Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Попутчики


Попутчики
Глава первая

Вечер был серым; низкое небо мрачно нависало над головой, с него, постоянно и нудно, летела мелкая водяная пыль, она бросила взгляд на это тяжелое и давящее и усмехнулась пролетевшей мысли – « пятьдесят оттенков серого». Чемодан скакал по привокзальной брусчатке, его ручка больно отдавалась в ладонь при каждом подскоке, идти было неудобно, нога поскользнулась на мокром камне и от мгновенной, острой боли выступили слезы. – Палец встретила – пришла совершенно идиотская мысль, оформленная в слышанное когда то в детстве.
Что-то сильно толкнуло в плечо и некто, совершенно беззлобно, пробурчал мимоходом:
- Ишь, раззявилась, корова…

Мгновенно вспыхнувшее негодование высушило слезы – мало того, что этот хам даже не извинился, так еще и обозвал совсем несправедливо. Она с возмущением посмотрела вслед – к ступеням на перрон двигались двое – хам бережно вел под руку нечто крупное и переливающееся с боку на бок. Она еще какое-то мгновение смотрела им вслед, а затем, уже забыв о боли и оскорблении, взглянула под ноги – из-под подвернутых по привычке джинсов, выглядывала приличного вида, хрупкая щиколотка, ступни в черных сандалетах на платформе никак не походили на копыта, несчастный палец выглядел бледным, но здоровым и она, коротко подумав - Проецирует, засранец – легко дернула за собой чемодан.

Эта поездка не была спланированной. Два дня назад позвонил брат и срывающимся от волнения тоном сообщил о том, что снова « случилось страшное», дети дома одни и кому-то нужно приглядеть за ними до его возвращения. Эта новость свалилась, как снег на голову, но выхода не было никакого, и она помчалась на вокзал. Она давно никуда не выезжала – было некогда и незачем, и страшно удивилась тому факту, что билетов не оказалось.

Из этого города в полмиллиона жителей, расположенного от столицы за тысячу километров, поезд ходил каждый день и то, что не было билетов – поразило. – Я страшно отстала от жизни – эта мысль крутилась в голове весь обратный путь до дома – билет оказался в три раза дороже – одно место в люксе.
- Это все, что я могу сделать для вас…лето – грустно улыбнулась девушка за стеклом, выдавая ей симпатичный, розовенький, проездной документ. Почему летом все обитатели северного города отчего-то массово решили посетить столицу, девушка не уточнила, но интересоваться еще и этим было просто неприлично – позади этого, внезапно открывшегося окошка, за ней уже образовался довольно приличный, мрачно глядящий на долгое действо « хвост» и она сгребла сдачу, отступила на шаг и посмотрела в билет. Все совпало, она уложила эту неожиданно выпавшую добычу в рюкзачок, вышла на перрон и еще успела в дверях удивиться услышанному – Граждане, это окно закрывается на перерыв. Судя по голосу, это сказала та, что открыв соседнее от очереди окошко, улыбнувшись, кивнула ей и продала этот билет, как она выразилась – Войдя в положение. Теперь выходило, что открылось это окошко только ради того, чтобы продать один билет, это показалось странным, но различив за спиной недовольный гул растревоженной очереди, она поспешила закрыть за собой дверь.
На душе было муторно. Так бывало всегда перед дальней поездкой. Она знала, что это чувство уйдет, как только состав тронется, но такова была ее натура – до этого момента душа металась, как заяц на дороге и только после наступал странный, ни на что не похожий, покой. И этот покой она любила – приходило некое ощущение безвременья, словно с первым стуком колес в душу поступал сигнал и до момента прибытия в конечный пункт, можно было устроить передышку – ни о чем не думать, ни о чем не тревожиться и ни о чем не печалиться. Время в пути всегда было именно таким и сутки перед отъездом, беспокойство относительно того, что ждало ее там, в спальном районе мегаполиса, разительно похожем на такие же районы здесь, сменялось предвкушением этого безвременного отрешения от всего.

