Psychiatrist Essays

Someone complained that he was treated unfairly, and wondered why the poor man remains poor, why one so, and another differently, some people have a lot, and the rest do not ... And one day he saw a vision. The all-good God is high in Heaven, with the hoops in front of him, where He embroidered the lives of all of us. He saw us, people on the earth, who saw only the hanging edges of cloth and could not see the wonderful embroidery of God. But we do not understand how beautiful it is. Only when we go There, we will be surprised at the plan of God in our lives! Therefore, we are upset, seeing only the wrong side of the embroidery.

We are saddened by a sense of injustice when we believe that were unjustly offended. However, what we accept as injustice, God considers as the best school for the prosperity of the soul. The Lord strikes only his own. In order they wake up, and realize, and confess. Someone who does lose never finds. Do not expect anyone to understand you. Only God.

(«The feat of love».)

Being on the ground and seeing only the underside of the embroidery of my life, I will try to describe the pattern that embroidered the Self or the God image that is in each of us.

As it happens the story of our life begins with the story of our parents. The story of dating and marriage of my parents reminded me the myth of Atalanta and Hippomene, which were united not in love, but in some competition. The family legend tells that at school mom was a girl, in whom young men fell in love, but she was so exalted and romantic that not everyone dared to approach her. Here she doesn’t quite looks like Atalanta, but they are united by some disdain for men. Dad was after her more than a year, wrote poetry, and brought bouquets to the mailbox… I see these signs of attention, like golden apples, by which she could not pass, and was caught on the rod of romance. But it was no story of mutual love and respect in the story of their marriage. My mom only talked about how my dad had finally got her attention. And my dad did that because of his teacher, who had said to him that he was an ugly mediocrity, who would never achieve anything in life, and no one would marry him. Apparently, in order to prove to the teacher the opposite, he got the most popular girl in the school and became the young district prosecutor in the USSR. And it certainly tells about his narcissistic personality structure. Why did mom accept his proposal, how to become a narcissus love?
Whom usually chooses the narcissus?

A narcissistic personality chooses an object that performs the following functions:
1. pumps the inflation of the narcissistic personality with the help of endless admiration and reflection of the real or imaginary facets of the narcissistic personality,
2. becomes a convenient receptacle for the sense of shame that narcissistic personality projects into it,
3. for some reason the object of choice is universally recognized, and therefore next to him/her you can identify with what is admiring in others and how to appropriate yourself this admiration.
Narcissus in contact with his shame on the unconscious level instantly depreciates the partner in such a way that the partner begins to feel a burning sense of shame and inferiority.
The desire to infinitely improve oneself alongside narcissus comes from a sense of wrongness, imperfection, inferiority and guiltiness. These are the projective feelings of shame and guilt.

This description of the relationships is very similar to my parents’ ones. To the elderly age, they even, I think, have changed their roles. In the last years of his life, dad felt miserable and helpless, and mom, who had been lying paralyzed for about 8 years, fell into a state of narcissistic fullness, remembering her popularity at school. It helped her to overcome that’s difficult situation. And maybe their relationship was from the beginning was so, that I just could see them through the eyes of an adult just now.

The first in my parents’ family appeared my elder brother. He became for mom an «ideal father», an «ideal partner». Mom split her alcoholic father into a bad real father and ideal one, whom she was searching in her husband, but could not find. Then the son became ideal.

Mom′s and brother′s relationships had always been a dyadic, dad was angry because of that. He tried to fight it, splashing his anger at his son. But after all brother did not have many chances to get out of that game, being a child he accepted the terms of mom’s game. As a result, when my mother fell ill, the unconscious dream of a joint union with her son was finally realized.

Dad was blamed in mom’s disease by brother, and the conflict between two men unfold fully. Dad, seeing that he had lost the fight, asked me to take him to another city. Thus ended the marriage story of my parents. Formally they were married, but in fact they lived the last three years before dad’s death in different cities. Both were paralyzed, my mother still lives with brother, who looks after her. My dad lived alone, a nurse took care of him, and I took care of organizing his care and supervision.

It’s easier to look at the story of other people, even the closes ones, now I will try to describe my own one. I was born in a small Siberian village with a beautiful name Tsvetochnoe. When I remember this name I have an image of a summer field, with ripe wheat and bright poppies. Although, in all documents it is mentioned another locality, where we lived that time.

It happened, because the birth took place quickly, almost swiftly, before mom got to the maternity hospital, she and dad had to cross three settlements. In the district center where the family lived, the hospital was under repair, in the neighboring village there was quarantine. When they arrived to Tsvetochnoye, they again were refused, because at the night before the thieves had climbed into the hospital and the medical staff was afraid to open the door, but then dad could not tolerate it anymore and broke the door, so the doctors had no choice but to take birth. Sometimes this story for me seems to be about something that I have to struggle for, find the place where they will take, and sometimes about how daddy′s love breaks through my path and gives me protection.

Mom’s story about my birth was about the pain I caused her with my swiftness and obstinacy. That′s how I perceived myself, like the one who was on the run without worrying about the feelings of others. Sometimes I can be just like that…

Then I heard mom′s stories about the pain that I caused her by biting her breasts, about how I, one-year-old baby, forgot her for a month of parting, when I was sent to my grandparents. And when she came to take me I turned away from her. So gradually, in my mind, was building the image of a little torturer of her unhappy mother. And only recently having read, in the publication of the Institute on Chistye Prudy a different opinion, I have realized that that was not the whole reality.
A child left with a nanny or grandmother may turn away from his/her mother if his/her suffering in separation with her were too great. Such behavior to mothers and is often interpreted mistakenly as «but he did not miss», «he feels good», «he does not need me».
Children turn away from their mothers, because of whom they suffered, they avoid and reject mom, who was interiorized as a source of suffering.

Thus mom and I became each other′s wounding objects.

The very first dream that I remember was quite aggressive, for me it was a nightmare. I dreamed of an enraged bull that was chasing me down the street, and I ran to the gate of my grandmother to hide behind them.

In work with this dream by the symbol-drama method, I was able to turn my face to the bull, see his wise beautiful eyes, feed him and lead him to the meadow to graze on the green grass. I found the contact with my aggression, accepted mom’s one on myself.

The warmest memories of my childhood are associated with the house of my grandparents, which was another parental home for me. During one of the modules on the Jungian analysis, I realized that for them I had become a substitute child, so they treated me with parental love and care. They lost their only daughter, the first child during the birth. Later they had three sons, the eldest of whom was my father. And I was the first granddaughter who got to them at an early age. Therefore, it is quite natural that I became the one who replaced the lost daughter.
It is interesting that a little later I found out that the bull that followed me in a dream, I saw waking lived in the former house of my great-grandfather on the maternal line. After the dekulakization the great-grandfather′s house retired to the collective farm and housed a cattle-breeding brigade. And my grandfather and I used to go there, and I saw a bull in the corral, which made a strong impression on me. As if I was running away from a part that lives in a maternal family and was looking for protection in a father′s house.
In the story of the father′s family the bull also played his role. My great-grandfather went to the market before the Easter to sell bulls, and disappeared. After some time he was found killed in an abandoned well, probably because of the money that he got from the sale. Thus my grandfather became an orphan at the age of 5, because the great-grandmother died of the disease even earlier, when he was a one year old child.
When I was 1,5 years old, my mother went to study, and I was sent to my grandparents.Grandmother worked that time, and grandfather because of physical inability was at home and was managed the household. Grandma worried that she would have to quit her job, but grandfather suggested her to leave me with him, maybe he will cope with a small child. And he coped, he became for me and mom, and dad, and grandfather, and a friend. Who was always there, ready to help, listen carefully, answer all the questions, I was always sure of his love, she was for me the unconditional love of her mother. Therefore, I am grateful to him, even when I realized that maybe he saw in me not only me, but also the image of his deceased daughter. After all, without him I would not have known what maternal unconditional love and support is. He became a «good enough mother» for me, giving attention, care, unconditional love and support. And perhaps he was the one who gave me the strength to overcome all that experience in my life. But with him I was separated by his death. I was 6 years old when he died. To overcome his loss was quite difficult for me, and I cut off the feelings. The same way I turned away from my mother in the age of 1,5 years, so that it was not so painful to lose her again. Strongly thinking, memorizing the details in order to feel nothing, I could live the day of his funeral.

To come back in the feeling of children′s trust and love the teacher helped me at one of the training modules, then I had enough strength to see my negative mother complex. Occupying a central place in my psyche. When a man created a caring and welcoming atmosphere, I could not use only the mind, because the feelings that were stored in the closet for a long time came to light. I felt like a little girl, joyful, happy, who trusted the world. Euphoria lasted for several days, and then came a tearing pain. I felt bitterness, anger and offence. Thinking, that if the happy feelings were caused by the transfer, then the evil feelings were meant for someone who left me a long time ago, 30 years ago. I was able to live an undiscovered mourning, anger and offence on grandfather, who «betrayed» me, «abandoned» and died.

Repetitive nightmares came to my mind again, after the death of grandfather, about the fall into the abyss, which are typical for the stage of transformation (according to D. Kellogg), the Gate of Death. After all, my vision of myself, as a confident baby, who was surrounded by care and love, died with my grandfather. The nightmares ended, when in one of them I touched the ground with my foot, and realized that I had not crashed. My psyche coped with the loss.

At the beginning of my therapy I had dreams about children under water. In the first dream the child was underwater in the open sea, I knew that I was not his mother, but I worried about him, because he was suffocating, his mother was resting on the shore and did not pay attention to him. In the second dream the child was in the water in a fenced off square box. I stood on the bridge next to him, and looked at him, worrying that he could suffocate in the water. I saw that he calmly played in clear water and felt well, it calmed me down a little. Then I interpreted my dream as a worry about the child, whom I was expecting at that moment. Because 5 years before that, I lost a child because the amniotic fluid burst and he was born 3 months earlier. If to look deeper I lost him, because I did not want his birth at the beginning of the pregnancy. I lost him in order to see in myself a terrible killing mother. Who killed her child with his indifference. The same part of herself my grandmother saw in herself, when she lost her daughter, because during the birth she did not admit the obstetrician, who tried to molest her earlier. They went to another village to find another obstetrician, because the girl laid across and could not be born on her own. But they were late… the child suffocated. When I am writing these lines, I remember the story of my birth. My father was strong enough to fight for his daughter, but my grandfather was not, he could not insist that grandmother accept help from an unpleasant person. So our lives with my aunt are similar in something as well as different. In a dream she was threatened with danger in the open sea, and I had fences that protected me, my father, who fought for me.

Later I interpreted the dreams about infants under water as the intrauterine story of me and my son, whom I was waiting for at the time of dreams. In the first dream the child was in a dangerous place, and his mother was not me. It seemed to me that this child was me, even before my birth. In my mother′s abdomen it could be quite dangerous, 7 of my brothers and a sister died there before me, and at that time my mother was not sure if she needed to leave the child she was waiting for. And her choice was not up to me. In the second dream, the child was in the water, but he was ok, I thought it was about my child, inside me. Because before him his brother was dying there, also at the will of his mother, but the next child was not threatened by the mother′s killing undesired to have him. The unconscious seemed to want to tell me that I burned out the loss of my son and took my shady part – a terrible, killing mother, although I did not fully realize it, so the child was still in the water, but he was no longer in danger.

Now I also think that these two dreams at the beginning of the therapy symbolize my inner child, who was flooded with negative emotions and he felt uncomfortable and unsafe in the water environment. And the second dream as a prospect of therapy, when the child is placed in a fenced, more protected space and he adapts to stay in the water, and he is no longer in danger.

Images of water periodically return in dreams, changing, transforming.
For example, shortly before I realized that I had introjected a negative image of my mother, I dreamed of a stormy sea filled with chips, seaweed, dirty. I stood on the beach, and my mother came into the water and called me to go with her. I could only go in knee and did not want to go any further, because there were high waves, and the water was unpleasant in appearance.

When I first time met my supervisor and teacher, I dreamed of a mountain lake in which I wanted to swim, there was clear water, but I could not enter it because the water was too cold for me. And then a girl approached the lake, who went into the water and swam in that water, and I looked, admiring her. When I started participating in the supervisory group, I was surprised at the ability to dive into the depths of the unconscious experienced analyst, remembering the girl from the dream, who showed me how to swim in that lake. I hope someday I can swim in the water of a mountain lake.

After the completion of the regional program, I occasionally visited several modules with another group, in front of one of which I dreamed of the sea I was looking at from the window, it was literally a meter from the open window and it was calm, quiet, clean. As if a couple of years later after a dream of a stormy sea, I was able to look at it being not inside, but outside and then its image changed.

The last dream with the sea made a very strong impression on me and caused deep feelings. I stood on the beach with a company of girls, and a woman who looks like the heroine Meryl Streep in the movie «The Devil Wears Prado», who was my mother in my dream. We waited for the fashion show to start and somehow looked at the sea, it was the sunset time and the sky shimmered in different colors, pink, purple, blue, yellow, and the sun blinded the eyes. Trying to dodge the bright sunlight, I looked at the sea, it was quiet, smooth, blue-blue. And then a sea creature emerged from the water (at first I called it a monster, but later I did not want to call it like that), it was golden in color and had two pairs of «wings» like a stingray, one of which was ears, and the other was fender wings. The girl in the blue dress next to me was frightened and screamed; I pulled my feet out of the water, sitting on the pier under the influence of her scream. But I really wanted to see the creature closer, and I looked in the water, hoping to see it, although I was also scared.

Later I thought about this dream as something very important and valuable, maybe even numinous. Thinking that against the background of the connection of the sky, as a symbol of father and sea, as a symbol of mother, a creature that lived in water appeared but had the golden color of the sun. As if I as a daughter of my parents who was able to accept my feminine nature without giving up the qualities which I received from my father. But in order to see this creature, I had to turn away from the blinding light of the sun, as if ceasing to be fascinated by the narcissistic grandeur of my father.

The most terrible topic for a long time for me was the femininity. It seemed to me adecaying,
gaping wound. And at the same time a guiding star.

My mother, for some reasons, avoided her adulthood, femininity. She remains in the role of the child until now, being an elderly woman, the grandmother of five grandchildren. What kind of trauma she had to endure, what kind of wound caused her femininity, I do not know…
I only know that I fell into the trap of her undiscovered femininity.

My life myth was the fear of losing my mother, like a mammoth in a cartoon, who was looking for his mother. I returned to him while working with the shadow, when a lump in my throat strangled my throat, and, freeing myself of it, I shouted to mom that I need her. A year later I was again in a symbolic situation of mother′s loss, when I finished therapy with a therapist, with whom I had been working for 7 years, and went to the analyst. Periodically, I lived grief, fear, loneliness, helplessness and abandonment, the desire to come running and kneel to the symbolic mother. I sat and cried because someone was talking somethingscornfully or disapprovingly about her, as my grandmother probably talked in the childhood about my real mother. I cried, remembering the face of a therapist, and thinking that I would not come to her office to talk, get understanding and support. Probably, I also experienced the loss of my mother at an early age, not knowing if I would ever see her again.

