Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Радость моя, главы 5-6 (18+)


Радость моя, главы 5-6 (18+)
Глава 5
День тянется бесконечно долго. Саид геройски отражает нападки Пальмитатши, рвущейся увлечь меня в водоворот дворцовых будней.

Сумасбродная тётка трамбует Саида похлеще копера*, но лекарь стоит насмерть, уверяя её, что Солнцеподобный ещё слишком слаб для государственных дел. Мужик! Уважаю таких.

Пока Саид держит оборону, я штудирую новейшие летописи, заучивая имена жён, детей и других ближайших к Тими-гхану личностей. Обложившись книгами, стараюсь усвоить местные порядки.

Оказывается, женщины гарема не такие уж и угнетённые. Бесчинства Палимат-ханим можно классифицировать, как действия, согласующиеся с государственными интересами. Любая обитательница гарема в праве потребовать от гхана свободы плюс денежную компенсацию, если недовольна жизнью в качестве супруги или наложницы. Однако, прецедентов не было, за исключением мутной истории с Хабибти.

Лекарь появляется с очередной охапкой более древней фамильной литературы и смотрит на меня с искренним сочувствием. Мне делается тошно от предстоящей рутины.

— Саид, может, перерывчик, а? Когда у вас тут обед? Сие познавательное чтиво навевает тоску и зверский аппетит, — захлопываю фолиант и смачно чихаю.

Саид-баба дёргает золочёный шнур со словами:
— Ты — владыка, тебе решать, когда принимать пищу и развлекаться.

— Неее, Саид, мне только пожрать!

Немного помолчав, добавляю:
— Ну, я был бы не против пообедать с Лялькой. Она прикольная, я бы пообщался…

Саид-баба понимающе улыбается:
— И то верно, что она может оказаться твоей настоящей супругой.

В комнату влетает Кибальчиш. Он излучает готовность «сложить голову за царя и Отечество». Выслушав распоряжение, мальчишка исчезает, только мы его и видели. Не проходит и получаса, шустрый малый возвращается с полным блюдом хавчика и с отказом Лунноликой отобедать со мной.

Видите ли, она занята! Пфф, больно надо. Нет, это не моя Маша. Моя пришла бы просто из любопытства, в новом облике очень уж я похож (а после остригания лохм и подавно) на её кино-кумира.

Саид удаляется по делам, оставляя меня в гордом одиночестве. Буйство запахов и красок на блюде заставляют, поначалу, торопиться с поглощением вкусностей.

Где-то между пловом и лагманом в комнату вплывает Палимат-ханим, за ней выстроились три девахи гренадерского роста. Опта-ёпта, нарисовались, не сотрёшь. Я чуть не ляпнул: «Чо надо?» Вижу, ханим не нравится моя короткая стрижка, но она молчит на этот счёт.

— Сын мой, — вкрадчивым голосом начинает Пальмитатша, — я услышала случайно, Лэйла не соизволила прийти на твой зов. Не гневайся на неё, лучше насладись танцами своих наложниц.

— Не пришла и ладно. Дайте поесть спокойно! — пробую митинговать, торопливо доедая цыплячью ножку.

Палимат одаривает меня царственной улыбкой и исчезает за дверью, делая вид, будто не слышит моего чавкающего протеста.

Одна из великанш усаживается, скрестив ноги. Из многослойного одеяния извлекается зурна и под бодрые звуки сего замечательного инструмента две другие мамзели начинают представление.

Я уже говорил, все гаремные обитательницы, за исключением, пожалуй, Тсумы, обладают выдающимися формами? Так вот, ансамбль песни и свистопляски имени Палимат-ханим устраивает мне форменный стриптиз.

Пока наложницы кружатся в танце, я помалкиваю, смакуя душистую пастрому, представляю третью гханскую жену, выделывающую своими крутыми бёдрами восточные па… Поди ж ты, занята она! Подпортила мне настроение девчонка, да уж. Однако, любимица-то с характером! А я тоже не тюфяк, между прочим…

Весь в мыслях о шкодной Ляльке, я пропускаю начало стрипа. Танцовщицы, оставшись лишь в тоненьких шароварах, синхронно и энергично двигают плечами, сотрясая вселенную и моё нутро.

Эй, стоп! Кто ж так делает?

Третье по счёту, румяное полуобглоданное крылышко выскальзывает из моих пальцев. Шипучий напиток (что-то среднее между пивом и квасом) встаёт поперёк горла, предательски пузырится из носа. Я захожусь в натужном кашле. О, ужас! Танцовщицы принимаются хлопать своего дражайшего гхана между лопаток. Смуглые налитые грудки колышутся в нескольких секундах от грехопадения Миши Полупанова. Остановите землю…

— Всё, хватит! — мой истошный вопль идёт не из глубины души, а из места чуток ниже пупка.

