович.
После обеда, уже провожая меня и Чардынина к авто, Дмитрий Иванович дал мне папочку с черновиком идеи нового фильма, попросив сегодня же все прочитать и завтра высказать свои пожелания и замечания. Сам же он остался с управляющим решать насущные дела строительства студии.

Глава 5
Княжна. Часть первая 

Чем больше я углублялась в сценарий нового фильма «Княжна Тараканова», тем больше понимала идею Харитонова и Чардынина. И действительно, эта историческая личность была далеко неоднозначной особой, полной своих тайн и авантюрных поступков. Эта без рода и племени хрупкая красивая женщина вступала во всевозможные связи с богатыми мужчинами, доводя их до полного или частичного разорения, а иногда и до долговой тюрьмы. Кульминацией ее авантюр стало притязание на российский престол. И конечно, это не могло окончиться хорошо. Многое ей прощали, но только не это. В результате – тюрьма в Санкт-Петербурге и смерть в заточении. Наверное, было логично считать, что этот образ подойдет мне как актрисе, зарекомендовавшей себя на экране в ролях роковых или обманутых женщин. Я читала листки сценария, пытаясь представить себя в роли княжны, когда дверь номера открылась. Вернулись с прогулки мама с Софьей и Женечкой. Женя несла большую корзинку с клубникой, накрытую расшитой салфеткой. Запах свежих ягод мигом распространился по комнате, вызвав ощущения далекого детства.
- Верочка, мы купили свежее молоко и немного клубники. Дорого, но нам уступили, когда я сказала, что это для тебя, - посмеиваясь, произнесла мама.
- Мама, одесские манеры Вас испортят, - также с усмешкой ответила я, взяв одну из ягод.
- Лишь бы на пользу, - буркнула мама.
Немного перекусив в кругу семьи, я уединилась и продолжила работу.
Сценарий Чардынина по идее, которую ему подбросил Харитонов, в основном опирался на информацию, полученную из книги профессора Львовского университета Э. Лунинского «Княжна Тараканова», опубликованной в 1908-ом году. Эта работа стала первой монографией о самозванке. В предисловии к ней автор, признававший, что не надеялся на то, что ему будет открыт доступ к документам по делу «княжны», выражал благодарность сотрудникам Государственного архива, оказавшим ему всестороннюю помощь. Лунинский в своей работе обильно цитировал и включил в её первое издание часть документов Тайной канцелярии в виде приложения. Как считал Лунинский, авантюра «княжны» не имела ничего общего с политической борьбой, и, если бы не стечение обстоятельств (восстание Пугачёва в России, дерзкое похищение лжецаревны), её бы вскоре забыли. Настоящий талант самозванки раскрылся в её знании людей и умении увлекать их за собой. Но за её выступлением не стояло никакой идеи, она «не выросла выше лжи и посредственности».
Теперь я, кажется, начала понимать, что же меня «роднит» с моей героиней: умение увлекать за собой людей. И Бауэр, и Чардынин мне всегда говорили, что когда на площадке появляется Верочка, то сразу же фильм обретает душу. Может быть, так и есть, а может быть, и нет, но правда в том, что коллектив актеров всегда собирался вокруг меня. Наверное, я что-то давала людям! И еще… Алексей Орлов, позднее захвативший и доставивший самозванку в Петербург, характеризовал её следующим образом:
«Оная ж женщина росту небольшого, тела очень сухого, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большие и открытые, цветом тёмно-карие, и косы, брови – тёмно-русые, а на лице есть и веснушки; говорит хорошо по-французски, по-немецки, немного по-итальянски, разумеет по-английски; думать надобно, что и польский язык знает, только никак не отзывается; уверяет о себе, что она арабским и персидским языком очень хорошо говорит».
Из этого описания, действительно, можно создать образ. Евгений Францевич был прав: глаза у меня есть, ну а в остальном постараются гримеры и костюмеры, плюс немного женских хитростей (шнуровки, корсеты) – и получится очень даже неплохая княжна Тараканова. Я мысленно улыбнулась. Если для режиссеров в начале моей карьеры главной была моя внешность, то сейчас все стало меняться. Петр Иванович стал больше уделять внимания особенностям игры актеров. Видеть их преимущества и недостатки, находить компромисс. Эту героиню я должна сыграть, а не просто выглядеть как она!
Предание о гибели Таракановой во время наводнения в Санкт-Петербурге в 1777-ом году послужило сюжетом для картины Константина Флавицкого, написанной в1864-ом году. Эта картина может стать хорошим дополнением для создания образа героини. Надо обязательно напомнить об этом Чардынину. Я сделала несколько заметок на полях листов сценария и почувствовала, что приближается время обеда. Мой, с детства неугомонный, желудок всегда знал, когда подходило время подкрепиться. Я позвонила в ресторан и заказала обед на четыре персоны. Мама, Женечка и Софья также решили ко мне присоединиться.
В назначенное время мы спустились на первый этаж гостиницы, где располагался шикарный ресторан «Большой Московской». Столик был уже сервирован и ждал нас, благоухая аппетитными блюдами. Не знаю почему, но сегодня мне захотелось жаркого с мясом и грибами. Пока готовилось основное блюдо, на стол был подан мой любимый салат «оливье», а позже, на десерт – клубничный крюшон в запотевшем от охлаждения хрустальном бокале. Мой желудок получил то, что хотел, а в мыслях я все еще пребывала в образе княжны Таракановой.
Через полчаса после обеда в дверь номера постучали. На пороге появился стройный черноглазый юноша с подносом в руке. Это был местный портье, который всегда приносил нам корреспонденцию. Поговаривали, что между служащими гостиницы шла незримая борьба за право принести мне завтрак или письма, или еще что-либо в номер.
- Велено передать лично! – отрапортовал юноша, широко улыбаясь и вытянувшись по струнке как бравый солдат.
- Большое спасибо, Мишель,- улыбнувшись в ответ, я взяла конверт с сообщением и, не забыв дать портье «на чай», направилась к окну.
Открыв конверт ножом для почты, я достала записку и прочитала следующее:
«Уважаемая госпожа В.Холодная!
Вы не знаете меня. Меня зовут Александр. Фамилия, поверьте, не важна. Я начинающий фотограф, который очень хотел бы сделать Ваше фото. Это моя мечта! Я не могу надеяться на Ваш ответ, но на всякий случай оставляю свой телефон.
С уважением, Александр».
Прочитав эту короткую записку, я невольно улыбнулась. Надо же. И тут меня осенила мысль. Кажется, именно этот фотограф, не обремененный канонами классической фотографии, может мне помочь войти в образ княжны. Я подошла к телефону, одиноко стоящему на небольшой стойке из темного дерева, и набрала номер Харитонова.
Дмитрий Иванович взял трубку, и я в двух словах описала ему свое желание сделать несколько фотографий в образе княжны Таракановой. Харитонов ответил, что пара костюмов уже готова, и мне завезут их оба. Я поблагодарила и повесила трубку. Потом я набрала номер фотографа Александра и дала согласие на съемку. Последний примчался в гостиницу через час, как раз в тот момент, когда привезли и мои платья.
Несколько часов подряд мы пытались сделать фото в гостиной номера. Мешало все. Обстановка явно не соответствовала эпохе и месту происходящих в сценарии событий. Платья были непривычно пышны, а корсеты перетягивали грудь и талию так, что спокойно дышать было просто невозможно. Как вообще тогда могли ходить в этом женщины? Переодевание мне не помогло в процессе вхождения в роль. Что же тогда? Я села в кресло и задумалась. Голова чуть наклонилась на бок, руки безвольно легли на юбку платья.
- Снято! Прекрасно, Вера Васильевна! Вот он, этот момент. Мне кажется, мы поймали с Вами образ княжны, - вдруг восторженно воскликнул Александр.
Когда он успел сделать фото, я не заметила, погрузившись в мысли о героине. Но он успел! Я попросила поскорее сделать фотографию и пообещала, что мы продолжим с ним нашу работу. Что-то было в этом начинающем фотографе!
После ужина я неудержимо захотела поехать к морю. История сценария Чардынина заканчивалась легендой смерти княжны, заточенной в Петропавловской крепости, от потопа в 1777-ом году. Мне надо было ощутить страх героини перед наступающей стихией, когда она осталась одна, закрытая в камере, наполняющейся водой. Я снова переоделась и попросила Петра Ивановича сопровождать меня.
На горизонте моря сгущались сумерки. Темные волны бились о берег. Я вошла в сценическом платье по колено в воду и закрыла глаза. Что-то неясное и жуткое приближалось с каждым ударом волн о мои ноги, поднимаясь все выше и выше. Чардынин все это время молча стоял на берегу, всматриваясь в мое лицо. Через несколько минут я открыла глаза и вернулась на берег.
- Дорогая, с Вами все в порядке? Да на Вас лица нет! – беспокойным дрожащим голосом спросил Петр Иванович.
- Вот теперь все нормально, Петр Иванович. Поехали домой, - тихо ответила я и, приподняв мокрый подол платья, направилась к авто.

Глава 6
Княжна. Часть вторая

Прошло несколько дней. В Одессе стояло жаркое, неспокойное лето 18-го года.
Харитонов не сидел на месте и, стремясь побыстрее начать съемки и наладить кинопроизводство, метался от студии к поставщикам и вел финансовые переговоры с потенциальными одесскими инвесторами. Я ему не завидовала. Да и чему было завидовать? Вести сейчас бизнес в условиях крайней политической нестабильности было очень рискованным делом. Рискованным и для дела, и для тела, в буквальном смысле. Слава Богу, что одесские предприниматели, власть, какого бы цвета она ни была, и даже местные уголовные элементы относились к нам с уважением, и мы были как отдельный остров-государство в море этого безумия. Кроме того, предприимчивый Дмитрий Иванович постоянно подогревал интерес одесситов к нашей работе, снабжая единственный работающий кинотеатр города еще довольно свежими лентами с моим участием. В этом июне Одесса увидела «Молчи, грусть, молчи» в двух сериях и «Последнее танго». Успех, как и всегда, был ошеломляющим. Старенький кинотеатр брали штурмом, а когда это не помогало, записывались в очередь за билетами заранее: за двое, а то и за трое суток.
Первый павильон был практически готов к работе. Рабочие и художники-оформители взялись за создание элементов интерьеров первых сцен «княжны Таракановой». Я долго ходила среди выстроенных стен замков и великосветских салонов, трогая их руками и представляя ту далекую эпоху. Ребята – Максимов, Рунич и Полонский – учили свои роли и примеряли костюмы. Больше всего своей ролью был доволен Витольд. Ему досталась роль графа Орлова, который по приказу императрицы Екатерины пленил и доставил в тюрьму в Петербурге княжну-самозванку.
- Пытаетесь ощутить атмосферу? – послышался голос Чардынина.
- Да, Петр Иванович, пытаюсь, - с еле уловимой улыбкой ответила я.
- Я даже не сомневаюсь, что у Вас это получится. Как и всегда! – с восклицанием и твердостью в голосе продолжал режиссер, - мне хватило нашей прогулки к морю!
- Что Вы вообще думаете об этом фильме? Не взвалили ли мы на себя непосильную ношу? Поймите правильно, я ознакомился с Вашими заметками в сценарии и со многими согласен, но все-таки, - с искренним интересом продолжил Чардынин.
Я прошла вдоль стены интерьера какой-то комнаты, проведя по ней рукой.
- Вы знаете, Петр Иванович, я думаю, что пора. Пора и нам снимать что-то серьезное. Я имею ввиду серьезное по постановке и драматургии, серьезное по игре актеров. Ну, Вы поняли, о чем я говорю, - совершенно серьезно ответила я господину режиссеру.
Не дав ответить Петру Ивановичу, я продолжила:
- И еще, я знаю, почему Вы спросили меня об этом, - при этих словах Чардынин посмотрел на меня с осторожностью и, нащупав что-то под собой, присел. Я продолжала:
- Я знаю, что мне не хватает знаний и практики, присущих профессиональным актерам театров. Я – самоучка, и Вы это знаете. Но, Вы также знаете, что я стараюсь. К сожалению, далеко не во всех фильмах необходима профессиональная игра, по причине их слабых сценариев и совершенно непроработанных образов. И поэтому этот фильм, сложный и по драматургии, и по постановке, и по игре, я считаю для себя Божьим даром и очень благодарна Вам за это!
Такой тирады откровений Чардынин явно не ожидал. Пока я произносила свою речь, Петр Иванович, потупив взгляд в пол, что-то перекатывал под подошвой лакированной туфли. Потом резко встал, выпрямился и, посмотрев мне в глаза, ничего не ответил. Он нашелся через несколько секунд.
- Вера Васильевна, солнышко Вы наше! Вы даже не представляете, как мы все дорожим Вами! И не только за Вашу красоту и обаяние, а прежде всего за Ваш природный талант чувствовать и жить жизнью своих героинь, как будто эта ваша собственная жизнь. И именно поэтому, зная Ваши качества, я и решился на столь сложную во всех смыслах постановку!
- Ну вот, вопрос Ваш испарился сам собой. Будем снимать! – твердо заключила я, пытаясь скрыть румянец на лице.
Подготовка к съемкам продолжалась. Днем я репетировала на площадке в павильоне Харитонова, а по вечерам, после ужина в кругу семьи, читала все, что было доступно о жизни моей героини. С одной стороны, литературы было довольно много, а с другой, очень многое повторялось из книги в книгу. Характер, поведение героини в определенные моменты ее бурной, полной страстей и авантюр жизни, мне пришлось составлять самой. И режиссер Петр Иванович Чардынин, и владелец студии Дмитрий Иванович Харитонов дали мне создание образа княжны на мой откуп.
Сегодня я попросила Витольда Полонского отрепетировать со мной сцену первого знакомства с княжной.
С самого утра, приехав в студию, я начала переодеваться и наносить грим. Аня, наш гример и костюмер, постаралась на славу. Получилась молодая дама из высшего общества с несколько бледным лицом и ярко выраженными черными глазами. Витольда переодели в парадный мундир с орденами и подчеркнули контуры глаз. Особенного грима Полонскому никогда и не требовалось. Меня интересовала сцена встречи княжны и графа Алексея Орлова, тот момент, когда они знакомятся, и ему приходится скрывать свои намерения увезти княжну в Петербург. Решительно настроенный граф по мере разговора с Таракановой вдруг понимает, что постепенно влюбляется в нее, но приказ императрицы – есть приказ, и ему надобно его исполнить. Внутренний конфликт графа развивается, и под конец сцены он уже не знает, что ему делать: отпустить княжну и нарушить приказ, или выполнить его и мучиться всю оставшуюся жизнь.
Мы вошли в оборудованные для нас декорации шикарно обставленной комнаты небольшого дворца. Декораторы постарались в силу своих талантов, и практически все элементы обстановки соответствовали времени и месту действия. Первое знакомство графа и княжны, согласно истории, произошло в Пизе, принадлежавшей тогда австрийской короне. И вот, здесь нам предстояло всего в нескольких кадрах фильма сыграть целый букет чувств. Мне: от настороженности и недоверчивости княжны до ее полного доверия к графу, и при этом подобало держать себя в рамках этикета. Еще более сложное надо было сделать графу: сыграть перемену от притворства другом самозванки, с желанием поскорее ее похитить и вывезти в Петербург, до душевных мучений и сомнений.
На втором часу нашей репетиции в павильон подъехали Чардынин и Харитонов. Эта парочка кинодеятелей последнее время почти не расставалась. Петр Иванович, отвесив несколько комплиментов, сел в свое режиссерское кресло и попросил нас продолжать. Мы повторили сцену, которая длилась не более десяти минут.
- Вера Васильевна, дорогая Вы наша, а возможно ли еще сжать время? Мы должны соблюдать определенный темп в фильме. Попытайтесь сделать все то же самое, но несколько быстрее, - высказал свое замечание Чардынин.
- Мы постараемся, Петр Иванович, - в один голос ответили я и Витольд.
Проиграв сцену знакомства еще раз, нам удалось сократить ее до семи минут.
- Лучше, гораздо лучше! Мы разобьем эту сцену на пять – шесть кадров, а далее монтаж сделает свое дело, - удовлетворительно констатировал Петр Иванович.
Я подошла к Чардынину.
- Петр Иванович, не наигранно ли получаются наши роли? Я бы хотела обойтись в игре без ненужных жестикуляций, - тихо спросила я.
- Нет, нет. Мне кажется все довольно правдоподобным. Во время съемок я буду акцентировать внимание на более крупные Ваши планы, - задумчиво произнес Чардынин.
Спустя неделю все было готово для съемок. Нам предстояло снять несколько сцен в павильоне, а также на натуре, пользуясь прекрасными пейзажами Одессы и ее предместий. Немаловажно для сюжета фильма было и море, так как сам момент пленения героини происходил на флагманском российском корабле.
Я присела на кушетку в гостиной нашего номера. На небольшом столике возле меня были разложены фотографии, запечатлевшие разные моменты игры на репетициях фильма. Я взяла бокал с вишневым крюшоном и задумалась. Наступал вечер. Софья еще не вернулась из местной хореографической студии, где она продолжила свои занятия танцами, а мама и Женя еще не вернулись с прогулки по городу. В скольких бы фильмах я ни снималась, я всегда старалась остаться одна вечером, накануне начала съемок. В эти моменты я мысленно прокручивала в голове все сцены будущего фильма, искала, что я могла упустить в своей игре, где не соответствовала образу героини. Мой юный начинающий фотограф сделал для меня очень многое, и не зря я просила Харитонова взять его на службу. Мальчик показал себя очень перспективным художником. Он чувствовал моменты в моей игре, когда я максимально погружалась в свою роль. Теперь, разглядывая эти фотографии, мне было легче перевоплотиться в свою героиню. Как-то совсем незаметно для себя я вспомнила встречу с Константином Станиславским. Это было настоящее событие! Случилось это после выхода на экраны фильма «Живой труп», где я сыграла роль цыганки Маши. Как будто это было только вчера, да и действительно, всего несколько месяцев назад. Уж не знаю, что так впечатлило Станиславского в моей игре, но его предложение меня впечатлило еще больше. Константин Сергеевич, великий театральный режиссер, человек который мне запомнился своими добрыми и сияющими глазами, предложил мне роль Катерины в своем новом спектакле «Гроза». Несколько ночей я плакала и не решалась написать ответ Станиславскому. Это была большая честь для меня, актрисы, не имеющей театрального образования, и в то же время это было совершенно несовместимо с работой в кино. Очень плотный график съемок не позволял отвлекаться на что-либо другое, а Константин Сергеевич предупредил меня, что работа над ролью может занять год, а то и более. И я выбрала кино! И вот, опять сложная драматическая роль – и на этот раз я сыграю свою героиню, чего бы мне это ни стоило.