I so need the mother′s love and care that I put mother inside of me. When I first time came to therapy, I was the mother of the whole world, everyone around me. I considered myself responsible for everyone who happened to be around. And my mother strengthened me in this matter; maybe she lived her motherhood through me. Meticulously questioning me about the details of the life of all my friends, acquaintances, as if checking how well I act the role of mother to them. When I resented her interrogation, she was at a loss, outraged by my indifference. Was it her fault for the dead mother part, which she was trying to impose on me? Maybe my birth wracked her heartache about eight abortions, maybe I reminded her about her unborn children?

Exploring my genealogical tree in the program on Jungian fairytale therapy with the help of symbolic drawings, I discovered an interesting story, which is even related to the topic of femininity, and which I had not seen before. When on the tree was proposed to portray including the mistresses, I saw that the story of my grandmothers had a common picture, but with a different finale.

Both my grandfathers were cheating on their wives. And the story of my mother′s mother looked quite tragic. On the anniversary of my grandfather a year and a half before my grandmother′s death, when whole family was at the table, his mistress came, they worked together, and it was arranged as a colleague′s congratulation, but probably it hurt my grandmother too much, who knew about their relationship. Six months later she was diagnosed with uterine cancer at the last inoperable stage, and after 9 months she passed away. Aggression and offence, which she did not allow herself to show, eventually killed her. Born in the family of a strong father, being the eldest among five daughters, from her childhood she was nanny for her sisters, as they called her for the rest of her life. As if the mother′s energy in her did not allow her to fully accept and appropriate the power and value of her femininity.

The story of father′s mother is different. She knew about the betrayal of her husband, but he asked for her forgiveness before death for hurting her. And her «rival» was paralyzed around the same time, and she has stayed in a wheelchair for 17 years. And the grandmother, passing by the house of this woman remembered the evil that she brought to the life of grandmother. At the same time she forgave my grandfather, and the offense was directed at the «rival». I think that she could not «mess up» the image of grandfather – the hero of the war, which she cared for all her life. Otherwise, it would have devalued her feat.

Both these stories are about the pain, offence, a wound that bears femininity in itself. Only in one case it is a killing pain, and in the other one the psyche finds a way to protect itself from destructive consequences. And not from this killing force in the form of a bull from a child′s dream, I was looking for protection in my grandmother′s house on my father line. I think that I succeeded.

As a child, having not received enough mother care, love and attention, at the age of 9 I faced with Feminine. A certain transpersonal part has seized the throne of my psyche, saving my life, but throwing my ego away from the center of the personality.

In the book «Getting rid of shame» this part is called the Risk Manager, in description it is similar to the primary mental defense. This turns on when a real danger of death or madness threatens a person. In the beginning, fulfilling the role of the Savior, she gradually captures the whole psyche, preventing the person from acting as he/she wants or needs at the moment. It freezes in the time of injury, and continues to «save» a person, even when these actions do not help, but interfere, squeeze, and suffocate.

For a long time I was not able to symbolize the violence endured in 9 years, it too literally ruined my life, safety and personality. I perceived myself up to this day and after as two completely different people. And could not find a way to the buried child′s part, innocent, holistic. It seemed to me like a corpse buried under concrete slabs.

And instead of the central complex of the Ego in my psyche for the throne fought the image of the Mother, which I lacked, and which I was trying to be in the hyper-dimension. And the image of the Woman who saved me in an injury situation, but was too frightening for me.

Oksana Lavrova (Training Analyst and Supervisor of the International Association for Analytical Psychology (IAAP)), describes this in her article «Again about the interpretation of female hysteria» as follows:
Z. Freud and neo-Freudians made an assumption of a double fixation in hysteria – on oral and oedipal problems. Based on my observations in practical work with women, this phenomenon can be described as follows: a mother whose sexuality is split off projects this danger onto her daughter and depreciates the female in her from infancy. A daughter, a very sensitive and «hungry» little girl, needs responsive maternal care, faces the mother′s coldness and forms an internal maternal object that she rejects and hates, giving preference to her father as a good object. She is getting disappointed in her mother, who did not manage to make the girl feel adequately accepted, full and valuable. The girl achieves separation from the mother by means of this reciprocal devaluation of her in her inner relationships and draws her intense love for her father as a more attractive object, especially because the unsatisfied oral needs of the girl are combined with later genital interests. But a girl cannot achieve a normal resolution of the oedipal conflict, without identifying with her mother and competing with her.
She needs a mother inside herself as in a supporting object, and devaluation closes and destroys her feminine essence, and this dilemma ties her to the oedipal level. Growing up, the girl tries to strengthen her sense of adequacy and self-esteem by being attached to men, while at the same time, gradually punishing them for their presumed superiority.
Unlike Freud, Jung′s approach is based on the teleological understanding of the psyche, when complexes and characters are considering as having a purpose and meaning. Instead of looking at them only as a suppressed and disguised material of the unconscious infantile conflict, they can be considered by means, THANKS to which the psyche achieves the best possible solution to the problem of hysteria - the appropriation of repressed sexuality and female libido, with which their mothers did not have a connection. This impasse acts as the starting point for the further growth and development of the female psyche.
I still managed to symbolize the meeting with the rapist in the work with the fairytale «The Story of Liu E», where the hero had to meet with the palace guard, armed with a wide sword with a gilded hilt. When the sword described in the air a sparkling arc and the light immediately faded before the eyes of Liu E. This meeting was for me the sword before which you have to go in order to reach the «palace of the ruler of waters, the dragon king». In order to find the way to healing from the wound of «Motherhood», having received the wound of «Femininity», and thus balancing two parts of one′s own personality, essence.

Otherwise I could reject one of these parts, rejecting the part of my nature, not finding a way to integrate both components. And to live without one of them is not possible fully, just like a child can not choose whom he loves more, mom or dad, and should not choose, they are both important for development and maturation.

This way to connection took many years, as in the fairy tale «The Soldier and His Witch Wife», which I chose to practice in the program «Jungian fairy tale therapy», the soldier has been returning to home half a year, falling from the horse that carried him through the air. As if a person developing by natural order does it with the speed of the horse (instincts), and at the time of the injury the person seems to fall from the horse carrying him and he has to walk a short distance for a very long time. To return confidence to your feelings and instincts by working for long hours on yourself, making your way through the forest of the unconscious.

I′m 21 years old, married, we have four children. Now I consider our relationships as an attempt to compensate my deficits. If there is a negative maternal and positive paternal complex in my psyche. Then my spouse has exactly the opposite, a negative father complex and a positive mother one. As I studied, looking at his relationship with his mother, to the fact that in this regard there can be a lot of support and understanding. So for him I was the voice of the one who talks about the father. In his life his father was absent from birth, since his parents divorced immediately after his birth and talks about him were not accepted, since he hurt his mother. And my first question at our acquaintance was the question about his father. Because the husband studied at a theological seminary, and there are often dynasties can be found.

First time I came to the temple when I was 14 on the feast of the Assumption of the Blessed Virgin Mary, to the icon of the dead Mother, and there husband received continuity from the another transpersonal Father in order to become a father himself. This common story also united us. The search for the replenishment of personal deficits in the space of the Church, in collective images.

When I started learning Jungian analysis in the exercise about Person, I did not name my personality – the priest′s wife and after was thinking about the reasons for this. By the middle of the training, it was brought into the circle, and I realized that this person has a strong connection with the archetypal, because each person has his own relationship with faith, religion and its ministers. Therefore, when a person, associated with the church, is named, a lot of different experiences and projections, emotions and conjectures come upon you. Unknown people begin to tell you about how you should be, how you should behave and how you should treat people. As if all expectations and deficits of people in their relationship with God come to you. And I′m glad that I had time to be alone with myself being with my colleagues. To re-feel myself, remember my desires, priorities, without external influences. Now I′m going through a period of integration of different aspects of my life, personality. How to combine within yourself the non-judgment when working with a person and your personal views on various difficult decisions of the client. In this matter I also rely on the vision that the main gift of God to man is freedom. It is both a gift and a responsibility, but only by accepting this gift you can leave the dependent hierarchical relationships and come into the partnership ones.

My task is to unite and integrate, the real woman task ... There was no place for femininity in our family. This is my child feeling that I have no place. I hope I will be able to find my place.

Today the psychology has become such a place for me. I dreamed of doing it since I was 17, and in 2014 my dream began to come true. I got the first clients. Together with them I’ve got a feeling that all my worries were needed in order to learn to understand those who faced life challenges. Now my ideas about the work of a psychologist are changing from romance fantasies fanned by a halo into understanding that it is difficult, painstaking work, but the interest is not getting less because of it. I see a profound meaning in this job – help to people to travel to their real.

At the same time, I feel like an apprentice in the workshop of the Creator, embroidering a picture of human lives. Sometimes I need to find the thread of the right shade, or remove the scraps, nodules. And it′s so exciting to see a piece of someone′s beautiful embroidery...

P.S. A major role in my movement toward myself was played by my youngest son, who was born with an autistic disorder. Care for him forced me to discover my strength, learn to be sensitive to myself and my feelings. The struggle for it and his development opened access to internal resources in order to fight for our lives and dreams. He taught me and our whole family a lot, he played the role of someone who transformed the system. I would like to release him from this duty. Therefore, I want to move further in my development.

In addition, I want to save him from a sense of excessive isolation and uniqueness, so that he could get a chance to find his place in the world, to become a part of society. And here are connected the narcissistic threads of mine, my husband, and our parents, from which, if possible, it is necessary to free our son. As in one of my dreams I was looking for a medicine to save him from the growths on the body like ropes growing from the body. At the same time I understand that his body grew from two genera and bears the memory and experience of previous generations. And these threads, on the one hand, stops him from developing and move, entangling him, on the other hand, they can be safety ropes that do not let to fall. His story, as well as the stories of my clients (children with special needs), I devoted my final work to.

Некто жаловался, что с ним поступают несправедливо, и задавался вопросом, почему бедняк остается бедным, почему один так, а другой иначе, некоторые имеют много, а остальные нет… И однажды он видел видение. Всеблагого Бога высоко на Небе, с пяльцами перед ним, где Он вышивал жизни всех нас. Видел он и нас, людей на земле, видящих только висящие края ткани и не могущих увидеть чудесную вышивку Божию. Но нам и не понять, как она прекрасна. Только когда пойдем Туда, будем удивляться плану Божию в нашей жизни! Поэтому мы расстраиваемся, видя только изнанку вышивки.
Нас огорчает чувство несправедливости, когда мы считаем, что нас несправедливо обидели. Однако то, что мы принимаем за несправедливость, у Бога - как наилучшая школа для преуспеяния души. Господь наносит удары только своим. Чтобы проснулись, и осознали, и покаялись. Кто не теряет, тот не находит. Не жди, что тебя поймет кто-нибудь. Только Бог.
(«Подвиг любви.»)

Находясь на земле, и видя только изнанку вышивки своей жизни, попробую описать тот узор, что вышивает Самость или образ Божий, который есть в каждом из нас.

Как принято история нашей жизни начинается с истории наших родителей. История знакомства и брака моих родителей напомнила мне миф об Аталанте и Гиппомене, которые соединились не в любви, а в некотором состязании. Семейная легенда рассказывает о том, что в школе мама была девушкой, в которую влюблялись юноши, но она была так возвышена и романтична, что не все решались к ней подойти. Здесь она не вполне походит на Аталанту, но их роднит некоторое пренебрежение к мужчинам. Папа ухаживал за ней не один год, писал стихи, приносил букеты в почтовый ящик, я вижу эти знаки внимания, как золотые яблоки, мимо которых она не смогла пройти, и попалась на удочку романтичности. Но в истории их брака не звучала история взаимной любви и уважения. Мама лишь рассказывала о том, как отец добивался ее внимания. А папу на этот подвиг сподвигла его учительница, которая сказала ему, что он некрасивый бездарь, который ничего не добьется, и за него никто не выйдет замуж. Видимо, чтобы доказать учительнице обратное, он добился самой популярной девушки в школе и стал самым молодым районным прокурором СССР. И это конечно рассказывает о его нарциссической структуре личности. Почему мама приняла его предложение, как же стать возлюбленной нарцисса?
Кого выбирает нарцисс?

Нарциссическая личность выбирает объект, который выполняет следующие функции:
1. накачивает инфляцию нарциссической личности при помощи нескончаемого восхищения и отражения реальных или вымышленных граней нарциссической личности,
2. становится удобным вместилищем для чувства стыда, которое нарциссическая личность проецирует в него,
3. по какой то причине объект выбора пользуется всеобщим признанием, а значит рядом с ним можно идентифицироваться с тем, что в нём восхищает других и как бы присвоить себе это восхищение.

Нарцисс, соприкасаясь со своим стыдом на бессознательном уровне, моментально обесценивает партнёра таким образом, что партнёр начинает ощущать жгучее чувство стыда и своей неполноценности.
Желание бесконечно совершенствовать себя рядом с нарциссом происходит из ощущения своей неправильности, несовершенства, неполноценности и виноватости. Это и есть проективные чувства стыда и вины.

Это описание отношений очень похоже на отношения моих родителей. К пожилому возрасту они даже, как мне кажется поменялись ролями. В последние годы жизни папа чувствовал себя жалким и беспомощным, а мама, лежа парализованной около 8-ми лет впадает в состояние нарциссической наполненности, вспоминая свою популярность в школе. Это помогает ей справиться с непростым сегодняшним положением. А возможно, их отношения изначально были такими, просто я смогла их увидеть глазами взрослого только сейчас.

Первым в семье моих родителей появился мой старший брат. Он стал для мамы «идеальным отцом», «идеальным партнером». Мама расщепила своего отца-алкоголика на плохого реального и идеального, которого она искала в муже, но не нашла. Тогда идеальным стал сын.
Отношения мамы и брата всегда были диадными, папу это злило. Он пытался с этим бороться, выплескивая злость на сына. Но ведь у брата было не так уж много шансов выйти из этой игры, будучи ребенком он принимал условия игры мамы. В итоге, когда мама слегла, бессознательная мечта о совместном союзе с сыном наконец осуществилась.

В болезни мамы брат обвинил отца и конфликт между двумя мужчинами развернулся в полной мере. Отец, видя, что он проиграл битву, попросил меня забрать его в другой город. Так закончилась история брака моих родителей. Формально они были женаты, но реально они прожили последние три года до смерти отца в разных городах. Оба были парализованы, мама по сей день живет с братом, который за ней ухаживает. Отец жил один, ухаживала за ним сиделка, я заботилась о том, чтобы организовать ему уход и присмотр.

Смотреть на историю других, даже самых близких проще, попробую теперь описать свою.
Я родилась в маленьком сибирском селе с красивым названием Цветочное. Когда я вспоминаю это название у меня возникает образ летнего поля, со спелой пшеницей и яркими маками. Хотя во всех документах значится другой населенный пункт, в котором мы тогда жили.