Увесистые шлепки мгновенно прекращаются и следует робкое предложение:
— Твоё желание — закон. Может, Солнцеподобному хочется…

— Не хочется! — прерываю я любые поползновения в свою сторону. — Я занят! И вообще… всем спасибо и до свидания… и пригласите Саида-бабу.

Зарывшись в подушки, слышу приглушённую возню. Дамочки одеваются и, наконец-то, убираются восвояси. Тело моё горит, а сердце, кажется, бьётся повсюду. Переворачиваюсь на живот. Нет, ни хрена не легче! Плетусь в бассейн. О да, это то, что надо! Будь благословен тот, кто придумал водопровод и всё, что с ним связано. Водичка — лучшее средство от неутолённого возбуждения.

И вроде бы всё хорошо, но почему так тоскливо стало? Хоть волком вой. Да потому что я хочу домой, хочу пельменей с горчицей, борща со сметаной. Хочу Маху свою ворчливую, а не весь этот сумасшедший курятник во главе с Пальмитатшей. Окружённый сказочной роскошью, я скучаю по своей уютной двухкомнатной квартирке, где каждый гвоздь забит вот этими вот рученьками… Хм, а шкрябы-то не мои… ёж твою мышь.

— Прячешься? — голос Саида прекращает мои мысленные стенания.

— Угу.

— Позвать Тсуму?

— Нет.

— Тебе не избежать… некоторых гханских дел.

— Нет!

— К сожалению, ты не сможешь весь месяц прятаться в спальне. Я недооценил настойчивость ханим.

— Тогда, я сделаю то, что хотел твой повелитель: отправлюсь на несколько недель в путешествие, взяв с собой только Ляльку. Я к ней, малость, привык. И больше никаких жён и наложниц!

Саид-баба удивлённо хмыкает:
— Возможно, ты прав. Гханский отряд готов хоть завтра выступить в поход. Надо лишь известить ханим об этом.

Ой, нехорошо мне. То ли это от избытка жирной пищи, то ли от одной мысли о матушке Солнцеподобного.

— А нельзя удрать потихоньку?

Мохнатые Саидовы брови удивлённо ползут вверх, собирая в гармошку высокий лоб:
— Нет, Миша, здесь так не принято. Пригласи ханим на ужин. Объявишь о поездке сразу и Палимат-ханим, и Лэйле. Ханим в присутствии провинившейся невестки, скорее всего, будет немногословна.

— У нас это называется, убить двух зайцев, — невесело ухмыляюсь, гоняя по воде розовые лепестки. — Кстати, что между дамами произошло?

— Во время трапезы и спросишь, — подмигивает Саид и покидает меня, пообещав передать приглашение на ужин Пальмитатше.

Сумел-таки старый хитрец заинтриговать. Посмотрим-посмотрим…

Остаток дня я прихожу в себя после стрип-шоу, валяясь на прохладных простынях и вспоминая зажигательное выступление ансамбля… бля!

В преддверии назначенного часа начинаю мандражировать. Чтобы хоть немного отвлечься, забираюсь в гардеробную. Наверное, по царским меркам комната маловата, а по мне — в ней можно жить.

Мать моя женщина, сколько тут барахла и обувки! И как мне разобраться в этом? Что выбрать? В одной руке у меня — плечики с одёжкой европейского вида (да, уважаемые дамы и господа, в этом мире есть Европа!), по-моему, я разглядываю смокинг. В другой руке — обычный национальный костюм, рубаха с разрезами по бокам, шаровары и кушак.

Срочно требуется консультация сведущего в царском шмотье! И тут я вспоминаю, у меня же под боком Тсума! Наверняка, чернокожая царица посоветует что-нибудь дельное.

В ванной, за гобеленом я зависаю перед дверью, сделанной, скорее всего, из морёного дуба. Будь у меня времени чуть побольше, я бы исследовал тщательней качественную работу плотника. Не успев постучаться, я словно проваливаюсь в распахнувшиеся двери.

Горячие руки с силой втягивают меня в крошечный будуар, оформленный в лучших традициях эпохи Ренессанса. Тсума виснет у меня на шее, едва слышимый шёпот сбивает с делового настроя:
— О, мой повелитель! Ты пришёл, я так ждала тебя. Любимый…

Тсума покрывает моё лицо жадными поцелуями, а я стою, как статуя Христа в Рио-де-Жанейро… в смысле, каменею, раскинув руки. Вид у символа Бразилии, конечно, более величественный, я же держу в руках вешалки с тряпками, пока Тсума трётся об меня, постанывая от желания. Её расшитое золотой канителью платье царапает кожу сквозь тонкую ткань одежды, но я терплю. С этой кисой надо быть поаккуратнее.