Глава 7
Княжна. Часть третья

Сумрак небольшого кинозала, специально построенного Харитоновым для просмотра рабочих материалов, скрывал знакомые лица нашей труппы. Прошла еще одна рабочая неделя. Мы снимали «Княжну Тараканову» каждый день с восьми часов утра и пока солнце позволяло нам работать. Сегодня мы смотрим первые рабочие материалы на экране. Это всегда событие и для нас, актеров, и для режиссера, и для владельца ателье. И вот, экран засветился, и по нему поползли знакомые силуэты героев и декораций. Это было мистическое действо. Мы как будто превращались в тени на белом полотне, живущие своей жизнью, так отличной от действительности. Иногда мне даже казалось, что меня в реальной жизни не существует, что я всего лишь тень на экране, переходящая из фильма в фильм. Это пугало и завораживало одновременно.
Просмотр начался с первых сцен разгульной жизни моей героини. Знакомства, шикарная жизнь за счет богатых мужчин, и снова знакомства, как только у первых заканчивались деньги. Тут было все понятно, и для меня сложностей в игре не составляло. Практически все актеры и актрисы, задействованные в первых сценах, отыграли свои роли достойно. Мы сделали небольшой перерыв для обсуждения увиденного. В зале включили свет. К экрану вышел Петр Иванович Чардынин.
- Ну, что дамы и господа. Я как режиссер особо замечаний не имею. Вам не впервой было играть подобные роли, да и особого таланта в этой части фильма не требовалось. Одним словом, я доволен! – заключил режиссер.
Все поаплодировали сами себе и Чардынину. Я обратила внимание на Харитонова, который стоял у самой двери и улыбался, поглаживая свой нос. Жестом руки я пригласила его присесть рядом с собой. Дмитрий Иванович важно прошелся по залу и сел рядом, не забыв при этом поцеловать мою руку.
- Вера Васильевна, Вы пока довольны? – полушепотом спросил Харитонов.
- Пока да, Дмитрий Иванович, - также полушепотом ответила я и перевела взгляд на экран.
Начался просмотр второго блока отснятых сцен. В зале почувствовалось некое напряжение. Вот и так долго репетированная сцена знакомства княжны с графом Орловым. Чардынин, действительно, разбил ее на несколько планов; и мое лицо, и мимика графа стали особенно эффектными. Во время просмотра этой сцены я почувствовала, как теплая рука Дмитрия Ивановича взяла мою руку и легонько сжала. Я посмотрела на Харитонова. Он, как ни в чем не бывало, смотрел на экран, как бы не обращая внимания на меня. В конце просмотра Харитонов повернулся ко мне и прошептал:
- По-моему, очень убедительно! Вы не находите?
- По-моему, тоже, но все же чего-то не хватает, Дмитрий Иванович, - ответила я.
Харитонов вопросительно посмотрел на меня.
- Вера Васильевна, а давайте-ка, когда это все закончится, возьмем Петра Ивановича и айда ко мне. Там все за обедом и обсудим. Съемок сегодня все равно не будет. Надо дать людям передышку, да и новые декорации еще не готовы, - с нотками нежности и радости в голосе предложил Дмитрий Иванович.
Я согласилась, что людям, да и мне был нужен отдых, и уже через час мы втроем опять оказались в доме Харитонова.
Через час я и Чардынин уже сидели на знакомой нам веранде с видом на море. Дмитрий Иванович предложил мне сесть поудобнее в плетеное кресло и распорядился принести холодные напитки и фрукты. Свежий ветерок обдувал лицо, и где-то вдалеке слышались крики чаек. Лоза старого винограда обвивала веранду и не пускала в нее жаркое июньское солнце. Боже мой, как тут было уютно и спокойно!
- Вера Васильевна, Вы хотели знать, чего не хватает в сценах с Вашим участием? – спросил гостеприимный хозяин, присаживаясь рядом.
Я, прищурив глаза, повернула голову в его сторону.
- Да, Дмитрий Иванович. Я чувствую, что в моей игре явно чего-то не хватает!
- А Вы, Петр Иванович, что скажете? Есть недоработки в образе нашей княжны? – обратился он к Чардынину.
Петр Иванович открыл глаза, которые он успел закрыть, начав наслаждаться незапланированным отдыхом.
- Дмитрий Иванович, Вера Васильевна, ну не грызите вы себя! Как по мне, так образ на экране смотрится не хуже, чем в прошлых фильмах.
- Не хуже, но и не лучше, Петр Иванович, - заметила я.
Харитонов взял стакан с вишневым напитком, положил в него кусочек льда, взял его в руки и с удовольствием сделал большой глоток. Он продолжал:
- Меня, как владельца студии и человека, который вкладывает деньги в этот фильм, тоже более чем устраивает Ваша игра, Вера Васильевна. Но в тоже время я понимаю Вашу неудовлетворенность своей работой. И, кажется, я нашел причину этого неудовольствия.
Я посмотрела на Дмитрия Ивановича таким взглядом, что тот поспешил сделать еще один большой глоток освежающего напитка.
- Чувства! Вам не хватает чувственности Вашей героини! – совершенно серьезно произнес Харитонов, - Вы устали, и Вам нужны новые ощущения, чтобы передать их образу княжны.
С этими словами Дмитрий Иванович поставил на столик пустой бокал, а Чардынин пожал плечами, искоса посмотрев на меня.
- Наверное, Вы правы, Дмитрий Иванович! – подытожила я и, поправив легкую соломенную шляпку, поднялась с кресла, - господа, пока готовится обед, я немного прогуляюсь по берегу. Не возражаете?
Харитонов с Чардыниным переглянулись и развели руками. Я спустилась по старенькой деревянной лестнице в сад и по извилистой узкой тропинке направилась к берегу моря.
Море сегодня было тихим и ласковым. Изумрудные волны накатывали на песчаный берег. Я сняла туфли и прошлась по мокрому песку, обминая отполированные камни. Через несколько десятков метров я нашла небольшую скалу, на которую можно было присесть. Действительно, теплое море, свежий ветерок и летнее солнце – это все, что мне сейчас было нужно. А еще захотелось снять с себя всю одежду и погрузиться в воду, отдавшись этой животворящей стихии, растворившись в ней на мгновение, чтобы потом опять собраться, но уже впитав ее энергию и силу.
Я присела на скалу и опустила ноги в воду. Глаза сами по себе закрылись, и под шум моря на меня нахлынули воспоминания.
Москва. Весна 1910-го года. Выпускной бал в гимназии госпожи Перепелкиной. Нарядные девичьи платья, строгие мужские фраки и море цветов. Я кружилась в танце то с одним, то с другим кавалером, улыбки, шутки. Но вот, ко мне подошел он: единственный и неповторимый, высокий, плечистый, круглолицый и добродушный студент-юрист Владимир Холодный. Его взгляд завораживал. Когда он смотрел на меня, то по всему телу пробегала дрожь, вгоняя мое лицо в краску. С первого взгляда, с первых слов я поняла, что этот человек – моя судьба! А потом была скромная свадьба, на которую были приглашены только близкие нам люди. Я вспомнила, как моя мама пыталась меня переубедить и советовала не спешить с браком. То же самое происходило и в семье Владимира. Но нам это не помешало. И вот мы одни в небольшой комнате, украшенной букетами цветов и яркими атласными ленточками. Платье само слетает с тела, которое жаждет погрузиться в пучину страсти и получить долгожданное удовлетворение. Наши губы сливаются вместе при тусклом и романтическом мерцании свеч. Его рука гладит и ласкает волосы, постепенно опускаясь все ниже и ниже… Да, это любовь, господа!
Мои романтические воспоминания прервал голос Петра Ивановича, спешившего ко мне. Он неуклюже прыгал с камня на камень, пытаясь достичь скалы, на которой я сидела, откинув руки назад и подставив лицо к солнцу.
- Вера Васильевна, Верочка, с Вами все в порядке? Стол накрыт. Ждем только Вас! – выкрикивал Чардынин, запыхавшись от бега.
Мы вернулись на веранду, где уже был приготовлен богато сервированный стол со всевозможными кушаньями. Где все это находил Харитонов для меня – остается загадкой.
Мы выпили по бокалу вина, и я тихо произнесла, обращаясь к режиссеру и владельцу студии:
- Господа, а давайте-ка переснимем романтические сцены с княжной и графом Орловым. Кажется, я готова!

Глава 8
Белые паруса

Вот уже и почти конец июля. Скоро месяц как мы живем и работаем в Одессе, несмотря на политические осложнения и бандитские налеты. Нас как будто это не касается. И все же тяжелая атмосфера незримо висит над городом, в котором дышать становится все труднее.
Мы закончили съемку всех запланированных сцен фильма «Княжна Тараканова», и осталось только одно: отснять несколько кадров на парусном корабле, выдав его по истории сюжета фильма за флагманский российский корабль. Именно в этих сценах моя героиня поймет, что ее обманули, и будет арестована с последующим вывозом в Петропавловскую крепость Петербурга.
Одному Богу известно, где Харитонов нашел корабль для съемок, и во что обошлась его аренда. Так или иначе, в один прекрасный воскресный день мы приступили к съемкам последних сцен фильма.
Я никогда не видела настоящие паруса. Это – чудо, которое нельзя передать словами! Белые, как снег, полотнища развивались на ветру, громко похлопывая своими «крыльями». Что-то светлое и радостное поднималось в душе при взгляде на эту сверхъестественную красоту. Деревянная отполированная палуба поскрипывала под ногами, а бронзовые детали такелажа блестели на солнце, как свечи на новогодней елке.
Съемки начались с кадров моего подъема на корабль, якобы с визитом и осмотром флагмана, и продолжились уже на палубе и в каюте капитана. С самого утра и до вечера, пока солнце не потеряло для нас своей работоспособности, практически без перерывов шла напряженная работа. Этот фильм давался мне очень тяжело не только в физическом, но и в моральном плане. Я очень хотела сыграть свою роль так, чтобы зрители ощутили всю трагичность моей героини. Наверное, прежде всего, я хотела что-то доказать самой себе.
Камера расположилась в каюте капитана, снимая общий план богато накрытого стола. Княжна, одетая, как подобает ее чину и званию, в парадное платье из синего шелка, обрамленное туго затянутым корсетом с ажурными белыми кружевами на манжетах, вошла в помещение, не подозревая, что именно здесь ей объявят приговор, и больше она не выйдет из своей каюты до самого Петербурга. Как реалистично сыграть жертву предательства? Предательства мужчины, которому доверила свои тайные желания, которого, вопреки логике, полюбила? На всех репетициях в павильоне у меня этот момент получался не самым лучшим образом. Я пыталась вспомнить свои предыдущие роли, в которых присутствовала аналогичная ситуация, но это мало мне помогало.
После двух неудачных дублей сцены, где раскрывается предательство, мы остановили съемки до следующего дня. Я вышла на палубу и подошла к борту корабля. Солнце уже шло к закату, но его оранжевые лучи еще играли на поверхности воды, все так же равномерно бьющейся о борт. Я думала о своей роли. Говорят, реалистично сыграть можно только то, что сам когда-то пережил и прочувствовал. С этим у меня была явная проблема. Владимир никогда не предавал меня ни как жену, ни как мать наших детей. Откуда же брать эти чуждые мне чувства?
На палубе послышался стук чьих-то каблуков. Я обернулась. Сияющий во всей красе граф Орлов – Витольд Полонский – уверенным шагом приближался ко мне.
- Верочка, я надеюсь, Вы не расстроились? – с искренней тревогой в голосе обратился ко мне Витольд.
- Нет. Я просто задумалась, - с улыбкой произнесла я.
- Хотите, я подскажу Вам, как сыграть эту сцену? – спросил Полонский, поправляя свой парадный мундир и смахивая с него пыль.
Я вопросительно посмотрела на Витольда. В моем взгляде читалось некое недоверие. Он продолжал:
- Буквально полтора месяца назад мы с Вами сыграли в «Молчи, грусть, молчи». Помните свою роль? Не находите, что есть нечто общее? Богатые мужчины, предавая чувства простой женщины, передают ее из рук в руки…
Я вспомнила! Как я могла забыть об этой роли? Тем более, что это был юбилейный фильм в двух сериях, посвященный 10-летию творческой деятельности Петра Ивановича Чардынина. Сам он сыграл одну из главных ролей. Это был его триумфальный бенефис!
Скрипач-эквилибрист Лорио, в исполнении Петра Чардынина, и его жена Полаполучают бенефис в цирке. Во время исполнения сложного номера подвыпивший Лорио теряет равновесие и падает с большой высоты. Он остаётся жив, но увечье лишает его возможности выступать. Пола и Лорио живут впроголодь, зарабатывая сущую мелочь как уличные музыканты.
Однажды Полу и Лорио замечают возвращающиеся с прогулки коммерсант Прахов и его приятель Зарницкий. Пола нравится обоим, и они решают пригласить музыкантов на вечеринку. Прахов начинает откровенно ухаживать за Полой, дарит ей драгоценное ожерелье и предлагает бросить нищего Лорио и переехать к нему. Пола сначала отказывается, но затем принимает его предложение. Она посылает на квартиру Лорио праховского камердинера, который должен передать Лорио прощальное письмо и забрать вещи Полы.
Лорио в отчаянии, а Пола начинает новую жизнь. Она обеспечена и счастлива, беспечна и легкомысленна. Однако её легкомыслие быстро надоедает Прахову. Он видит, что Пола нравится богатому помещику Телепнёву, которого сыграл Витольд Полонский. Решив избавиться от девушки, он предлагает её Телепнёву, каламбуря по поводу её имени, «из полы в полу». Пола, случайно услышав этот разговор, вспыхивает и разрывает отношения с Праховым, не оставляя надежды и Телепнёву. Но и возвращаться к Лорио она не хочет. В этот момент ей делает предложение Зарницкий, и Пола переезжает к нему.
Зарницкий живёт как обеспеченный мещанин, но он страстный и неудачливый игрок. Проиграв крупную сумму Телепнёву, он крадёт у Полы ожерелье, подаренное ей Праховым, а затем подделывает банковский чек. Телепнёв приглашает Зарницкого вместе с Полой к себе на вечеринку. Пола не хочет идти, но Зарницкий, которому необходимо что-то предпринять, чтобы Телепнёв не предъявил к оплате фальшивый чек, уговаривает её пойти на вечеринку и спеть. Пока гости слушают Полу, Зарницкий пытается выкрасть чек из сейфа Телепнёва, однако включается сигнализация. Он пытается скрыться в темной комнате, но Телепнёв не узнаёт его в темноте и убивает выстрелом из пистолета.
В конце концов, героиня находит свою любовь, но умирает.
В мгновения, когда я вспоминала сюжет фильма, я как будто заново пережила чувства своей героини: безнадежность, предательство и душевные муки.
Наступило утро следующего дня. Ветер на море немного усилился, но для съемок он не был помехой. Паруса светились на солнце, отражаясь белыми свечами в искрящихся волнах. Настроение было приподнятым. Я ощущала себя готовой к работе, и моя сияющая улыбка не могла быть не замеченной нашими актерами и Петром Ивановичем. Он созвал нас на площадку, объяснив всем еще раз, кто что должен делать.
На этот раз мои движения и выражение лица менялись соответственно задаче и предлагаемым условиям. Услышав, что моя героиня арестована, я остановилась на мгновение, а потом плавно опустилась на стул, не прекращая смотреть в глаза своему новоявленному тюремщику. В этих глазах читалось все: и разочарование, и грусть, и безнадежность. Княжна не заламывала руки, не билась в истерике. Она приняла свой приговор, потому что в глубине души знала, что рано или поздно все должно было закончиться именно так.
- Стоп! Снято! - Раздался громкий голос режиссера. Петр Иванович, потирая руки, слез со стула и направился к нам.
- Вера Васильевна, насколько я понимаю, Вы добились того, чего хотели. Вы хотели реалистичности – и вот она! - с этими словами он взял мою руку и долго не отпускал ее, глядя мне в глаза. Его же глаза светились от радости за проделанную работу.
Я обняла Петра Ивановича и поцеловала в щечку Витольда. Те расплылись в улыбках. Съемки были закончены. Конечно, впереди еще предстояли просмотры перед окончательным монтажом фильма, но самое главное мы сделали!
Сегодня в ресторане «Большой Московской» было празднование. Харитонов отмечал окончание съемок очень сложной постановки. Скоро на экраны бушующей России выйдет новый фильм с участием в главной роли уже столь полюбившейся публике Веры Холодной! Ни он, ни я, да и никто из присутствующих тогда еще не знал, что фильму «Княжна Тараканова» не суждено было выйти на экраны.

Глава 9
Маленькие трагедии

Дмитрий Иванович ходил взад и вперед по кабинету, меряя его шагами. В своей дрожащей руке он держал бокал с недопитым коньяком. Чардынин сидел рядом со мной на небольшом диванчике и наблюдал за этим молчаливым действом, которое длилось уже несколько минут.
- Петр Иванович, Вера Васильевна, главное не расстраивайтесь, прошу вас! – с явно нервными нотками в голосе произнес Харитонов.
Чардынин в своей обычной манере пожал плечами и ничего не ответил. Дмитрий Иванович сделал еще несколько шагов по комнате и продолжил:
- Бог с ней, с этой пленкой! Закажем новую партию. Переснимем испорченные кадры в сентябре и отпечатаем копии фильма. Ну, что теперь с этим поделаешь?
Дело было в том, что часть материала, снятого на натуре, была испорчена по вине некачественных реактивов, а негативная пленка, необходимая для пересъемки и печати тиража всего фильма, заказанная Харитоновым из-за границы, так и не пришла в Одессу. То ли она потерялась в пути, то ли ее просто украли при пересылке – разобраться с этим сейчас не представлялось возможным. Дмитрий Иванович уже снарядил курьера за новой партией, но все это требовало времени, а времени у нас почти не оставалось. Упустить летний сезон для съемок означало прекращение выхода новых фильмов и, как следствие, потерю этого бизнеса. Так что, кто и должен был волноваться больше всех, так это сам Харитонов. Он же поспешил успокоить нас.
На втором часу маленького «семейного» совещания было решено, что пересъемка нескольких испорченных сцен будет осуществлена сразу по прибытии новой партии пленки, а сейчас, чтобы не терять время, мы все начнем готовиться к новому фильму, репетируя роли и создавая соответствующие декорации.
На следующий день в гостиной моего номера уже сидели Петр Иванович Чардынин и неподражаемый Осип Рунич. Пока я читала сценарий новой картины, Петр Иванович, попросив у меня только стакан крепкого чая, разглядывал обстановку комнаты, иногда поглядывая на меня; видимо, его интересовала моя реакция на прочитанное.
- Петр Иванович, насколько я поняла, фильм будет о монахине, которая пришла к вере после того, как раскаялась в своей прежней разгульной жизни? - с любопытством спросила я, откладывая недочитанные листки сценария.
- Да, Вера Васильевна, это, так сказать, психологическая драма, - начал объяснять Чардынин.
- Я хотел бы показать глубокую драму, которую пережила героиня. Показать ее раскаяние и приход к вере, - продолжил Петр Иванович.
- Да уж! И какая драма женщины обойдется без мужчины? – с улыбкой произнесла я, посмотрев на Рунича. Осип, сделав вид, что не слышит нашего разговора, что-то внимательно вычитывал в листах сценария. Ему должна была достаться главная мужская роль. Петр Иванович улыбнулся и покачал головой.
Я пообещала Чардынину прочитать его сценарий и высказать свое мнение. Надо было помочь поправить наше финансовое положение и особенно состояние Харитонова, который понес значительный урон из-за потери кинопленки и невыхода на экраны фильма «Княжна Тараканова». Надо сказать, что Дмитрий Иванович старался как мог, чтобы обеспечить дальнейшее строительство новой студии и достойные бытовые условия всем нам – членам его труппы. В июне на экраны Москвы, Одессы, Харькова и Ростова вышли фильмы, которые мы сняли еще в Москве: «Мещанская трагедия», по одноименному роману итальянского автора Лючиано Цюкколи, и автобиографический фильм «Тернистый путь славы», где я сыграла саму себя. Последний фильм развенчал множество легенд обо мне, и это явно не понравилось публике. Но, несмотря ни на что, все фильмы продолжали идти с успехом и еще как-то поддерживали наш маленький «корабль» на плаву. Конечно, Харитонова нельзя было назвать благотворителем в полном смысле этого слова. Он всегда ходил по грани между человеком добрым и отзывчивым и расчетливым, строгим коммерсантом.
Мне вспомнился успех фильма «У камина», который вышел на экраны кинотеатров в марте 1917-го года. Фильм буквально вызвал помешательство у зрителя. Пресса писала в те дни:
«С громадным успехом всюду прошла картина Д.И.Харитонова «У камина». Как на исключительное явление в кинематографии следует указать, что в Одессе картина демонстрировалась непрерывно в продолжение 90 дней, а в Харькове – 100 дней, причем крупнейший в Харькове театр «Ампир» четыре раза возобновлял постановки ее, все время по повышенным ценам, и все время были «шаляпинские» очереди», - писал «Кино-журнал», № 11 за 1917-й год.
«Успех картины был исключительным, и хотя входная плата была чрезмерно повышена, кинотеатр за шесть дней демонстрации не смог вместить всех желающих. Уже много лет не приходилось нам видеть ничего подобного. Публика заполнила фойе и вход, выходила несколькими очередями протяжением в пол-улицы и дожидалась получения билетов, несмотря на дождь и ненастье…», - это уже строки из журнала «Кино-жизнь», № 17 – 26 за 1917-й год.
После такого непревзойденного успеха Харитонов начал, как это принято у дельцов, потихоньку «подтягивать вожжи». Наши гонорары остались прежними, но съемки начали проводиться в ускоренном темпе, и ужесточился режим. Теперь за небольшое опоздание на съемочную площадку грозил денежный штраф. Помню, как-то зимой, в феврале, мы с Максимовым опаздывали на дневную съемку. Взяв извозчика и сани, запряженные тройкой, мы помчались в киноателье. Владимир постоянно подгонял извозчика, а тот захлестывал лошадей. Кончилась эта спешка аварией: полозья саней зацепились за трамвайные рельсы и перевернулись на полном ходу. Напуганные лошади протащили сани и их придавленных к земле пассажиров еще целый квартал. Больше всего пострадал извозчик, расшибшийся о фонарный столб. Мы же отделались синяками и ссадинами. Уже на следующий день я с температурой играла какую-то любовную роль, а Максимов снимался с тщательно загримированными синяками. Даже в этом случае господин Харитонов поблажки не дал! Дмитрий Иванович почувствовал запах больших денег и спуску уже никому не давал. Только в семнадцатом году я снялась в одиннадцати фильмах и начала работу в двенадцатом – по три недели на один фильм. Но, правды ради надо сказать, что если Харитонов и зарабатывал на нас деньги, то и с нами щедро делился. Для меня было не привыкать много и напряженно работать. Единственным минусом во всем этом конвейере кинолент было отсутствие даже намека на настоящее искусство. Но даже в таких условиях я начала, со своей стороны, воспитывать и режиссеров, и хозяина ателье, постепенно давая им знать, что хочу большего, чем просто деньги.
И вот, Харитонов спустя полгода решился на дерзкий шаг – снять продолжение фильма «У камина», пока еще зрители помнят судьбы героев и хоть немного его сюжет.
Продолжение было сделано в том же стиле – «по мотивам популярного романса». Называлась картина «Позабудь про камин, в нем погасли огни…».
Неудачливый любовник князь Юрий Пещерский не в силах забыть свою умершую возлюбленную и побороть угрызения совести. Каждую неделю он приходит на могилу Лидии Ланиной и подолгу молится, беседует с умершей. В одно из таких посещений на аллее кладбища он встречает женщину, похожую на Лидию. Сходство абсолютно, и в первый момент Пещерскому кажется, что это воскресла Лидия. Но, познакомившись с таинственной особой, князь выясняет, что зовут ее Мара Зет, и она – цирковая актриса. И сходство с Лидией Ланиной у нее только внешнее. Лидия была печальным ангелом, Мара Зет – очаровательным бесенком. Но все равно, находясь рядом с Марой, Пещерский может тешить себя иллюзией, что он – с Лидией… Он начинает посещать цирковые представления и понемногу ухаживать за циркачкой. Маре льстит внимание богатого и благородного поклонника. Сначала ее интерес чисто меркантильный: князь делает ей роскошные подарки, и единственное, чего хочет взамен – молча сидеть возле нее, любуясь её лицом. Но постепенно Мара влюбляется в князя. Любовь облагораживает ее – кокетливая, отважная циркачка все больше и больше напоминает чувствительную, нежную Лидию Ланину. Она начинает мечтать о супружеском счастье с князем Пещерским: муж – у камина, жена – у рояля… Тщетно любовник Мары, цирковой артист, твердит ей о том, что знатный князь не может любить бедную циркачку, что наверняка его помыслы не так чисты, как ей мнится, и князь никогда на ней не женится… В конце концов, по просьбе князя Пещерского Мара покидает цирк и переезжает в его особняк.
Но не так уж счастлива и безмятежна оказывается ее жизнь с возлюбленным князем. Сколько ни пытается угодить ему Мара, Пещерский становится только более замкнутым и мрачным. Часто затворяется в своем кабинете, подолгу остается там один. Что он там прячет? Мару мучает любопытство, она надеется лучше понять сердце своего возлюбленного, но Пещерский запрещает ей даже приближаться к двери кабинета, ведь за ней находится его святыня – портрет Лидии Ланиной в полный рост, в белом платье и с жемчужной нитью на шее. Возле этого портрета Пещерский и проводит долгие часы. Ему нравится Мара, ему хорошо с ней, но она – не Лидия! Лидия мертва! А эта чужая, но такая похожая на нее женщина, живет в его доме и вот-вот займет в его сердце место умершей… Зарождающаяся любовь к Маре кажется Пещерскому кощунством – оттого он так мрачен и холодно отвечает на ее ласки.
Ситуация разрешается неожиданно и трагически. Мара проникает в кабинет, видит портрет Лидии и… все понимает. Князь никогда не любил ее, Мару! Он любил в ней сходство с другой женщиной! Тщетно Пещерский пытается оправдаться. Мара оскорблена до глубины души. Она покидает его дом и возвращается в цирк. Когда Мара ушла, Пещерский неожиданно осознает, что все-таки любил ее. Именно ее, а не тень умершей Лидии! Ему пусто в доме, ему не хватает Мары… В надежде помириться с ней, вернуть ее князь покупает роскошный букет и едет на представление, где, как всегда, занимает лучшую из лож. И вот Мара, выполняя сложный акробатический трюк на высоте, под куполом цирка, видит в ложе Пещерского… Счастливая улыбка озаряет ее лицо, и в следующий миг, потеряв равновесие, она оступается и летит вниз с высоты… Падает на арену и разбивается насмерть. Среди рассыпавшихся цветов роскошного букета князь Пещерский рыдает, припав к телу погибшей возлюбленной.
Расчет Харитонова оправдался и даже более чем! В харьковском кинотеатре «Ампир» зрители, штурмуя кассы, выбивали окна, сносили двери и чуть не разнесли зрительный зал. Администрация театра заперлась в кабинетах, но публика была готова выбить и эти двери, чтобы растерзать тех, кто препятствовал их свиданию с искусством!
Да, можно смело сказать, что мой образ героини этого фильма был уже очень близок к искусству. Я вкладывала в роль всю себя, все свои чувства и переживания, на которые была тогда способна.
Вот так Дмитрий Иванович Харитонов смог совместить коммерческий успех фильма с моими затаенными желаниями и стремлениями играть на экране глубоко драматические роли. И теперь от нашего с ним компромисса все только выигрывают!
Увлекшись воспоминаниями, я совсем забыла о сценарии к новому фильму Петра Ивановича. Надо было работать дальше. Я подошла к телефону и набрала номер ресторана нашей гостиницы, попросив принести мне обед в апартаменты…