Случилось это потому что роды проходили быстро, почти стремительно, прежде чем мама попала в родильный дом им с отцом пришлось объехать три населенных пункта. В райцентре, где жила семья, больница была на ремонте, в соседнем поселке был карантин. Приехав в Цветочное, они снова получили отказ, потому что накануне ночью в больницу залезли воры и медперсонал боялся открывать дверь, но тут папа не выдержал и выломал дверь, так что врачам ничего не оставалось как принять роды. Иногда эта история для меня про то, что за что-то ценное мне приходится бороться, искать то место, где примут, а иногда про то как папина любовь пробивает мне дорогу и дает защиту.

Рассказ мамы о моем рождении был о боли, которую я причинила ей своей стремительностью и упорством. Так я себя и воспринимала, как ту, которая прет напролом, не беспокоясь о чувствах других. Иногда я именно такой и бываю...

Потом я слышала рассказы мамы о боли, которую я ей причиняла, кусая грудь, о том, как я годовалая забыла ее за месяц разлуки, когда меня отправили к бабушке и дедушке. И когда она приехала за мной, я отвернулась от нее. Так постепенно в моей голове складывался образ маленькой мучительницы своей несчастной матери. И лишь недавно прочитав, в публикации Института на Чистых Прудах иное мнение я поняла, что это не вся действительность.
Оставленный у няни/бабушки ребенок может отвернуться при встрече от матери, если его страдания в разлуке с ней были слишком велики. Такое поведение мамами нередко трактуется ошибочно как "а он вовсе и не тосковал", "ему хорошо", "он не очень-то и нуждается во мне".
Дети отворачиваются от мам, из-за которых мучались и страдали, они избегают и отвергают маму, которая была интериоризирована как источник страданий.

Так мы с мамой стали друг для друга ранящими объектами.

Самый первый сон, который я помню, был довольно агрессивным, для меня он был кошмаром. Мне снился разъяренный бык, который гнался за мной по улице, а я бежала к воротам бабушки, чтобы спрятаться за ними.
В работе с этим сном по методу символдрамы я смогла повернуться лицом к быку, увидеть его мудрые красивые глаза, накормить его и отвести на луг пастись на зеленой траве. Нашла контакт со своей агрессией, приняла мамину на меня.

Самые теплые воспоминания моего детства связаны с домом моих бабушки и дедушки, который был для меня еще одним родительским домом.На одном из модулей по юнгианскому анализу я поняла, что для них я стала замещающим ребенком, поэтому они относились ко мне с родительской любовью и заботой. Они потеряли свою единственную дочь, первого ребенка в родах. Позже у них родились три сына, старшим из которых был мой отец. А я была первой внучкой, которая попала к ним в раннем возрасте. Поэтому вполне естественно, что я стала тем, кто заменил потерянную дочь.

Интересно, что чуть позже я узнала о том, что бык, преследовавший меня во сне, которого я видела наяву жил в бывшем доме моего прадеда по материнской линии. Дом прадеда после раскулачивания отошел к колхозу и в нем располагалась животноводческая бригада. А мы с дедушкой по отцовской линии ходили туда, и я увидела быка в загоне, который и произвел на меня сильное впечатление. Как будто я убегала от части, которая живет в материнском роде и искала защиты в доме отцовского рода.

В истории отцовского рода бык так же сыграл свою роль. Мой прадед поехал на базар перед Пасхой продавать быков, и пропал. Спустя некоторое время его нашли в заброшенном колодце убитым, вероятно из-за денег, которые он выручил от продажи. Так мой дед стал круглым сиротой в 5 лет, потому что прабабушка умерла от болезни еще раньше, когда ему был год.

Когда мне было полтора года, моя мама уехала на учебу, а меня отправили к бабушке с дедушкой. Бабушка работала, а дедушка из-за инвалидности сидел дома и управлялся с хозяйством. Бабушка переживала, что ей придется бросить работу, но дедушка предложил попробовать оставить меня с ним, возможно он справится с маленьким ребенком. И он справился, он стал для меня и мамой, и папой, и дедом, и другом. Который всегда рядом, готов помочь, внимательно выслушать, ответить на все вопросы, я всегда была уверена в его любви, она была для меня безусловной любовью матери. Поэтому я благодарна ему, даже когда поняла, что возможно он видел во мне не только меня, но и образ своей умершей дочери. Ведь без него я бы не узнала, что такое материнская безусловная любовь и поддержка. Он стал для меня «достаточно хорошей мамой», давая внимание, заботу, безусловную любовь и поддержку. И возможно тем, кто дал мне силы пережить все, что выпало в жизни. Но с ним меня разлучила его смерть. Мне было 6 лет, когда он умер. Пережить эту потерю мне было сложно, и я отрезала чувства. Примерно так же, как отвернулась от мамы в полтора года, чтобы не было так больно снова ее терять. Усиленно думая, запоминая детали, чтобы ничего не чувствовать я прожила день его похорон.

Вернуться в ощущение детского доверия и любви мне помог преподаватель на одном из обучающих модулей, тогда у меня хватило сил увидеть свой негативный материнский комплекс. Занимающий центральное место в моей психике. Когда заботливую и принимающую атмосферу создал мужчина, я не смогла пользоваться только разумом, потому что долго хранившиеся в чулане чувства вышли на свет. Я чувствовала себя маленькой девочкой, радостной, счастливой, которая доверяла миру. Эйфория продолжалась несколько дней, а потом пришла разрывающая в клочья боль. Я испытывала горечь, злость и обиду. Подумав, что если счастливые чувства были вызваны переносом, то и злые чувства предназначались тому, кто покинул меня когда-то очень давно, 30 лет назад. Я смогла прожить непрожитое до конца горевание, злость и обиду на дедушку, который «предал» меня, «бросил», взял и умер.

Вспомнились повторяющиеся ночные кошмары, после смерти дедушки, о падении в пропасть, которые характерны для стадии трансформации (по Д.Кэллогг) Ворота Смерти. Ведь мое видение себя, как уверенной в собственной безопасности малышки, окруженной заботой и любовью умерло вместе с дедушкой. Закончились кошмары, когда в одном из них я коснулась земли ногой, и поняла, что не разбилась. Моя психика справилась с потерей.

В начале моей терапии мне снились сны о детях под водой. В первом сне ребенок находился под водой в открытом море, я знала, что я не его мама, но беспокоилась за него, так как он задыхался, его мама отдыхала на берегу и не обращала на него внимания. Во втором сне ребенок находился в водев отгороженном квадратном отсеке. Я стояла на мостике рядом с ним, и смотрела на него, переживая, что он может задохнуться в воде. Я увидела, что он спокойно играет в прозрачной воде и хорошо себя чувствует, это меня немного успокоило. Тогда я интерпретировала свой сон, как беспокойство о ребенке, которого я в тот момент ждала. Потому что за 5 лет до этого я потеряла ребенка из-за того, что лопнул околоплодный пузырь и он родился на 3 месяца раньше срока. Если посмотреть глубже, то я потеряла его, потому что не хотела его рождения в начале беременности. Я потеряла его для того чтобы увидеть в себе ужасную убивающую мать. Которая убивает своего ребенка своим равнодушием. Такую же часть себя моя бабушка увидела в себе, когда потеряла дочь, потому что не подпустила к себе в родах акушера, пытавшегося к ней раньше приставать. Они поехали в другое село, чтобы найти другого акушера, потому что девочка лежала поперек и не могла родиться самостоятельно. Но не успели... ребенок задохнулся. Когда я пишу эти строки, я вспоминаю историю своего рождения.Моему отцу хватило решимости бороться за свою дочь, а дедушке нет, он не смог настоять на том, чтобы бабушка приняла помощь от неприятного ей человека. Так что наши жизни с моей тетей в чем-то похожи, а в чем-то очень отличаются.Во сне ей грозила опасность в открытом море, а у меня были ограждения, которые защищали меня, мой отец, который боролся за меня.

Позже я интерпретировала сны о младенцах под водой как внутриутробную историю меня и моего сына, которого я ждала в момент сновидений. В первом сне ребенок находился в опасном месте, и его мамой была не я. Мне казалось, что этот ребенок и есть я, еще до своего рождения. В животе моей мамы могло быть довольно опасно, до меня там погибли 7 моих братьев и сестер, и в тот раз мама не была уверена, нужно ли ей оставлять ребенка, которого она ждет. И ее выбор не зависел от меня. Во втором сне, ребенок находился в воде, но с ним все было в порядке, я думала, что это о моем ребенке, внутри. Ведь до него там тоже умирал его брат, и тоже по воле своей матери, но следующему ребенку не угрожало убивающее нежелание матери иметь его. Бессознательное как будто хотело сказать мне о том, что я отгоревала потерю сына и приняла свою теневую часть — ужасной, убивающей матери, хотя не осознала в полной мере, поэтому ребенок еще в воде, но ему уже не грозит опасность.

Сейчас я так же думаю, что эти два сна в начале терапии симовлизируют моего внутреннего ребенка, которого затопили негативные эмоции и он чувствовал себя в водной среде некомфортно и небезопасно. А второй сон как перспектива терапии, когда ребенка помещают в огороженное, более защищенное пространство и он адаптируется к пребыванию в воде, и ему уже не угрожает опасность.

Образы водоемов периодически возвращаются в снах, изменяясь, трансформируясь.
Например, незадолго, до того, как я осознала, что интроецировала негативный образ матери, мне снилось бурное море, наполненное щепками, водорослями, грязное. Я стояла на берегу, а моя мама входила в воду и звала меня с собой. Я смогла войти лишь по колено и дальше не хотела идти, потому что были высокие волны, и вода была неприятной на вид.

При первой встрече со своим супервизором и преподавателем мне приснилось горное озеро, в котором мне хотелось плавать, там была чистая прозрачная вода, но я не могла в нее войти, потому что вода была слишком холодной для меня. И тут к озеру подошла девушка, которая зашла в воду и плавала в этой воде, а я смотрела, любуясь на нее. Когда я начала участвовать в супервизорской группе, я удивлялась умению нырять в глубины бессознательного опытного аналитика, вспоминая девушку из сна, показывавшую мне как можно плавать в этом озере. Надеюсь когда-нибудь и я смогу плавать в воде горного озера.

После завершения региональной программы я иногда посещала повторно некоторые модули с другой группой, перед одним из них мне приснилось море, на которое я смотрела из окна, оно было буквально в метре от открытого окна и было спокойным, тихим, чистым. Как если бы спустя пару лет со сна о бурном море я смогла смотреть на него находясь не внутри, а снаружи и тогда его образ изменился.

Последний сон с морем произвел на меня очень сильное впечатление и вызвал глубокие переживания. Я стояла на берегу с компанией девушек, и женщиной, похожей на героиню Мэрил Стрип в фильме «Дьявол носит Прадо», которая во сне была моей матерью. Мы ждали начала показа мод и почему-то смотрели на море, это было время заката солнца и небо переливалось разными цветами, розовым, фиолетовым, синим, желтым, а солнце слепило глаза. Пытаясь увернуться от яркого солнечного света, я стала смотреть на море, оно было тихим, гладким, сине-голубым. И тут из воды вынырнуло морское существо (сначала я назвала его чудовищем, но позже мне не хотелось его так называть), оно было золотистого цвета и имело две пары «крыльев» как у ската, одни из которых были ушами, а другие крыльями-плавниками. Девушка в синем платье рядом со мной испугалась и закричала, я вытащила ноги из воды, сидя на пирсе под влиянием ее крика. Но мне очень хотелось увидеть существо поближе, и я заглядывала в воду, надеясь его увидеть, хотя мне тоже было страшновато.

Позже я думала об этом сне как о чем-то очень важном и ценном, может быть даже нуминозном. Думая о том, что на фоне соединения неба, как символа отца и моря, как символа матери появилось существо, которое жило в воде, но имело золотистый цвет солнца. Как если бы я, являясь дочерью своих родителей смогла принять свою женскую природу, не отказываясь от качеств, которые я получила от отца. Но для того, чтобы увидеть это существо мне нужно было отвернуться от слепящего света солнца, как бы переставая очаровываться нарциссическим величием отца.

Самой страшной темой долгое время для меня была женственность. Она представлялась мне гниющей, зияющей раной. И одновременно путеводной звездой.

Моя мама, по каким-то причинам избегала своей взрослости, женственности. Она остается в роли ребенка до сих пор, будучи пожилой женщиной, бабушкой пятерых внуков. Какую травму ей пришлось пережить, какую рану нанесла ей женственность, я не знаю...
Знаю только, что я попала в ловушку ее непрожитой женственности.

Моим жизненным мифом стал страх потерять мать, как мамонтенок в мультике, ищущий маму. Вернулась в него я в процессе работы с тенью, когда комок в горле сдушил мое горло, и освобождаясь от него я кричала маме, ты нужна мне. Через год я снова оказалась в символической ситуации потери матери, когда я закончила терапию с терапевтом, с которым проработала 7 лет, и перешла к аналитику. Периодически я проживала горе, страх, одиночество, беспомощность и покинутость, желание прибежать и уткнуться в колени к символической маме. Я сидела и плакала, от того что кто-то говорил о ней что-то пренебрежительно или неодобрительно, как вероятно говорила в детстве о моей реальной маме моя бабушка. Я плакала, вспоминая лицо терапевта, и думая о том, что уже не приду к ней в кабинет, чтобы поговорить, получить понимание и поддержку. Наверное, я так же переживала потерю мамы в раннем возрасте, не зная, увижу ли ее когда-нибудь снова.

Мне так не хватало материнской любви и заботы, что я поместила мать внутрь себя. Когда я только пришла на терапию, я была матерью всему миру, всем окружающим. Я считала себя ответственной за всех, кто оказывался рядом. Причем мама меня в этом укрепляла, может быть она проживала свое материнство через меня. Дотошно расспрашивая меня о подробностях жизни всех моих друзей, знакомых, как будто бы проверяя как хорошо я исполняю роль матери для них. Когда я возмутилась, ее допросу, она была в недоумении, возмущена моим равнодушием. Была ли это ее вина за мертвую материнскую часть, которую она пыталась возложить на меня. Возможно мое рождение разбередило ее душевную рану по поводу 8-ми абортов, может быть я напоминала ей о ее нерожденных детях?

Исследуя свое генеалогическое древо в программе по Юнгианской сказкотерапии с помощью символических рисунков, я обнаружила интересную историю, которая тоже связана с темой женственности, и которую я не видела ранее. Когда на древе было предложено изобразить в том числе и любовниц, я увидела, что история моих бабушек имеет общую картину, но с разным финалом.