— Тише, не так громко, — стремлюсь вразумить распалённую дамочку и этим лишь подливаю масла в огонь.

— Ты забыл, дорогой, эта комната обустроена специально для любовных утех. Сейчас я закрою дверь и-и-и…

— Вообще-то, у меня вот-вот начнётся важное мероприятие, мне очень, очень нужен твой совет.

Лёгкая тень разочарования мелькает на лице первой гханской жены. Но Тсума быстро справляется с непрошеными эмоциями и, спустя минуту, для меня начинается экскурс в мир моды сильных мира сего.

Мы перемещаемся обратно в гардеробную. Тсума решительно отвергает смокинг и другую, подобного кроя, одежду. Это для аудиенций на межконтинентальном уровне.
Как я усвоил из исторических трактатов, в этом мире — четыре континента, два из которых, Дану и Айну, принадлежат Тими-гхану. Пресловутая Европа, никуда от неё не денешься, находится на континенте Асгард. Австралийский континент мало изучен и является для путешественников непреодолимым магнитом.

Тсума, воспользовавшись моей задумчивостью, кружит пчёлкой вокруг, опутывая меня сетью легчайших касаний. Она прикидывает, как будет смотреться на мне то серый, расшитый серебром, костюм, то чёрный с золотом. Перебирает разномастные кушаки.

— Э, нет! Мы так не договаривались, — я успеваю перехватить юркие пальчики.

— Любимый, я просто хотела тебе помочь переодеться, — невинно хлопает ресницами Тсума, но горячие сухие ладошки из-под рубахи убирает.

Кибальчиш входит по новому обычаю, шарахнув в дверь носком туфли. Первая жена гхана реагирует на шум спокойно и сдержанно, только смотрит на меня вопросительно.

— Спасибо за внимание и помощь, иди отдыхай, Сумочка, дальше я сам, — спроваживаю я жену-фанатку, выхватывая у неё из рук первый попавшийся костюм.

— Люблю, — шепчет одними губами Тсума и неспешно удаляется, захватив потерявшие актуальность гханские одежды, а я молниеносно переодеваюсь. Спрашивается, чо заморачивался?

Парнишка бодро расставляет миски и соусники, наполненные всяческими кушаньями. На пороге появляется первая гостья. Передо мной стоит не вчерашняя перепуганная девчонка, а прекрасная царица. Лялька словно повзрослела за прошедшие сутки, а я даже рад этой перемене. И, вообще, я рад… А ещё она пришла раньше назначенного времени. Может, всё-таки, это Маша?

— Добрый вечер, муж мой, — искрящиеся смехом глаза изучают моё лицо, фигуру, останавливаются на непарадных шлёпанцах.

— А, чёрт! Совсем забыл.

Несусь пулей в гардероб. Лялька подходит к окну и рассматривает витражный рисунок. Запрыгнув в какие-то немыслимые ботинки, спешу обратно в комнату и останавливаюсь, как вкопанный. Третья гханская жена, высматривая что-то за окошком, сняла туфельку и поджала ногу.

Предвосхищая ваш вопрос, уважаемые, отвечаю. Меня сразило наповал не то, что Лэйла уподобилась цапле, стоя на одной ноге, а то, что точно так делала моя Маруся. Маленькой девчонкой Маша обморозила большой палец на ноге, он мёрз у жены постоянно и зимой, и летом. Когда супруга задумывалась, она всегда поджимала ногу, грея пальчик под коленкой.

— Радость моя, — шепчу я, обуреваемый противоречивыми чувствами.

— Мишанюшка, это ты?

О, да! Так меня называет только Маша, и только в минуты близости. Несколько бесконечных мгновений мы смотрим друг на друга, не веря услышанному, а затем бросаемся друг к другу в обьятия. Мы целуемся, не в силах оторваться друг от друга. Маруся смеётся и плачет, легонько журя меня за стёртую помаду.

Задолго до этого знойного мгновения Кибальчиш оперативно сливается. Хоть бы Пальмитатша опоздала к ужину!

Сбивчивый рассказ жены немного проясняет ситуацию. По словам Саида, царская парочка, выехавшая на вечерний променад в конном экипаже, попала в ситуацию, схожую с нашей. Жёсткая встряска и наличие в организме любовного снадобья сыграло с Тими-гханом и с его супругой злую шутку.