Глава 10
Монахиня

Сегодня я планировала встать попозже. Съемки перенесли на неопределенный срок. Все ждали новую партию пленки. Дмитрий Иванович часто сетовал на то, что мы пока так и не научились делать собственную пленку и прибегали за помощью к иностранным фирмам. Но сейчас, в условиях войны, революции и полной разрухи об этом и мечтать не стоило.
Я планировала весь день провести в номере, работая над сценарием нового фильма Чардынина «Исповедь монахини». По сюжету он мало чем отличался от других. Опять трагедия, но на этот раз героиня остается живой. Роль монахини – женщины, которая из-за предательства любимого человека рвет с роскошной жизнью, с миром и уходит в монастырь – была для меня понятна. Очень часто я и сама хотела все бросить и уйти, если не в монастырь, то подальше от людей и всей этой суеты.
В спальню вошла мама и попросила поскорее привести себя в порядок, так как к нам пожалует корреспондент, которого допустил ко мне Харитонов. Он очень просил уважить его. Я понимала, что для рекламы нам надо было иногда давать о себе знать, и пресса была для нас тем самым незаменимым источником информации.
Через час в дверях появился одетый в строгий черный костюм симпатичный журналист с папочкой в руке.
- Вера Васильевна, позвольте представиться, корреспондент «Одесского листка» Александр Петрович Зволынский, - отрапортовал он.
Я пригласила Александра Петровича присесть и что-нибудь выпить. Он вежливо отказался. Я налила себе чай и присела рядом.
- У Вас есть подготовленные вопросы ко мне или будем импровизировать? – с улыбкой спросила я, делая глоток свежезаваренного душистого чая.
- Да, у меня только один, в общем-то, вопрос,- замялся журналист, но вскоре взял себя в руки и продолжил, - Помнится, еще этой весной или в начале июня, Вы давали интервью «Кино-газете». В этом интервью Вы говорили о том, что считаете своим долгом остаться и работать в России, несмотря на щедрые предложения от заграничных фирм. Так вот, наших читателей интересует, не изменили ли Вы своего мнения?
Я на мгновение вспомнила то интервью. Это был своеобразный крик души. Тогда, в измученной Москве я, да и другие актеры и актрисы начали получать заманчивые предложения из Германии и Америки. Нам сулили баснословные гонорары и условия быта, о каких мы даже мечтать не могли. Кто-то уехал, кто-то собирался уехать, я же решила для себя, что останусь… останусь, чего бы мне это ни стоило. Тогда в «Кино-газете» были отпечатаны следующие мои слова:
«Заграничная конкуренция нам не страшна. Наоборот, очевидно, там очень считаются с русской кинематографией. Уж если нам предлагают громадные деньги заграничные фирмы, значит, нас там ценят высоко. Но теперь расстаться с Россией, пусть измученной и истерзанной, больно и преступно, и я этого не сделаю. Мне кажется, так думают и другие артисты, и заграничной кинематографии не удастся получить наших козырей в свои руки».
Я с нежностью посмотрела на журналиста. Он сидел, не отводя от меня глаз, дожидаясь моего ответа.
- Нет! Не изменила! Так и напишите для своих читателей. Несмотря на всю тяжесть положения, в котором оказалась наша Родина, я никогда ее не покину и буду служить отечественному искусству, пока хватит моих сил и моего таланта!
Александр Петрович, записав мои слова в своем блокноте, отвел от него взгляд и с изумлением посмотрел на меня. Через минуту, поблагодарив за интервью, он уже спешил в редакцию с новостью, которая завтра облетит всю Одессу: «Королева экрана» Вера Холодная не покинет Россию!»
Весь день, как и планировала, я провела в номере, работая над своей ролью монахини. Прописан образ героини был хорошо, чувствовалось, что сценарий был написан не за один день, и Петр Иванович готовился к этой работе уже давно. Для полного вхождения в образ не хватало лишь одного – еще раз ощутить атмосферу церкви, благодать ликов святых, Божьей Матери и нашего Спасителя. Как давно я не была в храме, на службе!
Вечером, никому ничего не сказав, я надела свое черное платье и направилась к ближайшему храму. Уже издалека был слышен звон колоколов, призывающих верующих горожан на вечернюю молитву. Поднимаясь по гранитной лестнице, я поспешно надела платок и, перекрестившись, вошла в широко открытые двери церкви.
Запахи горящих свечей и ладана сразу же обдали меня с головы до ног. По телу пробежала мелкая дрожь, и наступил покой. Тишина! Какая здесь была тишина. Я купила несколько церковных свечей и положила деньги в деревянный ящичек для пожертвований. К моему удивлению, меня никто не узнал. Наверное, это было единственное место, где я могла оставаться незамеченной, оставаться наедине с Богом!
Мерцание свечей отражалось на ликах святых. Они строго смотрели на меня, как бы спрашивая, как я прожила свою жизнь и готова ли я покаяться в своих грехах. Я тихонько подошла к иконе Божьей Матери и поставила свечи за здравие моих детей, моей матери и всех родных. Медленно переведя взор с горящих свечей на добродушный, ласковый лик на иконе, я ощутила тепло, плавно распространяющееся по мне. Стало хорошо и уютно. Я долго не могла отвести свой взгляд от лика. Слезы сами накатывались на глаза безо всякой на то причины. Я стояла и плакала.
Кто-то тихонько дотронулся до моей руки.
- Верочка, у Вас что-то случилось? – нежным голосом произнесла пожилая женщина, одетая во все черное.
Я медленно повернула голову, не успев убрать с лица последние слезы.
- Нет, нет, что Вы! Все в порядке. Это просто само как-то, - пролепетала я, понимая, что в горле пересохло, и мой язык перестает меня слушаться.
- Успокойтесь, милая. Она все слышит. Даже если Вы ничего не говорите, - тихим, успокаивающим голосом произнесла монахиня.
Я попыталась улыбнуться, взглянув еще раз на лик Божьей Матери, перекрестилась и отошла от иконы.
Старенькая женщина, видимо, служащая в этом храме, взяла меня за руку и отвела к низенькой скамеечке, стоящей возле дальней стены. Мы присели.
- Вы, наверное, давно не были на службе? – продолжила разговор монахиня.
Я молча кивнула головой, вытирая застывшую слезу на щеке.
- Да, как-то не могла себе позволить. То работа, то семья, - попыталась оправдаться я.
- Это ничего, ничего. Он всегда с нами. Он все видит и понимает. Кто еще нас поймет, если не Он? - женщина посмотрела на икону Спасителя и перекрестилась.
Мы еще долго сидели, прижавшись к каменной стене храма, и разговаривали. Я чувствовала, что давно должна была поделиться с кем-то своими чувствами, которые бурлили во мне и, не находя выхода, съедали меня изнутри.
Я вышла из храма. Необыкновенная легкость чувствовалась во всем теле. Мысли стали четкими и ясными, и, самое главное, меня перестал мучить вопрос: зачем я живу и зачем делаю то, что делаю. Уже подходя к гостинице, я вдруг поняла, что так и не спросила эту милую женщину, откуда она меня знает. Но, в общем-то, это было уже не важно.

Глава 11
Во имя любви!

19 июля. Сегодняшний день был совершенно ничем не примечателен, если бы не одно но.
Я проснулась от запаха летних цветов. Вся гостиная была заполнена цветами, как в первый день нашего приезда. Что случилось? Я ничего не могла понять. Мама, делая для меня утренний чай и видя мое недоумение, поспешила объяснить происходящее.
- Верочка, сегодня на экраны вышел твой фильм «Женщина, которая изобрела любовь». Вот Вячеслав и привез тебе все эти цветы, в знак признательности, - объяснила мама.
Вдыхая аромат цветов и медленно попивая чай, я вспомнила, как работала над этим фильмом.
Картина снималась на основе одноименного романа Гвидо де Вероне. Я играла главную роль – дочь ростовщика Антонеллу. Уже во время съемок мои коллеги критиковали меня за слишком искреннее изображение любви. Моей героине не хватало коварства. Недостаточно она была рассудочна и распутна, когда лгала мужу, когда после пылкой любви к поручику Джилли опутывала своими сетями старого герцога. Моей Антонелле хотелось верить. Ее невозможно было презирать и ненавидеть.
Помню, в каких нечеловеческих условиях мы снимали этот фильм. В Москве было объявлено военное положение. Электроэнергии не хватало на все объекты, снимали в спешке, по ночам. Операторы засыпали на ходу, а после команды режиссера вскакивали и продолжали работу. Вячеслав Висковский, наш режиссер, очень нервничал и пытался подбодрить актеров. Целыми днями я проводила в гриме, чтобы не тратить драгоценное рабочее время еще и на него. Глаза воспалялись от яркого электрического света, а от постоянного недосыпания я теряла сознание. Но мы не жаловались! Мы работали!
И вот, наступил день премьеры! Висковский, кажется, скупил все цветы в Одессе и с самого утра заставил ими весь наш номер. А что еще нужно женщине? Наряды, украшения? Нет! Прежде всего, внимание! И Вячеслав, как никто другой, умел его уделить!
Во время завтрака к нам присоединились Харитонов, Висковский, Максимов и Рунич, в общем-то, все те, кто был задействован в работе над фильмом. Мы весело беседовали, вспоминая курьезные случаи на съемках. Дмитрий Иванович с гордостью объявил, что сеансы начались с отличных продаж билетов, а это, в свою очередь, означало хорошие гонорары для всей труппы. Впереди, пока готовились декорации к новой постановке «Исповедь монахини», предстояли натурные съемки незаконченного фильма «Азра» или «Дочь рыбака». На этот фильм пленка была выделена заранее, и оставалось назначить день продолжения работы, выехав на морское побережье. Наш завтрак уверенно перешел в рабочее совещание, на котором было решено, что мы не будем откладывать съемки на натуре в «долгий ящик» и буквально завтра с утра начнем работу.
Я была счастлива опять очутиться возле моря. По сюжету фильма, моя героиня неоднократно должна была входить в воду, помогая отцу вытаскивать сети с уловом. Меня это более чем устраивало, несмотря на то, что простенькое платье рыбачки, намокая в морской воде, облепляло меня, вызывая дискомфорт. Зато это веселило всех остальных, кто наблюдал за съемками.
Фильм снимался на основе пьесы Габриэля Д’Аннунцио «Дочь Иорио» и рассказывал о рыбачке Азре, которая жертвует жизнью ради спасения своего возлюбленного Джилли. Одним словом, как всегда – мелодрама, и, казалось бы, совершенно безобидная картина, но даже для того, чтобы организовать съемки в окрестностях Одессы, Чардынину пришлось выпрашивать разрешение у градоначальника, а для выхода в море на арендованной яхте – у соответствующего чина.
Объявили перерыв, и я, переодевшись во все сухое, присела на камни, нежась на теплом июльском солнышке и размышляя над поступком героини, который привел ее к гибели. Внимание Джилли переросло в его любовь к девушке, а любовь – в ее самопожертвование. Мне была близка эта история.
В один из таких же летних дней, в августе 1915-го года нам принесли извещение с фронта. Владимир в то время участвовал в боевых действиях, будучи специалистом по полевой артиллерии. В письме сообщалось, что поручик Владимир Холодный тяжело ранен в бою под Варшавой и находится при смерти. Целый час я проплакала и не знала, что мне делать, но, взяв себя в руки, твердо решила немедленно выехать к мужу, в госпиталь. Зря мама боялась, что из-за работы я этого не сделаю. Я объявила и режиссерам, и владельцу студии, господину Ханжонкову, что по семейным обстоятельствам вынуждена отбыть в Польшу на неопределенный срок. Это мое сообщение вызвало шок в кругу моих коллег, но деваться им было некуда, и они приняли мой незапланированный «отпуск», смирившись с ним. На следующий день я выехала навстречу к тяжелораненому в ногу Володе.
Добиралась долго и тяжело. Солдаты, встречающие меня, старались сделать все для моего комфорта, называя при этом «нашей Верочкой». Это трогало меня до слез! И вот, я в полевом госпитале, в нескольких километрах от линии фронта. Бледный, с черными кругами под глазами, накрытый старенькой простыней Володя производил совершенно безнадежно больного человека. Хирург сделал все, что мог, проведя сложнейшую операцию, но угроза распространения инфекции была слишком высока и грозила, в лучшем случае, ампутацией ноги.
Володя открыл глаза и, узнав меня, смог произнести только три слова:
- Моя любимая Верочка!
Слезы душили, накатываясь откуда-то снизу. Я решила не отступать и не сдаваться. Во что бы то ни стало, я вытащу любимого!
Поселившись прямо здесь, в госпитале, я с утра и до поздней ночи не отходила от койки мужа, постоянно меняя повязки и делая компрессы, сбивая повышенную температуру. Володя, приходя в себя, брал мою руку и долго не хотел ее отпускать, глядя в мои глаза. Во взгляде читались все его чувства.
Наша любовь и самоотверженность сделали свое благотворное дело. Через несколько недель Володя пошел на поправку. Нога была сохранена, и угроза жизни отступила. Местные сестры милосердия удивлялись моим способностям к медицине, да я и сама себе удивлялась.
Мы вместе вернулись в Москву. Володе дали отпуск по ранению и за храбрость в бою наградили Георгиевским крестом и шпагой с золотым эфесом. Позже он остался на домашнем лечении, а меня подхватила работа. Надо было срочно нагонять упущенное, и я выехала в Сочи на съемки незаконченных и новых фильмов. Наши пути опять разошлись, но любовь осталась, и теперь расстояния для нас не имели никакого значения! Вот такая история.
Перерыв закончился, и всех участников опять позвали на площадку. На очереди – сцена гибели моей героини. Сцена самопожертвования во имя жизни ее любимого человека!
Мы вернулись домой. Букеты цветов все так же украшали нашу гостиную. Мама приготовила чай. Попивая горячий, бодрящий напиток, я подошла к большому окну и, глядя, как по улице куда-то спешат горожане, стала размышлять о человеческих судьбах. Сколько людей – столько и судеб, столько и самопожертвований. Удивительно!