Оба моих деда изменяли женам. И история маминой мамы выглядела довольно трагично. На юбилей деда за полтора года до бабушкиной смерти, когда за столом сидела вся семья пришла его любовница, они вместе работали, и это было обставлено как поздравление коллеги, но вероятно это слишком сильно ранило бабушку, знавшую об их отношениях. Через полгода у нее обнаружили рак матки на последней неоперабельной стадии, а через 9 месяцев ее не стало. Агрессия и обида, которую она не позволила себе проявить в итоге убили ее. Родившись в семье сильного отца, старшей среди пяти дочерей она с детства была для сестер няней, они так и звали ее до конца жизни. Как будто материнская энергия в ней не дала в полной мере принять и присвоить силу и ценность ее женственности.

История папиной матери другая. Она знала об измене мужа, но он просил у нее прощения перед смертью за то, что причинил ей боль. А ее «соперницу» парализовало примерно в это же время, и она просидела в инвалидном кресле 17 лет. А бабушка, проходя мимо дома этой женщины вспоминала то зло, которое она принесла в жизнь бабушки. При этом деда она простила, и обида была направлена на «соперницу». Я думаю, что она не могла «замарать» образ деда – героя войны, за которым она ухаживала всю жизнь. Иначе это бы обесценило и ее подвиг.
Обе эти истории про боль, обиду, рану которую несет в себе женственность. Только в одном случае это убивающая боль, а в другом психика находит способ защитить себя от разрушительных последствий. И не от этой ли убивающей силы в виде быка из детского сна я искала защиты в доме бабушки по отцу. Думаю, что мне это удалось.

Будучи ребенком, не получив достаточно материнской заботы, любви и внимания, я в 9 лет столкнулась лицом к лицу с Женственностью. Некая надличностная часть захватила трон моей психики, спасая мне жизнь, но отбрасывая мое эго далеко от центра личности.
В книге «Избавление от стыда» эта часть называется Риск-менеджером, по описанию она похожа на первичную психическую защиту. Которая включается, когда человеку грозит реальная опасность смерти или безумия. В начале выполняя роль Спасителя она постепенно захватывает всю психику, не давая человеку действовать так как ему хочется или нужно в данный момент. Она застывает во времени травмы, и продолжает «спасать» человека, даже когда эти действия не помогают, а мешают, сдавливают, удушают.

Долгое время мне не удавалось символизировать перенесенное в 9 лет насилие, оно слишком буквально разрушило мою жизнь, безопасность и личность. Я воспринимала себя до этого дня и после как двух совершенно разных людей. И не могла найти путь к погребенной детской части, невинной, целостной. Она представлялась мне как труп, погребенный под бетонными плитами.

А вместо центрального комплекса Эго в моей психике за трон боролись образ Матери, которого мне не хватало, и которой я пыталась быть в гиперразмере. И образ Женщины, которая спасла меня в ситуации травмы, но была для меня слишком пугающей.

Оксана Лаврова (Тренинговый аналитик и супервизор InternationalAssociationforAnalyticalPsychology (IAAP)), описывает это в своей заметке «И снова о толковании женсокй истерии» следующим образом:
З. Фрейд и неофрейдисты выдвигали предположение о двойной фиксации при истерии – на оральных и эдипальных проблемах. На основе моих наблюдений в практической работе с женщинами этот феномен можно описать следующим образом: мать, у которой сексуальность отщеплена, проецирует эту опасность на дочь и обесценивает женское в ней с младенчества. Дочь, очень чувствительная и «голодная» маленькая девочка, нуждается в отзывчивой материнской заботе, наталкивается на холодность матери и формирует внутренний материнский объект, который она отвергает и ненавидит, отдавая предпочтение отцу как хорошему объекту. Она разочаровывается в своей матери, которой не удалось сделать так, чтобы девочка почувствовала себя адекватно принятой, сытой и ценной. Девочка достигает отделения от матери посредством этого ответного обесценивания ее в своих внутренних отношениях и обращает свою интенсивную любовь на отца, как на более привлекательный объект, в особенности потому, что неудовлетворенные оральные потребности девочки объединяются с более поздними генитальными интересами. Но девочка не может достичь нормального разрешения эдипального конфликта, не идентифицируясь с матерью и соревнуясь с ней.
Она нуждается в матери внутри себя как в поддерживающем объекте, а обесценивание закрывает и разрушает ее женскую суть, и эта дилемма привязывает ее к эдипальному уровню. Взрослея, девочка пытается усилить свое ощущение адекватности и самоуважения, привязываясь к мужчинам, в то же время исподволь наказывая их за предполагаемое превосходство.
В отличие от Фрейда, подход Юнга основан на телеологическом понимании психики, когда комплексы и характеры рассматриваются, как имеющие цель и смысл. Вместо того, чтобы смотреть на них только как на подавленный и замаскированный материал бессознательного инфантильного конфликта, их можно считать средствами, БЛАГОДАРЯ которым психика достигает лучшего из возможных решений проблемы истерии - присвоения вытесненной сексуальности и женского libido, с которыми отсутствовала связь у их матерей. Этот тупик действует как начальная точка для дальнейшего роста и развития женской психики.
Мне все же удалось символизировать встречу с насильником в работе со сказкой «История Лю Е», где герою нужно было встретиться с дворцовым стражем, вооруженный широким с позолоченной рукоятью мечом. Когда меч описал в воздухе сверкающую дугу, и свет тут же померк перед очами Лю Е. Эта встреча для меня стала тем мечом, перед которым нужно пройти, чтобы достичь «дворца повелителя вод, царя-дракона». Чтобы найти путь к исцелению от раны «Материнства», получив рану «Женственности», и уравновесив тем самым две части собственной личности, сущности.

Иначе я бы могла отказаться от одной из этих частей, отвергнув часть своей природы, не найдя пути интегрировать обе составляющие. А жить без одной из них невозможно полноценно, так же как ребенок не может выбрать кого он любит больше, маму или папу, и не должен выбирать, они оба важны для развития и взросления.

Этот путь к соединению занял долгие годы, как в сказке «Солдат и его жена ведьма», которую я выбрала для практики в программе «Юнгианская сказкотерапия», солдат полгода возвращался домой, упав с коня, который нес его по воздуху. Как если бы человек развиваясь естественным порядком делает это со скоростью коня (инстинктов), а в момент травмы человек как бы падает с несущего его коня и ему приходиться идти небольшое расстояние очень долгое время. Возвращать доверие к своим чувствам и инстинктам путем долгой работы над собой, пробираясь по лесу бессознательного.

Я замужем 21 год, у нас четверо детей. Сейчас я рассматриваю наши отношения как попытку компенсировать свои дефициты. Если в моей психике присутствуют негативный материнский и позитивный отцовский комплексы. То у моего супруга все ровно наоборот, негативный отцовский и позитивный материнский. Как я училась, глядя на его отношения с матерью тому что в этой связи может быть много поддержки и понимания. Так для него я была голосом того, кто говорит об отце. В его жизни отец отсутствовал с рождения, так как родители развелись сразу после его рождения и говорить о нем было не принято, так как он причинил боль маме. А моим первым вопросом при нашем знакомстве, был вопрос об отце. Потому что муж учился в духовной семинарии, а там часто встречаются династии.

Я пришла в храм впервые в 14 лет на праздник Успения Пресвятой Богородицы, к иконе мертвой Матери, а муж там получил преемственность от другого надличностного Отца, чтобы самому стать отцом. Эта общая история так же объединила нас. Поиск восполнения личных дефицитов в пространстве Церкви, в коллективных Образах.

Когда я начинала обучение юнгианскому анализу в упражнении про Персону я не озвучивала свою персону – жены священника и после размышляла о причинах этого. К середине обучения это было внесено в круг, и я поняла, что эта персона имеет в себе сильную связь с архетипическим, ведь у каждого человека есть свои отношения с верой, религией и ее служителями. Поэтому, когда озвучивается персона, связанная с церковью, на тебя обрушивается масса различных переживаний и проекций, эмоций и домыслов. Незнакомые люди начинают говорить тебе о том, каким ты должен быть, как ты должен себя вести и как должен относиться к людям. Как будто бы на тебя вываливаются все ожидания и дефициты людей в их отношениях с Богом. И я рада, что у меня было время побыть в кругу коллег наедине с самой собой. Почувствовать себя заново, вспомнить о своих желаниях, приоритетах, без внешних воздействий. Сейчас я переживаю период интеграции разных сторон моей жизни, личности. Как соединить внутри себя безоценочность при работе с человеком и свои личные взгляды на различные непростые решения клиента. В этом я так же опираюсь на видение того, что главный дар Бога человеку свобода. Она одновременно дар и ответственность, но только приняв этот дар можно выйти из зависимых иерархичных отношений в партнерские.

Моя задача соединять и интегрировать, настоящая женская задача... Для женственности не было места в нашей семье. Это мое детское ощущение, что мне нет места. Надеюсь, что я смогу найти свое место.

На сегодняшний день таким местом для меня стала психология. Я мечтала заниматься ею с 17 лет, и в 2014 году моя мечта начала сбываться. У меня появились первые клиенты. Вместе с ними пришло ощущение того, что все мои переживания были нужны, чтобы научиться понимать тех, кто столкнулся с жизненными испытаниями. Сейчас мои представления о работе психолога сменяются с овеянных ореолом романтики фантазий на понимание, что это часто трудная, кропотливая работа, но интерес от этого не становится меньше. Потому что в этом занятии я вижу глубокий смысл — помощи людям в путешествии к себе настоящим.

При этом, я чувствую себя подмастерьем в мастерской Творца, вышивающего картину человеческих жизней. Иногда мне нужно найти нитки нужного оттенка, или убрать обрезки, узелки. И так волнующе бывает увидеть кусочек чьей-то прекрасной вышивки…

P.S. Большую роль в моем движении к себе сыграл мой младший сын, родившийся с аутистическим расстройством. Забота о нем заставляла открывать в себе силы, учиться быть чуткой к себе и своим чувствам. Борьба за него и его развитие открывала доступ к внутренним ресурсам, чтобы бороться и за свою жизнь, мечту. Он многому научил меня и всю нашу семью, он сыграл роль того, кто трансформирует систему. Мне бы хотелось освободить его от этой обязанности. Поэтому мне хочется двигаться в своем развитии дальше.

Кроме этого, мне хочется избавить его от чувства чрезмерной обособленности и уникальности, чтобы у него появился шанс найти свое место в мире, стать частью общества. И здесь сплетаются нарциссические нити и мои, и моего мужа, и наших родителей, от которых по возможности необходимо освободить сына. Как в одном из моих снов я искала лекарство, чтобы избавить его от наростов на теле виде веревок растущих из тела. При этом я понимаю, что его тело выросло из двух родов и несет в себе память и опыт предыдущих поколений. И эти нити с одной стороны мешают ему развиваться и двигаться, опутывая его, с другой могут быть страховочными тросами, которые не дают упасть. Его истории, а также историям моих клиентов (детей с ОВЗ) я посвятила свою итоговую работу.

Children of alcoholics

In narcomania, there is such a term as an “adult child of alcoholics”. It describes those people who have grown up in families of alcoholics (or drug addicts). Those people, who, during long years (!) of terror, had experienced all the wonders of hourly stay in a state of fear, unpredictability, had been ready to new family scenes with insults, hysterics and beatings at any moment.
When I first faced "adult children of alcoholics" term, I immediately bought a pile of special books about it. I binge-read them, with no less interest and grasp than the novels of my favorite writers.
Adult children of alcoholics. Wow...
People having grown up in such families, despite all the differences, have much in common: a feeling of insecurity, a painful susceptibility to criticism, an explosive character, when despondency is sharply replaced by outbursts of anger. Such people often experience great difficulties in life precisely because a severe childhood drags them back.
In the States, there are even self-help groups for such people: the so-called "Adult Children of Alcoholics." (ACA).
I read these books and, while turning over every new page, I felt an increasing sense of inner relief, even joy. Everything converges one into one, everything - about me! Who I was before, who I am today- all the past, the present, and the future began to acquire some meaning and explanation for me.
It was one of the first important steps on the stairs leading to myself. "Know thyself!" - What could be more beautiful?

To women

Why and what was the reason that I was always attracted by such women? Is it because they were easily accessible and I felt comfortable with them, felt comfortable above them? It is so nice to realize your superiority!
What on Earth always draws me from a straight road into some dark alleys, where only the problems are waiting for me?


In general, this is understandable and explainable: after all, you are left alone with a young beautiful woman, in the office behind a closed door. And initially it is assumed that within hourly conversations she will be extremely sincere with you, she will share her most secret feelings and desires. Despite the achievements of feminism, for most women, personal life, sexual relations, feelings continue to form the basis of their existence.
Not surprisingly, if between them there will be some intimacy, mistakenly accepted (by a narcologist) for therapeutic relationships.


I did not create any illusions for myself, I guessed where this leads to. I realized that it is time to stop this "movie".
I stopped seeing her off and tender farewells on the platform. In my office during the sessions, I strictly, even harshly, asked her to fasten the top buttons of the shirt and take a "more adequate" pose, saying, it′s enough to constantly shift her leg. "Honey, let′s stop endlessly discussing your intimate experience and sexual fantasies."
Of course, she was hurt by that. Probably, the psychological mechanism of the girl had worked, who was beaten by the drunken father once, inspiring her that she is "the last trash and bitch".
"Mark! - Once she said, evil eyes turned. - Why are you tending yourself to be a caring narcologist? You are the same male as all the men are, I can see right through you. Fuck you! "And left.
Forgive me, Karina.

To the army

Then we were forced to march stupidly for three hours every morning along the parade ground. During the "ransacking", one stocky sergeant with red epaulettes "BB" was tearing off his Kalashnikov rifle from his shoulder and, directing the barrel to the sky, was twitching the bolt, pounding the round into the cartridge chamber. He was screaming that he was sick and tired of us, and he would pack us all in one queue.
Either the sergeant played those scenes of shooting deliberately to inspire fear, or he really was a psychopath, probably wearing an automatic rifle near the arrested people for a long time had greatly influenced his weak psyche.
We were escorted to the tank training area and ordered to clear the ground with shovels from snow. What for?
In the iron-covered door, there was a peephole for the surveillance and a slit for transferring a plate with cold, muddy water, where a couple of hard, graying pieces of potatoes were floating.
Nevertheless, I endured this prisoner’s hardship without complaint. At least I was punished deservedly- for bootlegging. And what was it like to those who had been there due to nonsense (there were a majority of such people): they were hiding in some basement during the exercises or failed to salute a passing officer.