Солнцеподобному досталось больше и он провалялся в отключке почти сутки. Лэйла, вернее Маша, очнулась первой и, конечно, была в шоке.

— И давно Саид знает кто ты? — шепчу я супруге на ушко, целуя мочку, отягощённую серебряной подвеской.

— Он мудрый. Мне кажется, он знает всё, только помалкивает, — Маша крепко прижимается ко мне. — Нам нужно отсюда выбраться и Саид-баба обещал помочь.

— Прежде всего, нам нужно держаться вместе, а то всякие коварные дамочки так и лезут с глупостями, хотят нас разлучить. Но, ты же знаешь, я — идейный товарищ, кремень. Отец говорил, не разменивайся по мелочам, смотри на многих, а люби одну.

Маня иронично улыбается:
— А чего тогда идейный пригласил на ужин чужую жену? И с какой целью?

— Очень уж она хорошо целовалась, — напоминаю супруге наш первый поцелуй в этом мире, смеюсь тихо и касаюсь губами пальчиков, раскрашенных хной. — Я начинаю привыкать к твоему новому облику.

— А я никак не могу.

— Просто представь, что мы с тобой решились на грандиозную пластическую операцию, — я убираю прядку со лба жены, осторожно касаюсь пальцем приоткрытых губ.

— Всё-то у тебя просто.

Озорной прищур серых глаз заводит с полоборота. Маня трётся щекой о мою ладонь.

Это незамысловатое движение получается невероятно женственным, уютным и я бесцеремонно лапаю свою жену, сминая тончайшие кружева, бормоча банальности про нежную кожу и глаза-звёзды.

Оглушительный стук в дверь заставляет Марусю вздрогнуть.

— Это Кибальчиш, — поясняю я и целую супругу в уголок губ. Хорошо, что она почти не накрашена, выглядит без «штукатурки» гораздо лучше.

Следом за парнишкой, несущим перед собой на вытянутых руках бутыль тёмного стекла, влетает Пальмитатша и с порога принимается свиристеть:
— Неслыханная дерзость, не пропустить ханим в дверях!

— Лучшее вино из гханских подвалов, — произносит парнишка и умоляюще смотрит на меня.

— Дорогая моя матушка, о, прекраснейшая из прекрасных! О, роза моей души, — заливаюсь я соловьём, желая задобрить мегеру и, попутно, впечатлить Марусю красноречием (ай, да Мишка, ай, да сукин сын!). — Я распорядился поскорее доставить сей живительный напиток, ибо у меня созрел тост.

Кибальчиш разливает вино по бокалам и испаряется, с величайшего дозволения владыки (Станиславский нервно курит в сторонке, Миша — в образе, Маша офигевает).

— За Лэйлу — покорительницу священных гор Батумве! И пусть нам сопутствует удача во всём.

Восхищённый взгляд жены придаёт наглости. На лице Пальмитатши читается адская работа мысли (sos, перезагрузка!)

— Ты никогда не брал двух жён в путешествие, — растерянно говорит ханим, механически потягивая винцо. — К тому же, Саид сказал, ты ещё не полностью окреп…

— Согласен, матушка! Вот я в пути и развеюсь. Моей спутницей, теперь, будет Лэйла, всего-то.

— Но, она не приспособлена к походной жизни!

— Ничего, научится.

— Как же она будет развлекать тебя, она ещё так неопытна.

— Разберёмся, мама.

Я начинаю терять терпение, да и Марусе диалог не по нраву. Пальмитатша в упор не замечает невестку. Очередным вопросом Ханим вводит меня в ступор:
— Ты хочешь сказать, что Лэйла играет на флейте так же виртуозно, как Тсума?

— Да и шут с ней, с флейтой, — нетерпеливо отмахиваюсь я и спотыкаюсь о колючий взгляд жены. А чо я не так сказал?

Пальмитатша присаживается на пуфик и, театрально приложив руку к сердцу, произносит:
— О, великий Азу, моего мальчика подменили.

Моё собственное сердце нецензурно ёкает. Надо как-то разрулить эту ситуацию:
— Не переживай, матушка! Всему можно научиться. И Лэйла научится играть хоть на дудке, хоть на балалайке, хоть на флейте.

Пальмитатша глядит на меня осоловело, видать винишко в голову стукнуло. В разъярённых Марусиных глазах — кроссворд: слово из пяти букв, обозначающее женщину облегчённого поведения. Чую, где-то накосячил, только не пойму, где.

— Хорошо, когда отбытие? — ханим решительно поднимается.