Глава 12
Переезд

Авто мчалось по подмосковной дороге. Слева и справа мелькали уже пожелтевшие деревья, а на обочине все чаще можно было увидеть мокрые увядшие листья. Конец октября выдался теплым, и если бы не моросящий дождь, то было бы по-летнему уютно. Владимир сидел за рулем. Мы смеялись, о чем-то разговаривая, что-то бурно обсуждая. Нам было хорошо вдвоем. Мы любили друг друга и были счастливы вместе. Поворот, другой… Володя резко затормозил, и машину вынесло на обочину. Потом – удар. Дерево пошатнулось, но не упало, а только обсыпало нас осенней листвой…
Я открыла глаза, понимая, что во сне ко мне пришли отрывки воспоминаний. По лбу струился холодный пот. Я быстро встала с постели и подошла к зеркалу. Лицо было необыкновенно бледным и напуганным.
Придя в себя, я уже через час была готова к новым подвигам. Еще вчера Дмитрий Иванович сообщил всем актерам нашей труппы, что все мы будем переезжать в коттедж, который он снял для нас неподалеку от студии, а наши семьи переберутся в арендованные для них дома и квартиры. С одной стороны, это было удобно для продолжения работы, благодаря близости к павильонам; а с другой, я останусь одна по ночам, со своими снами, которые становились все страшнее и страшнее.
Не хотелось думать о плохом. Я вышла в гостиную, где мама с раннего утра собирала и упаковывала наши вещи.
- Ты знаешь, Верочка, квартира – все-таки не гостиница. Это все к лучшему, - заметила мама, укладывая одежду в большой кожаный чемодан.
Я улыбнулась в ответ, но промолчала, пытаясь окончательно сбросить с себя тяжесть прошлого сна.
Багаж был распределен в две повозки. Одна из них направилась к коттеджу, вторая – на Соборную площадь к дому Папудова. В этом доме, в одной из квартир и предстояло жить моей маме, Софье и Женечке. С первого взгляда меня впечатлило это строение.
В начале ХХ века дом принадлежал Ариадне Константиновне Мартыновой, внучке зерноторговца Константина Папудова. При ней в 1906-ом году дом капитально перестроили внутри. В квартирах появились двухуровневые «санитарные блоки», когда туалет и ванная в квартире с высокими потолками находились на уровне всей квартиры, а кухня – на антресоли, над туалетом. Так объясняется кажущаяся разница в этажности дома, когда при взгляде на него с фасадной стороны в нем четыре этажа, а со двора – все шесть. Квартиры второго этажа таких двухуровневых конструкций не имели, а первый этаж был занят магазинами и конторами. Тогда же, в 1906-ом году к северо-восточному крылу со стороны двора пристроили целый блок с кухнями, санузлами и балконами: для более дорогих квартир, дабы не обременять состоятельных жильцов кухнями на антресолях. Руководил этим капитальным ремонтом инженер и архитектор Василий Зуев, создатель Французского бульвара.
Грузчики разгрузили все наши вещи и начали их поднимать на второй этаж, в трехкомнатную квартиру с окнами, выходящими на Преображенскую улицу. Помещение было довольно просторным, хотя и не сравнить с нашей квартирой в Москве. Особенно мне и маме понравились высокие потолки. Мама всегда говорила по этому поводу, что высота комнат не только визуально добавляет пространство, но и поднимает настроение. В таких комнатах легко дышать и комфортнее жить.
Обустроив своих родных, я поехала в коттедж, где уже без меня разгрузили мои чемоданы и занесли их в мои комнаты. У дверей меня поджидал Петр Иванович. Его широкая улыбка была заметна еще до того, как авто приблизилось к зданию и остановилось.
- Дорогая Вера Васильевна, с новосельем! – с этими словами Чардынин достал из-за спины большой букет алых роз и протянул мне.
Я взяла букет, и Петр Иванович повел меня по чистой деревянной лестнице на второй этаж коттеджа.
- Я знаю, как Вы любите море, Верочка! Я настоял на том, чтобы Ваши окна выходили на балкон с видом на это чудо! – радостно продолжал Чардынин.
Дверь открылась, и я вошла в комнату с двумя окнами и дверью, ведущей на балкон. Конечно, потолки в этом здании были пониже, чем в квартире у мамы, но все же пространство ощущалось. Через открытые окна доносились запахи цветов и фруктовых деревьев… Смежная комната была спальней с отличной новой мебелью, необходимой для уютного проживания дамы. Да, Петр Иванович и Дмитрий Иванович постарались создать максимальный уют и комфорт, исходя из своих возможностей.
- Большое вам всем спасибо! Мне очень нравится! – обратилась я к сияющему Чардынину, выходя на балкон и осматривая старенький сад.
Не успела я вернуться в комнату, как на пороге уже стояли все мои друзья и коллеги: Максимов, Полонский, Рунич и, конечно же, Дмитрий Иванович Харитонов. В руках у Витольда была бутылка шампанского, а Харитонов держал несколько хрустальных бокалов.
Пробка вылетела из бутылки, и игристый напиток был разлит по бокалам. Мы отметили новоселье. В разгар праздника Дмитрий Иванович сделал мне предложение.
- Вера Васильевна, есть у меня планы, которые касаются только Вас, - осторожно начал Харитонов. Мы присели на диван, все еще держа бокалы в руках.
- Скажу Вам правду, - продолжал Дмитрий Иванович, - я не знаю, сколько еще мы сможем работать в Одессе. Может, год, может, и того меньше. В Москву возвращаться нельзя. Большевики национализируют студии, а я бы не хотел такой участи. Многие из моих коллег уже переводят свой бизнес за границу, в основном во Францию. Я бы хотел предложить Вам стать моим полноправным партнером в новой фирме. Одним словом, быть не только актрисой, но и иметь половину прибыли от производства и проката фильмов…
Харитонов явно ждал ответа. Он знал мое отношение к эмиграции, но все же сделал мне это предложение. Его можно было понять. Одно дело – ехать бог знает куда и просто играть за обещанные высокие гонорары, а впоследствии, когда мода на тебя пройдет, быть выброшенным из студии, и другое дело – стать полноправным партнером по бизнесу.
Дмитрий Иванович перехватил мой задумчивый взгляд и, опережая мой ответ, произнес:
- Вера Васильевна, Вы не торопитесь с ответом. Просто пообещайте, что подумаете. Время пока у нас с Вами есть.
Я кивнула головой и допила остатки искрящегося шампанского.
Наконец, все разошлись. Я осталась одна среди неразобранных вещей. Заниматься ими не хотелось, но чтобы как-то отвлечься от тяжелых мыслей, я открыла первый попавшийся под руку чемодан. В нем оказались наши семейные фотографии. Вот – я с Женечкой, а вот – я с Володей, а вот – мама и покойный ныне папа. Подойдя к трюмо, я начала расставлять портреты, смахивая с них пыль – и поплыли, поплыли воспоминания…
В тот злополучный день, когда мы чуть не разбились с Володей на машине, врезавшись в дерево, стоящее за поворотом на обочине, во мне что-то перевернулось, что-то изменилось. Мне показалось, что это был знак свыше. После этого случая я перестала быстро ездить, а главное, я стала осторожнее. Нет, я боялась даже не за себя, я боялась, что моя семья останется без любящей дочери, супруги и… я хотела стать матерью. Моя мечта сбылась, и в 1912-ом году у нас с Володей родилась дочь. Мы назвали ее Евгенией – Женечкой. Имя предложил Владимир. Когда я спросила его, почему он сделал такой выбор, он, смеясь, сказал, что это «ни нашим, ни вашим»: Женя – и мужское имя, и женское. Роды проходили очень тяжело, и Володя, не находя себе места в доме, постоянно дежурил под дверьми роддома. Но все обошлось; правда, врачи не советовали мне больше рожать.
Я поставила фотографию, на которой мы с Женечкой были счастливы и беззаботны. Небольшая передышка для души была закончена.

Глава 13
Двадцать пять

Солнечный, яркий день начала августа. Лишь легкий ветерок, дующий с моря, освежает листву в саду напротив моих окон.
Сегодня мне двадцать пять!
С самого раннего утра – звонки, поздравления. Входные двери можно было не закрывать. Мальчишки-посыльные каждые десять минут приносят букеты цветов с визитными карточками и открытками с поздравлениями. Харитонов что-то грандиозное устраивает вечером, храня пока все в строжайшей тайне. Я жду маму, сестру и доченьку. Почтальон принес несколько телеграмм из Москвы, а среди них – самая важная: поздравления от мужа Володи, моей сестры Надежды и младшей дочери Нонны. Как же я соскучилась по ним! Мы выезжали из Москвы в обычную рабочую командировку, в надежде, что скоро вернемся, а получилось все иначе. Одесса отрезана от остальной страны, и пока вернуться не представляется возможным, да и работы становилось все больше и больше.
Именно сегодня, за долгое время я почувствовала себя по-настоящему живой! Не тенью на экране, а живой, преисполненной чувствами и надеждами, женщиной! Что-то ликовало во мне. Хотелось жить и жить!
Мы обнялись с мамой, и она, как в далеком детстве, поцеловала меня в обе щеки. Женечка принесла мне три розочки и демонстративно вручила их со словами:
- С днем рождения, мамочка!
Я присела на корточки и обняла дочь.
- Спасибо, милая, - чуть слышно ей на ушко прошептала я.
Пока мама принялась готовить нам импровизированный праздничный стол, мы с сестрой вышли на балкон полюбоваться открывающимся видом.
- У тебя здесь очень хорошо! Так тихо, так спокойно, - подметила Софья.
- Да. И ты знаешь, мне все больше хочется этой тишины и покоя. Когда я возвращаюсь со съемок, вся в растрепанных чувствах и эмоциях, только эта тишина и спасает меня,- ответила я сестре.
- Как я тебя понимаю, сестричка, - тихо произнесла Софья и, положив обе руки на мои плечи, с любовью посмотрела мне в глаза.
За столом мама поднесла мне подарок. Это был старенький альбом с фотографиями нашей семьи. Мы с любопытством рассматривали мои фотографии, сделанные более двадцати лет назад. Как же я смешно выглядела! Маленькая пухленькая девчушка, стоящая на столе, напротив старинного камина, вызывала улыбки умиления.
Мы листали пожелтевшие от времени страницы альбома, а мама все рассказывала и рассказывала о том, где и как снималось то или иное фото.
- А вот ты в балетном училище Большого театра. Ты помнишь? – обратилась ко мне мама, показывая фотографию, где я была изображена в костюме балерины, стоящей у окна.
Я улыбнулась, молча проведя рукой по фотографии. Шел 1903-ий год. Мне было всего десять лет, когда я уговорила родителей отдать меня в балетное училище. Все надеялись, что меня не примут из-за моей полноты, но преподаватели решили иначе. Они нашли меня грациозной, и я начала учиться танцевать. Продолжалось это недолго – всего год, но любовь к танцам у меня осталась на всю последующую жизнь.
Мне всегда, с самых ранних лет, очень нравилось искусство. Всей семье запомнился случай, когда я серьезно заболела после увиденного в театре. В сентябре 1908-го года на гастроли в Москву приехала из Петербурга Вера Комиссаржевская – известнейшая русская актриса. Мне посчастливилось увидеть ее в самой известной ее роли – Франчески в трагедии Габриэле Д′Аннунцио "Франческа да Римини". Эту трагедию специально для Комиссаржевской перевели Валерий Брюсов и Вячеслав Иванов. Я буквально заболела игрой своей великой тезки – несколько дней ходила сама не своя, невпопад отвечала, грезила наяву. У меня поднялась температура, а врачи не понимали, что со мной происходит… Во мне пробудилась страсть к театру. Тогда я стала играть все заглавные роли в гимназических постановках. Но мечта о большой сцене, казалось, навсегда останется только мечтой…
Пока мы пересматривали старые фотографии, Женечка бегала к дверям принимать цветы и поздравления. Казалось, что ей очень нравилось это делать. Она, как истинная дама, принимая очередной букет, делала реверанс посыльному и несла цветы в комнату. Ее чистый, детский смех то и дело звучал в стенах коттеджа, создавая праздничную атмосферу.
Принесли поздравительную телеграмму от Саши Вертинского. Александр Николаевич в своей поэтической манере передавал искренние пожелания и сожаления, что меня нет в Москве, и он отлучен от своего друга. Мы действительно дружили! Он впервые появился в нашем доме осенью 1915-го года – привез мне письмо с фронта от Владимира; и после этого стал ходить каждый день: просто приходил, садился на стул и часами, молча, сидел и смотрел на меня… Он посвящал мне песни: «Маленький креольчик», «Лиловый негр». Уже позже мы часто выступали вместе. Многие недоумевали — что нашла утонченная красавица в этом худом, невзрачном, ничем не примечательном солдате? А для меня важна была его душа! После рождения Жени Саша часто приходил к нам поиграть с дочкой. Он приносил ей новых кукол, и они часами просиживали в детской. Саша, Саша, как далеко ты теперь от нас!
Харитонов прислал за нами два авто. Мы выехали из коттеджа и направились в ресторан. Зимний ресторан «Аркадия» был построен в 1905-ом году под руководством архитекторов Бейтельсбахера и Отона для купца 1-ой гильдии Ушера Сигала. Он был одним из первых капитальных строений в Аркадии и уж точно самым роскошным: паркетные полы, огромные зеркала, украшенный пасторальной росписью плафон, лепнина…
Посередине большого вместительного зала был накрыт длинный стол. Дмитрий Иванович Харитонов, по согласованию со мной, пригласил наших коллег и друзей. Люди постепенно съезжались в заведение, неся с собой цветы и подарки. Я была рада видеть всех, но больше всего я была рада Петру Ивановичу Чардынину. После Бауэра, Петр Иванович стал моим постоянным режиссером – мастером, который понимал меня как актрису, понимал мою душу! Работая у Харитонова, я иногда, в виде исключения, снималась у других режиссеров из его коллектива, но основным моим режиссером был и остается Петр Иванович.
Он подошел и обнял. Как обычно, скромный и несколько застенчивый, Петр Иванович обожал меня и почему-то всегда ставил себя не надо мной, а на одну ступеньку ниже. И это он – создатель фильма! Не каждый режиссер был способен на это! За столом Чардынин произнес:
- На моих глазах выросло это прекрасное дарование. Расцвел пышный цвет, и я счастлив, что на мою долю выпало лелеять это нежное растение почти с момента ее зарождения... Это самая большая гордость моей жизни… Гордость садовника, в саду которого распустился красивейший бутон, гордость ювелира, положившего хотя ничтожную грань на драгоценнейший алмаз… Три года тому назад… нет, даже меньше, не три, а меньше, пришла к нам Вера Васильевна Холодная. Скромная, робкая, как всякое истинное дарование, она с трепетом вступила в кино, и мы сразу почувствовали, что в лице её «Великий немой» приобрел нечто огромное. Каждый ее шаг, каждое новое выступление служило подтверждением тогда еще смутных моих предположений, выросших впоследствии в глубокую уверенность, что театр и кино – вещи столь различные, что для кино должен прийти свой артист, как и свой писатель: свой Островский, свой Шекспир, своя Ермолова и своя Сара Бернар. И Вера Васильевна является блестящим подтверждением этому – она не была на сцене! И я с глубоким убеждением говорю, что в этом – счастье для кино: Вера Васильевна ничего не взяла ходульного и фальшивого от театра, в ней осталась ее простота, грация, проникновенность. У нее нет позы, но в каждом ее движении – музыка, и пластика – в каждом жесте. Пластика не фальшивая, не шаблонно-театральная, а одухотворенная гармония тела и души. Нам часто приходится слышать упреки, что репертуар кино убог и бездарен, и в этом огромная доля правды, но ведь мы ждем еще своего Шекспира! Но тем более заслуг для служителей «Великого немого», если им удается стащить с ходуль фальшь и тривиальность, облагородить пошлость и приблизить к жизни. Посетители кино должны заметить, что редко кто обладает в такой степени этой способностью, как Вера Васильевна. Самые шаблонные образы в ее передаче являются такими одухотворенными, такими трогательными и нежными, что заставляют забыть всю их фальшь и пошлость. В этом, конечно, и заключается ее успех, за это, конечно, и публика платит ей горячей любовью, благодаря этому она и сделала в такой ничтожный срок поистине головокружительную карьеру, и я почитаю для себя величайшим счастьем, что хоть частичка сияния ее попадет на ее старого режиссера, и словами Несчастливцева я скажу: «Ты войдешь на сцену королевой и сойдешь королевой»…
Все дружно зааплодировали. Петр Иванович вогнал меня в краску, и на глазах появились слезы.
- Верочка, Верочка, будет тебе! – ласково произнесла мама, прислоняясь к моему плечу.
Дмитрий Иванович Харитонов поднял бокал за мое здравие и пожелал долгих лет насыщенной творческой жизни. Со словами поздравления он вручил мне свой подарок – жемчужное ожерелье на серебряной ажурной цепочке.
- Вы, и только Вы заслуживаете этого подарка, милейшая наша Вера Васильевна! – торжественно произнес он.
Солнце неуклонно клонилось к закату. Праздник продолжался!

Глава 14
Петр Иванович

Под звуки вечной музыки наши взгляды повстречались – мой и Петра Ивановича Чардынина. Как одна за другой звучали ноты, так шаг за шагом Петр Иванович делал себе карьеру в кино.
Все началось еще в детстве. Уже тогда совсем юный Петр Красавцев мечтал быть актером и все свои гроши тратил на театр. За это мать его драла, хотела выбить из него эту мечту. Но это не помогло, желание стать актером глубоко запало в его душу. Будучи совсем юным, он сбежал из дома и приехал в Москву без гроша, не имея там знакомых. Был принят в Музыкально-драматическое училище в класс В.И. Немировича- Данченко, считался способным, и его освободили от платы за право учения.
После окончания Музыкально-драматического училища при Филармоническом обществе по драматическому классу, который вели сначала А. Южин и А. Невский, а с 1891-го года – В.И. Немирович-Данченко, Петр Иванович взял псевдоним Чардын (его родная деревня называлась Чердынь), а затем – Чардынин.
Первые заметные шаги на театральных подмостках Петр Иванович сделал в сезон 1908-1909-го годов во Введенском народном доме под руководством режиссера С.Е. Павловского. Туда-то и послал своего режиссера В.М. Гончарова первый российский кинопродюсер Александр Алексеевич Ханжонков, чтобы рекрутировать кадры.— вспоминал А.А. Ханжонков.
Чтобы предложить зрителю нечто отличное от западных фильмов, которые уже вовсю крутились в России, Ханжонков с Гончаровым наметили к постановке сюжеты на отечественном историческом материале: «Песнь про купца Калашникова», «Выбор царской невесты» и «Русская свадьба в XVI столетии».
Присмотревшись к новому искусству, которое во всем мире создавали энтузиасты, Чардынин пробует себя в режиссуре уже в 1909-ом году.«Чардынин умел необыкновенно толково и скоро организовать съемки»,— писал А. Ханжонков. Они вместе работают до февраля 1916-го года, завершая сотрудничество драмой«из жизни маленьких людей» —«Жизнью смятые души» по сценарию Андрея Антоновича Громова, товарища Чардынина по Введенскому народному дому и кинематографу.
Последующие события А.А. Ханжонков описывал так:
«Во время войны в число крупных кинопроизводственников в Москве включился неожиданно Д.И. Харитонов... Он стал искать себе опытного режиссера, который сумел бы развернуть дело. Выбор его пал на П.И. Чардынина, о чем Харитонов в одной из бесед со мной откровенно, но совершенно секретно, заявил.
В то время у нас в ателье царила мания новых исканий, а Чардынин, поставивший за свою многолетнюю службу добрую сотню разных картин, считался хорошим, полезным режиссером, но человеком «без выдумки», он не мог дать уже ничего нового, оригинального. Когда Харитонов обратился ко мне со своей наивной просьбой «уступить Петра Ивановича», он не вызывал во мне возмущения и не получил категорического отказа. Я ответил ему, что Чардынин много сделал для нашей фирмы, что отказать ему в работе я ни за что не соглашусь. Но если он, Харитонов, сумеет Чардынину предложить выгодные условия, а Чардынин пожелает уйти на новую работу, то с моей стороны не будет никаких препятствий.
Харитонов не поскупился, Чардынин соблазнился, а я... согласился. Дело было сделано.
Переход Чардынина к Харитонову произошел без малейших конфликтов, что в кинематографе бывало редко.
Дело свое Харитонов с Чардыниным повели очень умно — без всякого риска. Ателье на Лесной улице, около Тверской заставы, было построено по плану «ханжонковского» на Житной. Артистов решили новых не привлекать, а использовать старых, уже завоевавших себе репутацию на кинорынке.
Таким образом оказался у Харитонова премьер Тимана — знаменитый Максимов, а затем не менее знаменитые Холодная с Полонским ... Месячный гонорар каждого из них был равен годовому гонорару среднего театрального актера.
Харитонов, как я узнал об этом впоследствии, сделал им предложение, которого они никак не ожидали: он предложил каждому из них ровно вдвое против того, что они в данное время получают...
Мне сначала казалось, что уход звезд пройдет для дела безболезненно.
Однако ошибся. Я потерял на этом ровно столько же, сколько приобрел Харитонов».
И опять вспомнились строки романса:
«Молчи, грусть, молчи!
Не тронь старых ран,
Сказки любви дорогой
Не вернуть никогда, никогда»…
В мыслях я вернулась к кадрам нашей с Чардыниным, наверное, самой пронзительной картине «Сказка любви дорогой». Перед выходом фильма на экраны страны газеты писали:
«Кинематографический мир с интересом ждет выпуска в свет юбилейной картины режиссера П.И.Чардынина «Сказка любви дорогой». Блестящий состав исполнителей, два короля экрана В.В. Максимов и В.А. Полонский в одной картине сразу, какой-то необычайный сюжет — все это заинтриговало всех, интересующихся кинематографом. Уже ходят слухи о каких-то легендарных цифрах, которые будто бы предлагают П.И.Чардынину за картину. Говорят не о десятках тысяч и не о сотнях, а о миллионах рублей! Насколько справедлива эта цифра — не беремся судить, но нет сомнения, что «Сказка любви дорогой» явится безусловным событиемсезона...»
Для меня этот фильм стал кинематографическим откровением, как и музыка вечной «Лунной сонаты», льющаяся из-под моих пальцев.
Последний звук сонаты затих, и на мгновение зал ресторана окутала мертвая тишина. Это было мгновение истины!
Вернувшись в коттедж глубоко за полночь, я почувствовала себя уставшей, но безмерно счастливой. Я почувствовала себя живой!