Ручку в чемодане, как водится, заклинило и она, проклиная себя за тупость и вспоминая свое желание взять вместо этого дурацкого приспособления сумку, чертыхнулась, не без труда преодолела ступени и когда отпыхиваясь, прихрамывая летела вдоль состава в поисках своего вагона, с удовлетворением вспомнила о том, что еще сказала ей девушка за стеклом.
- На соседнее место бронь, но, вполне может быть, что поедете одна,…это хоть как-то компенсирует материальные потери.
Возле вагона стояли провожающие, билеты уже никто не проверял – И немудрено, до отправления пять минут – промелькнула мрачная мысль, и она с тоской взглянула на ступеньки вагона.
- Проходите быстрее – наскоро проверив билет, улыбнулась проводница, показавшаяся странно знакомой, но удивляться, как и размышлять еще и над этим, было некогда. Она решительно шагнула вперед, внутренне приготовившись к штурму еще одного неприятного препятствия и тут, где-то высоко над ухом, прозвучал незнакомый голос:
- Позвольте, я помогу.

Она не успела ни ответить, ни взглянуть неожиданному помощнику в лицо – он уже подхватил чемодан, и ей осталось, лишь поспешить следом, бросив чуть растерянный взгляд на проводницу. Та снова улыбнулась - Я позже к вам подойду – и эта фраза отчего-то вызвала беспокойство. Но раздумывать было некогда – высокая фигура в черной футболке, джинсах и кроссовках уже скрылась из виду, в душе что-то неприятно екнуло, она поправила лямки рюкзачка и неожиданно легко взлетела по ступенькам. В таком вагоне она точно не ездила. Когда-то давно, несколько лет назад, она моталась в столицу и обратно регулярно, забирая и возвращая домой племянника.Затем эта надобность отпала – мальчик вырос, интересы поменялись, ей было не совсем понятно, каким образом она станет «приглядывать» за мальчиком, которому было почти восемнадцать, но она уже пообещала, да и девочка была младше и раздумья надо всем этим тоже отложила на потом.

Шлепанцы бесшумно ступали по ковру и когда высокая фигура впереди, свернула в открытую дверь, ноги словно приросли к полу. Странное предчувствие шевельнулось и принялось выкарабкиваться откуда-то из глубины подсознания. Какое-то смутное беспокойство, оно пришло и поселилось в душе мгновенно. Взгляд скользнул за окно – там, снаружи, было все так же мрачно и серо, но по стеклу уже бились и рассыпались брызгами, капли.- В дождь уезжать - к удаче – вспомнилась вечная мамина приговорка, она очнулась и поспешила вперед. Последние шаги дались уже совсем легко, мысль о маме, дожде и удаче как-то моментально успокоили и взгляд, устремленный ей в лицо, она встретила равнодушно.
Незнакомец уже сидел на нижней полке, скорее походящей на диванчик и улыбнулся:
- Вы едва успели…
- Да, добиралась долго – неожиданно для себя, ответила она – А вы...- состав дрогнул, пол под ногами качнулся и она пошатнулась. Рука неосознанно взлетела, сохраняя равновесие и рука, тотчас оказалась в большой, теплой ладони.
Пальцы словно обожглись, моментально выдернулись, и она оказалась на своем месте так быстро, что не заметила как это вышло.
- А что же вы…двери нараспашку? Чаю, или, может быть, кофе?
Она с благодарностью взглянула на источник звука – в дверях, улыбаясь, стояла проводница. Ее появление сгладило неловкую ситуацию, застучавшее было в висках беспокойство, унялось и рассудок, наконец, уяснил то, что предчувствие было неслучайным – этот человек, обратившийся к ней на перроне, словно компенсируя недавнюю грубость хама, оказался попутчиком. Теперь она осознала это ясно – на столике лежал открытый ноутбук, книжка, пачка сигарет и стало ясно, что он явился вовремя и успел уже обжиться здесь прежде, чем выйти на перекур.
- Да, конечно, спасибо, кофе если можно. – ответил он проводнице, та снова лучезарно просияла и исчезла, задвинув за собой дверь.
- Похоже, сервис изменился несказанно – неосознанно вырвалось у нее, едва за проводницей закрылась дверь.
- Давно не ездили? – вопрос был задан заинтересованным тоном, она ответила машинально:
- Да, давно – перевела взгляд и удивилась, встретив серьезный и словно чем-то обеспокоенный взгляд больших, темно- серых глаз.
- Симпатичный мужик – мелькнула где-то глубоко быстрая мысль, и она отвела взгляд, ужаснувшись этой мысли. Уши вспыхнули, взгляд неотрывно ловил ускользающий в дождливом сумраке, город и мысли полетели все более грустные.
Она поняла, что на этот раз время в пути не станет безвременьем и передышкой. Наличие неожиданного попутчика внесло коррективы и разрушило все надежды на покой. Этот человек, сидящий напротив и, наконец, не задающий вопросов, что-то ее в нем смущало.
Она смотрела на дождевые капли, косо бьющие по стеклу, и понимание все же пришло - воспоминание ударило так сильно, что она вздрогнула. Эти темные, внимательные глаза, голос, этот тон – странный и мягкий и даже это мимолетное прикосновение- все в нем мгновенно и больно напомнило другого человека. Человека, которого на этом свете уже не было.
Пальцы мелко задрожали и бессознательно принялись расстегивать пуговки на куртке. Она лишь сейчас сообразила, что так и не разделась, оцепенев от случайного касания, собственной реакции и собственных мыслей. Холодные, железные пуговки на старой, любимой, джинсовой курточке, наконец, расстегнулись, и она собралась, взяв себя в руки. Взгляд оторвался от стекла, скользнул вокруг, уперся в висящую напротив черную кожаную куртку, и она с облегчением поняла, куда здесь следует повесить свою. Попутчик оказался тактичным – сидел, уткнувшись в ноутбук, не обращая на нее никакого внимания.