— Да хоть завтра!

— Сын мой! Твоё благополучие, превыше всего, — Палимат-ханим кладёт отягчённую перстнями ладонь мне на плечо. — Дай мне пять дней и поверь, ты не узнаешь свою любимую жену.

Вот этого бы мне не хотелось! Я не успеваю даже рта раскрыть, а ведьма, вцепившись Мане в рукав, практически выволакивает её вон.

-------------------

Копер* — сваебойный молот.

Глава 6
Вереница душных дней текла вязким сиропом, подогреваемым местным светилом и адским пламенем моих гонадальных желёз. К дискомфорту в причинном месте добавилась ломота мышц после катания верхом. Когда-то, в детстве, я ходил в конную спортивную школу, помнится, даже заработал приз «за участие». Но, моя «лошадиная эпопея» основательно подзабылась. Пришлось мучительно восстанавливать необходимые для путешествия навыки. Я распорядился о снаряжении в путь экипажа, для себя и Маруси, однако, Саид-баба убедил меня взять у ассасина-парикмахера несколько уроков верховой езды.

Саид сопровождал меня повсюду, якобы, следя за состоянием здоровья приболевшего Тими-гхана, попутно объясняя странности поведения Солнцеподобного, ссылаясь на сотрясение его сиятельного мозга.

В один из тоскливых вечеров, когда я, в очередной раз, прохлаждал ноющее тело в бассейне, старик сжалился-таки и рассказал историю опальной Лэйлы-Маши.

Маруся быстро адаптировалась среди одалисок и, будучи деятельной и общительной натурой, начала жизнь в новом мире с привычной ей пробежки, чем покорила половину гарема, а другую настроила против себя.

Супруга заметила, что в этом замкнутом женском сообществе на детей совершенно не обращали внимание (позвольте напомнить поговорку: «у семи нянек дитя без глазу»). Она, с ходу, принялась заниматься со старшей дочерью Тими-гхана (Маша у меня логопед в детском саду). Фатима, вторая гханская жена, накляузничала царской маме, якобы Лэйла суёт нос не в свои дела.

Ну, не дура ли! У неё дитё шести- или семилетнее немтырём лопочет, а она ещё кобенится… тут надо хвататься за любой шанс… Короче, Пальмитатша при всех начала отчитывать Маняшу. Жена пыталась прояснить ситуацию, но ханим распалилась не по-детски, её было не остановить. Маша спокойно слушала ор, а ведьма раздражалась всё больше и уже перешла к оскорблениям.

Саид предположил, что у Палимат-ханим подскочило давление и она потеряла сознание (а по мне, так моча стерве стукнула в голову). И тогда Мария свет Романовна взяла чашу, высыпала из неё фрукты, набрала из фонтана воды и окатила болезную.

Лекарь потом объяснял Пальмитатше, что младшая невестка оказала той неоценимую услугу. Но, кто бы его слушал? Да уж, гаремные страсти — не хуже, чем в кино.

Так или иначе, доступ к Машиному телу мне был категорически запрещён под видом какого-то загадочного обучения музицированию. Конечно, я хотел воспользоваться своим высокопоставленным положением, но и тут лекарь сказал своё непоследнее слово — посоветовал не рыпаться, дабы не возбуждать лишних кривотолков. Всего каких-то пять денёчков и мы с супругой воссоединимся. Легко ему говорить…

От безысходности я завёл привычку шататься по саду. По утрам Маша занималась зарядкой и бегала в сопровождении Фатимы и нескольких гханских наложниц. Стоило мне встретить пёстрых «райских пташек», группа быстренько меняла направление «полёта», лишь бы с моих глаз долой. Оставалось только урывками следить за физкультурницами, вернее, за их спинами.

Ночи наполнились горячечными снами, в которых я неистово занимался любовью со своей настоящей женой, но испытать удовлетворение не мог. Я безвозвратно тонул в карих глазах, жадно стискивая упругое тело и дрожа от нетерпения, целовал шёлк каштановых локонов, вдыхая их запах, такой знакомый и желанный. Как только я понимал, что разрядка близка, лицо супруги неуловимо менялось, превращаясь в надменную физиономию Пальмитатши…

Днём Тсума продолжала сжирать меня глазами. Я, буквально, затылком чувствовал её присутствие, постигая на своей шкуре как это, когда тебя мысленно раздевают. Каждый раз, видя меня, она облизывалась, словно кошка на сметану. У-у-у, бесстыжая!

