Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Брат ты мой... ( часть 1)


Брат ты мой... ( часть 1)
Он лежал на кровати, тяжело и надрывно кашлял. В последние дни он заметил, что на салфетках, которыми он утирался, вновь появилась кровь. А ведь не было… Его две недели назад перевели в тюремную больничку, где он без сил валялся с утра до вечера на койке с непривычно чистым бельем из синей бязи.Он лежал один, хотя было еще семь койко-мест, но единственный мужик, которого он застал здесь, и они вместе переночевали пару ночей, куда-то очень быстро исчез.Наверное, попросился снова на зону, типа, выздоровел. Да, скорей всего боялся заразиться.По сравнению с дизентерией его болезнь была пострашнее.
Он давно изучил все пространство вокруг себя. Кругом – на полу, на стенах был старый посеревший от времени еще советский потрескавшийся кафель с кое-где выпавшими плитками,большая лампа, густо обсиженная мухами, в железном футляре в виде решетки была намертво прикручена на высоком потолке еще также зарешеченное небольшое окошко, расположенное так высоко, что лежа можно было увидеть только небольшой кусок неба. Вот и все, на чем можно было попробовать сосредоточить внимание. Он, по натуре своей художник, просто изнемогал от отсутствия красок, предметов, всего того, за что может зацепиться взгляд. Вот, правда, два раза за день заходит медсестра – непременно в марлевой повязке, в очечках, за которыми она прячет небольшие живые карие глаза.

– Сергей Михайлович, доброе утро! – сухо и вежливо говорила медсестра.
Вот так замечательно начался его новый день. «Новенькая, видно… Культурная...» – вялотекли его мысли, и он также вяло ответил:
– Доброе! – Он силился улыбаться.– Как тебя звать-то?
– Вера Дмитриевна. И прошу вас обращаться ко мне на «вы». – В ее голосе было напряжение изатаенный страх.
– Да не бойся ты меня, сестричка. Я даже встать не могу…

Его наметанный взгляд отметил и отделку кружевцем ее белого халатика, и удачно сидевшую на ней медицинскую шапочку. «Тридцать пять, не больше… Замужем,»– думал он неспешно. Торопиться ему было уже некуда.Несмотря на то, что она была почти вся закрыта, он под мешковатым халатом угадывал приятные округлые очертания уже не раз рожавшего, но еще молодого тела, и непременно прослеживал взглядом весь ее короткий маршрут по палате.Вот она ставит ему градусник, вот внимательно отсчитывает таблетки. Самое приятное и всегда ожидаемое, что происходило за день, было то, как она, нахмурив лобик, брала своими прохладными пальчиками его за запястье и считала пульс. Потом осторожно, также двумя пальчиками, возвращала его худую руку обратно на одеяло. Она задавала ненужные и ничего уже не значащие вопросы о его самочувствии. У него не всегда хватало сил ей отвечать, он только смотрел на нее глубоко запавшими глазами уже совсем не мужчины, хотя ему еще не было и пятидесяти лет, и пытался улыбаться почти беззубым ртом.Он думал о том, что если бы у него были силы, он непременно поймал бы ее руку и поцеловал, дождавшись ее смущения, а еще ухватил бы ее за мягкое место так, чтобы она гневно закричала и как-нибудь бы его обозвала. Эти сладкие мечтания были, увы, уже не осуществимы. Уже несколько дней он не мог встать с постели даже до отхожего места. Он закрывал глаза и сжимал рот, когда она меняла ему памперс, которыми щедро снабдила его младшая сестра Мила. Он боялся если не увидеть, то почувствовать брезгливость и отвращение на ее непроницаемом и почти закрытом лице. Он всегда морщился, когда из распахнутого памперса ударяло в нос резким запахом мочи, но медичка была невозмутима и привычными движениями делала свое дело.
Он лежал и думал, думал и вспоминал. Меньше всего он думал о том, что он убил человека, за что и сел на двенадцать лет. Вся эта сцена, как он всадил нож в спину едва знакомому мужику, с которым по случаю много выпили, представлялась ему сценой какого-то тяжелого и муторного фильма, не имеющего к нему никакого отношения…