Краем зрения он отметил, как она отчего-то судорожно вздрогнула и затем, оцепенев, невидящим взглядом, уставилась в окно.
…Само появление этой неловкой, хрупкой женщины здесь, было странным – еще в Москве он зарезервировал этот люкс в обратную сторону, весь, целиком и сегодня, приехав на вокзал рано, был уверен в том, что наконец-таки выспится в покое и одиночестве, но все вышло иначе. Через десять минут после того, как он совершенно спокойно, привычно расположился и, уже хотел было открыть ноут, явилась проводница. Она извинилась, поведала о том, чти им « пришлось войти в положение» и, что « конечно, если вы напишете жалобу, то будете правы». Факт был вопиющим, но он успел погасить, вспыхнувшее было негодование, вопросом:
- В чем суть положения?
Тогда проводница довольно коротко и внятно объяснила суть, и он понял, что выхода у него, кроме как принять то, что случилось, нет. Он с минуту смотрел на проводницу, а затем вышел из купе.
- Так вы не будете препятствовать? – услышал он за спиной и, не оборачиваясь, ответил:
- Нет.

Вся эта идиотская ситуация раздражала, дико захотелось курить и он спрыгнул на перрон, чертыхнувшись – эти провинциальные перроны всегда раздражали и каждый раз, уезжая отсюда, он радовался, что возвращается в привычный, цивилизованный мир. Мир, в котором нет древних перронов, а есть нормальные, где есть метро или такси, прилетающее за пять минут или, как сейчас – ждущий его на стоянке аэропорта четырехколесный друг. В этом мире была любимая работа, квартирка в старой пятиэтажке на севере Москвы и размеренный, спокойный, холостяцкий быт. Он жил этой жизнью уже десять лет и она, такая жизнь, его вполне устраивала. Работа занимала почти все свободное время – клиника, лекции, семинары – он привык к такому ритму жизни и по иному, ее уже представить не мог.
Первое время после всего, что случилось тогда, десять лет назад, он винил себя, то и дело, натыкаясь на вещи, напоминающие обо всем, и даже позволил пожалеть себя одной из своих коллег. Через полгода он понял, как ошибся, случайно не щелкнув дверью ванной и услышав ее разговор с подругой. С тех пор он никому не позволял себя жалеть.
Он ушел в отпуск, выкинул все, напоминающее, из квартиры и уехал на три недели сюда, в этот странный, провинциальный город. Здесь жил и работал его однокашник Борька Заботин. Он давно звал в гости, иногда жаловался на нехватку того и этого, но большей частью был всем доволен, расписывая местную нелегкую жизнь. Понять все это было сложно – уехать из Москвы туда, где зима больше чем по полгода, а остальное время некое странное межсезонье, где вечно нужно что-то « выбивать и клянчить» и гробить машину на убитых дорогах. Иногда, судя по Борькиным посланиям в сети, ему казалось, что все это доставляет Заботину некое мазохистское удовольствие, но приехав, он понял, что это не мазохизм. Просто Заботин был другим – ему всегда недоставало экстрима и спокойной, размеренной жизнью, он бы жить не смог.
Тогда, десять лет назад, Борька встретил его, отвез в свою тогдашнюю двушку с высокими, четырехметровыми потолками и помог выжить. Он ни о чем не спрашивал, только слушал, подливал коньяк, и время от времени вытряхивал пепельницу в загодя поставленное рядом, мусорное ведро. Сколько ни силился он позже вспомнить, как уснул тогда, вспомнить не смог. Но те три недели, что начались наутро следующего дня, он помнил до мельчайших подробностей. Из этого отпуска он вернулся другим человеком. Менее мягким, менее романтичным, но живым.