Глава 15
Надежда

Рабочие сцены и художники-декораторы наводили последний марафет. На площадке павильона был воссоздан интерьер убогой монашеской кельи: гранитные стены, на одной из которых висело распятие, старенький столик, Библия на столе и одиноко стоящий подсвечник. Возле стола стояли стул, а поодаль - деревянная кровать. Все готовилась к съемкам сцены молитвы главной героини.
Вся укутанная в черное одеяние, с бледным лицом, но выразительными глазами я присела на стул и взяла в руки Библию. Мой взгляд устремился к распятию. Послышалась команда режиссера:
- Камера!
- Господи, помоги мне грешной! Не откажи в своей милости! – начала свою молитву моя героиня.
Я хорошо знала текст, но в этом случае, для того чтобы кадр получился искренним, не наигранным, я вложила в уста монахини свою молитву и свои чаяния. В этом было большое преимущество «Великого немого». Зритель не слышал то, что говорили актеры, и можно было импровизировать в контексте своей роли. Именно так я сейчас и поступала. Это была не молитва героини – это была моя молитва!
Кадр сняли. Петр Иванович был очень доволен.
- Вера Васильевна, сегодня Вы особенно чувственны и реалистичны, - с восторгом подчеркнул Чардынин.
Я давно привыкла к похвалам Петра Ивановича. Иногда я с ним в этом соглашалась, чувствуя, что отдала всю себя роли, а иногда нет. Чардынин прохаживался по павильону, довольно потирая руки.
- Так, дамы и господа, осталось совсем немного, - громко произнес Петр Иванович и уверенным шагом направился к выходу из павильона.
Съемки нового фильма «Исповедь монахини» действительно подходили к концу. Я уже начинала чувствовать некое удовлетворение своей игрой. Конечно, всегда можно сделать лучше, но пока я была согласна со своей героиней и ее поступками, а это, в свою очередь, сказывалось и на воплощении образа.
Конец августа. Завтра мы всей семьей должны будем встретить мою вторую сестру – Надежду, которой удалось выехать из Москвы и добраться до Одессы. Я была вся в предвкушении! Нас ожидала радость встречи и новости – новости из первых уст, которых так не хватало в этом городе.
Поезд прибыл с небольшим опозданием. На платформе, как всегда, было много встречающих. Объятия, радость, слезы. Мы живем в тяжелое и страшное время, и любой повод для радости, особенно если это радость встречи с родными и любимыми людьми, особенно важен.
Наша Наденька появилась в проеме выхода из вагона в сопровождении двух мужчин, помогающих ей нести чемоданы. Мы обнялись. Казалось, целая вечность прошла за эти два месяца расставания. Сколько всего произошло! Я попросила Харитонова выделить нам для встречи Надежды авто со студии, и мы отправились в квартиру, которую снимала моя мама.
Наденька родилась в нашей семье в уже далеком 1896-ом году. Не могу сказать, что в детстве мы были очень близки, но всегда питали особую нежность друг к другу. Позже Надя окончила в Петербурге курсы сестер милосердия имени императрицы Марии Федоровны и вышла замуж за военного.
За обеденным столом мы окончательно разговорились. Нас интересовало буквально все. Наденька рассказала о жизни в Москве в это неспокойное время, о Нонне и Владимире, о нашей квартире. Я живо представляла все это. Наша квартира в Москве была большой. Женечка и Нонна могли свободно бегать по шести просторным комнатам. На Тверскую улицу выходили окна столовой, гостиной и будуара. Затем шел довольно длинный коридор и кабинет Володи, наша спальня, детская и еще одна спальня. За поворотом коридора были ванная комната, две уборных и большая кухня с кладовой. Я уже никогда не забуду эту квартиру в доме №50 по Тверской-Ямской улице.
В новоиспеченной столице, как и по всей России, шла война. Люди не хотели воевать, но жизнь была такой, что втягивала людей в Гражданскую войну, заставляла воевать. Война приходила в дома: приходила с преступностью, с национальными конфликтами. Когда твою станицу, твой аул или твою деревню начнут вырезать, то ты пойдешь добровольцем куда угодно, к тому, кто тебе поможет. Социальные конфликты возникали, потому что крестьяне били не только помещиков, иногда они били соседнюю деревню, и тут тоже нужно было вооружаться и искать союзников. То есть, Гражданская война вспыхнула со всех сторон. Это уже было по-настоящему страшно!
Мама слушала эмоциональный рассказ Нади, и по ее стареньким щекам текли слезы.
- Боже мой, милая моя, как вы все это пережили? Что же будет дальше? Господи, Господи, - причитала мама.
И действительно, что нас ждало дальше? Надо было срочно забирать из Москвы в Одессу мою вторую дочурку Нонночку и как-то уговорить Владимира покинуть квартиру.
Наслушавшись рассказов Наденьки, мама выставила на стол обед. Среди блюд было и мое любимое – салат «Оливье». Впрочем, это блюдо нравилось всем в нашей большой семье.
Я покинула мамину квартиру, дав отдохнуть с дороги своей сестричке, с очень тяжелыми мыслями – мыслями о будущем нашей семьи, моих детей, да и всей страны, которую я так не хотела покидать. Через час я была на площадке, где продолжались съемки «Исповеди монахини». По моей просьбе, Петр Иванович, недолго возражая, сделал еще один дубль молитвы героини. Теперь я еще отчетливее представляла, о чем буду просить Господа – и просила, просила до слез, до исступления.
Совершенно уставшую и разбитую меня отвезли в мой номер в коттедже. Я упала в кровать и отчетливо увидела во сне страшный, огромный смерч, который сметал все на своем пути: дома, деревья, людей, а в центре этого урагана, на холодной земле, стояла я – маленькая беззащитная девочка, в простеньком белом платьице и босая. Вокруг меня крутилась стена, которая всасывала в себя все, что только попадалось, а я все стояла и не могла тронуться с места. Страха не было – была надежда, что меня не тронет эта страшная катастрофа, что все обойдется. Кто-то говорил мне сверху:
- Не бойся, мой ангел! Все пройдет, все закончится и все еще будет хорошо!

Глава 16
Это всего лишь моя тень

Мокрая листва шуршала под ногами. По старой улочке Москвы, далеко от ее центра, люди спешили на сеанс кинематографа. Я старалась не привлекать внимания, одевшись попроще и прикрывшись зонтиком от мелкого осеннего дождя. Сегодня вечером в отдаленном кинотеатре давали премьеру фильма с моим участием, а я – такой же зритель, как и многие другие.
Свет в зале погас, тапер занял свое место у рояля, и на экране появились титры: «У камина». Я практически не смотрела на экран, стараясь больше обращать свое внимание на реакцию зрителей, сидящих вокруг меня. Что с ними происходило? Они то охали, то вздыхали, вытирая слезы, то смеялись, аплодируя изображениям на белом полотне экрана. Я пыталась сравнивать то, что демонстрировали, с тем, что наблюдала в зале, и после этого долго не могла понять, что же вызывало такие бурные эмоции. Зрители любили и восхищались образом, который я создала на кинопленке, но ведь это не я – это всего лишь моя тень!
Одесса осталась позади. В конце августа Харитонов предпринял рекламную акцию, которая растянулась на два месяца. Дмитрий Иванович поступил правильно. С одной стороны, он создавал нашей труппе дополнительную рекламу, а с другой, пока готовились к тиражированию наши новые фильмы – зарабатывал деньги для продолжения съемок и нашего, отнюдь не легкого, существования в Одессе. 27 августа я и Осип Рунич, а также несколько актеров нашего коллектива, прибыли в Екатеринослав на небольшие концертные гастроли. Я уже бывала в этом славном городе и хорошо помню теплый прием, оказанный мне горожанами, хотя в том – 1915-ом – году я только начинала карьеру в кино и, по большому счету, была еще малоизвестна как актриса. Тогда я выступала на сцене Коммерческого собрания с благотворительными концертными номерами. В антракте я и другие актеры не только призывали присутствующих зрителей пожертвовать деньги для помощи беженцам, но и лично собирали их. Екатеринослав этим летом, как это ни покажется странным, был островком спокойствия и относительного изобилия. Еще 6 августа театр «Модерн» демонстрировал зрителям «мировой шедевр «Женщина, которая изобрела любовь» с участием В.Холодной, В.Максимова, О.Рунича и И.Худолеева».
На железнодорожном вокзале нас ожидали толпы поклонников, как и везде, где бы мы ни останавливались. Мы давно привыкли к этому, и именно это начинало меня пугать! Все бы ничего, но сейчас случилось то, что никто из нас не мог предвидеть.
Мы, как всегда, вышли из вагона и, с трудом пробиваясь через обступивших нас людей с цветами, направились к поданному для нас авто, стоящему напротив входа в вокзал. Нам предстояло заселиться в номерах одной из гостиниц города, а после обеда дать первый концерт, состоящий из небольших театральных пьес, рассчитанных на два действующих лица. И вот, сев в машину и обложившись букетами цветов, мы собирались отъехать. Как вдруг встречающие нас студенты Горного университета обступили машину и в мгновение ока подняли ее на руки. Я, Осип и перепуганный водитель оказались на высоте добрых полтора метра. Мне показалось, что эта акция была явно спланирована мальчишками заранее – уж слишком все было быстро и организованно. Авто вместе с нами, под торжественные крики молодежи, понесли по Екатерининскому проспекту – центральной улице города. Первые минуты у меня замерло сердце, но потом я, придя в себя и приведя в чувства Рунича, подыграла студентам, раздавая воздушные поцелуи и выхватывая на лету букеты цветов. Это безумие продолжалось, пока мы не прибыли к гостинице, где нас аккуратно опустили на мостовую и сопроводили внутрь здания.
- Сумасшествие какое-то! – бубнил Осип, вытирая пот с лица. И я его хорошо понимала.
По плану, нам предстояло дать в «Большом театре» два концерта и завтра выступить перед показом фильмов «Официант», «Рука» и «Последнее танго». Билеты на выступления были проданы задолго до нашего приезда. Публика жаждала вживую увидеть своих кумиров. Мне всегда нравилось выступать перед аудиторией, наверное, для того, чтобы доказать людям, что я – живой человек, а не только тень на экране.
Концерт начался. Все наши номера были тщательно отрепетированы еще в Одессе, и мы надеялись, что наш зритель их оценит по достоинству! Вечер начался с модного в то время танца — танго. Рунич танцевал с большим мастерством, я же танцевала под стать своей фамилии – так было задумано. Перед зрителями, таким образом, была воспроизведена мизансцена фильма «Последнее танго», где Рунич исполнял роль Джо, а я — Кло.
Потом я читала стихи. Говорят, зрителей поразил мой голос — чистый, ясный, грудной. Мой голос многие услышали впервые: ведь кино было немым.
И, разумеется, были вопросы. Из моих ответов екатеринославцы узнали, что родилась я в Полтаве, в украинской семье, но с двухлетнего возраста жила в Москве. Слушателей трогали бытовые подробности, например, то, что мама называла меня «полтавской галушкой» за сказочный аппетит. В десять лет я поступила в балетную студию Большого театра, но вскоре оставила эти занятия. В скольких фильмах снялась? В сорока семи. Это – за три года с небольшим, начиная с дебюта в 1915-ом году. Сколько мне лет? Гм, не вполне деликатный вопрос, но я скрывать не стала: в начале августа, в Одессе, где сейчас снимаюсь, отпраздновала свой юбилей — 25-летие.
Точно так же непосредственно я ответила и на вопросы о своей интимной жизни. Рассказала о том, как в семнадцать лет познакомилась на выпускном балу в гимназии с молодым юристом Владимиром Холодным и вскоре вышла за него замуж. О том, что никогда и ничем не омрачалась эта любовь, не исчезала, не ослабевала влюбленность первых дней, и что у нас растут две милые дочери — Евгения и Нонна.
Наши двухдневные гастроли в Екатеринославе неожиданно продлились почти на месяц. Горожане не хотели нас отпускать, и, казалось, нашим выступлениям не будет ни конца ни края. В паузах между концертами я часто вспоминаю о своей семье. Володя и Нонночка остались в Москве, а мама, Надежда и Женечка – в Одессе. Моей отрадой была Софья, которая выехала вместе с нами, давая танцевальные номера в репертуаре наших концертов. Но впереди нас ждали выступления в Николаеве и Мариуполе. Мы стали собираться.
В приморский город Мариуполь наша труппа прибыла 22 октября, практически уже поздней осенью. Во время войны владелец местных кинотеатров «Солей», «XX век» и «Иллюзион» А.Подольный, а также братья Сидоренко, владевшие «Гигантом», были совершенно спокойны за сборы, когда крутили в своих заведениях ленты с моим участием: «Миражи», «Жизнь за жизнь», «Молчи, грусть, молчи», «Позабудь про камин, в нем погасли огни», «Женщина, которая избрала любовь». И можно представить себе, какое впечатление на мариупольцев произвело объявление, напечатанное аншлагом на первой полосе «Мариупольского вестника» 22 октября 1918-го года: «Театр братьев Яковенко, в четверг, 24 октября: только одна гастроль королей русского экрана знаменитой Веры Холодной и О.И. Рунича и кинематографической труппы Д.И. Харитонова при участии Софьи Левченко, П.И. Браницкого, К.Г. Константинова и др. Устроитель С. Самойлович».
Все происходило по четко разработанному нашими администраторами графику, и 25 октября мариупольцы штурмовали цирк братьев Яковенко, чтобы увидеть и услышать Веру Холодную. Штурмовали, хотя билеты были безумно дороги. На это жаловался фельетонист «Мариупольского вестника», подписывавшийся псевдонимом Бемоль:
В вечер осени холодной
Я, одевшись потеплей,
Посмотреть гастроль Холодной
Отправляюся скорей.
Я — у кассы. Вдруг холодный
Ощутил на лбу я пот:
На гастроль, увы, Холодной
Цены дороги за вход.
В вечер осени холодной
Видеть кинокоролев
Я не смог узреть Холодной,
Цен таких не одолев.
Бемоль, конечно, лукавил — ради красного словца: меня он все-таки узрел, как и тысяча других мариупольцев. В этот вечер, 25 октября 1918 года, в цирке братьев Яковенко свободных мест не было.
С триумфом, после длительных гастролей по южным городам России, мы вернулись в неспокойную Одессу. Я была полностью удовлетворена этой поездкой. Люди поняли, что я не миф, созданный кинематографом, его тенями на экране, а живой, дышащий и любящий человек! Моя жизнь продолжалась!

Глава 17
Дама с камелиями

Пока мы были на гастролях, Дмитрий Иванович Харитонов не терял драгоценного времени. Были созданы декорации и костюмы к новой постановке – фильму «Дама с камелиями». Работа над картиной закипела, но осложнялась политической обстановкой в городе.
В ноябре 1918-го года, в связи с революцией в Германии и отступлением оккупационных войск, к власти пришла Директория во главе с В.Винниченко и С.Петлюрой. В Одессу вошли деникинские войска и союзные войска Антанты численностью свыше 60000 человек. Место бежавших немцев заняли французы.28 ноября петлюровцы без боя заняли Одессу. Часть Николаевского бульвара была оцеплена постами из состава польского отряда французских экипажей, образовав «нейтральную зону», над которой был поднят французский флаг. Петлюровцы не пытались ворваться в зону. Царила полная неразбериха, приводившая к экономическим последствиям. Конечно, все это отразилось и на нашей студии, и на моральном и материальном состоянии нашего коллектива.
Я перечитывала роман Александра Дюма-сына «Дама с камелиями». Петр Иванович Чардынин видел меня в главной роли Маргариты Готье. И опять – несчастная любовь и смерть. Наверное, эти два понятия неразделимы, по крайней мере, для кинематографа. За короткое время на экране надо было показать не только сюжет, но и характерные для героини чувства, подчеркнув их своей игрой. Укутавшись пледом, я присела в комнате на диванчик и, заварив себе горячий чай, погрузилась в роман.
Повествование ведется от первого лица.12 марта1847-го года рассказчик прочел объявление о том, что в богатом доме состоится распродажа мебели и предметов роскоши, которые остались от умершего владельца —куртизанки Маргариты Готье. Герой появляется на аукционе и, под влиянием внезапного побуждения, за очень крупную сумму выкупает книгу «Манон Леско», надписанную неким Арманом Дювалем. Через несколько дней объявляется сам Арман — красивый молодой человек, который только что вернулся из поездки. Он умоляет перепродать ему книгу, и таким образом рассказчик узнаёт историю Маргариты Готье, «дамы с камелиями».
Впервые Арман Дюваль увидел ее в театре и влюбился с первого взгляда, хотя Маргарита лишь смеялась над ним. Под благовидным предлогом он зашел в гости и был поражен тем, что умирающая от чахотки женщина столько пьет, принимает гостей до поздней ночи и ложится спать лишь под утро. Из-за болезни сильные запахи были для неё непереносимы; аромат роз или гиацинтов вызывал головокружение, поэтому она любила камелии, которые почти не пахнут.
Улучив момент, Арман признается в любви, и Маргарита соглашается стать его любовницей. Она говорит: «Я уже давно ищу любовника молодого, покорного, беззаветно влюбленного, не требующего ничего, кроме моей любви». Однако со временем Маргарита проникается ответным чувством. Она бросает своих покровителей и уединяется с Арманом в деревне. Влюбленные ведут идиллическую жизнь, пока Арман не узнаёт, что привыкшая к роскоши Маргарита, оказывается, тайно распродает свое имущество, чтобы расплатиться с долгами. Об их финансовых тяготах узнаёт отец Армана Жорж Дюваль. В отсутствие сына он приезжает к Маргарите и просит ее спасти Армана от разорения, ибо тот готов распродать для своей возлюбленной наследство матери и остаться в нищете.
Маргарита разрывает отношения с Арманом и возвращается в Париж. Она возобновляет старый образ жизни, что усугубляет болезнь, и снова сходится с покровителями. Арман же решает, что его просто бросили, и жестоко мстит: находит новую возлюбленную по имени Олимпия и постоянно появляется с ней на глазах у Маргариты. Измученная Маргарита уезжает в Англию, и Арман в ответ тоже отправляется путешествовать. В дороге он узнаёт о смерти Маргариты, немедленно отправляется назад, но не успевает даже на аукцион…
Моросил осенний дождь, и никуда не хотелось выходить, и если бы не звонок Петра Ивановича, то я бы так и просидела в своей комнате, представляя себя в роли Маргариты. Чардынин просил прийти в павильон на примерку костюмов, подготовленных для главной героини. Не спеша, я переоделась, делая все, чтобы меня поменьше узнавали на улицах. Взяв зонтик, я отправилась на примерку.
Какими-то очень грустными показались мне сегодня улицы. Поздняя осень вызывает у меня чувство ностальгии по прошедшему лету, зеленой листве и теплому морю. Все замирало в природе, приостановив свой бесконечный бег, взяв передышку до следующей весны. Только люди все еще суетились, решая свои мелкие проблемы, которые то уходили, то приходили вновь.
Я поприветствовала наших портных с поистине «золотыми руками» и прошла в примерочную комнату. Дама лет сорока на вид и довольно крупного телосложения помогла мне надеть одно из платьев Маргариты. Женщина бегала вокруг меня, хлопоча и вдевая в ткань булавки.
- Вы сегодня, Вера Васильевна, как будто сама не своя, - вдруг заметила портниха.
Я попыталась улыбнуться.
- Это все осень. Погода как-то не располагает… - прошептала я в ответ.
На самом деле я прибывала в неком абстрактном состоянии – смеси абсолютного спокойствия, полной отрешенности и переживаний за судьбу своей героини.
Закончив почти часовые пытки, мастерица отпустила меня. Пользуясь моментом, я решила посмотреть декорации к фильму, пройдя в художественную мастерскую, располагавшуюся неподалеку.
Запах дерева и свежей краски наполнял всю большую комнату мастерских. Аккуратно сложенные друг поверх друга, у стен комнаты до самого потолка возвышались готовые к работе щиты с изображениями стен залов и комнат, в которых будет происходить действие фильма. Я медленно прошла по мастерской. Чем-то занятые рабочие заметили меня и встали, остановив свою работу, как бы ожидая от меня каких-то команд.
- Продолжайте, господа, прошу вас, - тихо и смущенно произнесла я.
Из маленькой конторки, расположенной здесь же, вышел пожилой человек в запыленном сюртуке. Это был наш главный художник Степан Степанович, который создавал все декорации для наших фильмов. Харитонов специально вызвал его из Москвы, не доверив в Одессе никому столь ответственной работы.
- Вера Васильевна, приветствуем Вас! – восторженно произнес Степан Степанович, - Чем обязаны?
- Степан Степанович, я просто зашла посмотреть, не обращайте внимания, - ответила я, оглядываясь по сторонам.
- Ну, как же я могу не обратить на Вас внимания?! – продолжал мастер, приглашая меня присесть на мягкий стул искусной ручной работы.
- Все будет готово для съемок уже через пару дней! – отрапортовал Степан Степанович.
- Да, да, Петр Иванович мне уже сказал, - несколько растерянно ответила я, глядя на художника.
Степан Степанович не унимался.
- А может быть, чайку горяченького? А то на улице, да и здесь у нас, брр, холодновато уже.
На мгновение я задумалась.
- А есть у Вас что-то покрепче? – неожиданно для себя спросила я.
Степан Степанович замер, но через секунду расплылся в широкой улыбке.
- Дорогая Вы наша, конечно есть! Для Вас все, что угодно! – воскликнул он.
Мы просидели, наверное, больше часа, попивая коньяк и наслаждаясь вкусом лимона. Мы разговаривали о погоде, о здоровье, о семьях и даже затронули нелюбимую для меня тему политики. Мы говорили обо всем, кроме фильма и предстоящих съемок.
Я покинула студию уже вечером. Дождь закончился, но темные тяжелые тучи продолжали свой бег по небосклону, неся с собой какую-то скрытую угрозу для всего живого. После разговора с этим простым и приятным человеком мне стало значительно легче. Я вернулась в свою пустую комнату, накинула на себя подаренный мамой шерстяной плед и опять погрузилась в роман.