Well, the US was our main enemy. Actually, in this respect, nothing has been changing in Russia for the last half century. During recent, almost twenty years, Russia waged wars in Moldova, Georgia, Chechnya, Ukraine, and Syria. However, the main culprit and instigator of these wars remained States for the Russians. Admirable permanence.
This are the United States, which are stirring up troubles, organizing coups and revolutions, they surround us with a ring of enemies. They send spies to us, finance the opposition, pour mud on us on Radio Liberty and Voice of America. What for? What do you mean why? Their goal is clear: by any means to destroy Russia. And to cut down our birches.
However, we do not give up. Russians do not give up.
I remember our moral officer conducted political training for us in the evenings, just at the very time when the soldier has his legitimate two hours of personal life before going to bed. The time so desired to every soldier, which he was looking forward to, when he can safely smoke in the smoking room, chat with a friend, pull a bar or just read a book.
However, no, our moral officer coveted to get the major′s star for his epaulettes. Therefore, he was raping us by forced love to the Fatherland. On the other hand, maybe he had something wrong with his wife? Otherwise, how to explain why a man is pulled in the evenings from a warm cozy apartment into a cold soldier barracks?
Every evening we were forced to listen to frightening stories about the new machinations of the US against Russia. Sometimes the moral officer asked us some questions; we had to answer something, as if it was the lesson. Once he raised me so that I expressed my own vision of the world political situation.
I had burst out with the angry anti-American speech, having told that no America was scary to us, moreover, we were always ready, if necessary, to strike a missile strike in the States. "But (I took a breath) no country would not be considered defeated, if, after a rocket attack, Russian soldier′s boots not to set foot on the enemy′s land!"
... How many years have passed, and I still remember that my historical phrase about "the boots of a Russian soldier". That was the echoes of punches with Khrushchev shoes on the United Nations rostrum. “We′ll show you Kuzma′s mother!”
However, I did not bend the truth then. Before the army, I treated America with a great interest; I was surprised at many achievements of Americans. But, having found myself in the army, I did not notice how was turned into an anti-American robot, ready to set the feet in boots onto the American soil as soon as there would be given the order to!
Twenty years later, I happily left the plane landing at Kennedy Airport. I was wearing an American denim suit and Adidas sneakers - very comfortable sneakers, much more comfortable than a crocheted boot.

Black people

For me, the person who had come from Russia, acquaintance with African-Americans was something completely new. In Russia, blacks are very few: they are students, tourists, employees of the diplomatic corps with their families, rare businessmen.
Like most Russians, I considered myself a convinced internationalist. Stigmatized the white racists in the US and, in words, sympathized with the oppressed blacks. Ah, yes, I also had read at school "Uncle Tom′s Cabin". I listened to the unique concerts of B.B. King. I watched recording of boxing battles with Mohammed Ali on the TV.
However, again, as most Russians tended, I was applying double standards in that case: I was saying one thing and thought another. I was angry with white American racists in public; I despised Ku Klux Klans. But it absolutely did not stop me to call blacks "as black-skinned monkeys" in the friends circle.
Moreover, in Russia not to be a white racist is considered somehow even indecent, or something. They could have misunderstood you as if you really respected the "the blacks".
And yet, strange as it may sound, in Russia the blacks are a little jealous, because foreigners. To envy foreigners is normal. Although we are patriots and mother Rus, we lay down bones, but we still think that Russia is a backward and wild country, and it is difficult to live in it. Not life, torture. They have a different matter in the West ... Therefore, we envy a black man, because he is a foreigner.
This is in short the nature of Russian, internationalism. In fact, an ordinary racism.
I will share my little Russian experience of relations with blacks.
Yet strange, as it may sound, in Russia people envy the blacks a little, because the latters are foreigners. To envy foreigners is absolutely normal thing. Although we are patriots and we lay down bones for Mother Russ, but we still think that Russia is a backward and wild country, in which it is difficult to live in. It is not a life but a torture. Though everything in different there in the West ... Therefore, we envy the black man, because he is a foreigner.
This is in short the nature of Russian internationalism. In fact, the ordinary racism.
I′d like to share my little Russian experience of relations with blacks.
Not far from the house where I used to live, there was a large beautiful forest, with tall pine trees and mighty oaks, with slides and lakes. We used to spend lots of time there with my friends, in childhood. There were some carousels, boat stations and sports grounds.
However, it was a favorite place of rest not only for respectable citizens, but also for hooligans and bandits from the whole district. In some dark places of that forest, hooligans often gathered for vodka drinking, their own sheep dogs training and sharing the latest news about the relatives and friends who had just gone out from prison, and who had been already imprisoned, for what reason and for how many years.
Already being high school students and just immediately after the graduation, my friends and I also used to go there, bringing and drinking vodka, listening to stories about “blatnoys”.
Not far from the forest, across the road, there was a campus, where students lived in hostels, not only from nearby villages and provincial towns, but there used to live foreign students also.
Sometimes, a world of hooligans was gathering in the forest- either it was some special occasion, or some from district authority had come out of the prison recently and arranged a party. They had been bringing new and new vodka. The heated sheepdogs were barking and strumming guitars were sounding. All were imbued with some kind of excitement, a drunken heroism, a desire to show their daring. Suddenly, someone threw a cry: "Guys, let’s go to whack negroes!". "Yes, whack the negroes!”Wha-ck Negroes!”- "carls" joyfully and fiercely had been responding.
The whole crowd (and I among them) was heading for the campus. Black guys, being near the hostel, some were sitting comfortably on benches, others were playing volleyball and basketball at sports fields, started rushing with all the spirit to the hostel after hearing terrible screams and seeing a drunken crowd. They were asking the stocky commandant to shut the front door. Sometimes, expecting an "assault", the commandant was calling the police...
That is the kind of non-racist human I′ve come to New York.


Hardly almost every day the entrance to some street there was blocked by blue wooden "bucks", and some house was cordoned off by the police. Therefore, ıt meant that another murder or some raid on criminals had
But we must not forget that everything mentioned above is only the external side of the "ghetto", so to speak, the entourage, something that your eye catches .
There is, however, something that the unaided eye can not observe, what is hidden behind the scenes of this terrifying theater.
The one who works in any medical institution, the majority of patients of which are black inhabitants of "ghetto" can open this heavy curtain a little bit and look behind the scenes.
And what would he see?
A whole bouquet of serious chronic diseases: from hypertension to diabetes, from osteoporosis to cancer. And, not only among the elderly, not, only among those who are over seventy, and among those who are forty either. Or thirty. Obesity, anemia. AIDS.

In addition, with psychopathology! Incredible number of patients with schizophrenia, manic-depressive syndrome, psychosis. I′m not talking about those suffering from post-traumatic syndrome due to domestic violence now. Children grow up without fathers: fathers are either in prisons, or in hiding, or are already with another woman who give them a child immediately and become single mothers afterwards. Girls have been engaged in prostitution since thirteen years. Pervasive sexual abuse, raping. Venereal diseases.
Such, in brief, is the "ghetto" backstage.


By the way, after this group session I started understanding the black patients better, and black people in general. I discovered their captivating credulity; I saw if the black patients trust you, do not feel any racist prejudices, they open easily to you, they can share with you, and they will not trick you in wain and hide when there is no need to hide it.
Black patients are very emotional (comparing them with white ones); they are able to become attached to those who act kindly with them.
It is very rare when a narcological clinic’s patient get attached to a narcologist. Alas, this is a sad rule, in which, there are some occasional exceptions from time to time. But most often a drug addict – even being thrice grateful to the narcologist for the help and support, up to end of the treatment disappears completely. First of all, this applies to those who aretreated by force. However, even those who have come there to be treated voluntarily, who have been telling you the whole story of their life during the year without any hitch, have been confessing their most intimate secrets – as soon as it is a high time for them to finish the treatment-they completely disappear. They promise to call, visit you for a while. But, unfortunately, you shouldn’t wait for, it would never happen.
Such ease of parting jarred me. Somehow they do not know how, I mean drug addicts, they can not get attached to people. They can not deeply root in the family, in the circle of friends, colleagues at work. They are eternally "gone away with the wind".
This is less referred to black patients than to white patients. Blacks are generally more open to psychotherapy in general than white people are.
I always wanted black patients to be presented in the group sessions, not just white ones. If there are some blacks, then there would be a frank conversation, emotions would spill out, tears would flow out, there would be burst of laughter. Real problems will be discussed. If there are only white people in the group, be sure to wait for abstract reasoning, witty theorizing, slip on the surface of the soul.
And to lead a Russian speaking group only -is a real punished! Especially evident after the blacks.
Psychotherapy with Russians is something like a hilarious tea party in Asian chaykhana. You can discuss world politics, city news, or the latest earthquake in Japan with the Russians. However, they will not confess you even under torture what is going on in their personal lives.
The Russians do not give up.
My working schedule was drawn up in such way that on some days I had to conduct two group sessions at once, one after another: the first one with Russian patients, then- with Americans, among whom blacks predominated. After the first group I was going out the room being totally exhausted, with the feeling as if for an hour and a half I, with a bandage tied in my eyes, had been walking around the room trying to find someone there. But I hadn′t found anything.
But the new group with blacks was waiting for me, where I was literally resurrected, charging me with their the energy, emotions, artistry.
I can hear the indignant comments of my Russian readers. "He compares us to blacks?! He thinks that we are worse than black people are?!"
Alas, friends, the truth is not always pleasant.


But the truth is many-sided too. Of course, not all blacks are angels.
... In the Francesca’s clinic, I faced a black narcologist named Trevor. A young man of about thirty. He was talkative and extremely self-assured. Trevor graduated from the college as a mental health specialist (Mental Health counselor), which is why he believed that he′d take on the devil himself.
He also seemed to drink a lot before and was treated afterwards, but this has nothing to do with this topic. Trevor behaved in a boorish way, not only with his patients, but also with clinic′s staff. The curve ironic smile was not leaving his face, he would let go of ambiguous jokes, liked to make fun of someone just because they were weaker, and in the presence of others.
(I think, nevertheless, it was the bravado of a very complex man.) Occasionally, the mask used to fell from his face, and Trevor looked like a frightened hare then.)
One day my computer had broken down and it was necessary to make some urgent records in the medical history. The deputy of Francesca invited me to use her computer in the office, especially since she was already leaving.
I was sitting at her desk, typing on the keyboard. Incidentally, my my eye lighted on the paper-bound written sheets of paper, where some sentences were boldly underlined with a red felt-tip pen. My curiosity just got the better of me.
It was the "Dossier on Trevor": written complaints against him from both patients and employees. As it follows from the written, he was rude to patients, blackmailing them. The young accountant was annoyed with suggestions to go to the Starbucks with him, despite all her refusals. As an employee Trevor was not a hard-working person, he always looked for some loophole to wriggle out.
At the same time, he did not miss the chance, rightly or wrongly, to complain that he had to be surrounded by some whites, which, by default, meant to be the racist ones.
Francie was a strict woman, any hangers-backs and troublemakers in her friendly team could be fired without any ceremony, within five minutes. One day, during the meeting, one employee had fallen asleep. Having noticed that, Francie approached her, shook her shoulder, and when she opened her sleepy eyes, Francie told her that she had to go to her office then and quickly collect all her personal belongings. She also asked the guard to help her to take these things to the street.
However, Francie was patient with Trevor. Of course, she was aware about frequent complaints about him, and had read his "Dossier" with a red felt-tip pen ready in her hand. I am sure she regretted that she had once hired him to work. She had mistaken.
It was my turn. Trevor began to mock my Russian accent and all the Russian in general. He knew a few Russian words: "Karasho. Dobri den. Poshol na ku, "he would say to me aloud in the presence of patients or colleagues.
Still would! He was a black man and everyone around him was insulting. They could not. But he could.
Angry, I once took him aside and said quietly: "Friend, if you do not want to have problems, put your tongue in your ass, okay?" Grimacing, he immediately rushed to Francesca, complaining about the racist Peter.
Then I had to write a detailed explanatory note. I had no doubts that my essay also was a fresh sheet of paper in the "Dossier on Trevor."
We had been watching this hideosity for a long time, but we realized that Trevor simply could not be dismissed within five minutes. They can dismiss us, white employees. And without any "dossier".
He felt that things have gotten worse over him. He was running around the clinic with frightened eyes; telling everyone that if he was suddenly fired, he would file a lawsuit against Francie for discrimination.
On a sunny day Trevor, gloomy as night, left Francesca′s office and, accompanied by a guard, went to collect his stuff. Finally.
He kept his word - he brought a civil suit against the clinic’s administration to the court. He really believed that he had been fired only because he was black.


Tony was telling me that he often used to remind Michael that he had to be strong, be able to give a hit back and never forgive the offenders: "Because, son, you are a nigga, you live in a country of white racists.
- Why have you been putting such thoughts into your child′s head from such an early age? - I asked. "He would certainly grow up with a sense of racial inferiority and with a secret hatred of the whites."
Tony did not like my words. He gave me a displeased look:
"I′m teaching him the truth." Michael should be ready for real life.


"Peter, do you think that I am imagining all this?" Kimi asked me. - Do you think that these are only my complexes?
She is a black female of forty years old. In the past, she was a model, until she became an alcoholic, used to display clothes at the fashion show. Kimi was about to finish the treatment program , moonlighting as a nurse of a white old woman living on Lexington Avenue in Manhattan.
- Every time when I appear in her house, all the tenants there look at me with anxiety and poorly hidden disgust. "Where is this black female come from ghetto?" Will she stay here? It couldn′t be worse! "And I, by th way, is not from the ghetto, I was born in Dykers Heights, in Brooklyn, we had our own house. My parents worked: my mother was a teacher, and my father was a musician - it seemed that she was about to cry from offense.
I listened to Kimi, somewhat being surprised a little bit that she was telling me - a white from Russia, complaining about the whites living on Lexington Avenue.
I already had an answer: "Of course, Kimi, you′ve come up with all this. These are only your complexes. "
However, opening my mouth, I produced no word. Because suddenly I remembered that in the house where I live, a new neighbor recently appeared - a black guy of about thirty. His appearance did not remain unnoticed: neighbors in the house (mostly immigrants from Eastern Europe, the former Soviet Union and elderly white Americans) began to grumble discontentedly: "The last thing we need now. A black in the house. Tomorrow his relatives and friends from the ghetto will appear here ...»
And I agreed with them, shared their dissatisfaction . I did not want black people living in our house either.
Therefore, I′m an ordinary racist. However, alas, friends, the truth is not always pleasant.
-No, Kimi, you do not imagine all this. Those hicks on Lexington Avenue look at you exactly the way you describe... I′m ashamed to admit this, but ... -I blurted out having filled the lungs with air. -I′m also a racist. I do not want black people live in my house either. Sorry, but that’s true.
I told her the story of a new neighbor’s appearance in my house.
Being surprised by my answer, Kimi opened her already wide eyes.
"Peter, thank you for the truth."
In her eyes, suddenly a ray of gratitude and ... some strange tenderness sparked.
Oh, be I more perspicacious, I would see the road ahead of me illuminated by this harmless ray that had flashed in her beautiful eyes...