глава вторая

Все эти мысли пришли внезапно и уже в последний раз глубоко затянувшись, он понял, почему именно они пришли. Эти « обстоятельства» о которых упомянула проводница – это вызвало воспоминания и мысли, и он только теперь осознал, насколько все это странно – мало того, что неизвестно кого подселили к нему неизвестно каким путем, так и то, что проводнице известна причина всей этой странности – поразила. С серого, мрачного неба полетела водяная пыль, все отъезжающие втянулись в вагон и он взглянул на вокзальные часы – до отправления оставалось всего ничего. Он взглянул на одиноко стоящую у вагона проводницу, и хотел было сказать о том, что, возможно « обстоятельства изменились», но не успел – лицо проводницы просияло, он обернулся, проследив за ее взглядом, и понял, что ошибся.
Вдоль перрона, чуть заметно, хромая и несколько растерянно вглядываясь в состав, двигалось хрупкое существо, судорожно вцепившееся в ручку чемодана, катившегося за спиной и в ремешок рюкзачка. Своих ощущений он не понял, но понял одно – попутчица ему обеспечена. Существо обошло его, как некий неодушевленный предмет, рассеянно предъявило билет, застыло перед крутой, уродливой лесенкой и он сам не понял, как это вышло, но уже шагнул следом и неожиданно для себя, произнес:
- Позвольте, я помогу.
… Теперь, искоса взглядывая на то, как она, опомнившись, расстегивает куртку, он вспомнил все это и снова не понял, зачем поступил так, как поступил. Он перевел взгляд на экран ноутбука, но отчего плохо воспринимал текст перед собой – взгляд, словно сам по себе, независимо от рассудка, реагировал на происходящее рядом и он позволил себе взглянуть внимательней.
Она повесила куртку, маленькая, тонкая ладошка скользнула в кармашек, что-то вытянула оттуда, затем, завозившись, фигурка наполовину скрылась за столиком, видимо, переодевая обувь. Над столом торчала светлая макушка, увенчанная странным приспособлением под названием « краб» - дочь постоянно теряла эти самые штучки, изредка навещая его и застревая по три дня. Она уходила, махнув на поиски рукой, и он обнаруживал их в самых неожиданных местах – на полке для ключей, обуви и зубных щеток. Попутчица выбралась из-за столика, складывая на него некие стукнувшие предметы - телефон, наушники, очки в тонкой оправе и повернулась лицом. Он моментально отвел взгляди уставился в монитор, но в душе отчего-то поселилось беспокойство – это вызвало раздражение, и он с досадой вспомнил о том, что теперь здесь нельзя курить.
Эту вредную привычку он приобрел тогда же, десять лет назад; много раз пытался от нее избавиться, но до конца, так и не смог. Теперь он курил гораздо реже, в минуты крайнего напряжения, беда была лишь в том, что такие минуты случались довольно часто.