Хотя, зачем врать себе? Было чертовски приятно ловить откровенные взгляды женщин. Но, то чего жаждал, я получить пока не мог, Маня находилась вне зоны доступа. Правда, моя хитруля умудрилась передать через Кибальчиша несколько записок (и ничего он не шпион Пальмитатши, это у меня паранойя разыгралась). Прочитав измятые клочки посланий*, в особенности третье, я долго не мог прийти в себя. Это где же логопедов учат писать такие письма? Что ж ты делаешь, радость моя? Естественно, мои мысли крутились вокруг жены.

Сегодня — пятый день Машиного заточения, по-другому и не скажешь. Несколько минут назад я пригласил к завтраку Палимат-ханим. Разговор у меня короткий, требую любимую жену обратно, независимо от того, прошла она экспресс-обучение или нет.

Ханим не спешит с ответом, наслаждаясь вином и отщипывая ухоженными пальцами виноградины. Она задумчиво улыбается, разглядывая игристый напиток сквозь стекло бокала, а у меня одно на уме — надеть размалёванной ехидне на голову миску с виноградом.

— Не надо спешить, — голос ханим звучит подозрительно ласково, — всему своё время. Я понимаю твоё нетерпение.

— Могу я, хотя бы, увидеть её поближе и не в окружении толпы?

— О, да, конечно! Думаю тебе доставит удовольствие лицезреть старания своей любимицы.

— Когда?

— А хоть сейчас! У Лэйлы как раз идёт занятие. Хочу сказать, она — весьма способная ученица.

Я не верю ушам. Да ладно! Неужели железо-бетонная ханим отведёт меня к Марусе?

— Следуй за мной, сын мой.

Палимат-ханим неторопливо вышагивает по коридорам дворца, шурша парчовыми юбками. Пнуть бы её под зад, чтобы шла быстрее! Ханим, будто специально тянет время, останавливается у здоровенной картины, приобретённой недавно по случаю, любуется произведением модного у них художника.

По мне, картина — мазня мазнёй, но я склоняю голову, выслушиваю глубокомысленные замечания по поводу живописной херни. С меня хватит Кандинского, любовь к которому безуспешно старалась привить Маша. С содроганием вспоминаю шедевры русского авангардиста, любитель живописи из меня — никакой.

Пропуская большую часть из сказанного Палимат-ханим, я впадаю в ступор, следя за бесшумно ускользающим вбок полотном картины, открывающим потайную келью. До чего же любят здесь помещения с секретом!

Ханим прикладывает палец к губам, мол тише. Понял, не дурак. Значит, не видать мне сегодня Махи, как своих ушей, дадут одним глазком посмотреть и… да ну ёжики мочёные!
Сговорились они что ли, жилы из меня тянуть?

Приглашённый заглянуть в прорези гобелена на стене, я едва не задыхаюсь, спешно расстёгиваю ворот и отираю рукавом выступивший пот со лба. В соседнем помещении, едва немного большем, чем-то, в котором нахожусь я (Пальмитатша быстро смылась), моя Машуня учится делать глубокий минет с помощью искусственного фаллоса. Пожилая азиатка пристально следит за стараниями своей ученицы и, если замечает оплошность, бесцеремонно шлёпает её по затылку.

Вот, значит, о какой флейте шла речь. Да тут не флейта, а целая конская колотушка! И, по-моему, Маруся виртуозно справляется. Ругаю себя, вуайерист хренов, но оторваться от завораживающего зрелища я не в силах. Каждое движение Машиных губ и языка отдаётся во мне тянущей болью. Становится муторно от желания. Давай, моя девочка! Давай, родная! Я готов удовлетвориться вручную, лишь бы сбросить напряжение… Хм, надеюсь, это не войдёт в привычку.

Маша давится агрегатом, на её глазах наворачиваются слёзы. Старуха что-то тихо говорит, качая головой в знак неодобрения. Серые глаза Мани сверкают упрямством и решительностью. Тут меня озаряет: неважно, в кого перенеслась бы душа супруги, в индианку, темнокожую или азиатку, я узнал бы жену ещё и по выражению упёртости на лице.

Давай, Маруся, давай… Боясь выдать себя шумным дыханием, я путаюсь в застёжках гханской одежды, не отрывая взгляда от наглаженного десятками, а то и сотнями губ искусственного символа мужского достоинства в ладонях жены. Жаль, не меня она целует и наглаживает, а эту бездушную деревяшку.

Я настолько увлечён подглядыванием, что не обращаю внимания на лёгкий сквознячок, похолодивший взмокшую спину. Сквозь пульсирующую духоту до меня доходит, я в каморке не один. Опускаю взгляд вниз. Сказал бы я… но Маняшу боюсь отвлечь.

