Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Тимофей Голиков


В последнее время, наблюдая за пожилыми людьми, память отбрасывает меня то и дело в прошлое, когда обе бабушки были ещё живы, да и сам я, видя два поколения взрослых людей перед собой – родителей и бабушек-дедушку – совершенно не задумывался о том, что когда-нибудь станет всё по-другому. Иначе будет выглядеть эта защита от бесконечности. Я взрослею. Или думаю, что так происходит. А может просто годы начинают бежать навстречу всё быстрее и быстрее…
Каждое лето, где-то с июля по середину августа, родители оправляли меня в Тимофеевку, деревню, лежащую в сотне километров от родного Камова.
Бабушкино воспитание делилось на два неровных временных отрезка: школьный, когда бегал после уроков к бабе Клаве, и летний, когда жил у бабы Ани. Они редко общались между собой. С чем это было связано – узнал уже гораздо позже. Родители рассказали, когда уточнять, так это или нет, было уже не у кого.
Баба Аня специально к моему приезду брала на птицеферме 20-25 утят, с которыми и возился большую часть лета. Правда, ближе к старшим классам, хождение за жёлтыми комочками почти сошло на нет: появились другие интересы.
Сначала это была просто рутина: меняешь воду, гоняешь кошек, вовремя даёшь корм и приносишь свежую траву. Особенно это важно было в первые дни, когда утята только-только приживались на улице, а в вечернее время переселялись в большую коробку. И сейчас, зажмурив глаза, представляю, как опускаю руку в этот пищащий картонный квадрат… и чувствую, как по моей руке перебирают маленькие лапки.
Позже разнообразил этот процесс: выстроил бассейн, что вызвало несколько рассерженных замечаний-ворчаний. Ещё бы – залил водой половину двора. «Купальница» для утят получилась чуть большеватой, поэтому с каждой стороны к ней пристроил кирпичные подмостки (о которые вечером или ночью можно было споткнуться, если вдруг приспичило выйти во двор в такое время), присыпанные сверху постоянно раскисшей землей.
Конец июля – время подкопов. На большом поле в 10 соток. И всё – под картошкой. Которая в земле. А старая надоела хуже горькой редьки.
- Я молодую картошку хочу.
- Так она ещё не поспела – рано. В этом году после майских праздников посадили.
- Ну, баб, ну давай попробуем.
- Да что с тобой прикажешь делать? Пристал как репей. Схожу сегодня вечером, посмотрю.
И вечером со штыковой лопатой идём пробовать. Выкапывать корень не разрешала, но вот сверху снять небольшой слой земли у самых больших кустов и посмотреть, нельзя ли пару, хотя бы с мой кулачок, картофелин взять на жареху - да. Набрать хотя бы на сковородку - нужно было обойти порой всю посадку. Но это того стоило. Молодая, запеченная с утренним деревенским молоком… не помню уже запах и вкус, но для меня всегда «картошка с молоком» - оттуда, из-под бабушкиных рук.
Сколько ни пытаюсь вспомнить необычные, содержательные разговоры – ничего, кроме «Тимошка, опять чего учудил» и «Иди, сходи-ка посмотри, как там трава/утята, не зашел ли кто в огород», - не могу. Вместо слов – одни картинки: всегда «уже старая бабушка» прибирается по дому, убирает сорную траву на огороде (или мотыжит картошку), готовит еду – вся в движении. А если кто и придёт в гости, то для десятилетнего Тимошки Голикова их разговоры кажутся непонятными, особенно если бабушка с гостем начинала вставлять через слово мордовские слова. Всегда удивляло, как отец с бабушкой моментально переходили на эрзя. Или, если в компании присутствовали плохо знающие язык, на гармоничное "смешение" с русским, или просто же на русский язык. Было ощущение, что они знают три языка: одно дело сказать, что «сегодня был хороший день», а другое – «течи ульмис пара че». Почти заклинание. И не уверен, что правильно произнёс. Что вспомнилось.