***
Мысли выносили его то в детство, то в юность.
Он вспоминал деревню, куда приезжал к бабе Нюре каждый год на лето. Баба Нюра, мамина мать, жила безвыездно в деревне, занималась огородом и хозяйством, он никогда от нее не слышал, чтоб она жаловалась на мизерную пенсию или на тяжелую вдовью судьбу. Он никогда не думал, сколько ей лет, потому что она совсем не менялась и всегда была одета в одну и ту же темно-синюю длинную юбку и цветастую ситцевую кофту, на поясе был непременный фартук, а на голове светлый платок. Она вставала с рассветом и весь день крутилась то дома, то в хлеву, то в огороде, иногда только посудачит немного с соседкой и опять за работу.
Он знал там не просто каждый дом и каждую собаку, а, казалось, и каждое дерево, и каждую травинку. Вот он шагает худыми босыми ногами по проселочной утрамбованной за сухие солнечные дни дороге, по теплой мягкой пыли и радостно смотрит, как невесомая серо-желтая пыль разлетается от его ног в разные стороны, а он специально еще сильнее топает, чтобы усилить этот эффект.В нем до сих пор оказывается живы блаженные деревенские звуки – скрип родной калитки, блеяние козы, пение петухов, лай собак и исконные русские запахи ядреного печного дыма, поднимающегося столбом из трубы в туманной рани, свежего еще с паром коровьего навоза, щекочущий нос дух свежескошенной травы…Он погружался в свой такой далекий, а теперь вдруг ставший таким близким мир детства, что ему чудилось, будто это было только вчера…
Деревня Сеготь стояла на высоком крутом берегу Волги, и с него открывался такой вид на главную и для всех почему-то такую притягательную реку, что постепенно дома в деревне«с видом» стали за бесценок скупать москвичи или строитьсвои новые. Он тоже думал со временем здесь прочно обосноваться, завести хозяйство, скотину и стать таким же богатым, как эти московские дачники.
Бабка звала его Серёнькой и часто приговаривала: «Какой ты у нас бедовый! Ох, мать с отцом наплачутся…» Часто воспитывала его дрыном за убегание из дома и за отлынивание от домашних дел – почистить картошку к обеду, выполоть грядку с морковью или убрать за скотиной: двумя поросятами, козой и курами.
А он удирал на высокий берег Волги, которая текла здесь испокон веков и видела все и всех, садился на крутой глиняный откос и мечтал. Сначала он, глядя на проплывающие мимо баржи, грузовозы и теплоходы, мечтал о том, как будет моряком и побывает во всех странах. Потом он мечтал о большом и шикарном доме, таком, какой у них в деревне выстроил один буржуй, красиво выкрашенном заборе и «Жигулях». Он будет катать бабу Нюру в город – в больницу и аптеку, и она перестанет болеть и охать по ночам.Но чаще всего он просто сидел и смотрел на не остановимо текущую внизу реку, на бездонное небо, на весь необъятный волжский простор, и такая силища его распирала. Он не понимал, но чувствовал какими-то неведомыми ему фибрами своей души, что он черпает здесь то, чего он нигде не найдет, что сам он всего лишь маленькая песчинка в этом мире, но глядя в безмятежную вечную даль, сам наполнялся, напитывался этой несокрушимой мощью и вольной подлинностью жизни, не осознаваемой, но непоколебимой уверенностью в бессмертии. Он чувствовал себя всемогущим и способным сделать все, что задумал. Ему было даже страшно что-либо очень хотеть, потому что решимости и бурлящей в крови энергии у него было на десять жизней.Выплескивал он ее в разных сомнительных, но веселых выходках: тоугонит велосипед у соседа и катается на нем с утра до вечера–своего-то не было, – то наворует яблок в чужом саду – ну это только из спортивного интереса. А то приладит на суровой нитке шайбочку к окну одной злой тетки, спрячется за угол, тянет за нитку и отпускает,тянет и отпускает, и тюкает в ее окно. Она выскочит – нет никого! Он выждет немного времени и опять тюкает. Так и изводил ее до полуночи.
В небольшой комнате бабы Нюры, в ветхом, еще до войны построенном доме,с двух сторон висело напротив друг друга по три больших отретушированных фотопортрета в темных рамках под стеклом: самой Анны Григорьевны с дедом Гаврилой, его дядьев, бабкиных сыновей – Павла, Николая, Сергея и Владимира и его матери Алевтины. Они как будто глядели друг на друга и о чем-то между собой говорили. Он в детстве боялся на них смотреть. У деда была борода и усы, а у двух дядьев – только усы. Все они, кроме его матери, родившейся незадолго довойны и потому самой младшей в семье, погибли на войне и смотрели на него грозно и внимательно.
Еще у бабки в двух углах висело много старинных икон. Она каждое утро и вечер обязательно зажигала лампадку, подолгу молилась, кланялась, и он иногда подсмеивался над ее дремучестью, спорил с ней по-пионерски, отстаивая свою правду о том, что никакого бога нет, а сам очень боялся смотреть на одну темную-темную икону, на которой был изображен Иисус Христос с плотно сжатыми губами, и ему казалось, что где бы он в комнате не находился, он везде за ним смотрел и наблюдал…
Когда ему исполнилось семнадцать, онв самом начале лета познакомился с Танькой.Ей было тогда еще шестнадцать, он был на полгода постарше. Она тоже приехала погостить к своей тетке из их города, где она училась в училище на кондитера. Девчонка была худая, голенастая с темно-русыми волосами до плеч, которые свисали как-то неровно. Одна прядь спускалась прямо на глаза. И она ее постоянно откидывала резким взмахом головы, но та снова возвращалась назад.По общим меркам, в ней ничего не было такого, чтобы привлечь внимание, но он однажды увидел, как она гладила деревенскую собаку. В ее движениях было столько неустанной ласки– она то нежно гладила пса по голове, то трепала за уши, то широким уверенным жестом крепко проводила по всей шерсти– от морды и до хвоста. А пес так преданно смотрел на нее, радостно скулил, виляя хвостом, заваливался набок,дрыгая лапами, и позволял ей делать с ним все, что угодно. При виде этого, сам тогда подошел к ней и заговорил. И как же проста и естественна была Танька, как прямо и с нескрываемой симпатией смотрела на него, что очень скоро он ощутил необходимость ее всегдашнего нахождения рядом.