У моих ног сидят коленопреклонённые Тсума и Фатима, гипнотизируют взглядами гханский жезл страсти, ждут величайшего соизволения к плотским утехам. Ага, щазз! Вам, дамочки, только дай волю, вы моего дружка, как Тузик грелку, порвёте.

Спрятав заголённые части тела, я сурово качаю головой и, с преувеличенно почтительным поклоном, указываю на выход. Жёны с виноватым видом, словно нашкодившие школьницы, гуськом покидают помещение. Не иначе, Пальмитатша невесток прислала, в надежде, что хотя бы одной из них перепадёт семенной жидкости Солнцеподобного. Курва старая! Какого хера лезть в личную жизнь сына? А хотя, я знаю какого!

Мчусь в кабинет Саида, что на одном этаже с гханскими покоями. Старик окопался в книгах и свитках, лишь блестит из-за макулатуры лысина лекаря и слышится монотонный скрип гусиного пера (эх, не придумали здесь ещё шариковых ручек!).

Я сразу беру быка за рога:
— Меня заколебала ханим! Саид, чтобы Палимат отстала от меня, может, найти ей мужика?

Дед задумчиво кусает тонкие губы, затем бормочет:
— Видишь ли, у неё их двое. Заездила несчастных…

— В чём проблема? Надо найти третьего. У нас говорят, Бог любит троицу. И ещё у меня вопрос. О сексуальных предпочтениях Тими-гхана знает весь дворец во главе с Палимат?

Старик пожимает плечами и смиренно изрекает:
— Дорогой мой, это — женщины…

— Достало! Я забираю Машу и выезжаю немедленно. Ты со мной?

— Нет, кто-то должен встретить гонца с недостающим ингредиентом. Доверься Абдулу, на него можно положиться.

Ладненько, как говорит мой армянский друг, пожуём — увидим.

***

Через два часа отряд из пятнадцати человек, возглавляемый моим личным охранником, спешно выдвигается в путь. Я гарцую на вороном коне около дорожной кареты, выпендриваюсь перед женой. Маша кокетливо улыбается, приподнимая бархатную шторку, посылая мне многозначительные взгляды.

Каменная мостовая превращается в засыпанную мелким щебнем дорогу, сменяющуюся хорошо наезженным земляным трактом. Бодрой рысью отряд едет около часа. Мы выезжаем из живописной долины, в которой раскинулась гханская столица Рубаи (вспомнился великий Омар Хайям, стихами которого я впечатлял Марусю).

Наш путь пролегает между невысоких холмов, засаженных садами. Постепенно местность становится более рельефной. Плантации виноградников и чая располагаются на узких террасах, опоясывающих гористые возвышенности.

Воздух дрожит над разогретой землёй. Сумасшедший хор цикад напоминает нашу с Маней поездку в Крым. В тот год мы взяли отпуск вместе и на две недели спрятались ото всех. Всё было просто замечательно, домой мы приехали счастливые, отдохнувшие и загорелые. Через месяц Маша обрадовала меня, сказав, что беременна. А ещё через месяц она потеряла ребёнка… несовместимость плода с организмом матери.

Натерпелась тогда Маруся изрядно. Грустные мысли мои прерываются задорным окликом:
— Выше нос, супруг мой! Или ты уже устал, о, величайший?

Ах ты, егоза! Показать бы тебе усталость Солнцеподобного, да народу многовато. Я пускаю в галоп Имрира. Вслед мне, будоража кровь, несётся заливистый смех гханской любимицы. Чувствую, колбасит меня. Скажу я вам, други разлюбезные, верховая езда и эротические фантазии абсолютно несовместимы.

Решив заручиться поддержкой Абдула, направляю своего коня к белоснежной лошади ассасина. Кобылка начинает кокетничать с Имриром: прядает ушами и фыркает. Посчитав это за хороший знак, обращаюсь к Абдулу в полголоса:

— Хочу уединиться с Лэйлой. Думаю, в экипаже будет неудобно. Есть идеи по этому поводу?

Абдул кивает и делает знаки своим помощникам. Один переводит конный отряд с рыси на неспешный шаг, другой ловко усаживает на смирную лошадку гханскую любимицу. Я слежу с восхищением за слаженной работой команды: всё делается быстро, без лишнего шума. То есть, вообще молча.

Маша, поняв к чему затеяна рокировка, направляет свою лошадь ко мне. Интересно, когда она научилась так уверенно держаться в седле? Абдул произносит несколько слов на гортанном наречии и осеняет нас с Марусей жестом, похожим на крестное знамение.