Глава 18
Неожиданная встреча

Шли дни, продолжались съемки и ежедневная борьба за выживание. В Одессе выпал снег, а морозы крепчали с каждым днем. Приближались новогодние праздники. Еще с самого моего детства я очень любила эти волшебные дни. Отец, пока еще был жив, наряжал высокую раскидистую елку в нашей гостиной, а мы, насколько позволял наш рост, наряжали ее разноцветными игрушками. Потом, на Рождество, были подарки, смех и радость! Эти праздники я проведу со своей семьей, у мамы, куда переехала в связи с закрытием летнего коттеджа, предоставленного Харитоновым. Отопление там было не предусмотрено, и с наступлением холодов мне пришлось покинуть это полюбившееся место.
Конец 1918-го года. Я мысленно прокручивала события, произошедшие с нами за весь этот год. Было сделано много – с десяток снятых фильмов, премьеры, гастроли, переезд и начало работы в новой студии в Одессе, и, конечно, разлука с любимым. Было и хорошее, и плохое. Все в одном комплекте.
20 декабря 1918-го года генерал Бориус, по соглашению с представителем Добровольческой армии, возложил на генерала Гришина-Алмазова обязанности военного губернатора Одессы.
По приглашению французского консула Энно, у него в номере состоялось совещание. Были приглашены все растерявшиеся и не знающие, что делать дальше, русские генералы и адмиралы. В соседней комнате сидел Гришин-Алмазов, ожидая приглашения.
Энно в нескольких словах изложил присутствующим создавшееся положение, т.е. анархию и безначалие.
- Chere amie, traduisez!
* Cher ami (фр.) – дорогой друг (обращение к мужчине) или chеre amie (обращение к женщине)
Присутствовавшие его выслушали, склонив голову, но не отвечали.
- Единственный человек, который производит на меня впечатление волевого характера – это генерал Гришин-Алмазов. Chere amie, traduisez!
И это выслушали растерявшиеся. Тогда пригласили генерала (он, собственно говоря, был полковником). Фамилия его была Гришин, Алмазов – псевдоним.
Вошел человек, явно молодой для генерала. Одет он был в грубую солдатскую шинель, но с генеральскими погонами, широкую ему в плечах. Шашка, не сабля, была на нем, пропущенная, как полагается, под погон. Он сделал общий поклон присутствующим. Энно предложил ему сесть. И снова повторил в его присутствии то, что говорил раньше. Сущность слов Энно состояла в том, что при безвластии в Одессе надо сконцентрировать власть в одних руках, а именно – в руках генерала Гришина-Алмазова.
Генерал Гришин-Алмазов, держа шашку между колен, обвел твердыми глазами «растерявшихся» и спросил:
- А все ли будут мне повиноваться?
«Растерявшиеся» ничего не сказали, но сделали вид, что будут повиноваться.
На этом собрание закончилось. Гришин-Алмазов стал диктатором в Одессе…
Конец очередного рабочего дня в павильоне студии. Мы заканчивали «Даму с камелиями». Фильм ладился, и пока в творческом плане проблем не намечалось. Я переоделась и, сидя напротив большого зеркала, смывала нанесенный гримером макияж. В дверь постучали.
- Войдите, - своим обычным голосом ответила я.
Дверь осторожно приоткрыл молодой человек в военной форме офицера. В одной руке он держал большой букет белых лилий, а в другой – конверт, перевязанный алой ленточкой.
- От генерал-губернатора Одессы Алексея Гришина-Алмазова – несравненной Вере Холодной! - вытянувшись по струнке, объявил посланник, протягивая мне цветы и конверт. Вот тебе на! – в первый момент подумала я, но, собравшись духом, приняла послание и, поблагодарив, отпустила офицера.
Поставив букет цветов в вазу с водой, я с любопытством распечатала конверт.
«Многоуважаемая и почитаемая всеми Вера Васильевна!
Прошу принять от меня, Вашего покорного слуги, этот скромный букет как символ моего к Вам восхищения!
Я также осмелюсь пригласить Вас сегодня на ужин в ресторане гостиницы «Бристоль».
Машина будет подана к Вашим апартаментам в семь часов вечера.
Целую Ваши руки и всегда к Вашим услугам, Алексей Гришин-Алмазов» - прочитала я на белом листе бумаги, вложенном в конверт.
Сильная дрожь пробежала по всему телу. Я посмотрела на часы. Они показывали половину седьмого вечера. До нашей нежданной встречи с генерал-губернатором оставалось меньше часа. Я выругалась про себя, в меру, насколько мне позволяло мое воспитание, но отказаться было нельзя, и я это прекрасно понимала! От этого человека могла зависеть не только моя судьба и судьба моей семьи, но и судьба моих коллег, друзей и всей студии Харитонова. Пока я решила никому не говорить об этой встрече и посмотреть, что будет дальше.
Накинув на вечернее платье шубку, когда-то приобретенную в Москве, я выскочила к входу в павильон студии. Авто уже стояло с включенным двигателем, а водитель расхаживал рядом, покуривая папироску. Увидев меня, он молниеносно выкинул папиросу и поспешил открыть мне дверцу машины. По дороге мы не разговаривали – видимо, водителю были даны строгие указания на этот счет. Мы проезжали заснеженные улицы и замершие дома. Редкие прохожие, закутанные в несуразные одежды, спешили по своим делам. Часто можно было увидеть группки солдат, от которых в морозный воздух поднимался столб синего дыма.
Через двадцать минут мы подъехали к парадному входу гостиницы «Бристоль». Это была роскошная, великолепно оборудованная по высшему классу гостиница. Интересна была и ее история.
Здание «Бристоль» было сооружено по проекту знаменитого архитектора Александра Бернардацци на рубеже XIX-XX веков (1889-1899 гг.) на месте доходного дома с тремя хлебными магазинами, которые принадлежали купцу II-ой гильдии Науму Яковлевичу Юровскому, потомственному почетному гражданину. В оформлении здания использован стиль ренессанс в сочетании с элементами барокко.
Сразу после открытия отель «Бристоль» был признан на тот момент одним из лучших и самых благоустроенных гостиничных домов в Российской империи, так как предоставлял уникальные удобства: электрическое освещение, лифт, телефоны, ванную на каждом этаже, центральное отопление и вышколенную прислугу – все к услугам гостей.
Название отеля позаимствовали у одноименной гостиницы в Австрии («Hotel Bristol», Вена), которая в то время была, любимым местом отдыха одесской знати.
Коммерческая хватка не подвела купца Наума Юровского, решившего построить отель в самом престижном районе города по соседству с Хлебной биржей, и уже с первых дней открытия отель пользовался успехом у приезжающих гостей: и поторговать, и оформить сделку, и отдохнуть, и посетить порт и приход товара – все было рядом.
Задолго до открытия отеля Юровский провел рекламную кампанию, размещая соответствующие объявления в различных изданиях:
«2 ноября с. г. (1899-го) открывается в Одессе, по Пушкинской ул., против здания Биржи, в 5 мин. от бульвара и Городского театра, в 10 мин. от вокзала железной дороги, ГОСТИНИЦА БРИСТОЛЬ, снабженная всеми новейшими приспособлениями и комфортом по образцу лучших гостиниц европейских столиц. Первоклассный ресторан. При ресторане зимний сад. Электрическое освещение. Центральное отопление. Ванные в каждом этаже. Подъемная машина. Телефоны. Номера от 1 руб. 50 коп.».
Проводились рекламные кампании регулярно и после открытия отеля, кроме того, «Бристоль» немедленно издал специальную рекламную почтовую открытку.
Прислугой в отель набирали опытных вышколенных людей, владевших на разговорном уровне французским, немецким, итальянским, идишем и польским языками; метрдотели, шеф-повар, официанты, как правило, также немного говорили по-английски. В «Бристоле», впервые в гостиничной практике Одессы, купили автомобиль и наняли водителей для обслуживания постояльцев.
Запустив и раскрутив великолепный отель, Юровский выгодно продал его своему деловому партнеру, одесскому купцу II-ой гильдии Михаилу Ивановичу Синицыну.
20 февраля 1910-го года известный писатель Иван Бунин писал М.К. Куприной: "Завтра выезжаем в Одессу, где я засяду писать". В Одессе с супругой они ненадолго остановились у известного художника П.А. Нилуса, а затем переехали в "Бристоль". В своем дневнике В.Н. Муромцева-Бунина отметила: «Остановились... в гостинице "Бристоль". Сняли там две комнаты, так что можно было писать». «Пробуду еще некоторое время в Одессе, где хочу окончить вторую часть своей "Деревни"», - пишет сам Бунин. Вот и выходит, что "Деревню" он писал как раз в двухкомнатном номере "Бристоля".
Мой водитель услужливо провел меня до входа в гостиницу. В фойе, медленно прохаживаясь то в одну, то в другую сторону, меня уже поджидал Алексей Николаевич Гришин-Алмазов. Это был хорошо сложенный офицер с высоким открытым лбом и короткой стрижкой. Глаза были темными и очень строгими, даже в чем-то пугающими.
Он увидел меня и сразу поспешил навстречу. Приняв у меня шубу и отдав ее в гардероб, он провел меня в зал ресторана. Алексей Николаевич вел себя, как подобает хорошо воспитанному офицеру, в лучших традициях старой армии.
- Прошу Вас, Вера Васильевна, - отодвигая стул и предлагая сесть за столик, произнес Алексей Николаевич. Я села. Тут же подбежал официант с папочкой, в которой находилось меню, и с белым полотенцем, перекинутым через левую руку.
- Чего изволите, Вера Васильевна? – с улыбкой обратился ко мне генерал-губернатор.
- Я позволил себе заказать для Вас фруктовый крюшон, если мне правильно доложили о Ваших вкусах, - продолжил Алексей Николаевич.
Пытаясь держать себя в руках, я открыла меню ресторана. Надо сказать, что, несмотря на общую разруху и беспорядки, ассортимент блюд здесь был довольно внушительным. Я выбрала овощной салат и свою любимую рыбу под майонезом. Мой собеседник предпочел тушеное мясо и вареный картофель, не забыв и про бутылочку водки.
- Прежде всего, я очень рад познакомиться с Вами лично! – начал разговор Алексей Николаевич, - Вы уж простите старого вояку, что пригласил Вас без предварительного согласования. Как-то все сумбурно получилось. Но времени, знаете ли, времени очень мало, его катастрофически не хватает.
Я сделала вид, что все нормально, и только улыбнулась в ответ. Генерал-губернатор продолжал:
- Я хотел поинтересоваться у Вас лично, как идут дела на студии Харитонова? Что снимаете? Что планируется на будущее? – все таким же мягким голосом задавал вопросы Алексей Николаевич, наливая себе рюмку водки.
Я рассказала ему о том, что мы уже сделали и что делаем сейчас. Немного забежав вперед, поведала и о планах Харитонова и Чардынина. Алексей Николаевич, внимательно выслушав мой небольшой рассказ, улыбнулся и поднял рюмку.
- Замечательно! Жду не дождусь Ваших новых ролей! За Ваше здоровье и процветание! – с этими словами генерал-губернатор опрокинул рюмку водки и начал свой ужин. Через несколько минут он продолжил:
- Если вашей труппе или Вам лично будет что-то необходимо, Вы только скажите! Я постараюсь сделать все, что от меня зависит, а для Вас лично – все, что пожелаете! С этими словами Алексей Николаевич с серьезным видом налил себе еще и тут же выпил.
Я старалась никого ни о чем не просить. Мне вспомнился, наверное, чуть ли не единственный случай, когда я обратилась с просьбой к административному лицу.
В 1910-ом году на экраны вышли фильмы с Астой Нильсен, которая по праву считается первой в мире серьезной кинематографической актрисой. В первую очередь она выделялась своей манерой игры: она не заламывала руки, не закатывала глаза, не гримасничала… По тем временам, она почти не играла, оставаясь на экране предельно естественной. Именно это производило оглушающее впечатление.
Я боготворила Асту Нильсен, ходила на все ее фильмы. Возможно, именно желание походить на своего кумира привело меня летом 1914-го года на кинофабрику "В.Г. Талдыкин и К". Сыграло свою роль и то, что в то время наша семья Левченко переживала не самые лучшие времена, а съемками я могла что-нибудь заработать.Увы, дальше проб тогда дело не пошло. Помешала война.
Владимира Холодного призвали на фронт. С его уходом в моей жизни образовалась пустота. Тревога за мужа и забота о дочерях не могли ее заполнить, и я отправилась в мастерскую "Тимана и Рейнгарда", где снималась "Русская золотая серия". В это время режиссер Владимир Гардин снимал там "Анну Каренину". По моей просьбе он снял меня в двух эпизодах, в которых я сыграла нянечку-итальянку, но в большой роли отказал, не обнаружив у меня никакого таланта. Однако на просмотре материала на меня обратил внимание совладелец мастерской Тиман. Он дал мне рекомендательное письмо к Евгению Францевичу Бауэру, режиссеру-художнику конкурирующей фирмы "Ханжонков и К". Так тачалась моя жизнь в кинематографе.
Я поблагодарила Алексея Николаевича за его предложение. Далее мы разговаривали о моем отношении ко всему происходящему в стране и городе. Как бы вскользь, он задавал вопросы о жизни при большевиках в Москве и моем решении не покидать страну. Я отвечала искренне, ничего не утаивая. Да и зачем? Мой собеседник и так многое знал обо мне и, насколько я поняла, просто решил утвердиться в своих мыслях и провести вечер с известной актрисой.
После ужина и довольно приятной беседы генерал-губернатор лично отвез меня к дому Попудова на Соборной площади. Мама и сестры уже начали волноваться обо мне. На их вопросы я ответила, что задержалась на съемках, не давая лишней «пищи» для дополнительных расспросов и разговоров.

Глава 19
Кружок артистов

Еще в начале осени в Одессе появилась, как говорили творческие люди, некая «отдушина» - кружок артистов. Это заведение было организовано в величественном четырехэтажном здании, расположенном на улице Греческая. Дом этот был построен в 1911-ом году по проекту архитектора Ф.Э. Кюнера. В том же году в здании открылся театр Шварца, где на трех этажах размещался огромный зрительный зал с балконами, вестибюль и фойе. В 1916-ом году новые владельцы театра переименовали его в «Малый театр».
В сентябре этого года в помещении «Малого театра» и открылся «Дом кружка артистов». На первом этаже здания известный исполнитель романсов Юрий Морфесси устроил бар. Наверху располагалось кабаре, где посетители сидели за столиками.
Артисты одесских театров съезжались туда к двенадцати часам ночи и давали концерты… Три этажа были заполнены кутящей публикой. Залы, расписанные странными пятнами, линиями, абстрактными фигурами, гудели от смеха и говора гостей. Над столиками висели причудливые абажуры, в глубине была сделана эстрада, стояло пианино. Концерты шли до рассвета на всех этажах. Хлопали пробки, сновали ловкие официанты, то и дело вспыхивали скандалы. На всех этажах стояли женщины, коротко стриженные, с чубчиком и выведенным к виску локоном. На них были короткие платья из шуршащего шелка и лакированные лодочки. Они курили папиросы через длинные мундштуки, а их подведенные глаза о чем-то молили. Офицеры, русские и иностранные, гости в визитках, потертые личности и неизменно внизу – военный патруль из казаков…
Именно в этом заведении сегодня наш дружный коллектив студии Харитонова и решил отпраздновать наступающее Рождество.
Дмитрий Иванович лично подходил к каждому из актеров, сидящих за столиками, и поздравлял их, желая здоровья и новых успехов на нивах кинематографа. Все-таки, что бы ни говорили о Харитонове, о его скверном и жестком характере, он умел быть и «кнутом» и «пряником». Всегда воздавал по заслугам, но и требовал максимальной отдачи на съемочной площадке.
Мы, отбросив наши проблемы, весело обсуждали последние работы, вспоминая курьезные случаи. Вспомнили также историю нашего прибытия в Одессу. Прошло уже полгода, как я и все мои коллеги оказались в этом залитом солнцем приморском городе.
В конце июня 1918-го года кинорежиссер Петр Иванович Чардынин и московский предприниматель Дмитрий Иванович Харитонов обратились к наркому просвещения Луначарскому с просьбой помочь группе киноработников выехать в Одессу для съемок. Полыхала гражданская война, и Луначарский сообщил об этой просьбе командующему Московским военным округом Николаю Ивановичу Муралову.
Получив мандат, подписанный Луначарским и Мураловым, наша группа отправилась в Одессу. Одесса была своеобразной кинематографической Меккой: южный портовый город, молодой и красочный, где сходятся безбрежное море и безбрежная степь, был почти идеальным кинопавильоном под открытым небом.
Мы со смехом вспомнили выдержки из местных газет, которые писали в то время с долей юмора:
«Любопытное явление наблюдается на центральных улицах Одессы. За изящной молодой женщиной бегают подростки. Озираются и оглядывают ее с ног до головы и взрослые… То идет «королева экрана» Вера Холодная! Вера Холодная в ближайшем будущем выступит в театрах «Гротеск» и «Танго».
В самый разгар празднования ко мне подошел мой знакомый актер Петр Константинович Инсаров. Он любезно поздравил меня с наступающими праздниками и пригласил за соседний столик. За ним уже сидел видный мужчина, довольно приятной французской внешности.
- Вера Васильевна, я хотел бы Вас познакомить со своим другом, очень интересным человеком, маркизом Жоржем де Лафаром, - прошептал он, склонившись над моей головой.
Я не очень любила спонтанные знакомства, хотя считала себя человеком очень общительным. Решив принять предложение Инсарова, я поднялась со своего места и подошла к столику Петра Константиновича. Француз, завидев мое приближение, поднялся со стула и сдержанно улыбнулся. Поцеловав мою руку, он представился.
- Уважаемая Вера Васильевна! Разрешите представиться – маркиз Жорж де Лафар, - с этими словами он поклонился и сел на свое место за столиком.
- Очень приятно и немного неожиданно, - смущенно произнесла я, присаживаясь рядом на любезно пододвинутый Петром Константиновичем стул.
Уже позже я узнала очень много интересного об этом человеке.
Настоящее имя, отчество и фамилия этого человека, практически моего ровесника – Георгий Георгиевич Лафар. Родился он в 1894-ом году в Сестрорецке,во французской семье. Отец Лафара работал инженером-оружейником на Сестрорецком заводе. После революции 1905-го года Георгий поступил учиться в Болоненское училище. Еще до войны он уехал в Париж, там он учился на модельщика и занимался литературной деятельностью. После учебы вернулся в Сестрорецк и работал на оружейном заводе, где работал его отец. Позднее переехал в Санкт-Петербург, где занимал должность в экспедиционной конторе. В 1917-ом году перешел работать во французскую военную миссию генерала Нисселя. После Октябрьской революции, в декабре 1917-го года Лафар стал работать в ВЧК. Занял пост заведующего подотделом по борьбе с банковскими преступлениями. С 21 марта 1918-го года — член ВЧК. Принимал участие в ликвидации московского восстания левых эсеров в 1918-ом году. Вёл допросы французских офицеров, задержанных чекистами по так называемому «Делу Локкарта».
- Вера Васильевна, - продолжил новый знакомый, - давно, еще будучи в Петербурге, я хотел с Вами познакомиться поближе. Мне льстят не только Ваши проникновенные героини на экране, но и Ваша гражданская позиция. Мало кто сейчас решится остаться в России, да еще и призывать к этому поступку остальных! Это – настоящий подвиг! – с этими словами Георгий Георгиевич поднял бокал с шампанским и надпил из него пару глотков. Я сделала вид, что присоединяюсь к его словам, надпив немного из своего бокала.
- Ну что Вы, Жорж, на моем месте так поступил бы каждый честный человек, болеющий за судьбу своей родины, - ответила я Лафару официальным тоном.
Жорж усмехнулся и покачал головой.
- Это хорошо, Вера Васильевна! Я думаю, что мы с Вами еще сработаемся! – подчеркнул Лафар.
Весь вечер после этого знакомства я ломала себе голову – о чем говорил этот самый Жорж? Что он имел в виду, когда сказал: «Мы с Вами еще сработаемся»?
Наступило Рождество! Здесь, в Одессе, его отмечали, как и раньше – 25 декабря, несмотря на то, что еще в начале этого года большевики ввели так называемый «новый календарный стиль», перенеся этот праздник на 7 января. Еще вчера утром рабочие нашей студии привезли маме большую ель, а девочки нарядили ее бумажными игрушками собственного изготовления и конфетами из ближайшего кондитерского магазина. В морозном воздухе пахло праздником – праздником, которого так не хватало всем уставшим, измучившимся людям.