***

Танька… Таня…Целый год она была рядом. Целый год! Он проваливался в ее зеленые с желтыми крапинками глаза, и в нем жило ощущение абсолютного законченного счастья. Он думал, что эта полнота счастья будет с ним всегда и что по-другому и жить не стоит.
Взяв у соседа велосипед, он сажал ее на раму и увозил по бесконечным тропинкам то в лес, то на плотину. Ехал и дышал ей в затылок и вдыхал запах ее волос, которые пахли сеном и еще чем-то таким, что притягивало безотчетно, но неудержимо. Он вспомнил, как однажды на неудобном спуске к реке не удержал равновесие, и они упали вдвоем в придорожную траву. Долго выпутывались, вылезали из-под велосипеда, постоянно задевая друг друганогами, руками, сталкиваясь головами, и безудержно весело смеялись…
Он лежал и оживлял свои видения, невольно улыбался от этих картин, которые как полузабытое, но такое дорогое кино, плыли перед его глазами…
А уж как он ее «спасал от смерти»! Как забудешь? Они на велосипеде забрались в лес, хотели набрать лесных орехов. У них недалеко от деревни был густой старый орешник, куда многие ходили за орехами и за толстыми ветками, чтобы мастерить свистульки и продавать на базаре. Он пригибал ветки, а Танька быстрыми ловкими движениями срывала орехи, холщовый мешок быстро наполнялся, работа была веселая, да и все, что происходило, когда она была рядом, было для него всегда радостно и незабываемо. Вдруг она ойкнула и схватилась за ногу чуть выше щиколотки.

– Ой-е-ей… – Она скакала на одной ноге, другую подогнув и обхватив рукою.
– Что с тобой? Дай я посмотрю..
– Меня кто-то укусил… Наверное, змея! Я так их боюсь… – Танька запаниковала.
Он схватил ветку и быстро обшарил траву вокруг. Ему показалось, что кто-то прошуршал в сторону оврага.
– Так, быстро, садись, давай ногу!