My drunkenness

Because of this, or some other reason, I began to drink more. It became a habit: two or three times a working week in the evening I was drinking a couple of glasses of cognac or whiskey. On the kitchen table, «Black Label» or «Courvoisier» bottles were standing more often than the other ones.
In the evening, after all stresses, it was nice to pour a glass of cognac or a whiskey and slowly dry the half. Then it was nice to bite a slice of smoked cheese and black olives. After sitting for a while, dreaming and thinking about anything had dried the glass to the bottom. And poured in a new one.
Over time, I began to notice that it was better to buy not large pint bottles, but smaller ones - half-pint bottles. Because from a large bottle you can drink not two or three glasses, but four or five. Then six. And tomorrow morning you have to work - with a headache?
However, a small half-pint bottle has its advantage - abuse is excluded, because the amount of cognac is strictly limited to three glasses. I used to buy a big bottle only on Fridays, when it was possible to drink from the evening until late night, not thinking about tomorrow.
I was gaining a great bliss-out from drinking "Jack Daniel", but in the morning, I always used to have a headache after. In fact, the head was already sick both from cognac, and from vodka. And over time, migraines had become so bad that in the morning I had to take "Advil" or "Excedrin" pills. Two containers of pills always stood on the microwave in the kitchen, and I watched them, God forbid, not to be empty.
Then I discovered another wonderful pill - "Tramadol". A pill "Tramadol" does not contain narcotic drugs. It does not only anesthetizes, but also causes a light buzz. "The Tramadol" had been prescribing to me by the therapist, at my request, - I complained to him of pain in my back.
... My charming Vika was not a homebody: she loved going out to the cinema or just walking around Manhattan. We were walking with her along Greenwich and Chelsea, visiting exhibitions. At the same time, I always used to look at my watch - I′d have time to get before closing the liquor store. Not to drive a bottle from Manhattan to Brooklyn!
However, nearby my house it was also difficult to get alcohol. Entering the liquor store, I used to look around, in case some of my former or current patients had been there. The world is round! And suddenly they would see me there!
Actually, I did not like the fact that liquor store’s sellers - a couple of young Chinese, a husband and a wife, -had already recognized me, and were appreciating me as a regular visitor. The Chinese woman had already known my assortment and used to ask "What is it for today, sir?" “Black Label” or “Jack Daniel”? After my finger pointing to the shelf, where there had been a battery of multi-colored bottles, the Chinese woman was taking the necessary bottle of “Fitin dyalyar”...


It′s time to take the exam for a licensed narcologist. A complex written examination of three hundred professional requests. But the license was opening up new career opportunities. This was my second attempt: once alreadyI failed this exam without getting a few points. I had decided to retake it. I had applied, having paid two hundred and fifty dollars. I had been waiting for almost half a year, until the day of taking exams was appointed. I had been reading the literature, attending special workshops and lectures.
On the exam′s eve in the evening, I went too far with drinking. After waking up in the morning, I immediately realized that I would not do without pills. I took three pills. Anyway, a flair prompted that this would not end; the pain would soon come back. Thus, I put four extra pills in my jacket pocket. And went to the exam, got a license of an expert in narcology...
During the exam, thinking over the answers to questions, I felt my headpoured with pain like a hot lead . And when I did not have the strength to endure any more, I went to the restroom.
And in the lavatory there was a suspicious-looking black guy. He was washing his hands and for some reason correcting rolls of paper napkins. But he was glancing at me sideway.
It was clear - "undercover", wanted to make sure that those who were coming in as if were in need to do something there, had no opportinity to call the acquaintances to find out the correct answer to the exam question.
And I had got a splitting headache...But if I took the pill - and he would notice - I would surely get into troubles.
Come along, then, prove them that you had taken a pill of "Excedrin" or "Tramadol", and not "Xanax". And if they would force you to give urine? And in it - alcohol. The bottle of "Courvoisier"!
In general, I had contrived: with barn door′s open in front of the urinal, I quietly put all four pills under my tongue and, going to the sink, swallowed it down with water. Hardly choked.
But I had passed the exam.


There was no contradiction between the high purpose of my profession - treating from alcohol abuse and my own abuse, I did not see then.
What is the problem? The work is just work, personal life is the personal life. At work, I help patients to get rid of alcohol and drug addiction, and after work, I drink and swallow pills.
Because patients are alcoholics and drug addicts. And I, thank God, am not. They can not. I can.
My hands do not shake in the mornings though, and I do not lie underbenches. I work, get paid, I am never late and do not miss my work. I′m an excellent worker. The director praises me so much.
One day he suggested my driving in his car, we were on the way. We stopped at the trading street, the director asked me to wait. "Peter, I′ll be back soon" - got out of the car and went to the store, in the window of which stood hookahs of bizarre shapes, and the advertising of cigarettes was flashing.
Soon he returned, with a neat wooden box in his hands. He sat on the seat, opened the box and took out one of the cigars. He lifted the cigar to his face and blissfully inhaled her fragrance:
- I love this smell. To smoke a cigar in the evening is such a thrill ... - suddenly I realized. "Peter, just do not tell anyone in the clinic about this, okay?"
- Of course, I will not tell anyone, I nodded.
So what if the director had deployed a powerful anti-smoking campaign in the clinic, having headed the movement of fighters against nicotine addiction. Do not confuse work and personal life.

Дети алкоголиков

В наркомании существует такое понятие: взрослый ребенок алкоголика. Это про тех, кто вырос в семьях алкоголиков (или наркоманов). Кто с детства на протяжение долгих лет (!) на своей шкуре испытал все прелести ежечасного пребывания в состоянии страха, непредсказуемости, был готов в любую минуту к новым семейным сценам с оскорблениями, истериками и побоями.
Впервые узнав про «взрослых детей алкоголиков», я сразу купил груду специальных книг об этом. Читал их запоем, с не меньшим интересом и захватом, чем романы любимых писателей.
Взрослые дети алкоголиков. Ва-а-у...
Выросшие в таких семьях, несмотря на все различия, имеют много схожего: чувство неуверенности в себе, болезненную восприимчивость к критике, взрывной характер, когда уныние резко сменяется вспышками гнева. Такие люди часто испытывают большие сложности в жизни именно из-за того, что суровое жестокое детство тянет их назад.
В Штатах даже существуют группы самопомощи для таких людей: так и называются «Взрослые дети алкоголиков» (Adult Children of Alcoholic. ACA).
Я читал эти книги и, переворачивая каждую новую страницу, испытывал все большее чувство внутреннего облегчения, даже радости. Все сходится один в один, все – обо мне! То, кем я был, кем стал, прошлое, настоящее и будущее стало обретать для меня осмысленность и объяснение.
Это была одна из первых важных ступенек по лестнице, ведущей к себе. «Познай себя!» - что может быть прекраснее?

К женщинам

Зачем и почему меня всегда тянуло к таким женщинам? Потому ли, что они легкодоступны и мне удобно с ними, комфортно чувствовать себя выше их? Ведь так приятно от осознания своего превосходства!
Что за сила меня вечно утягивает с прямой дороги в какие-то темные переулки, где меня ждут одни только проблемы?


В общем, это понятно и объяснимо: ведь ты остаешься один на один с молодой красивой женщиной, в кабинете за закрытой дверью. Причем изначально предполагается, что в ваших часовых беседах она будет с тобой предельно откровенна, поделится своими сокровенными чувствами и желаниями. Несмотря на достижения феминизма, для большинства женщин личная жизнь, сексуальные отношения, чувства по-прежнему составляют основу их существования.
Неудивительно, если между ними возникнет некий интим, ошибочно принимаемый (наркологом) за терапевтические отношения.


Я не строил себе иллюзий, догадывался, к чему это ведет. Понял, что пора прекратить это «кино».
Я прекратил провожания и нежные прощания на платформе. В своем кабинете во время сессий строго, даже жестковато, просил ее застегнуть верхние пуговички рубашки и принять «более адекватную» позу, мол, хватит постоянно перебрасывать ногу за ногу. «Дорогая, давай перестанем бесконечно обсуждать твой интимный опыт и сексуальные фантазии».
Ее, конечно, задело. Вероятно, сработал психологический механизм девочки, которую когда-то бил пьяный отец, внушая ей, что она «последняя дрянь и курва».
«Марк! – однажды сказала она, зло свернув глазами. – Зачем ты корчишь из себя заботливого нарколога? Ты такой же самец, как и все мужики, я же тебя вижу насквозь. Fuck you!» И ушла.
Прости меня, Карина.

К армии

Потом по три часа нас заставляли тупо маршировать на плацу. Каждое утро, во время «шмона», один коренастый сержант с красными погонами «ВВ» срывал со своего плеча автомат Калашникова и, направив ствол в небо, передергивал затвор, загоняя патрон в патронник. Орал, что мы его достали, и он всех нас сейчас уложит одной очередью.
То ли этот сержант умышленно разыгрывал сцены расстрела, чтобы напустить страху, то ли он и в самом деле был психопатом, и долгое ношение автоматом возле арестованных сильно повлияло на его слабую психику.
Нас выводили под конвоем на танковый полигон и приказывали расчищать там снег лопатами. Зачем?
В обтянутой железом двери был глазок для наружного наблюдения и щелочка для передачи тарелки с холодной мутноватой водой, где плавало пару твердых посеревших кусков картофеля.
Но я эти арестантские тяготы сносил безропотно. Наказан все-таки заслуженно – за бутлегерство. А каково было тем, кто сидел за чепуху (таковых там было большинство): прятались в каком-нибудь подвале во время зарядки или не отдали честь проходящему мимо офицеру.


Ну, а США были для нас главным врагом. Собственно, в этом отношении в России ничего не менялось за последние полстолетия. За последние, без малого двадцать лет, Россия вела войны в Молдове, Грузии, Чечне, Украине, Сирии. Но главным виновником и зачинщиком этих воин для русских все равно оставались Штаты. Завидное постоянство.
Это Штаты мутят воду, организовывают перевороты и революции, окружают нас кольцом врагов. Засылают к нам шпионов, финансируют оппозицию, обливают нас грязью на радио «Свободе» и «Голосе Америки». Зачем? Как зачем? Их цель ясна: любыми средствами разрушить Россию. И вырубить наши березки.
Но мы не сдаемся. Русские не сдаются.
Помню, как наш замполит по вечерам проводил для нас политзанятия как раз в то время, когда солдат имеет свои законные два часа на личную жизнь перед сном. Время, которое ждет каждый солдат, когда можно спокойно покурить в курилке, поболтать с приятелем, потягать штангу или почитать книгу.
Нет же, наш замполит жаждал получить звезду майора на погоны. Поэтому и насиловал нас принудительной любовью к Отечеству. Или, может, у него что-то с женой не складывалось? Иначе как объяснить, почему человека в вечернее время тянет из теплой уютной квартиры в холодную солдатскую казарму?
Каждый вечер мы вынуждены были выслушивать пугающие рассказы о новых кознях США против России. Порой замполит задавал вопросы, приходилось ему что-то отвечать, как на уроке. Однажды он поднял меня, чтобы я высказал свое видение политической ситуации в мире.
Я разразился гневным антиамериканским спичем, сказал, что никакая Америка нам не страшна, более того, мы всегда готовы, если понадобится, нанести по Штатам ракетный удар. «Но (я перевел дыхание) никакая страна не считается побежденной, если после ракетного удара на землю врага не ступит сапог русского солдата!»
…Сколько лет прошло, а все помню ту свою историческую фразу про «сапог русского солдата». В этом звучат отголоски ударов туфли Хрущева по трибуне ООН. «Мы вам еще покажем, кузькину мать!»
Но я тогда не кривил душой. До армии я относился к Америке с большим интересом, удивлялся многим достижениям американцев. Но, очутившись в армии, не заметил, как превратился в антиамериканского робота, готового по первому приказу ступить сапогом на американскую землю.
Двадцать лет спустя я весело вышел из самолета, приземлившегося в аэропорту Кеннеди. На мне был американский джинсовый костюм и кроссовки «Адидас» - очень удобные кроссовки, куда удобнее кирзового сапога.


Для меня, приехавшего из России, знакомство с афро-американцами было чем-то совершенно новым. В России чернокожих очень мало: это студенты, туристы, работники дипломатического корпуса с их семьями, редкие бизнесмены.
Как и большинство россиян, я считал себя убежденным интернационалистом. Клеймил позором белых расистов в США и, на словах,сочувствовал угнетенным чернокожим. Ах, да, еще читал в школе «Хижина дяди Тома». Слушал неповторимые концерты Би-Би-Кинга. Смотрел по телевизору записи боксерских боев Мухаммеда Али.
Но, опять-таки как большинство россиян, и в этом случае я использовал двойные стандарты: говорил одно, думал другое. Я публично возмущался белыми американцами-расистами, ку-клус-клановцами. Но это абсолютно не мешало мне в кругу приятелей называть чернокожих«черножопыми обезьянами».
Более того, не быть белым расистом в России считается как-то даже неприлично, что ли. Могут не понять, если ты и в самом деле уважаешь «блэков».
А еще, как это ни странно прозвучит, в России неграм немножко завидуют, поскольку иностранцы. Завидовать иностранцам нормально. Хоть мы и патриоты, и за матушку-Русь ляжем костьми, но мы ведь все равно считаем, что Россия страна отсталая и дикая, и жить в ней трудно. Не жизнь, мучение. Иное дело у них, на Западе… Поэтому чернокожему мы завидуем, ведь он иностранец.
Такова вкратце природа российского, интернационализма. По сути, обыкновенного расизма.
Поделюсь небольшим своим российским опытом отношений с чернокожими.
Неподалеку от дома, где я жил, находился большой красивый лес, с высокими соснами и могучими думами, с горками и озерами. С друзьями мыв туда часто ходили еще с детства. Там были карусели, лодочные станции, спортплощадки.
Но это было любимым местом отдыха не только добропорядочных граждан, но и хулиганов и бандитов с района. В некоторых темных местах в том лесу часто собирались хулиганы, пили водку,дрессировали своих овчарок и делились последними новостями о том, кто из родных и знакомых из тюрьмы вышел, а кто сел, и за что и на сколько.
Уже, будучи старшеклассниками и сразу после окончания школы, мы сдрузьями тоже захаживали туда, приносили и пили водку, слушали истории о блатных.
Неподалеку от леса, через дорогу, находился студенческий городок, где в общежитиях обитали студенты, - не только приехавшие из деревень и провинциальных городков, но и студенты-иностранцы.
Случалось, в лесу собиралась целая туча хулиганов – либо выпадал праздник, либо из тюрьмы выходил какой-то районный авторитет и устраивал гулянку. Приносили новую и новую водку. Лаяли разгоряченные овчарки, бренчали гитары. Все проникались каким-то возбуждением, пьяным геройством, желанием показать свою удаль. Вдруг кто-то бросал клич: «Мужики, пошли мочить негров!».«Да, мочить негров! Мо-о-чить негро-ов!». – радостно и свирепо отзывались «мужики».
Вся орава (и я среди них) направлялась к студенческому городку. Чернокожие ребята, оказавшись возле общежития, - одни там благодушно сидели на скамейках, другие играли на спортивных площадках в волейбол и баскетбол, - заслышав грозные крики и завидев пьяную толпу, что духу неслись в общежитие. Просили коренастого коменданта закрыть входную дверь. Иногда, опасаясь «штурма», комендант вызывал полицию…
Вот таким не-расистом я приехал в Нью-Йорк.