Она мельком взглянула на попутчика – тот, судя по всему, был чрезвычайно поглощен своим занятием, но даже этого мимолетного взгляда хватило на то, чтобы вздрогнуть снова – они в самом деле были похожи и это не было внешним – внешне совпал лишь цвет глаз – темно серый, способный поменяться в зависимости от настроения и самочувствия на что-то иное, она знала эту удивительную особенность тех, почти забытых глаз и отчаянно не хотела узнавать, насколько похоже свойство этих.И не в этом была суть - что- то иное неуловимо, но четко читалось в нем, что-то забытое, загнанное глубоко и надежно, так, чтобы не было больно.- Что за нелепица – эти три слова мелькнули в рассудке нервно и быстро и вернули в реальность. Было неловко, но делать было нечего, она быстро вытянула из рюкзака наугад первые попавшиеся носки – натянула на озябшие ноги, отметив, что палец все еще болит и вынырнула из-за столика.
Шнурки от наушников, как водится, перепутались, но на этот раз, было похоже на то, что они, словно нарочно, завязались морским узлом. Она осторожно сложила на столик телефон и очки и принялась аккуратно, насколько выходило, распутывать узелки. План был совсем иным тогда, когда она вынимала все это из влажного, джинсового кармашка – хотелось просто сесть по турецки, откинуться к стенке, включить музыку и закрыть глаза, но и этот план сорвался, ровно также, как и все остальное. Узлы словно в насмешку завязывались все туже, мысльо том, что даже сесть по турецки все равно не вышло бы, вызвала раздражение и она с досадой вспомнила о том, что даже перекурить теперь нельзя – запрещено.
Она не помнила, кто именно тогда предложил ей сигарету, помнила только, что этот человек сказал – Возьми, полегчает…- и ей, действительно, помогло тогда. На пару минут боль отпустила или стала не такой острой и с тех пор, время от времени, это повторялось. Умом она понимала, что это лишь внушение, слабость и на самом деле, ни тогда, ни после вовсе не полегчало, но именно с того страшного дня, ей было, в принципе, все равно. Поначалу ей казалось, что так, действительно легче, затем это вошло в привычку, а позже, когда боль притупилась, она смогла это контролировать и бралась за пачку лишь в минуты крайнего волнения.
Сейчас была очень подходящая ситуация, но мысль о том, что придется ждать еще бог весть, сколько времени до ближайшей станции, вызвала раздражение. Пальцы грубо дернули узелок, белый, тонкий шнурочек затянулся намертво, и она бросила наушники на стол. Стук вышел неожиданно громким, ей стало неловко и отчего-то тоскливо. Не зная, как справится с этим гадким ощущением, она зачем-то полезла в рюкзак и тут позади раздалось уже знакомое:
- Позвольте, я посмотрю…
Она машинально вытянула из рюкзачка книжку, положила ее на краешек стола и постаралась взять себя в руки, прежде чем взглянуть ему в лицо. Оказалось, готовилась она напрасно – он уже взял в руки спутанный, похожий на комок переваренных спагетти, клубок и довольно ловко справлялся. Сильные, длинные пальцы уверенно и аккуратно распутывали узелок за узелком и у нее, глядя на это шаманство, совершенно независимо от сознания, вылетело ироничное:
- Вы…специалист по распутыванию узлов?
Это была шутка не для всех. У нее было своеобразное чувство юмора – она точно знала, что шутит, но далеко не каждый понимал, что это юмор. Понимал ее с полуслова только один человек и всегда, даже тогда, когда они еще плохо знали друг друга, он всегда усмехался этому ее странному и отвечал соответственно. Это было, как некий тайный код, шифр, который знали только они, и теперь она с оцепенением ждала реакции. Кому-то такое покажется фамильярным, кому-то глупым, а для кого-то и оскорбительным – все люди разные и каждый судит по себе – эти слова закончили рваную цепочку сумбурно пролетевших за мгновение, мыслей и когда она, наконец, увидела реакцию, это испугало – он, не поднимая взгляда от белого, резинового клубка, тонко усмехнулся и ответил:
- Да нет…скорее по завязыванию. А вы…специалист по запутыванию, как я вижу…
Она как-то странно шевельнулась, но смотреть было некогда – последний узел распался, он улыбнулся, взял двумя пальцами тоненькие шнурочки и, со словами:
- Вы не ответили, так специалист или нет…- вскинул взгляд и замер на полуслове. На бледном, как полотно, лице – яркими, темными пятнами, светились глаза. Большие, темно- серые с неким странным, синим отсветом – они смотрели с испугом, что-то больное было в этом взгляде – больное и словно, знакомое.
Она быстро взяла себя в руки – взгляд изменился, стал равнодушным, словно погас и она, нервно сглотнув, дежурно улыбнулась и протянула ладошку, уже не глядя ему в лицо:
- Вы угадали…я специалист…по запутыванию. Очень похоже на то.