Она села на землю, а он встал на колени, наклонился, схватил ее худую лодыжку руками и впился губами в то место, которое она показала. Там действительно он разглядел красную отметину от укуса. Он из всех сил высасывал что-то из ранки и сплевывал. Думал о том, что зубы у него все здоровые, ничего с ним не случится, а Таньку он спасет. Но еще тогда подумал о том, что если бы даже у него были разрушенные зубы, он все равно бы высосал из нее весь яд.
Потом быстро погрузил подругу на велосипед и крутил педали из всех сил, чтобы добраться побыстрее до фельдшерского пункта. Танька была смирная и напуганная, зато он там вел себя как буйно помешанный, наехал на фельдшерицу, заставил ее бросить всех пациентов и немедленно заняться укушенной ногой. Та осмотрела ранку, расспросила Таню о том, что произошло, и стала их успокаивать:

– Ребята, не волнуйтесь. Это не гадюка. Она оставляет два следа от зубов, а тут только один…
– А почему у нее все опухло и покраснело? – вмешался он нетерпеливо и настырно.
– Ну, это ты дружок так постарался… Фельдшерица улыбалась. Это укус оленьей мухи. Он болезненный, но не опасный, хотя продезинфицировать ранку надо.

Она взяла перекись водорода и промыла укушенное место…
…Таня, казалось, тогда что-то поняла такое, что изменило их отношения, может они стали более открытыми что-ли, близкими, может стала ему больше доверять…
В то лето она быстро оформлялась как девушка. Молодой груди было тесно в еестарых летних платьях.Танюха, чтобы это скрыть, сверху на платье надевала бесформенную теткину кофту на несколько размеров больше. Он тогда не понимал, зачем она это делает и все смеялся над ней:

– Так тепло, а ты опять какую-то кофту напялила. Снимай, не замерзнешь…

Она только скукоживала еще больше плечи и кофту не снимала.
Однажды в звенящий от жары день, когда накатавшись вдоволь, они разгоряченные и усталые решили отдохнуть в поле, она все-таки сняла эту дурацкую кофту, постелила ее на траву и блаженно растянулась. Таня лежала на спине с травинкой во рту, жевала ее, улыбалась и глядела, щурясь, в высокое чистое-чистое безоблачное небо. Он расположился рядом, лежа на животе, и все пытался у нее эту травинку отнять, и ненароком коснулся ее груди. Сосцы под его рукой мгновенно затвердели. Это было, как выражение полной боевой готовности и ударило его сильнее, чем током. Она резко попыталась скинуть его руку, а он ей не торопился повиноваться. Началась тихая безмолвная борьба, которая закончилась ее полным поражением. Она как будто изнемогла, сдалась и разрешила и его голове, и его руке расположиться на ее груди. Он замер, а она, казалось, и вовсе не дышала, так они остались только вдвоем в этом гулком, горячем, летнем, наполненном жизнью, запахами и цветами мире. Время тоже замерло, как будто тоже решив сделать передышку и продлить им этот миг, который больше не повторится…
Он стал постепенно расширять свой отвоеванный плацдарм. Они осторожно изучали друг друга, и он всегда сверял свои действия с ее глазами – можно или нельзя, –и ее руки всегда были настороже и пресекали любое нарушение обозначенных ею границ дозволенного.
Когда он ее неумело поцеловал в губы, а это произошло вскоре после их лесных приключений, она ответилаему вдруг так пылко и горячо, так крепко обвила его шею руками, что он понял тогда всем своим существом, что Таня – это все, что у него есть. И никого ему больше не надо…
Таня обещала ждать его из армии. Он помнил, как у военкомата прижалась сухими синими почти безжизненными губами к его губам, а вот ее глаза горели так ярко и так горячо палили его. Она не сводила с него глаз, стараясь обнять взглядом, запомнить навсегда, не прятала своего чувства, вся ее душа была наружу, и это так нравилось ему в ней. Он стоял в лучах света из ее глаз и бездумно улыбался. Мгновение было так прекрасно, что он совсем не думал о предстоящих двух долгих годах разлуки…

– Что ты так на меня смотришь? Не переживай! Я вернусь. Ничего со мной не случится. В Афганистан я уже не попаду, все войска вывели.
– Ничего ты не понимаешь… – И продолжала испепелять его взглядом. – Пиши мне, слышишь! Я буду ждать твои письма…

Эх, Танюша, что же ты наделала!