Едва ли не каждый день въезд на какую-то улицу там перекрыт синими деревянными «козлами», и какой-то дом оцеплен полицией. Значит, очередное убийство или облава на преступников.


Но не нужно забывать о том, что все, изложенное выше, - лишь внешняя сторона «гетто», так сказать, антураж, то, что бросается в глаза.
Существует, однако, и то, что невооруженному глазу не видно, то, что за кулисами этого страшноватого театра.
Приоткрыть этот тяжелый занавес и заглянуть за кулисы может тот, кто работает в каком-либо медицинском учреждении, большинство пациентов которого чернокожие обитатели «гетто».
И что же он увидит?
Целый букет серьезных хронических заболеваний: от гипертонии до диабета, от остеопороза до рака. Причем, не у пожилых, не, у тех, кому за семьдесят, а кому сорок. Или тридцать. Ожирение, малокровие, анемия. СПИД.
А с психопатологией! Невероятное количество больных шизофренией, маниакально-депрессивным синдромом, психозами. Не говорю о страдающих от посттравматического синдрома вследствие домашнего насилия. Дети повально растут без отцов: отцы либо в тюрьмах, либо в бегах, либо уже с другими женщинами, которые от них сразу заводят детей и становятся матерями-одиночками. Девочки занимаются проституцией с тринадцати лет. Повсеместные сексуальные совращения, изнасилования. Венерические болезни.
Таково, вкратце, закусилье «гетто».


Кстати говоря, после этой групповой сессии я стал лучше понимать чернокожих пациентов, да и чернокожих вообще. Мне открылась их подкупающая доверчивость; я увидел, если чернокожие пациенты тебе доверяют, не чувствуют у тебя никаких расистских предрассудков, то они легко открываются тебе, могут с тобой многим поделиться, не будут зря хитрить и скрывать то, что скрывать не нужно.
Чернокожие пациенты очень эмоциональны (если сравнивать их с белыми), умеют привязываться к тем, кто им делает добро.
Очень редко, когда пациент наркологической клиники прикипает душой к наркологу. Увы, это – печальное правило, в котором, конечно, есть исключения. Но чаще всего наркоман – будь он трижды благодарен наркологу за помощь и поддержку, лишь только заканчивает лечение. В первую очередь, это относится к тем, кто лечится принудительно. Но даже те, кто пришел добровольно, кто целый год рассказывал тебе без утайки историю своей жизни, раскрывал свои сокровенные тайны и секреты, - стоит ему закончить лечение,бесследно исчезает. Обещает звонить, заходить на пару минут. Но, увы, не надо ждать, этого случится.
Такая легкость расставания меня коробила. Почему-то не умеют, не могут наркоманы крепко привязываться к людям. Не могут глубоко укорениться в семье, в кругу приятелей, коллег на работе. Они – вечно уносимые ветром.
К чернокожим пациентам это как раз относится в меньшей степени, чем к белым. Чернокожие вообще более открыты для психотерапии, чем белые.
Я всегда хотел, чтобы на групповых сессиях были черные пациенты, не только белые. Если есть чернокожие – значит, будет откровенный разговор, будут выплескиваться эмоции, литься слезы, грохотать смех. Будут обсуждаться реальные проблемы. Если же в группе одни белые – непременно жди абстрактных рассуждений, мудреного теоретизирования, скольжения по поверхности души.
А вести группу, где одни русскоязычные – наказание! Особенно после чернокожих.
Психотерапия с русскими – это уморительное чаепитие в азиатской чайхане. С русскими можно обсуждать мировую политику, городские новости, или последнее землетрясение в Японии. Но что происходит в их личной жизни – не скажут тебе и под пытками. Русские не сдаются.
Мое рабочее расписание было составлено так, что в некоторые дни приходилось вести сразу две групповых сессии, одну за другой: сначала с русскими пациентами, потом – с американцами, среди которых преобладали чернокожие. После первой группы я выходил весь измочаленный, с чувством, что полтора часа я, с завязанной на глазах повязкой ходил по комнате, пытаясь кого-то там найти. Но не нашел.
Зато ожидала новая группа с чернокожими, где я буквально воскресал, заряжаясь их энергией, эмоциями, артистизмом.
Слышу возмущенные комментарии моих русских читателей. «Он нас сравнивает с неграми?! Считает, что мы хуже блэков?!»
Увы, друзья, правда не всегда приятна.


Но правда и многогранна. Конечно, не все чернокожие ангелы.
…В клинике у Франчески я столкнулся с чернокожим наркологом по имени Тревор. Молодой мужчина лет тридцати с небольшим. Он был говорлив и крайне самоуверен. Тревор окончил колледж специалистом по проблемам нарушения психики (Mental Health counselor), вероятно, поэтому считал, что ему сам черт не брат.
Он вроде тоже когда-то употреблял и лечился, но к данной теме это не имеет отношения. Тревор вел себя по-хамски не только с пациентами, но и с персоналом. С его лица не сходила кривая ироничная улыбка, он отпускал двусмысленные шутки, любил высмеивать тех, кто послабей, причем в присутствии окружающих.
(Думаю все же, это было бравадой закомплексованного человека. Изредка маска спадала с его лица, и Тревор имел вид перепуганного зайца.)
Однажды мой компьютер сломался, а было нужно срочно сделать записи в истории болезни. Заместительница Франчески предложила мне воспользоваться ее компьютером в своем кабинете, тем более, она уже уходила домой.
Я сидел за ее столом, стучал по клавиатуре. Случайно мой взгляд упал на соединенные скрепкой исписанные листы бумаги, где некоторые предложения были жирно подчеркнуты красным фломастером. Любопытство взяло свое.
Это было «Досье на Тревора»: письменные жалобы на него от пациентов и сотрудников. Как следовало из написанного, он грубил пациентам, шантажировал их. Надоедал предложениями пойти с ним в «Старбакс» молоденькой бухгалтерше, несмотря на ее отказы. На работе Тревор не перетруждался, всегда искал лазейку, чтобы увильнуть.
При этом, он не упускал случая, к месту или нет, пожаловаться, что он вынужден находиться в окружении одних белых, что, по умолчанию, означало расистов.
Франчи была дамой строгой, сачков и нарушителей спокойствия в дружном коллективе увольняла без церемоний, в течение пяти минут. Однажды, во время совещания, сотрудница заснула. Заметив это, Франчи подошла к ней, потрясла ее за плечо и, когда та открыла заспанные очи, Франчи ей сообщила, что она сейчас должна пойти к себе в кабинет и быстренько собрать все свои личные вещи. Попросила охранника, чтобы он ей помог эти вещи вынести на улицу.
Но Тревора Франчи терпела. Конечно же, она знала и про частые жалобы на него, и читала его «Досье» с красным фломастером в руке. Наверняка жалела о том, что когда-то наняла его на работу. Ошиблась.
Пришла очередь и до меня. Тревор начал насмехаться над моим русским акцентом, да и над всем русским вообще. Он знал несколько русских слов: «Карашо. Добри ден. Пошол на ку», - говорил он мне громко в присутствии пациентов или коллег.
Еще бы! Он ведь чернокожий, его все вокруг оскорбляют. Им нельзя. А ему можно.
Разозлившись, я однажды отвел его в сторонку и тихо сказал: «Друг, если не хочешь иметь проблем, засунь язык себе в задницу, окей?». Скорчив гримасу, он тут же побежал к Франческе, жаловаться на расиста Питера.
Потом и мне пришлось писать подробную объяснительную записку. Не сомневаюсь, что мое эссе тоже легло свежим листком в «Досье на Тревора».
Мы долго наблюдали это безобразие, но понимали, что Тревора просто так, в течение пяти минут, уволить нельзя. Нас, белых, можно. И без всякого «досье».
Он чувствовал, что тучи над ним сгущаются. Бегал по клинике с перепуганными глазами; говорил всем, что если его вдруг уволят, подаст на Фрачи в суд за дискриминацию.
В один солнечный день Тревор, мрачный как ночь, вышел из кабинета Франчески и в сопровождении охранника пошел собирать свои манатки. Наконец-то.
Он сдержал слово – подал на администрацию клиники в суд. Он и в самом деле считал, что его уволили только потому, что он чернокожий.


Тони рассказывал мне, что часто напоминает Майклу про то, что он должен быть сильным, уметь давать сдачи и не прощать обидчику: «Потому что, сынок, ты – ниггер, живешь в стране белых расистов».
– Зачем же ты с раннего детства вкладываешь в ребенка такие мысли? – спросил я. – Он ведь наверняка вырастет с чувством расовой неполноценности и с затаенной ненавистью к белым.
Тони мои слова пришлись не по душе. Он бросил на меня недовольный взгляд:
– Я учу его правде. Майкл должен быть готов к реальной жизни.


– Питер, ты считаешь, что я мне все это кажется? – спросила меня Кими. – Ты думаешь, что это мои комплексы?
Она – чернокожая сорока лет. В прошлом – модель, пока не стала алкоголичкой, демонстрировала одежду на шоу мод. Кими заканчивала лечебную программу, подрабатывала сиделкой у белой старушки, живущей на Лексингтон авеню в Манхэттене.
– Когда я появляюсь в ее доме, все жильцы там на меня смотрят с тревогой и плохо скрываемой брезгливостью. «Откуда здесь появилась эта черная из гетто? Она что, будет здесь жить? Этого еще не хватало!» А я, между прочим, не из гетто, я родилась в Дайкерс Хайтс, в Бруклине, у нас был свой дом. Мои родители работали: мама была учительницей, а отец был музыкантом, - казалось, она вот-вот заплачет от обиды.
Я слушал Кими, несколько удивляясь тому, что она мне – белому из России, жалуется на белых, живущих на Лексингтон авеню.
У меня уже был готов ответ: «Конечно, Кими, ты все это придумала. Это твои комплексы».
Но, раскрыв рот, я не произнес ни слова. Потому что вдруг вспомнил, что в доме, где живу, недавно появился новый сосед – чернокожий парень лет тридцати. Его появление не прошло незамеченным: соседи в доме (в основном иммигранты из стран Восточной Европы, бывшего СССР и пожилые белые американцы) сталинедовольно бурчать: «Дожились. Черный в доме. Завтра здесь появятся его родственники и друзья из гетто…»
А я – с ними соглашался. Разделял их недовольство. Я тоже не хотел, чтобы в нашем доме жили черные.
Значит, я обыкновенный расист. Правда, увы, не всегда приятна.
– Нет, Кими, тебе это не кажется. Те жлобы на Лексингтон авеню смотрят на тебя именно так, как ты говоришь... Мне стыдно признаться, но… - набрав в легкие воздуха, я выпалил. – Я тоже расист. Я тоже не хочу, чтобы в моем доме жили черные. Извини, но это правда.
Я рассказал ей историю появления в моем доме нового соседа.
Удивленная моим ответом, Кими широко раскрыла свои и без того широкие глаза.
– Питер, спасибо за правду.
В ее глазах вдруг блеснул лучик благодарности и… какой-то странной нежности.
О, будь я прозорливей, увидел бы, какую дорогу впереди мне осветил этот безобидный лучик, блеснувший в ее красивых глазах…

Мое пьянство

По этой ли, или какой иной причине, я стал больше пить. Вошло в привычку: два-три раза в рабочую неделю вечером я выпивал пару-тройку рюмок коньяка или виски. Бутылки «Black Label» или «Courvoisier» стояли чаще других на кухонном столе.
Вечерком, после всех тревог, было приятно налить в рюмку коньячок или вискарик и не спеша осушить полрюмки. Закусить ломтиком копченого сыра и черной маслиной. Недолго посидев, помечтав и поразмыслив о том о сем, осушить рюмку до дна. И налить новую.
Со временем я стал замечать, что лучше покупать не большие пинтовые бутылки, а меньшие – полпинтовые. Потому что из большой бутылки можно выпить не две-три рюмки, а четыре-пять. А то и шесть. И завтра утром на работу – с больной головой?
Зато маленькая полпинтовая бутылка имеет свое преимущество – злоупотребление исключено, потому что количество коньяка строго лимитировано тремя рюмками. Большую бутылку я покупал только в пятницу, когда можно было пить с вечера, не думая о завтрашнем дне.
Хороший был кайф и от вискаря «Jack Daniel», но утром от него мне всегда болела голова. Вообще-то, голова уже болела и от коньяка, и от водки. Причем со временем мигрени стали до того сильными, что утром приходилось принимать таблетки «Advil» или «Excedrin». Две бутылочки с таблетками стояли на микроволновке в кухне, и я следил, чтобы они, не дай Бог, не оказались пустыми.
Затем я открыл для себя еще одну чудную таблетку – «Tramadol». Таблетка «Tramadol» не содержит наркотических средств. Она не только обезболивает, но и вызывает легкий кайфочек. «Tramadol» мне выписывал терапевт, по моей просьбе, - я жаловался ему на боли в спине.
…Моя очаровательная Вика не была домоседкой: любила ходить в кино или просто гулять по Манхэттену. Мы гуляли с ней по Гринвич и Челси, посещали выставки. При этом я всегда поглядывал на часы – успеть бы домой к закрытию ликероводочного. Не везти же в Бруклин бутылку из Манхэттена!
Но и возле дома покупать алкоголь тоже было непросто. Входя в ликероводочный, я сразу смотрел, нет ли там кого-либо из моих бывших или нынешних пациентов. Мир-то тесен! А вдруг увидят!
Мне не нравилось, что продавцы в этом ликероводочном, – пара молодых китайцев, муж и жена, меня уже узнают, встречают, как завсегдатая. Китаянка уже знала мой ассортимент: «Что сегодня, сер? «Black Label» или «Jack Daniel»? После того, как я пальцем указывал на полку, где стояла батарея разноцветных бутылок, китаянка брала нужную: «Фитин дяляр»...


Пришло время сдавать экзамен на получение лицензии нарколога. Сложный письменный экзамен из трехсот профессиональных вопросов. Но лицензия открывала новые карьерные возможности. Это была моя вторая попытка: уже один раз я этот экзамен завалил, не добрав несколько баллов. Решил пересдать. Подал заявку, заплатил двести пятьдесят долларов. Ждал почти полгода, пока назначат день сдачи. Читал литературу, посещал специальные воркшопы и лекции.
Накануне экзамена вечером я сильно перебрал. Проснувшись утром, сразу понял, что без таблеток не обойдусь. Принял три таблетки. Все равно, чутье подсказывало, что этим не закончится, боль скоро вернется. Поэтому я положил в карман пиджака еще четыре таблетки. И отправился на экзамен, получать лицензию нарколога…
Во время экзамена, обдумывая ответы на вопросы, я чувствовал, как болью, словно горячим свинцом, наливается голова. И когда уже не было сил терпеть, я отправился в уборную.
А в уборной – подозрительного вида чернокожий парень. Моет руки и зачем-то поправляет валики бумажных салфеток. Но искоса поглядывает в мою сторону.
Понятно – «андеркавер», следит, чтобы вошедшие якобы по нужде, не позвонили по мобильнику знакомым узнать правильный ответ на экзаменационный вопрос.
А у меня голова раскалывается! Но если приму таблетки – и он заметит, - наверняка вляпаюсь. Поди потом, докажи, что принял «Excedrin» и «Tramadol», а не «Хаnaх». А если заставят сдать мочу? А там – алкоголь. Бутылка «Courvoisier»!
В общем, исхитрился: с расстегнутой ширинкой возле писсуара я незаметно положил под язык все четыре таблетки и, подойдя к раковине, запил водой. Едва не подавился.
Но экзамен сдал.