Фраза была странной, то ли легкой, то ли двусмысленной и он отпустил шнурочки. Она ловко подхватила, не стукнув о столик,скороговоркой произнесла слова благодарности, как то очень быстро, так, что он едва успел уловить движение – вставила наушники, включила телефон, уселась в угол на своем месте, смешно подтянув под себя ноги, и отгородилась от него пестрой книжкой маленького, дорожного формата.
- Именно отгородилась – подумал он, изумленно наблюдая за ее манипуляциями, уже забыв о том, что смотреть вот так, в упор, просто неприлично.
Таких дам в своей жизни он еще не встречал и сейчас, глядя на нее, ему почему-то вспомнилось именно это, питерское словечко. Он не любил Питер за вечно дующий ветер, вечно льющий дождь, зимой превращающийся в снег, но любил его за другое. Этот город был странным. Ветреным, на первый взгляд чопорным и неуютным, но при ближайшем рассмотрении, он был другим – тихим, уютным и гостеприимным. В Питере его всегда поражало одно – люди. Или так совпадало, или в самом деле так оно и есть, но в этом городе на людей ему везло. Сколько бы раз ему ни приходилось в силу обстоятельств, спрашивать у людей дорогу или о чем-то еще – ему ни разу не было отказано. Более того, случались и более удивительные вещи – его вызывались проводить, попутно рассказывая интересные исторические факты по пути следования и он, в очередной раз, запутавшись в проспектах и линиях, уже смело подходил к сидящим на скамеечках пенсионерам, зная, что ему не откажут. Из всех этих встреч он вынес многое и о многом узнал, в частности, отметил это словечко – дама. Даже в трамвае то и дело слышалось – Дама, вы выходите? Это было нечто странное, но отчего-то грело душу.
Сейчас он ехал домой и отчего, глядя на эту странную, непойми откуда, взявшуюся попутчицу, вспомнилось именно это – было непонятно.
Что-то в этой « даме» его беспокоило – этот ли ее отрешенный взгляд вначале, странный юмор или неожиданно белое, потерянное лицо, он не знал точно, но беспокойство усиливалось, и курить хотелось все сильнее. Взгляд уперся в обложку, сфокусировался и прочел – Рэй Брэдбери, Вино из одуванчиков.
- Еще и это – откуда-то явились три странных, ничего не объясняющих, слова и откуда-то, из самого дальнего уголка сознания, выбралось нечто, что-то, что нужно было осознать или вспомнить.
Дверь неожиданно открылась, и они повернулись на звук.
- Я обещала, да запамятовала, чай или кофе? – проводница снова улыбнулась и он, уже не вдаваясь в странности фразы и ситуации, быстро ответил:
- Кофе пожалуйста, а…когда ближайшая остановка?
- Через два часа - десять минут, затем через три - пять и в Клину двадцать,…а вам?- без запинки ответила проводница, уже не глядя на него и из угла донеслось неожиданно чистое и внятное:
- Мне тоже кофе, спасибо, а…курить здесь нельзя?
Он пораженно взглянул – ее лицо было абсолютно спокойным, она спросила об этом совершенно легко, и это тоже было странно. Он, было, подумал, что она, таким образом, пытается поразить его с какой-то своей, тайной целью, но через мгновение понял, что ошибся. Она искренне огорчилась, это было написано на лице и он, очнувшись, перевел взгляд на проводницу. Видимо та покачала головой, вызвав подобную реакцию, ибо слов он не слышал. Проводница застыла на мгновение, окинула их взглядом, словно вспомнив о чем-то, и внезапно улыбнулась:
- Запрещено, но…входя в положение – она запнулась, смутилась, словно сказала лишнее, но собралась и продолжила уже твердо, глядя почему-то на него – Там, через два вагона, в плацкарте, дядя Гена…там в тамбуре можно, только позже, после кофе…как только выключат свет.
Она произнесла это странное, ушла, через пару минут вернулась и принесла поднос, на котором красовались две беленькие, далеко не маленькие, кружки с дымящимся кофе, сахарницу и тарелочку, накрытую беленькой салфеткой. Молча сложив все это на стол, она мгновенно развернулась и уже от порога произнесла весело:
- Приносить не нужно, я все заберу сама, утром.