***

Он думал о том, сколько раз в своей жизни он все начинал сначала…
Вот тогда, когда с Танькой так получилось…
Он вернулся из армии, начал пить по-черному.Но не мог спиться.Почему он тогда не умер? Он совсем не хотел жить. Жизнь потеряла для него все краски. Но ему не давала умереть его ненависть, похожая на огромный черный шар, заполнивший его до отказа, который едва не разрывал его изнутри, потому что, казалось, был больше его самого, создавая в нем такое напряжение, которое двигало им и давало какую-то больную энергию.Его буйство и пылающее ненавистью и злобой сердце не давали ему вконец утонуть в бутылке.
В начале 90-хон всем нутром почувствовал свободу. Воздух стал другим. Его личная свобода, которая всегда была в нем, толкала его изнутри к каким-то действиям. Эти толчки отдавали в голову жаждой бурной деятельности. Они тогда с друганами перетирали все известные и возможные способы быстрого и халявного обогащения, строили планы, один фантастичнее и грандиознее другого. Со злой завистью, изъедавшей душу, обменивались всякими горячими новостями, а чаще пустыми сплетнями о том, как какой-нибудь знакомый пацан за полгода сделал себе тачку и нехилую хату. В криминал ему лезть не хотелось, наивно думал раскрутиться сам.
Он уехал тогда по весне в деревню, купил в долг двух бычков. Занял еще денег и купил двадцать нутрий, сделал им в бабкином старом сарае клетки и думал, сколько шкурок он выделает и продаст к зиме, сколько щенков они принесут, как развернется на будущий год… И начиналось-то все так хорошо. Да вот что-то не заладилось. Бабка тогда еще была жива и все старалась помочь. Видела, что корма не хватает, взяла и сварила этим крысам жидкую кашу, так сразу штук пять задохнулись. Оказывается, нельзя ее было давать этим тварям, каша попадает в дыхательные пути, и животное погибает.Но кто же тогда это знал? А еще шесть сдохло, поев прелого сена, которое отсырело и заплесневело в сарае. Оставшиеся нутрии были такие противные, с плохим тусклым мехом, размножатся не захотели… Он ведь впрягся тогда в это дело не по уму, а по азарту. Он сразу не сообразил, что крысам этим нужен бассейн, а где он его возьмет в бабкином старом доме. Да и бычки… Им столько нужно жратвы!Еле-еле дотянул до осени, да и продал , чтобы свести концы с концами и с долгами расплатиться.
И стал замечать за собой в тот раз и после – как только он влезал в какое-нибудь дело и вкладывал всего себя, в нем начинал звучать какой-то противненький голосок:«И зачем тебе все это надо? Ты теперь что, в хлеву со своими крысами всю жизнь собираешься провести?». Этот голос его злил, выводил из себя, он начинал еще больше работать, но крах уже был предопределен. Он задумывал еще что-то казавшееся ему верным и стопроцентно приводящим к успеху и деньгам, но этот внутренний кем-то заведенный механизм все равно начинал срабатывать.
Год как-то в деревне перекантовался, но после такого неудачного хозяйственного эксперимента подался опять в город, там перебивался случайными заработками да ошивался у разных бабенок.
Пока не женился…

***

Как он женился… Ему было двадцать четыре.Он тогда единственный раз, как ему показалось, забыл о Таньке. Он был, как будто, почти счастлив. Все у него было как у людей – свадьба, крики «горько», «кража невесты», приданое, тесть и теща,отдельная комната в ее родительском доме.И Катерина – красивая широкоскулая с большими каримикоровьими глазами пышнотелая и спокойная девушкана пару лет его постарше. Он нашел ее в магазине, куда часто заскакивал то пивка, то сигарет прикупить. Она всегда, увидев его, краснела во всю ширь своих гладких щек, а он, примечая ее, всегдаговорил самый избитый и непритязательный комплимент, какую-нибудь шутку и старался легонько ущипнуть ее щечки двумя пальцами. Тогда ее щеки рдели еще ярче. Девушка всегда улыбалась на его чаще всего дурацкие шуточки, но он особо и не изощрялся, видел, что Катька смотрит на него такими преданными глазами.Она незаметно от него расстегивала еще одну пуговицу на своей блузке, чтобы увеличить декольте, но он замечал ее ухищрения и хвастался перед друзьями:

– Вон Катька– на все ради меня готова. Хоть сейчас бери ее тепленькую.