Глава 20
1919-ый

Наступил новый 1919-ый год!
Дмитрий Иванович Харитонов составил план работы на ближайшие два месяца. Скажем так, планы были, как всегда, масштабными! Они вместе с Петром Чардыниным задались целью снять за этот срок как минимум четыре фильма. По их грандиозному плану, нам предстояла работа над картинами: «Цыганка Аза», «Песнь Персии», «В тисках любви» и «Красная заря». Таким образом, на подготовку и съемку одного фильма должно было уходить не более двух недель. Нашему коллективу было не привыкать к такому темпоритму работы, который означал двенадцатичасовой рабочий день со всеми последствиями. Дмитрий Иванович спешил. Спешил максимально больше сделать, пока хоть как-то позволяла политическая и экономическая обстановка в городе. С пленкой, особенно на тиражирование картин, оставалась жуткая проблема, но Харитонов был прав в одном – если фильм снят, то тираж можно было сделать при любых благоприятных условиях. Пока таких условий не предвиделось.
13 января 1919-го года в Одессе расположился штаб французской десантной дивизии. Её командир, генерал д’Ансельм, потребовал от украинских войск разблокировать район вокруг Одессы и отойти на линию Тирасполь-Бирзула-Вознесенск-Николаев-Херсон.
В конце января - начале февраля 1919-го года войска Антанты взяли под свой контроль Херсон и Николаев. Генерал д’Ансельм издал приказ, в котором объявил: «Франция и союзники пришли в Россию, чтобы дать возможность всем факторам доброй воли и патриотизма восстановить порядок в крае».
Французские военные представители пытались разобраться в сложном конгломерате местных политических группировок и не допускать единоличного укрепления какой-либо из них. Однако они не скрывали и своей антибольшевистской предвзятости и приверженности идее сохранения «единой и неделимой России».
Положение усугубляли и сильные морозы, пришедшие в Одессу этой зимой. В студии Харитонов еще мог бороться с холодами, а вот в домах и квартирах с этим было очень трудно. Но мы выживаем и работаем и, мало того, успеваем в редкие выходные дни или по вечерам после съемок посещать «Дом кружка артистов». Общение для нас стало не менее насущным, чем тепло и хлеб!
В один из таких вечеров, свободных от ежедневного конвейера в студии, я посетила наш Кружок артистов. Сегодня людей было не так много, как обычно, и я почувствовала спокойствие и умиротворение. Надо было отдохнуть от работы и дома, от проблем, которых становилось все больше и больше.
Через несколько минут после моего прихода, в соседнем с моим кабинете появился и сам господин Фрейденберг. Анри Фрейденберг был довольно симпатичным и очень влиятельным человеком в Одессе. Говорили, что этот французский еврей родился вовсе не в Париже, как он об этом заявлял, а в Одессе, а уже после попал во Францию, где и начал свою военную карьеру. Я мельком вспомнила наше с ним первое знакомство.
Анри вовсю увлекался хорошенькими актрисами и стал часто наведываться на крупнейшую кинофабрику Одессы «Мирограф», где свел близкое знакомство с Харитоновым и с известным актером Петром Инсаровым. Вместе их видели в кабаре и на театральных премьерах. Устройство торжественного концерта в Оперном театре в честь прибытия французов в Одессу было идеей Фрейденберга, хотя генерал д’Ансельм встретил эту идею в штыки. Но Анри быстро сумел объяснить, что парадным, торжественным мероприятием они покажут всему миру, как радостно Одесса встречает французских союзников, как демократично ведут себя французы и как счастливы горожане избавиться от гнета петлюровцев и большевиков. Так как бывший одессит умел настоять на своем, генералу д’Ансельму не оставалось ничего, кроме как смириться. И сидеть в ложе театра с надутым видом, служа живой декорацией могущества Анри Фрейденберга, лихо завертевшего властью в Одессе.
Поскольку с организацией вызвался помочь Дмитрий Харитонов, концерт получился блестящим. В первом отделении пела прима мировых оперных театров Лидия Липковская, специально для этого прибывшая в Одессу из Венской оперы, а во втором отделении концерта принимали участие актеры кино — Петр Инсаров и я. Наше появление на сцене публика всегда ждала с нетерпением.
Анри Фрейденберг был в штатском. В петлице его элегантного вечернего костюма пламенела ярко-алая роза, отчетливо выделяющаяся на черном фоне, и эта несколько женская деталь туалета придавала всему его облику некую пикантность. И, сидя в ложе вместе с генералом д’Ансельмом, он ловил на себе томные или заигрывающие взгляды женщин большей половины зала. Эти взгляды были вызваны не только его внешностью, но и тем неуловимым флером, который придает человеку безграничная власть.
Анри был богат, молод и красив, обладал самой серьезной, самой значительной в городе властью. Казалось, чего еще желать человеку, наделенному судьбой таким рядом достоинств и наград? А между тем лицо его было скучным — несмотря на привычную оживленность взгляда. И томные взгляды красавиц оставляли его равнодушным.
Секрет апатии был прост: Анри был пресыщен жизнью и ее удовольствиями, для него больше не было новых ощущений, и все вдруг стало откровенно ненавистным и скучным, когда все в городе начали открыто пресмыкаться перед ним. А к завоеванию красавиц не нужно было прилагать никаких усилий — они и так откровенно были готовы на все.
Посылая улыбки чиновникам и знати, Фрейденберг откровенно скучал на устроенном им же самим концерте.
На сцене тем временем в сопровождении хора артистов одесской оперы пела прима Лидия Липковская, мощный и чистый голос которой разливался под сводами великолепного театра.
Отдавая дань традиции, по которой власть всегда приветствовала артистов, Анри встречал Липковскую в здании французского штаба, где от имени генерала д’Ансельма преподнес огромный букет роз и колье с рубинами, бриллиантами и сапфирами — драгоценные камни повторяли цвета французского флага.
Прима немилосердно строила глазки красавцу-французу, однако Фрейденберг был холоден и официален. Перезревшая дамочка была не в его вкусе, к тому же его раздражал ее напор. Но тем не менее певица сразу же надела колье и прямо в нем прибыла в театр, где ее восторженно встречали одесские артисты, вручившие ей множество цветов и золотой музыкальный ключ с миниатюрной копией Одесского оперного театра — созданный на заказ лучшими ювелирами города драгоценный памятный знак. Липковская была в восторге. Концерт шел без сучка и задоринки, а Анри Фрейденберг, от скуки, с нетерпением ожидал, когда закончится этот кошмар.
«Кошмар» закончился нашим выступлением. Анри явно был удовлетворен нами, и остатки его скуки испарились сами собой. После нашего выступления он осторожно постучался в мою гримерку, и, прежде чем в дверях показалась его голова, я увидела огромный букет белых цветов.
После этого моего случайного знакомства с Анри Фрейденбергом, он часто навещал меня во время работы на площадке и даже помог Харитонову с доставкой дров и угля для отопления павильонов.
- Я не могу позволить, чтобы моя любимая актриса мерзла на работе! – заявил он Дмитрию Ивановичу. Тот был в восторге!
Анри проследовал в свой кабинет, а через мгновение к нему присоединились еще два французских офицера. Им явно было не до общения со мной.
Очень хорошо, – подумала я, спокойно допивая свой горячий чай с долькой лимона.

Глава 21
Реквием по другу

Сегодня я потеряла друга!
Какая нелепая смерть! Витольд – наша «душка», Витольд Полонский – отравился недоброкачественными продуктами. Врачи, вызванные для оказания помощи, не успели доехать вовремя, а приехав – констатировали смерть от пищевого отравления.
Стоя на старом одесском кладбище, в окружении друзей и коллег Витольда, я вспомнила всю его биографию и нашу с ним совместную работу.
Отец Витольда, дворянин Могилевской губернии Альфонс Полонский, принимал участие в польском восстании 1863-1964 гг. Восстание было жестоко подавлено, а Полонский был лишен дворянства и имущества и этапирован в Сибирь. Здесь у него родились двое сыновей – Витольд и Игнатий. Позже, после помилования, семья перебралась в Петербург, где Витольд поступил в Царскосельскую гимназию.
Он был не только учеником, но и пансионером, то есть постоянно жил при гимназии.Наставником класса, в котором училсяВитольд, был сам директор Иннокентий Федорович Анненский – выдающийся поэт, критик, ученый-эллинист. В те годы силами учеников и преподавателей на сцене Городовой ратуши и в стенах гимназии ставились спектакли, проводились музыкальные вечера и концерты. Быть может, именно участие в этих спектаклях пробудило у Витольда интерес к театру.
После окончания курса гимназии в 1901-ом году, Витольд выбирает путь актера и поступает на драматические курсы Московского театрального училища. Окончив курсы, в 1907-ом году он был принят в прославленную труппу Малого театра, где с успехом играл до 1916-го.
В начале 1910-х годов в России входит в моду синематограф. Движущиеся картинки, изображавшие, в основном, великосветскую жизнь с прекрасными женщинами и коварными обольстителями притягивали все больше и больше зрителей. Красавец-мужчина Витольд Полонский, ставший к тому времени популярным актером театра, как нельзя более подходил на роли героев-любовников.
В 1915-ом году его приглашают сниматься в кино, в ведущую российскую фирму Александра Алексеевича Ханжонкова, у которого работали замечательные режиссеры: П. Чардынин и Е. Бауэр, снимались актеры, ставшие уже при жизни легендами кино:Иван Мозжухин, Осип Рунич, балерина Вера Каралли. Там уже работала и я. Дебютной ролью Полонского в кино стал образ князя Андрея Болконского в фильме «Наташа Ростова». В течение этого года выходят еще пять фильмов с его участием: «Братья Борис и Глеб» (Борис), «Ирина Кирсанова» (Борис), «Песнь торжествующей любви» (Евгений), «После смерти» (Андрей Багров), «Тени Греха» (Владислав Зарицкий). В короткий срок Полонский становится звездой российского кинематографа, одним из самых популярных актеров дореволюционного кино.
Я вспомнила одну из рецензий того времени: «Полонский своей благородной и красивой позой заставил поверить в возможность любви с первого взгляда». Кинопресса советовала «подслащивать» фильмы «душкой Полонским».
Фирма Ханжонкова процветала, ее годовая прибыль к началу войны превышала 150 000 рублей, выходил его журнал "Вестник кинематографии", а открытый им в 1913-ом году кинотеатр на Триумфальной площади считался самым престижным и посещаемым в Москве. В фирме работали Ф.Ф. Комиссаржевский, В.Э. Мейерхольд, Г.А. Казаченко, Луи Форестье, дочери Шаляпина...
Но после начала войны Ханжонков становится уязвимым для конкурентов. Один за другим его покидают ведущие режиссеры: Михин, Старевич, Чардынин. Конкуренты Алексея Александровича делали ставки на "звезд", предлагая им баснословные гонорары. А Ханжонков ни в какую не соглашался повысить жалованье ведущим актерам. В итоге мы с Витольдом тоже ушли в фирму Д. Харитонова.
В начале 1917-го года выходит на экраны один из лучших фильмов Харитонова с нашим участием – "У камина", по мотивам популярного романса. Трагический фильм о разбитой богатым любовником семье заканчивается смертью главной героини в моем исполнении.
А теперь вот – Одесса… съемки… смерть. Смерть не на экране, а в реальной жизни. И эту пленку уже нельзя отмотать назад и прокрутить еще раз. Увы!
На кладбище собралось много людей: тех, кто знал, любил и уважал Полонского как человека и актера. Пришли и зрители – те, ради которых Витольд отдавал всего себя на площадке, ради которых не спал по ночам, готовясь к съемкам. Они принесли с собой цветы и слезы!
Дмитрий Иванович, умничка наш, организовал похороны Полонского, как подобает «королю экрана». Гроб с телом усопшего, усыпанный белыми цветами, был помещен в склеп с мраморной табличкой. Перед этим люди, собравшиеся у гроба, произнесли последние слова прощания. Я посчитала своим долгом сказать несколько слов в память об ушедшем друге:
- Мой дорогой Витольд! Мы столько раз умирали на экране, что теперь смерть нам нестрашна. Ты останешься в нашей памяти как человек, отец, любимый муж, мой друг и коллега. Ты останешься в веках как актер кино – вечного искусства, а значит, твое творчество – бессмертно! Я всегда буду помнить о тебе!
Слезы душили и сдавливали горло, но я успела сказать то, что очень хотела, то, чего требовала моя душа.
После прощальной церемонии все разошлись, а мы с коллегами уединились в студии, чтобы помянуть нашего друга и великого актера.
Дмитрий Иванович, наливая нам поминальные сто грамм, признался, что за несколько месяцев до смерти Витольд планировал выехать в США. В Голливуд, где ему предлагали солидный Контракт. Будто бы, он даже подписал этот Контракт, но все держал в тайне. Выехать он должен был со всей своей семьей – супругой Ольгой Гладковой и десятилетней дочерью Вероникой.
Наш вечер памяти Полонского постепенно перерос в вечер воспоминаний о тех годах, когда все только начиналось. Мы вспоминали о том, как и кем, снималось первое отечественное кино. Петр Иванович Чардынин вспомнил рассказ нашего бывшего «хозяина», кинопромышленника А.Ханжонкова, о том, кто и как попадал в кино на заре его существования:
«Роли были распределены без особых затруднений, но на роль Черномора никак не удавалось найти подходящего исполнителя, пока не обратили внимания на нашего телефониста при фабрике. Он, несмотря на свой почтенный возраст, был необыкновенно малого роста. О лучшем Черноморе нельзя было и мечтать. Но этот карлик, ознакомившийся с ролью злого волшебника, категорически отказался изображать такую «гнусную роль». Его нельзя было ни уговорить, ни соблазнить гонораром. Однако, когда ему пообещали постоянную синюю форму с золотыми пуговицами, телефонист не устоял и позволил себя «опозорить» наклейкой бесконечно длинной бороды».
Эти рассказы и воспоминания хоть немного разряжали обстановку, вызывая улыбки на лицах моих коллег.
За окнами студии шел снег, белым покрывалом ложась на землю. Пусть этот снег укроет тебя от холода такой короткой человеческой памяти, мой друг!

Глава 22
Жизнь продолжается!

Я очень люблю жизнь, во всех ее проявлениях, люблю, несмотря на все ее трудности, на все проблемы! Немного отойдя от нашего общего горя, мы снова взялись за работу.
Кроме запланированных фильмов, надо было срочно доснимать «Даму с камелиями». Из-за моей простуды в ноябре мы существенно отставали от графика. Тогда съемки были отложены на три недели. Снимали только несущественные сцены, в которых я не участвовала. Я сильно похудела из-за болезни и, когда пошла на поправку, понадобилось усиленное питание, чтобы вернуться в форму.
Сыграть роль Маргариты Готье было моей давней мечтой. Еще с гимназических времен, когда и речи не было о кино, я мечтала сыграть страдалицу-куртизанку на сцене, хотя бы в любительской постановке. Перед началом съемок я волновалась больше обычного и репетировала дольше обычного, даже окружающие начали замечать, как я побледнела и осунулась. Маргарита Готье умирала от чахотки и неправедной жизни, осложненной еще и любовью.
День за днем, по десять, а то и двенадцать часов, в павильонах Харитонова шли съемки. Меня опять начали звать участвовать в благотворительных спектаклях, сборы от которых шли в пользу Одесского отдела Всероссийского союза увечных воинов, безработных москвичей, находившихся в Одессе, безработных артистов Одесского городского театра, на оказание первой помощи военнопленным, в пользу семей павших воинов…
На семью практически времени не оставалось. Слава Богу, мама успевала заботиться о сестрах и доченьке, да и Надежда устроилась подрабатывать в один из местных военных госпиталей. Нам стало немного легче.
Параллельно с досъемками началась работа над картиной «Песнь Персии». Я уговорила Харитонова и Чардынина взять на роль танцовщицы во дворце Султана свою сестру Софью. Эта была ее первая роль в кино! К этому времени Соня уже прекрасно танцевала и планировала поступить в труппу Одесского оперного театра. Я же играла роль прекрасной пленницы Султана.
Почему именно персидские мотивы? Кинематограф как нельзя лучше отражал настроения публики. А люди, уставшие от реальности в собственной стране, стремились к чему-то прекрасному и экзотическому.
Сегодня, еще до съемок, к нам в студию приехали фотографы – местные мастера светописи. Их задачей было снять меня в восточном костюме для рекламных фотографий и открыток. Каждый из фотографов придумывал свою композицию с элементами интерьера дворца и видами из окон, но лучше всего получились фотографии, снятые на обычном однотонном фоне. В результате рекламные фотографии удались!
Мой совершенно сумасшедший график заставил меня переехать от мамы в гостиницу. Еще при первом посещении мне очень понравились апартаменты «Бристоль», правда, в эту очень холодную зиму вся роскошь отеля казалась безрадостной и неуместной. Номер, куда мы перебрались с сестрой Софьей, был одним из лучших – просторный, с мраморной ванной и огромным венецианским окном. Завтракали и обедали мы в ресторане гостиницы, где когда-то мы познакомились с генерал-губернатором Одессы.
Алексей Николаевич Гришин-Алмазов иногда захаживал к нам, угощая ужином и стараясь как-то угодить. Он многое рассказал о себе и своих подвигах во время наших встреч.
Оказывается, он родился 24 ноября 1880-го года в Тамбове.Родители его – коллежский секретарь Николай Алексеевич и Надежда Александровна Гришины – были небогатые дворяне. Семья привила ему религиозное, даже набожное воспитание. При любых самых трудных обстоятельствах Алексей Николаевич неуклонно следовал обычаям Православной Церкви, набожно говел.
С детства он избрал себе чисто военную карьеру, поступив в Воронежский кадетский корпус, надев на себя черный кадетский мундирчик с золотыми пуговицами и белыми погончиками с вензелем великого князя Михаила Павловича. В 1899-ом году, по окончании корпуса, он поступил в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге, которое окончил в 1902-ом году и был произведен в подпоручики.
Начавшаяся вскоре русско-японская война была первым испытанием для молодого артиллерийского офицера. С 3 августа 1904-го года по 10 ноября 1905-го он участвует в боевых действиях на территории Маньчжурии, в том числе и в крупном сражении под Ляояном. После окончания войны – опять лямка артиллерийского офицера, которую он тянул в частях Восточно-Сибирского и Приамурского военных округов. На протяжении шести лет он возглавлял команду разведчиков и учебную команду. В это время он много путешествовал, главным образом, по Амурской области и Уссурийскому краю.
Девять лет мирной жизни – и снова война, Первая мировая. Вскоре после ее начала Алексей Николаевич Гришин прибывает на Восточный фронт в составе 5-го Сибирского стрелкового корпуса. Корпус располагался в районе ст. Барановичи, Червонный Бор, на территории нынешней Белоруссии. Первоначально он возглавлял службу связи, был адъютантом командира корпуса. После производства в апреле 1915-го года в капитаны становится командиром батареи в 35-м артиллерийском мортирном дивизионе, затем возглавляет и сам дивизион, входивший в состав ударных частей. Участвует во многих наступательных и оборонительных операциях.
За время войны был награжден многими медалями, а также орденами: Св. Анны 4-й степени с надписью "За храбрость", Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Св. Анны 3-й степени, Св. Станислава 2-й степени с мечами. Уже в 1917-ом году, при Временном правительстве, его награждают Георгиевским крестом за личную храбрость. К моменту ликвидации Русской армии Алексей Гришин имел чин подполковника.
В активную политическую жизнь А.Н. Гришин включился в 1917-ом году. По секрету он рассказал мне, что после Февральской революции был близок к партии эсеров (социалистов-революционеров) и поддерживал Временное правительство. Октябрьский переворот Алексей Николаевич не принял сразу же. Будучи в составе действующей армии, за сопротивление большевизму в ноябре 1917-го года он был арестован и ненадолго заключен в тюрьму, а затем в административном порядке уволен из разлагающейся армии.
В самом конце 1917-го года он появляется на Дону, где тогда создавалась Добровольческая армия во главе с генералами М.В. Алексеевым и Л.Г. Корниловым.
После множества приключений, этот сверхактивный человек попадает в Одессу, где он был назначен на должность генерал-губернатора.
Очень интересно описывает происходящее в то время ближайший сподвижник Гришина-Алмазова по Одессе В.В. Шульгин:
«За несколько дней до того как Гришин-Алмазов стал диктатором в Одессе, небольшие отряды Добровольческой армии севернее Одессы были разбиты большевиками. Они бежали, в Одесском порту захватили корабль «Саратов» и собирались уходить в Крым. К этим саратовцам явился новоиспеченный диктатор и сказал:
- Я назначен консулом Энно и представителем Деникина в Одессе Шульгиным главным начальником военных отрядов Добровольческой армии. Потрудитесь мне повиноваться.
Тут для меня впервые обозначилась магическая повелительная сила у Гришина-Алмазова. Повелевать – это дар Божий. Саратовцы подчинились. Диктатор в течение нескольких дней учил их, как простых солдат, умению повиноваться. Отшлифовав их таким образом, он бросил их в бой.
Против кого? Против большевиков, украинцев и примыкавших к ним, которые захватили Одессу и, в частности, "французскую зону", примыкавшую к гостинице, где жил консул Энно.
Саратовцы дрались прекрасно, но были малочисленны. К концу дня Гришин-Алмазов пришел ко мне:
- Формально мы победили, но потери есть. Если мы продержимся ночь, за завтрашний день я ручаюсь.
В это время явился адъютант Гришина-Алмазова, который был при нем неотлучно, кроме времени, когда сидел на гауптвахте.
- Ваше превосходительство, там один офицер, очень взволнованный, добивается увидеть вас немедленно.
- Просите.
Вошел офицер, действительно, совершенно, как у нас говорят, "расхристанный". Он махал руками в воздухе, поддерживая "расхристанные" слова.
- Ваше превосходительство! Мы окружены со всех сторон. Противник дал нам для сдачи 10 минут.
Гришин-Алмазов холодно смотрел на взволнованного офицера. И сказал спокойно:
- Отчего вы так волнуетесь, поручик?
И вслед за этим загремел:
- Что это, доклад или истерика? Потрудитесь прийти в себя!
Это подействовало. Руки и ноги поручика успокоились, и он повторил уже без истерики то, что сказал раньше.
И Гришин-Алмазов успокоился и сказал:
- Вы говорите, что окружены со всех сторон. Но как же вы прорвались? Вот что. Возвращайтесь к пославшему вас полковнику и скажите вашему начальнику: "Генерал Гришин-Алмазов, выслушав, что противник дал вам для сдачи 10 минут, приказал: дать противнику для сдачи 5 минут".
- Ваше превосходительство!
- Ступайте.
Поручик повернулся по-военному и пошел.
Я повторил вроде поручика:
- И что вы делаете, Алексей Николаевич?
Он ответил:
- Другого я ничего не мог сделать. У меня нет ни одного человека в резерве, кроме моего адъютанта. Я послал им порцию дерзости. Я хорошо изучил психику гражданской войны. "Дерзким" Бог помогает.
После некоторой паузы он повторил:
- Формально мы победили, если мы продержимся ночь, за утро я ручаюсь. А теперь пишите.
- Что?
- Приказ №1.
- И что писать в этом приказе?
- Я поставил себя в полное подчинение генералу Деникину. Я умею не только приказывать, но и повиноваться. Пишите так, как написал бы Деникин, если бы он был здесь. Заявляю вам, что отныне вы моя "деникинская совесть". Ухожу, чтобы вам не мешать.
Он ушел, я стал писать приказ № 1. Не думаю, чтобы Деникин так написал. Приказы того времени и в таких обстоятельствах обыкновенно начинались словами: "запрещается". Я, ощутив в себе тоже какую-то порцию дерзости, написал: "разрешается". Разрешается ходить по улицам днем и ночью. Когда возвратившийся Гришин-Алмазов прочел это, он посмотрел на меня вопросительно. Я сказал: "Это звучит гордо". Но ни один разумный человек не будет гулять по Одессе ночью - убьют и ограбят.
- Ну хорошо, дальше.
- Разрешается днем устраивать общественные собрания, где будут обсуждаться гражданами все важные дела, но в закрытых помещениях. Публичные митинги запрещены.
Гришин-Алмазов сказал:
- Наконец, Вы что-то запретили.
- Дальше опять будет либеральная политика. "Печать свободна".Да они бог знает что будут писать.
- Не будут. Будут бояться. Назначьте несколько дельных офицеров в качестве необязательных цензоров. И они будут очень рады.
В это время обсуждение приказа № 1 было прервано. Явился адъютант Гришина-Алмазова.
- Разрешите доложить.
- Докладывайте.
- По телефону звонят, что противник, которому было дано 5 минут для сдачи, сдался.
Надо было увидеть лицо адъютанта. Он смотрел на своего генерала, как на чудо. И в нем действительно было что-то чудесное. Он сказал радостно, но спокойно:
- Я хорошо изучил психику гражданской войны».