Дверь защелкнулась и повисла неловкая пауза. Он не любил странности, не верил в чушь о том, что « случайности не случайны» в сказки о некой неведомой судьбе и твердо знал, что все, что ни происходит в жизни – это результат выбора. Религия и мистика тоже были не в его вкусе, стояли где-то рядом и разговоры обо всем этом всегда вызывали лишь усмешку, но сейчас, в этом купе происходило что-то странное. Что-то из разряда того, о чем он не знал, и знать не хотел, но чувствовал – это раздражало, лишало равновесия, и он не выдержал.
- Я пойду…к дяде Гене – неизвестно зачем проговорил он, поднялся и услышал за своей спиной:
- Так свет еще не погас, она же ясно сказала – после кофе…пейте, остынет же. Не бойтесь…я с вами не пойду.
- А с чего вы взяли, что я боюсь?! Мне совершенно все равно, пойдете вы или нет – вышло отчего-то раздраженно и жестко, неловкость подступила моментально, но от этого раздражение лишь усилилось. Он понял, что она права в том, что следует подождать указанного срока, но то, что она сказала в конце – взбесило.- Все же она играет – пришла абсолютно уверенная, свежая мысль и она как-то внезапно успокоила. Стало все просто и ясно, все встало на свои места, уже не казалось странным, он легко опустился на свое место и усмехнулся:
- Вы правы, все может подождать, нельзя подводить человека, получив такую…внятную инструкцию, как кофе?
- Вполне приличный, здесь пышки…удивительное дело, что и то и другое – не суррогатное – она говорила все это, не глядя на него, осторожно отхлебывая кофе и он, решив, что это тоже часть игры, подхватил:
- Да неужели, это новость…вы, похоже, и в этом…специалист, а говорите, давно не ездили…
- Не ездила, но, я же не из тайги вышла, социум, сеть, информация…- прозвучало несколько обиженно, но легко, он окончательно убедил себя в том, что это игра – единственное, что смущало и немного сбивало с толку – возраст. Он никогда не мог точно угадать возраст женщины и Заботин, зная эту его забавную особенность, вечно подшучивал и разыгрывал.
Сейчас, незаметно разглядывая лицо напротив, он пытался оценить то, чего не умел и чем дольше он это делал, тем беспокойнее ему становилось. Что-то неуловимо знакомое было в ней настолько, что через пару минут он забыл, с какой целью вглядывается ей в лицо. Они точно не были знакомы – он запомнил бы ее, это он знал наверняка. У него была отличная память на лица, а здесь было нечто совсем иное.
Она, молча пила кофе, аккуратно откусывая лакомство и снова глядя в окно. Для той, о ком он подумал, вспомнив розыгрыши Заботина, она вела себя как-то слишком спокойно,уверенность в собственных выводах на мгновение его покинула, и он решил удостовериться в том, что не ошибся, решив продолжить игру:
- Там что-то интересное показывают?
Она отвела взгляд от окна, взглянула ему в глаза и мягко улыбнулась:
- Дождь…как ни странно, люблю дождь…наблюдать из окна, попивая кофе.
После первого же слова она отвела взгляд и остальное, говорила уже, не глядя на него, но ему довольно было и этого. Она снова как-то иронично все это сказала. Это была некая странная смесь искренности и иронии, словно она пыталась за вторым спрятать первое для того, чтобы он не понял, но он понял. Понял и испугался. Они были похожи с той, что он потерял, не внешне, хотя и здесь было что-то общее, но главным было не это. Эта искренность, прячущаяся за иронией, эта мягкая улыбка в ответ на идиотский, пижонский вопрос и взгляд. Взгляд она отвела моментально, но он успел уловить в нем нечто странное. Она смотрела неким знакомым, легким, ироничным взглядом так, что ему стало жарко.
Он никак не мог разобраться в собственных ощущениях, которых было неожиданно много, снова остро захотелось выйти и попытаться понять, что происходит, где нибудь там, подальше от этих странных глаз, узкой ладошки и томика Брэдбери.
Свет мигнул несколько раз, на мгновение погас совсем, погрузив их во тьму, а затем зажегся снова – тусклый и мягкий, погрузив окружающее пространство в сонный, призрачный полумрак.