Не удержавшись, спрашиваю:
— Это ты нас благословил, что ли?

Усмиряя гарцующую лошадь, Абдул роняет глухим голосом:
— Охранное заклинание прочитал и закрепил…

Больше ассасин не успевает добавить ничего. Манина «смирная лошадка» взвивается на дыбы и несётся бешенным аллюром, не разбирая дороги и не обращая внимания на прекрасную всадницу. Гонка за взбесившимся животным заканчивается неожиданно. Лошадь оступается на краю оврага, некстати подвернувшегося на пути, летит кубарем, калеча себя и Машу.

Пока я слезаю с коня, путаясь в стременах, Абдул опережает меня, спускаясь на дно оврага. Он быстро осматривает тела: стремительным движением перерезает глотку сломавшей ногу лошади и закрывает окровавленным шарфом лицо царицы. Вот так… буднично и просто…

— Поверь, о, великий, Лэйла мертва, — из-за звона в ушах я едва разбираю слова ассасина. — Не нужно смотреть сейчас на неё, пусть твоя любимица останется в памяти прекрасным нежным цветком.

Мертва? Она же только что шутила со мной, смеялась и поддразнивала. Как же так, Машунь? Я тупо смотрю на перетянутую ремнями, широкую грудь охранника, преградившего путь к неподвижному холмику ярких одежд. Почему не надо смотреть? Наверное, она сильно разбила при падении лицо. Мысли лениво ворочаются в черепушке.

Под рыдание цикад ступаю ватными ногами по склону оврага, выбираясь из него. Подхожу к вороному, механически похлопываю его по крутой шее. Имрир бархатными губами хватает меня за плечо, привычно ищет в моей ладони сахар. Великая пустота наваливается на плечи и я растерянно сажусь в траву, под копыта коня.

Мир оживает и начинает дышать, когда мне на глаза попадается Абдул.

— Сукин сын, это твоя работа! Ты наколдовал?

Я ору, будто сумасшедший, бросаюсь с кулаками на ассасина, уподобляясь крестьянину, прыгающему с мотыгой на катану самурая. Абдул, как всегда, безстрастен, собран и уравновешен. Он поводит плечом, а я спотыкаюсь на ровном месте.

Все участники экспедиции носят при себе ятаганы. У личного охранника Солнцеподобного на боку тоже висит внушительных размеров палаш. Я замахиваюсь на Абдула его же оружием, не понимая, каким образом выхватил клинок у профессионального убийцы.

— Можешь меня казнить, но всё сделано правильно, Солнцеподобный, — слова ассасина впечатываются в сознание расплавленным воском. — Я лишь наложил охранное заклинание. Точно такое, как всегда.

Сияющее лезвие останавливается в сантиметре от плеча Абдула.

— Домой! — бросаю я, зло вытирая набежавшую слезу и швыряя вмиг потяжелевший клинок одному из помощников ассасина.

Машино тело пеленают в простынь и укладывают в экипаж. По-прежнему, всё делается стремительно и в полном молчании. Наблюдая за печальными приготовлениями в обратный путь, я твержу только одно:

— Машунь, как же так? Почему?

-------------------------
*послание первое:
Соскучилась страшно, даже поскуливаю от желания. Я бы

послание второе:
Я бы присела к тебе на колени и поёрзала легонько. Ах, как приятно ощущать пульсирующую силу мужского желания, твою силу, сладкий! До мурашек, до дрожи… до стона рвущегося из глубин зверя. Хочу

послание третье:
Хочу проложить дорожку нежных поцелуев от затвердевшего соска до напряжённой уздечки, а потом, накрыть жадным ртом салютующую (ave vita!) плоть. Мммм, хорошо! Трепетно поёт тело в предвкушении грядущего экстаза. Люби меня нежно…






Рейтинг работы: 7
Количество отзывов: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 37
© 12.11.2019г. Татьяна Кононенко
Свидетельство о публикации: izba-2019-2670911

Рубрика произведения: Проза -> Фэнтези


Просто Борис.       05.12.2019   17:49:21
Отзыв:   положительный
Рассказ ведется в легком ироничном тоне и это невольно настраивает читателя
на благополучный исход.
А тут такой печальный финиш.
Немного обескураживает, Татьяна!
Написано увлекательно интересно.
Мое впечатление такое .
Хотя возможно кто то в этом найдет изюминку.
На вкус и цвет...
Татьяна Кононенко       06.12.2019   09:24:46

Не поднимется у меня рука взаправду убить любовь всей жизни Главного героя.

Добавить отзыв

0 / 500

Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  










1