Но побаивался ее родителей, которые пасли ее строго и неусыпно. А жених он был незавидный: жилья – нет, специальности – нет и денег тоже. Перебивался калымами, да армейский друг пристроил его в общагу.
Как-то пригласил ее погулять…
И на их свиданиях она хоть и была в него очевидным для него образом влюблена, но дистанцию соблюдала.И дальше поцелуев да объятий дело не шло.
А потом как-то быстро все и закрутилось, так, что он в ЗАГСе через три месяца с ней оказался, но не жалел, все равно надо было к какому-то берегу приставать. Ему еще льстило, и он не хотел себе в том признаваться, то, что его берут в такую хорошую,приличную семью, где всегда порядок и достаток.
Все сначала складывалось хорошо. Работать его устроил на собственную лесопилку тесть, которого он еще возил в качестве личного водителя. Но все до поры.
Как-то втихаря решил подороже продать часть стройматериалов и таким образом получить хороший навар. В тот раз тесть простил зятя, пожалел, сказал ему:

– Ты что, Сергей, фильмов насмотрелся про красивую жизнь? Хочешь все и сразу? Так не бывает, разве, что в твоих фильмах, которыми всю страну с ума сводят. Да вот такие, как ты, и клюют.
Он тогда набычился, ему никогда не нравились нотации, но стерпел, деваться было некуда:
– Извините… Хотел, как лучше…
– Ладно, проехали… Молод еще! Если еще начнешь химичить, выгоню, а то и посажу! Знай!

Он вспомнил, как первый раз по-крупному поссорился с женой. Тогда у них родилась старшая дочь Натка. Молока у Катюхи было – залейся! И у сестры тогда родился ребенок, да только молока у нее было, по словам врача, как у кошки. Вот о ней и предложил:

– Приезжайте, жена будет сцеживаться и тебе отдавать. Родные, чай.

Да так месяц свояк и катался после работы с бутылочками. Но вот услышала Катька, что материнское молоко очень дорого продают, да как-то и намекнула, вроде как бы и в шутку, а можно подумать и всерьез. Свояк принес деньги, а она, не долго думая, взяла. Да в простоте души и рассказала ему. Как же он тогда на нее заорал:

–Ну ты, корова дойная, как до такого додумалась! Деньги брать с моей сестры! Тебе что, своего молока жалко? Ну ты и сука!

Дал он ей все же тогда в бубен.Первый раз. Не сильно, но вразумительно. Жена заревела и два дня с ним не разговаривала.Он все же не выдержал, подошел к ней:

– Ну ты чего? Хватит уже… Ну извини, погорячился… Но ты тоже хороша…

Катька с такой готовностью и легкостью его простила, что вот он тогда опять вспомнил о Таньке – а она бы не простила… Да и он бы ее никогда не ударил…
А потом как-то и молоко кончилось, да и сестра с мужем, отдав один раз деньги, надолго исчезли.

(продолжение следует)





Рейтинг работы: 16
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 2
Количество просмотров: 165
© 20.11.2019 Евгения Викторова
Свидетельство о публикации: izba-2019-2675611

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Наталья Лясковская       06.12.2019   08:27:48
Отзыв:   положительный
Рассказ захватывает, заставляет сопереживать герою... ярко, мощно! Жду продолжения
Евгения Викторова       07.12.2019   00:07:34

Благодарю, Наталья!
Игорь Буков       24.11.2019   01:12:21
Отзыв:   положительный
Очень интересно! Поразительно, как точно вы описываете мысли мужчины, его желания, поведение и действия)
Евгения Викторова       24.11.2019   21:23:52

Благодарю, Игорь.
С уважением и признательностью.












1