Или вот ещё одна картинка, редкая, зимняя…
Маленькие окошечки зимой промерзали почти до второго стекла, внутреннего. Газового отопления ещё не было - только печь в передней избе. Если хотелось посмотреть на огонь, нужно было открыть дверцу. Как правило, разрешалось это делать не просто так - дровишек подкинуть или помешать кочергой уже положенные. Когда стояли морозы, в закутке между печью и большой железной кроватью можно было найти пару народившихся недавно ягнят. Я любил их гладить чуть выше носа - шёрстка была мягкой, такой воздушной на ощупь.
В выходные дни, банные, народа в избу набивалось много: собиралась огромная семья, которая рассказывала, огорчалась и радовалась, иногда плакала, но чаще смеялась... каждого вновь пришедшего приветствовали: "С легким паром". Потом его приглашали за общий стол; кто уже поел, был тут же рядом, облокотившись на невысокий древний холодильник, или уходил в переднюю избу, в которой кто-то сидел на диване, кто-то полёживал на кровати. Но, что меня всегда удивляло, — это участие всех в разговоре. За столом обсуждают очередное веселое (иногда и под тост), а кто-то из передней: "Вы там врите, да не завирайтесь". На что следовал очередное: «Ну вы уж там потише».
Бабушка в такие моменты была везде – вот разговаривает с тетей Зиной, вот уже сидит во главе стола, внимательно слушает почти двухметрового внука или успевает что-то шепнуть подошедшему за апельсином правнуку; вот исчезает на несколько минут, чтобы проверить, есть ли холодная вода в бане. Или останавливает разговорившихся до неприятной высоты: «Аля шума!»
В будние дни (для меня – зимние каникулы) было всё по-иному. Иногда вечерами бабушка пряла. Не всегда, редко. Пожалуй, могу припомнить только 3-4 раза. Бабушка садилась вполоборота лицом к окну, доставала из старого полиэтиленового пакета веретено и, вытянув из шерсти тоненькую нить, "наживляла" на деревянное основание. Как профессионал, делала несколько пробных заходов, но каждый раз веретено не хотело заводиться, падало набок. Наконец, ловила ритм и - веретено убегало... только и видел, как сквозь большой и указательный пальцы струилась пряжа. Наблюдать за этим было как-то уютно и тепло... Уже позже, гораздо позже, вспомнилось, что бабушка вязала всем носки или варежки по очереди, хотя всегда думалось, что только мне.
В августе последний раз видел бабушку Аню. Заехал сказать «до свидания» перед отъездом в Пермь. Она тогда уже сильно болела. Почти не жаловалась. Это поражало больше всего: нельзя болеть, ориентируясь на вечность. Пафоса в моих словах нет. Когда подхватишь "заветные 4 буквы" на больничном – «орви», лежишь в кровати и изнываешь от слабости, то сама мысль о том, что болезненное состояние продлится долго, - может выбить из колеи. Поэтому первое, приходящее в голову, - сколько дней будешь слабым. Потом ставишь себе временную меточку на 5-6 дней - и всё, почти победил. Шучу, конечно. Но от осознания того факта, что недомогание - конечно, внутри становится гораздо комфортнее. Какой силой нужно обладать, чтобы терпеть, зная, что легче становиться не будет? И тогда, и сейчас – это выше моего понимания.
И говорил я в тот день с какой-то хрипотливой бравадой.
- Поеду. Давай, бабуль, держись, постараюсь на новый год заскочить.
- Тимошка… Я, наверное, тебя больше и не увижу.
- Да ладно тебе.
- Тяжело мне. И сплю плохо.
- Всё будет хорошо. И ты не одна здесь.
И потом на крыльце дома, в котором она прожила более полувека, обняла. И снова, в какой уже раз, молча на меня посмотрела. А я немного растерялся. Смущенно мазнул взглядом по её лицу, лишь на секунду задержавшись на глазах, махнул головой и пошёл в машину к отцу…
В августе, как правило, уже был в городе. И вторым моим летним увлечением была рыбалка. В окрестностях города Камова больших рек не было (да и маленьких) – только пруды и прудики в ближних деревнях и сёлах. Сама же подготовка напоминала целый ритуал.
Начиналось с того, что за несколько дней до выезда дед, у которого была одна на всю городскую родню машина – темно-зеленая «копейка», осторожно делал заброс бабе Клаве. Дескать, не пора ли отпустить его на рыбалку. На что всегда следовал традиционный ответ, что только если возьмет Тимофея.