Он поднялся моментально, как только зажегся ночной, дежурный свет и, не сказав ни слова, молча, вышел. Дверь аккуратно защелкнулась и, глядя на эту запертую дверь, она осознала, что что-то случилось. Каким-то шестым чувством она поняла, что не только ей все кажется странным. Судя по всему и этот совершенно ненужный и создавший неудобство, попутчик, от чего-то был не в себе.
Он как-то странно замер после ее слов о дожде и, видимо, сам этого не заметил. На лице его промелькнуло удивление, он застыл, словно пытаясь что-то вспомнить и, похоже, вспомнил, но воспоминание это не было легким. Брови чуть нахмурились, взгляд стал темным и словно больным, а черты лица жесткими. Все это промелькнуло за мгновение и когда последней эмоцией в выражении его лица явно проступило недоумение, она откуда-то уже знала, что с этого момента все будет еще страннее, но в этот момент погас свет. Погас он как-то очень вовремя, она отметила этот факт, как еще одну странность этого вечера и теперь, глядя на закрытую дверь, пыталась разобраться в своих ощущениях.
Этот человек, неуловимо похожий на другого, очень странно себя вел, так, словно в нем боролись друг с другом два разных человека – один легкий, ироничный, готовый на легкий флирт, если не на большее и другой – тонкий, ранимый и страшно боящийся показать это, второе, пряча его за тем, первым. Было что-то еще, что промелькнуло в нем после того, как она сказала, что не пойдет с ним, что-то не слишком светлое и это беспокоило.
У нее всегда была развита интуиция, с самого детства, с того времени, как она помнила себя. Она всегда больше любила наблюдать, чем действовать. Со временем это вошло в привычку, нужную и удобную – она неплохо разбиралась в людях, а затем стало профессией. При этой мысли она усмехнулась – благодаря природным свойствам, хорошей интуиции и образованию, она помогла многим, но не себе. Все, что касалось своей жизни – не просчитывалось и не считывалось, словно этот механизм, так четко работающий на помощь иным, выключался на себе.
После того, что случилось десять лет назад, она, время от времени, в основном следуя советам друзей и сетованию родных, пыталась совершать движения в направлении изменения личной жизни, но ее вечно что-то останавливало. Она находила тысячу и одну причину для того, чтобы прервать первые, робкие шажки, едва начав. Затем ей все это надоело и она вовсе бросила думать об этом, решив, что проблем у нее хватает и без того, чтобы впускать в свою и без того сложную жизнь, чужого человека. Она привыкла к такой жизни и вплоть до этого вечера душа пребывала в состоянии хрупкого, но равновесия. Теперь его не было – равновесие нарушилось в тот момент, когда пол под ногами качнулся, и теплая ладонь удержала ее, не дав упасть. – Какое странное совпадение…каламбур…душевное равновесие нарушилось в тот момент, когда сохранилось физическое – эта не менее странная мысль завершила цепочку прочих, переключив все последующие в совершенно неожиданном и ненужном направлении.
Этот совершенно чужой человек, которого она совсем не знает, одним прикосновением разрушил то, что она строила долгих десять лет.
Тогда, через полгода после всего, состоялся этот дурацкий разговор, положивший начало всему. Родители решили тогда помочь, завели разговор о том, что обычно в таких случаях говорят все – что нужно жить дальше, что время лечит и мама, видимо, уже не зная, чем прошибить ее упрямое нежелание говорить на эту тему, высказала идиотскую фразу из фильма:
- В сорок лет жизнь только начинается, а тебе еще и до сорока далеко…
- А в сорок один заканчивается – машинально отреагировал папа, он, видимо, давно не слушал то, о чем говорила мама и, услышав последнюю фразу, пошутил в своем стиле. Он моментально осекся, мама бросила на него уничижительный взгляд, но странным образом, этот разговор поставил точку в этой драме и словно бы зажег свет в конце тоннеля – она поняла, что делать дальше. Решить оказалось проще, чем сделать, но со временем ей удалось убедить всех в том, что ей достаточно того, что есть. Жизнь потекла довольно однообразно, но без излишних потрясений и к этому вечеру она добралась почти без потерь.
Теперь все полетело к черту, и когда она осознала это ясно, по привычке трезво разложив цепочку событий, чувств и ощущений, вывод ей не понравился. По всему выходило, что случилось то, чего она отчаянно хотела несколько лет назад, но на чем поставила крест. Этот крест она тогда даже нарисовала – красивый, изящный, тщательно выписанный черной акварельной краской. Тогда был не самый лучший день в ее жизни – она вернулась со свидания с коллегой. Коллега этот был прекрасным человеком и, похоже, имел далеко идущие планы, но, сидя в кафе и слушая его забавный, остроумный рассказ о собственной жизни, она поняла, что не сможет ничего, кроме как быть ему другом. Это была последняя попытка что-то поменять и окончательное понимание того, что ничего не получится. Это понимание пришло в тот момент, когда он взял ее за руку,…и она ничего не почувствовала.
Тогда она вернулась домой, нарисовала то, о чем думала весь путь до дома, не слушая уже то, о чем говорил коллега. На следующее утро она проснулась другим человеком – стало очевидным, что эта составляющая жизни ушла вместе с тем, кто мог ее дать, дать так, чтобы она могла чувствовать.
После она удивлялась, как до нее сразу не дошло, что все будет именно так и раз за разом, в похожих ситуациях, убеждалась в этом снова и снова. Тогда она поверила в то, что существует что-то странное в этом мире, то, о чем пишут в книгах и играют в кино, но в это почти никто не верит – любовь. То, что она потеряла, было, любовью и странно было бы думать, что такое чудо может случиться дважды. Ни один человек, ни одно слово и ни одно прикосновение кого бы то ни было до сегодняшнего дня не вызывало того, что случилось сейчас. Это было странно, необъяснимо, пугало и беспокоило и в, наконец-таки осознавшем все рассудке, возник один единственный, растерянный вопрос:
- И что теперь делать…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 26.11.2019 Татьяна Киннарь
Свидетельство о публикации: izba-2019-2680056

Рубрика произведения: Проза -> Повесть



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1