Кроме Алексея Николаевича, в число моих постоянных поклонников, попал и господин Фрейденберг. Каждое утро я получала от него цветы, и мы частенько встречались в кабинете Кружка артистов, разговаривая об искусстве. В отличие от Гришина-Алмазова, он старался не говорить о политике. Меня это устраивало. Я и так, насколько это было возможно, была посвящена в то, что происходило вокруг! Жизнь продолжается!

Глава 23
Искусство требует жертв!

С каждым прожитым днем становилось все сложнее и сложнее работать и хоть как-то поддерживать существование. Мы с Софьей по утрам грелись горячим чаем, обнимая нагретые стаканы замерзшими руками. Я не хотела просить своих высокопоставленных друзей помочь нам с топливом, выделяя себя из тысяч таких же, как я, людей. Одна страна – одни проблемы на всех.
В студии Харитонова было немного теплее, что еще позволяло снимать фильмы. Мы закончили работу над «Цыганкой Азой» – картиной, снятой по пьесе Старицкого. Обработали все негативы и положили их в металлические коробки до лучших времен. Пленки для тиражирования последних лент уже не было. Дмитрий Иванович начал серьезно подумывать о переезде за границу и еще несколько раз предлагал мне поехать с ним. Я опять отказалась.
Сегодня с самого раннего утра завывает вьюга. Кажется, что этому снегу нет ни конца ни края. И именно сегодня меня пригласили выступить на благотворительном концерте в пользу фонда театральных художников Одессы. Этот концерт должен был состояться в театральном зале литературно-артистического общества. У меня был запланирован один номер, состоящий из одноактной пьесы. Выпивая очередной стакан чая, я постаралась проиграть в голове свою маленькую роль. Давалось это тяжело. Было холодно и неуютно. За огромным окном продолжал идти снег, сбивая меня с мыслей.
Извозчик уже поджидал меня у входа в гостиницу. Лошадь с нетерпением переминалась с ноги на ногу, периодически фырча и пуская белые клубы пара. Закутавшись с ног до головы, я села в сани, и мы поехали к зданию, в котором должно было состояться мое выступление.
Я явно чувствовала себя нехорошо. Что-то происходило со мной. Необъяснимая тревога усиливалась головной болью, которая била в виски, не давая мне сосредоточиться на происходящем.
Зал литературно-артистического общества был полон зрителей. Сейчас здесь будут выступать актеры и актрисы, певцы и поэты. Все мы стремились помочь нуждающимся, хотя сами находились не в лучшем положении. Искусство непобедимо, оно – вечно, и оно требует жертв!
Я сидела в холодной гримерке, готовясь к своему выступлению. Боль и озноб нарастали. Я старалась взять себя в руки, но уже понимала, что заболеваю. Моя многочасовая работа у Харитонова и эта «вечная мерзлота» начали сказываться на моем самочувствии. Вошел управляющий концертом.
- Дорогая Вера Васильевна, Вы готовы? – пытаясь выразить свои нежные чувства ко мне, спросил он.
Не дожидаясь моего ответа, он как-то переменился в лице. Его улыбка моментально сошла с лица и сменилась на испуг.
- Вы себя нормально чувствуете? – продолжал расспрашивать управляющий.
Я посмотрела на него. Наверное, вид у меня был совсем бледный, и я напугала его еще больше:
- Александр Ильич, - обратилась я к управляющему, - если возможно, поставьте мое выступление первым. Я бы отела поскорее уехать домой!
- Конечно, конечно, - всполошился пожилой администратор, - сейчас все организуем!
Театральный зал, в котором проходил концерт, совершенно не отапливался. Зрители сидели в пальто, шинелях и шубах. Некоторые из них даже не снимали головных уборов. Мы же, артисты, выходили выступать в легких костюмах и платьях, соответственно образам своих героев.
После выступления, под бурные аплодисменты я, быстро переодевшись и согревшись горячим чаем, покинула концерт и вернулась в гостиницу. По дороге назад я смотрела на засыпанные старенькие улицы Одессы, на промерзшие фасады причудливых домов, на несчастных прохожих, пытающихся добраться домой, волоча за собой санки с какими-то пожитками. Грусть, тяжелая грусть за всех нас навалилась на меня со всей своей страшной, убивающей силой. Я перестала чувствовать боль, и только жар, откуда-то изнутри, нарастал с каждым мгновением, вводя меня в состояние полной абстракции.
Софья выскочила из гостиницы с двумя служащими. Они подхватили меня с саней и повели внутрь здания. Сестра о чем-то спрашивала меня, что-то говорила. Я не понимала, что она хочет мне сказать. Тяжелая темнота поднялась откуда-то снизу и заволокла мой взор…
Как же тяжело открывать глаза. Вокруг меня – сестры и мама. Я попыталась осмотреться. Мебель в гостиной говорила о том, что я в квартире на Соборной. Как я попала сюда? Когда? Сколько времени провела в черной, безмолвной бездне? Все эти вопросы крутились у меня в голове, не находя ответа.
- Лежи спокойно, милая, - ласково прошептала мама.
Ах, мама, мама. Сколько же бед ты пережила вмести со мной. Сколько же ты настрадалась! Из-за постоянной занятости я не успевала уделить тебе должного внимания. А дети? Мои дети! Женечка росла с мамой и сестрами, пока я отдавалась иллюзорному искусству, а моя маленькая Нонночка вообще осталась без моего внимания, пытаясь выжить в Москве с Володей. Боже, как же тяжело, как же больно!

Глава 24
Смерть - еще не конец! Часть первая

Мелкий, колючий снег безбожно слепил глаза. Ванька, шаг за шагом, продвигался через сугробы, таща за собой промерзшую ветку какого-то дерева. Мокрые варежки давно прилипли к ее коре, но ноги, обутые в старенькие отцовские валенки, разгребая снежные заносы, упорно продолжали направлять юношу к его цели. Впереди виднелись огоньки костров, разложенных по всей Соборной площади. Возле этих костров, пританцовывая на месте, грелись люди – люди разного возраста и профессий: гимназисты и студенты, рабочие и моряки, солдаты и офицеры. Жуткое, зловещее зрелище представляла собой ночью эта площадь. Иногда откуда-то из толпы слышались крики:
- Господа! Бюллетень еще не вывесили?
- Нет, будто бы! - кто-то отвечал в ответ.
…Черная мгла постепенно сменилась белой дымкой. Через нее, эхом, слышались обрывки разговоров чьих-то голосов…
…Я снова погружаюсь в сон. Клубы белого тумана окрашиваются в красный цвет, а через него смутно начинают проявляться очертания большого зала. Блеск полированного паркета, зеркала и одиноко танцующая девочка, одетая в белое платье балерины. Она кружится в танце. Больше никого нет, вообще никого – она одна. По всему телу проходит сильная дрожь: я не вижу отражения танцующей балерины в зеркалах… Мама,.. почему я не вижу мамы?..
…Ночь прошла без сна. Еще вчера госпожа Левченко пригласила меня к Верочке. Наша милая девочка серьезно заболела. В квартире дома Папудова собрались все мои коллеги-врачи, господа Коровицкий, Бурда, Тальпин, Зильберберг. Мы пришли к выводу, что это «испанка».
Профессор прошел на кухню и налил в стакан кипятка из только что закипевшего чайника. Как бы разговаривая сам с собой, он медленно произнес:
- «Испанка»... Какая там «испанка»? Вспышек этой болезни я не наблюдал уже с ноября. Воспаление легких – да, однозначно!
Сделав пару глотков горячего чая, доктор Усков задумчиво посмотрел в окно. Светало. Ночь никак не хотела отпускать город, взбудораженный известием о болезни «королевы экрана», но уже через час лечащий врач Веры Холодной спешил к ней, подгоняя извозчика.
- Матушка! Растирайте камфорой и почаще меняйте компрессы! – давал указания профессор Усков. - Пока мы больше ничего сделать не можем!
Мама внимательно слушала доктора, вытирая слезы и кивая головой.
…Большой зал исчез, исчезла и девочка-балерина, которая напоминала меня в далеком детстве. Опять – белые облака и полет, молчаливый полет через них…
…Очередное облако рассеялось, и я вижу горящий огонь в нашем с Володенькой камине. Дрова жарко полыхают, освещая маленькую, уютно обставленную спальню. На большой деревянной кровати с резными набалдашниками лежат двое – молодой мужчина и совсем юная девушка. Они что-то шепчут друг другу, делясь улыбками и поцелуями… Да, это я и Володя!.. Куда все уходит? И опять тьма…
Ванька сделал свое дело и теперь, присев возле большого раскидистого дерева, пил кипяток. Ребята-студенты, его друзья, вскипятили воду в котелке, здесь же, на костре, оберегаемом их заводилой.
- Вань! Ничего еще не слышно? Как она там? – громко спросил Ваню его старый друг, с которым они с самого детства бегали по одесским дворикам, мелькая босыми пятками.
- Врача недавно привезли. Пока не выходил. Поговаривают, что лежит в бреду. Утром ее режиссер и хозяин студии проведывали, так она их и вовсе не узнала, - ответил Ванька, вставая и направляясь к котелку.
- А я нам сухарей принес, да сахара у кондитера выцыганил. Дал в долг. Я сказал, что мы потом отдадим.
Красное от мороза лицо Вани явно повеселело.
- Вот теперь можно и сладкого кипяточка выпить. Заварки бы у кого раздобыть, - весело произнес Ванька.
…Тьма отступила. Что-то холодное окутало мое сознание. Стало спокойно и приятно. Все вокруг окрасилось в синий цвет. Я пытаюсь уцепиться взглядом за какие-нибудь очертания предметов или людей, но ничего не вижу…
Вдруг слышу чей-то голос. Откуда-то, из далекого прошлого, он зовет меня по имени:
- Верочка, Верочка! Как Вы себя чувствуете? Верочка!
Кто это? Я не могу вспомнить… Вокруг – синий туман и… красный цветок… цветок на моем стареньком черном платье. Я иду по московским улицам проситься сняться в кинематографе. Прохожие не обращают на меня внимания. Я пока не актриса, не знаменитая актриса, я простая московская девушка…
…Все залито ярким белым светом – это софиты на съемочной площадке. Меня обступают знакомые лица. Сквозь актеров и актрис проходит мой друг. Я узнаю его – это Евгений Бауэр. Он приближается ко мне с улыбкой и нежным взглядом. Какие у него глаза – большие и голубые… Разве у него были голубые глаза? Не помню. Он ушел от нас так рано. В 1917-ом его не стало. Я вижу его как живого. Он улыбается и зовет меня за собой. Идти?..
Екатерина Сергеевна дрожащей рукой открыла графин с водкой. Обычно она очень редко предлагала гостям этот напиток, но эта ситуация была исключением. Дмитрий Иванович, поблагодарив, налил полную рюмку себе и Чардынину.
- Петр Иванович, за здравие! За скорейшее выздоровление нашей любимой Верочки! – с этими словами, проглотив «комок» в горле, Харитонов залпом выпил содержимое в рюмке.
Чардынин сделал то же самое и, поставив свою рюмку на кухонный стол, тихо, еле слышно произнес:
- Дмитрий Иванович, ведь она уже никого не узнает. Боже мой, что же это?
К подъезду дома Папудова подъехали очередные сани. Из них вышел офицер, на вид – французской армии. Взяв в руки большой букет белых цветов, он направился к квартире, где умирала его любимая актриса…

Глава 25
Смерть – еще не конец! Часть вторая

Анри вышел из подъезда через пять минут. Остановившись в дверях, он вытер платком лоб и, подозвав извозчика, исчез среди заснеженных улиц города. Он не смог ответить на вопросы, которые сыпались на него со всех сторон от людей, окруживших дом Папудова.
… Детский смех. Звонкий детский смех. Две девчушки бегают по большим комнатам, играя в догонялки. Наверное, это наша старая квартира в Москве, а дети – это мои дети! Да, теперь я отчетливо вижу их лица: это Женечка и Нонночка… Как же они прекрасны!..
На Соборную площадь со всех сторон съезжались люди. Их становилось все больше и больше. Весть о болезни всеобще любимой актрисы мгновенно разнеслась по Одессе. Это горе объединило всех, принеся с собой временное перемирие. Среди людей можно было увидеть и простых работяг, и высокопоставленных чиновников, и генералов союзных войск, и явно криминальных личностей. Это было всенародное горе!
В павильоне царила мертвая тишина. Харитонов остановил все работы и съемки, отпустив всех своих служащих к дому, где доживала последние дни его любимая Верочка. Он сидел совсем один в своем кабинете и плакал. Это были скупые мужские слезы, которые он не мог сдержать, да и не хотел!
Сначала ушел Витольд, теперь уходит Вера... Все, что с таким трудом создал Дмитрий Иванович, разваливалось у него на глазах. Он понимал, что без этих актеров будущего у его кино больше нет. Харитонов тяжело вздохнул, перекрестился и, выпив рюмку водки, подтянул к себе чистый лист бумаги. Чуть подумав, он написал всего одно предложение:
«Приказываю немедленно упаковать все негативы отснятых фильмов и подготовить их к перевозке!»
… Жар!.. Почему так жарко? Неужели Дмитрий Иванович раздобыл дрова и уголь? А может ему опять помог Гришин-Алмазов? Ох уж этот Алексей Николаевич! Какими глазами он постоянно смотрел на меня! Он был влюблен! Да, наверное. Ему тоже было тяжело, как и всем остальным, кто питал ко мне нежные чувства; ведь они понимали, что для меня есть только один мужчина в моей жизни – Володенька! Как он там, в Москве? Володя, Володя…
Сегодня к генерал-губернатору подходить было нельзя. Это было бы самоубийством! Алексей Николаевич посылал всех куда подальше и, нервно расхаживая по своим апартаментам, что-то бубнил про себя. Еще с утра он отправил посыльного отвезти цветы Вере Васильевне с пожеланиями скорейшего выздоровления, а заодно узнать о ее состоянии. Вести были недобрыми. Лечение не приносило никакого результата, Вера умирала!
Ребята-студенты, обегав все вокруг, нашли еще дрова и теперь, сидя у костра, бурно обсуждали происходящее и вспоминали фильмы со своей обожаемой актрисой. Фильмов было много – всех не перечесть, да и не запомнить. Запомнилось всем одно – лицо Холодной, ее милые, нежные черты и ее большие серые глаза. Эти глаза говорили обо всем! Актриса даже не играла глазами, она просто выражала через них свои человеческие чувства.
… Густая пелена вдруг отступила. Я четко вижу очертания комнаты и людей, склонившихся надо мной. Мамочка, сестренки и, наверное, врач. Они смотрят на меня с ужасом и со слезами на глазах. Почему? Что случилось?
- Верочка, милая, ты слышишь меня? – шепотом произнесла мама.
- Да, мамочка! – попыталась ответить я каким-то не свойственным мне голосом.
- Боже мой, милая, ты пришла в себя! – воскликнула мама.
И вдруг я ясно поняла, что умираю! В голове за одно мгновение пронеслись все эпизоды моей жизни: детство, увлечение балетом, гимназия, выпускной бал, свадьба, рождение детей, первые роли в кино и, конечно, лицо Володи.
- Мама, Володя, там, в Москве, наверное, и не чувствует, что я умираю,- смогла произнести я тяжелым хрипящим голосом.
- Что ты, милая, ты не умираешь, все еще будет хорошо! – все также шепотом произнесла мама.
- Нет, нет, я чувствую! Не беспокойтесь! Все нормально, это нормально, мама. Кто это плачет?
- Мама вытерла слезы со своих щек и все также тихо ответила:
- Наденька и Соня, милая.
- Пусть подойдут, - попросила я маму.
Сестренки медленно подошли ко мне. Я попробовала поднять правую руку с постели. Рука повиновалась. Надя и Софья нагнулись, и я, положив им руку на голову, благословила их.
- Будьте умничками, девочки! Берегите маму и позаботьтесь о Женечке, пока Володя с Нонной не приедут к вам, - задыхаясь, произнесла я.
Дышать стало тяжелей. Что-то тяжелое и темное сдавливало мою грудь.
- Мамочка, позовите священника, - еле слышно попросила я.
Ванька дежурил у входа в подъезд в надежде что-то узнать о состоянии здоровья его любимой актрисы. Это была тайная любовь, о которой он никому не говорил. Даже его друзья не знали, что тайком от родителей он скупал все открытки с изображениями Веры Холодной и в углу своей комнаты устроил из них маленький «иконостас». Не проходило ни вечера, чтобы он не говорил с фотографиями Верочки, нежно произнося ее имя.
В подъезде послышались чьи-то быстрые шаги. Кто-то спускался со второго этажа. Ваня вытянул голову, стараясь не пропустить ни слова.
- Господа, Вера Васильевна пришла в себя и просит позвать священника, - громко произнесла юная девушка, выскочившая из дверей подъезда.
Человеческая масса ожила, и по ней сразу же тихо прошли страшные слова:
«Умирает!»
Ваня, отойдя от услышанного, сорвался с места и со всех ног бросился бежать к находившейся рядом церкви.
Отец Василий готовился к вечерней службе. Надев на себя облачение, подобающее священнику, он направился к иконостасу – зажечь лампадки у икон. Двери храма открылись, и на пороге появился запыхавшийся от быстрого бега юноша.
- Батюшка, идемте со мной! Вера Васильевна Холодная, наверное, умирает! Очень просит Вас прийти! – на весь храм громко произнес юноша.
Мама поменяла компресс. Спасибо ей – немного прохладнее и легче. В комнату вбежала Женечка, пританцовывая на ходу.
- Женя! Подойди к маме. Твоя мама умирает, а ты танцуешь? - смогла произнести я, повернув голову в сторону доченьки и пытаясь улыбнуться.
- Мамочка, я больше не буду! – ответила Женя, подбегая к кровати.
Я поцеловала ее и, положив руку и на ее голову, благословила на долгую и счастливую жизнь. Женечка, выслушав все внимательно, поблагодарила и выбежала в соседнюю комнату. Хорошо, что дети не понимают, что происходит, для них это пока игра. А может быть, действительно, это всего лишь игра?
В комнату вошел священник с пареньком, несшим за ним маленький кожаный саквояж. Священник представился, и, подойдя ко мне, нагнулся.
- Соборуйте и причастите меня, батюшка! – попросила я, - Недолго мне уже осталось!
Перед тем как отец Василий начал молитву, я подозвала маму. Взяв ее за руку, я произнесла свои последние слова:
- Мамочка, не бойся. Я не боюсь смерти. Ведь она – еще не конец. Помните меня такой, какой я была. Помните и хорошее, и плохое. Я старалась, как могла. Жаль, что мало старалась. Могла бы больше! Прости!..
Сквозь белую дымку я, казалось, слышала все: плач сестер и мамы, плач Харитонова и Чардынина на нашей старенькой кухне, плач врача Усова и молитву священника.
Облака,.. как много светлых облаков! Через них пробивается ярко-синее небо. Я поднимаюсь к нему все выше и выше… Господи, Я иду к тебе!
В голове звучали слова романса, когда-то написанного для меня Сашей Вертинским:
«Ваши пальцы пахнут ладаном,
а в ресницах спит печаль…»











Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 07.01.2020 Сергей Гавриленко
Свидетельство о публикации: izba-2020-2706757

Метки: Вера Холодная, кино, актриса, немое кино, Одесса, Москва,
Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман














1