Я был не против. Поэтому за несколько дней до этой просьбы начинал трудиться в гараже: раскладывал удочки, проверял леску, менял поплавки и вес грузил. Что-то новое и блестящее почти всегда приобреталось мной – на карманные деньги матери или бабушки. Провозившись часа полтора, бежал на перекус – через маленький дворик в трехэтажную хрущевку: квартира на первом этаже, большая, из трех комнат с длинный коридором, делящим на жилую часть с правой стороны и левую, с ванной, туалетом и кладовкой. В своё время в каждой из комнат обитало по семье: в дальней от входа, рядом с большей кухней, - жили мы; в средней, самой большой – дед с бабушкой; в угловой – шаг и шаг направо – дядя.
Воспоминания об этой квартире сплавились в такие необычные формы, что до сих пор  причудливо располагаются на полках моей памяти. С годами их количество уменьшается – остаются лишь самые яркие или неожиданные. Когда попадаешь в бабушкину квартиру, сразу обращаешь внимание на высокие потолки за 2 метра (иначе как хоромами и не называли), большую кухню с постоянно ворчащей газовой колонкой (готовить приходилось много) и огромные, обладающие удивительной притягательной силой аквариумы (во всю стену) в комнате дяди. Правда, какое-то время спустя, это притянуло двух младших сестренок, решивших покачаться на парочке из них, – плавающие меченосцы, сомики и один вывих с последующим гипсом… когда дядя перестал заниматься рыбками, комната навсегда стала для меня пустоватой, похожей на келью монаха-отшельника.
- Бабуль, я кушать хочу!
- Иди, мой руки. Пока картошку подогрею.
Через несколько минут сидишь за столом, наблюдая, как бабушка накрывает на стол. Из крестьянской семьи, но всю жизнь проработала в малярке на вертолетном заводе. Невысокого роста, но, когда садилась и подпирала ладонью голову, — это было незаметно.
- Тимош, отстань ты от деда.
- Ты о чём? Когда я к нему приставал?
Я ещё не понимал, о чём разговор.
- Ну вот рассказывает он тебе о прошлом…
- А, как во время войны землю пахал? Потом всю жизнь машинистом проработал?
- Ну да.
- Так что сейчас сказал не так?
- Да обижается, что ты постоянно вопросы задаешь. Споришь с ним, своё придумываешь. Так он говорит.
- Баб, скучно же одно и то же по несколько раз слушать. У него почти всегда я да я.
- Тимош, ты просто не спорь с ним. А то с тобой он уже не рвется говорить, зато потом со мной цельными вечерами ворчит и ворчит. Иной раз уже и не выдержишь, скажешь, чтобы отстал – так ещё пуще разобидится.
- Да ладно. Не буду. Ты лучше вот скажи – завтра точно на рыбалку отпустишь?
- Отпущу, отпущу. Поел уже?
- Ага!
- Опять пойдёшь свои удочки раскладывать?
- Да, на одной нужно ещё леску поменять. Потом буду прикормку делать – в книге одной вычитал. Любую рыбу привадит. Баб, а ты мне дашь немного муки?
- Для привады что ли?
- Да.
- Возьми потом в столе на верхней полке, сколько надо.
Подготовка завершалась уже в сумерках. Быстро бежишь домой. До 10 ещё можно было посмотреть телевизор, но после – укладывался спать. Где-то в 5 утра дед заходил в мою комнату, легонько тряс за плечо: «Тима, пора! Вставай!»
Темно-зеленая копейка заводилась со второго оборота ключа. Я садился на переднее сидение рядом с дедом. Мы выезжали и по ещё спящему городу катили за город…
Здесь и сейчас не вспоминаешь, а ведешь разговор: внутри вдруг всплывёт эпизод, который давно уже должен был потеряться. «Ну, Тимоша, давай, я слышу». И всё. Я в том настоящем, в котором есть возможность сидеть за столом и уплетать картошку.





Рейтинг работы: 11
Количество рецензий: 3
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 111
© 07.01.2020 Алексей Горин
Свидетельство о публикации: izba-2020-2706584

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Vampir 04       09.01.2020   22:26:37
Отзыв:   положительный
До слёз












1