Никакого противоречия между высоким предназначением моей профессии – лечить от алкоголя, и моим злоупотреблением тем же алкоголем, я тогда не видел.
В чем проблема? Работа – это работа, личная жизнь – личная жизнь. На работе я помогаю пациентам избавиться от алкогольной и наркотической зависимости, а после работы пью и глотаю таблетки.
Потому что пациенты – алкоголики и наркоманы. А я, слава Богу, нет. Им нельзя. Мне можно.
У меня же по утрам не трясутся руки, и я не валяюсь под скамейкой. Я работаю, получаю зарплату, не опаздываю и не прогуливаю. Я отличный работник. Директор меня хвалит – не нахвалится.
Однажды он меня подвез домой на своей машине, нам было по пути, он сам предложил. Мы остановились на торговойулице, директор попросил меня подождать. «Питер, я скоро вернусь», - вышел из машины и направился в магазин, на витрине которого стояли кальяны причудливых форм, и сверкала реклама сигарет.
Вскоре вернулся, с аккуратненькой деревянной коробкой. Сев на сиденье, раскрыл коробку и достал оттуда одну из сигар. Поднес сигару к лицу и блаженно вдохнул ее аромат:
- Обожаю этот запах. Выкурить сигару вечером – это такой кайф… - вдруг спохватился. – Питер, только не говори никому в клинике об этом, ладно?
- Конечно, никому не скажу, - пообещал я.
И что с того, что директор развернул в клинике мощную кампанию по борьбе с курением, возглавил движение борцов против никотиновой зависимости. Не надо путать работу и личную жизнь.

A piece to Shelley

His "unprofessional" approach might have really annoyed Francesca. I′ll say!The work of so-called "conveyor" was broken. However, I have never seen her commenting him on it. Moreover, it was evident that Shelley appreciated by her great authority. Francia used to visit him in his office and for some reason had been staying there for a long time. Shelley closed the door window with a cardboard sign «Do Not Disturb! There is a session! », as if there really was a psychotherapy session.
Soon I found out that Francesca’s son, against the will of the parents, joined the Army, as an ordinary soldier. One day, Francesca came from Shelley′s office with tear-stained eyes - her son was sent to Afghanistan.

Addition to women

Edward was right. Patients, especially young and beautiful ones, have become a great temptation for me, the biggest challenge.
I wanted to be liked by them. I wanted to impress them with my education, mind, and polite manners.
Of course, I kept in my mind that they were my patients and they needed the treatment. Nevertheless, I thought about this somehow vaguely. It was not the main thing for me. Of course, during the sessions, I tried to think and repeat that our common goal was their treatment, and only treatment. Oh, Yes …
Sometimes, sitting privately with a young patient in the office and talking to her about the dangers of drugs, I caught myself thinking that that moment I wasn’t treating her, but flirting! Flirted by kidding, making funny faces, giving some ambiguous hints.
In the depths of my soul, I felt sorry for each of them: it was clear that she had had a difficult childhood, she was not loved in the family, was beaten or insulted; then she was engaged in prostitution, became a drug addict, fell into the hospital in breaking. She was unhappy, of course.
Anyway I started am odd kind of flirtation with her, wanting to please her like a man.
The patients quickly started guessing with what a steep narcologist they had a deal. They picked up my flirtation, also released some jokes, winked at me, and visited our sessions in such clothes that they could be photographed for a porn magazine. In short, they wanted to be liked - like women. Why not? I could, but they couldn’t?
The real challenge for me was acquaintance with Karina - a young Polish woman, who was sticking out on the heroine and dancing in the strip club. She was very intelligent and witty girl having some college education.
From the first days, there occurred a spark between us, and we had lit. I felt a strong attraction for Karina, and, I suspected, it was mutual. We were implacably drawn to each other as a couple to each other. In my office we laughed, joked, talked about Florida, where she had recently enjoyed the Miami beaches, discussed her cat, her dresses, and cinema. Well, the dangers of drugs, in the process, too.
According to Karina, I reminded her of her cousin very much, who was the idol of a real man in her eyes. He was a mobster. Talking about me, Karina’s appearance reminded me somehow Sophia Loren - my ideal of female beauty.
During the sessions, I used to notice the desire, which had obfuscated Karina′s eyes. I felt that pleasant movement in my pants. Simultaneously I was ordering her in a strict voice to button up her blouse.
The time of our sessions was always appointed by me in the evening, pretended it was suitably for us both. I’ll say! "There were no longer any bosses at such a late hour in the clinic, and I could enjoy chatting with Karina until the midnight.
I started seeing her off from the clinic to the metro. At long last, it was not safe for a young woman to walk down the street so late at night. Once on the platform, I had embraced her, before she got to the train. Our farewell embracing on the metro platform quickly became a tradition.
I saw Karina naked in dreams. One day I woke up, peering in the dark and feeling the pillow - where is Karina? She had just been lying here, next to me...
It is clear that I wasn’t interested at all in the other forty of my patients.
It is easy to guess how this "treatment" could end.
Fortunately, this did not happen: Karina suddenly stopped attending the clinic. Did not answer my calls. Probably had broken down, again got hooked on heroin.
On the other hand, was she stronger and wiser than I was? Perhaps the experience and intuition told her that I would regret if I had slept with her. Most likely, she also began to feel something towards me. Thus she decided to stop the "treatment" in time.
Meeting with Karina forced me to dig into myself deeper... I put on considering cap where and why I had a desire of constant flirting?
In general, why I am attracted mostly to easily accessible women? I remembered my relations with women back in Russia. Once, while studying at the institute, I dated with a classmate. She was going to enter post-graduate school after the institute. She was sure that I would become a scientist too. She wanted to marry me.
However, for some reason I was drawn to another woman, both desperate and cheerful: she sold cigarettes in a kiosk. Her husband was in prison for robbery, and the child being brought up by her parents. I started "saving this fallen woman." At the same time I always kept in mind that she was not a couple to me, that serious relations between us were impossible. But for some reason I liked her company. We were drinking together, smoking weed, resting on the seas, fucking like animals. I was dropped out of the institute, which I later regretted...
Now I found myself in a similar situation in New York. With a marked difference - it was not my mistresses, but the patients.
The intimate relationship between the narcologist and the patient, incidentally, is considered a very serious professional violation. For this kind of violation one can not only be fired from work, but also deprived the medical certificate.
It took me more than a year to get rid of the bad habit of flirting, so as not to try to please the patients. Moreover, most importantly - to stop them despise...


We talked about co-dependence, about sick love. But there is one more serious violation, which practically can not be cured by any treatment. Here we will be talking about the absence of love as itself.
Many drug addicts do not know how to love and sympathize. Most of them are experiencing only hatred of others and self-pity. Many of their actions, filled with their entire life, are dictated by these two dominant feelings.
Hardly every day, being a narcologist, I have to listen to patients′ complaints. Addicts usually complain of their relatives and friends: spouses, lovers, brothers and sisters, parents, children: "I suffered so much! I felt so bad! They all do not understand how I was tormented!”I, I, I ... He was sticking out, he was treated in rehabs, he was in prison.
Listening to these complaints, I fell into depression. And what about his parents, wife, children? Why does he even think about them? Will there be any ray of empathy in the heart of this hopeless narcissus?
Some call drug addicts vampires, sucking positive energy from others.
I perceive drug addicts as children who seek never obtained love.
It′s trite, huh?
Many of the patients of narcological clinics had grown up in families where they faced beatings, bullying, and humiliation. They had passed through the traumatic experience of sexual abuse. They have not seen their parents for months, years. Alternatively, they have not seen them at all, because their parents had abandoned them.
Then, having become adults, they, similar to children, require the attention and concern of others. For the same reason, they constantly change lovers and mistresses, abandon and leave from one to another, marry and divorce, have children. They are looking for those who will finally love them. They are looking for, but they can not find. Thus, as a surrogate of this love, they finally find drugs.
According to my own observations, those who had grown up in normal families, who had known what parental care and warmth exist, have much more chances. Yes, it is their fortune that they are on some kind of crazy drug bender, became addicted. They will be treated, breaking down. Years might pass, or, heaven forbid, they won’t die from overdoses, sooner or later they will get out.
And for those who have never felt parental love, chances, alas, are very little...

Кусочек к Шелли.

Наверняка, его такой «непрофессиональный» подход изрядно раздражал Франческу. Еще бы! – нарушалась работа «конвейера». Но я ни разу не видел, чтобы она делала ему замечания по этому поводу. Более того, было видно, что Шелли пользуется у нее большим авторитетом. Франчи нередко заходила к нему в кабинет и почему-то надолго там оставалась. А Шелли закрывал дверное окошко картонной табличкой «Не беспокоить! Идет сессия!» Будто бы там и впрямь проходил сеанс психотерапии.
Вскоре я узнал, что сын Франчески, наперекор воле родителей, пошел в армию, обычным солдатом. Однажды Франческа вышла из кабинета Шелли с распухшими от слез глазами – ее сына отправили в Афганистан.

Добавка к женщинам

Эдвард был прав. Пациентки – особенно молодые и красивые – для меня стали большим соблазном, большим испытанием.
Я хотел им нравиться. Мне хотелось их впечатлять своим образованием, умом, джентльменскими манерами.
Конечно, я помнил, что они – пациентки, нуждаются в лечении. Но помнил об этом как-то смутно. Для меня это было не главным. Разумеется, во время сессий я не уставал повторять, что наша общая цель – их лечение, и только лечение. Да-да.
Порой, сидя с молодой пациенткой в своем кабинете за закрытыми дверями и беседуя с ней о вреде наркоты, я ловил себя на мысли, что сейчас занимаюсь не ее лечением, а флиртую с ней! Шучу, корчу рожи, делаю какие-то двусмысленные намеки.
В глубине души я жалел каждую из них: понятно, у нее было тяжелое детство, в семье ее не любили, били, оскорбляли; потом она занималась проституцией, стала наркоманкой, в ломках попадала в госпиталя. Несчастная, конечно.
И все равно – я начинал с ней странный флирт, желая ей понравиться, как мужчина.
Пациентки быстро угадывали, с каким крутым наркологом имеют дело. Подхватывали мой флирт, тоже начинали отпускать шуточки, подмигивали мне, приходили на сессии в такой одежде, что их можно было фотографировать для порно-журнала. Словом, хотели мне нравиться – как женщины. Почему бы нет? Мне можно, а им – нельзя?
Испытанием для меня стало знакомство с Кариной – молодой полячкой, которая торчала на героине и танцевала в стрип-клубе. Она была очень смышленой и остроумной девушкой, когда-то училась в колледже.
С первых же дней между нами стрельнула искра, и мы зажглись. Я чувствовал к Карине сильное влечение, и, подозреваю, это было взаимным. Нас неумолимо тянуло друг к другу. В моем кабинете мы смеялись, шутили, говорили о Флориде, где она недавно отдыхала на пляжах Майями, о ее кошке, о ее платьях, о кино. Ну, и о вреде наркотиков, между делом.
По словам Карины, я ей очень напоминал ее двоюродного брата, который был для нее идеалом настоящего мужчины. Он был мафиози. Мне же Карина своей внешностью напоминала Софи Лорен – мой идеал женской красоты.
Во время сессий я нередко замечал, что желание туманит глаза Карины. И чувствовал, что в моих штанах происходит приятное движение. Но при этом я строгим голосом делал ей замечание, чтобы она застегнула пуговички своей блузки.
Время сессий я назначал ей всегда вечером, якобы это устраивало нас обоих. Еще бы! – В столь поздний час в клинике уже не было никого из начальства, и я мог с Кариной сидеть и болтать хоть до ночи.
Я стал ее провожать от клиники до метро. Ведь молодой женщине одной небезопасно идти по улице поздно вечером. Однажды на платформе мы с ней обнялись, перед тем, как она села в подъехавший поезд. Наши прощальные объятия на платформе метро быстро стали традицией.
Я видел Карину голой во сне. Однажды я проснулся, в темноте всматриваясь и щупая подушку – где же Карина? Ведь только что она лежала здесь, рядом со мной…
Понятно, что все остальные мои сорок пациентов меня абсолютно не интересовали.
Легко предположить, чем могло закончиться это «лечение».
К счастью, этого не случилось: Карина неожиданно перестала посещать клинику. Не отвечала на мои звонки. Вероятно, сорвалась, опять подсела на героин.
Или же она оказалась сильнее и мудрее меня? Быть может, опыт и интуиция подсказали ей, что я буду жалеть, если пересплю с ней. Скорее всего, она тоже стала испытывать ко мне какие-то чувства. Вот и решила вовремя прекратить «лечение».
Встреча с Кариной заставила меня заглянуть в себя поглубже. Я задумался: откуда и почему у меня возникает желание постоянно флиртовать?
Вообще, почему меня тянет к женщинам легко доступным? Я припомнил свои связи с женщинами еще вРоссии. Когда-то во время учебы в институте я встречался с однокурсницей. Она собиралась после института поступить в аспирантуру. Была уверена, что я тоже должен стать ученым. Она хотела за меня замуж.
Но меня почему-то потянуло к другой, отчаянной и веселой: она продавала в киоске сигареты. Ее муж сидел в тюрьме за грабеж, а ребенка воспитывали ее родители. Я занялся «спасением этой падшей женщины». При этом всегда помнил, что она мне не пара, что серьезные отношения между нами невозможны. Но почему-то шел к ней. Мы с ней пили, курили траву, ездили на моря, трахались, как звери. Я бросил институт, о чем потом жалел...
Теперь я очутился в похожей ситуации в Нью-Йорке. С существенной разницей – это уже были не мои любовницы, а пациентки.
Интимная связь нарколога с пациентом, между прочим, считается очень серьезным профессиональным нарушением. За это могут не только уволить с работы, но и лишить врачебного сертификата.
Понадобился не один год, чтобы я избавился от дурной привычки флиртовать, чтобы не старался нравиться пациенткам. А самое главное – чтобы перестал их презирать…


Мы говорили о созависимости, о больной любви. Но есть более серьезное нарушение, которое практически не поддается никакому лечению. Речь пойдет об отсутствии любви, как таковой.
Многие наркоманы не знают, как любить и сострадать. Большинство из них испытывают только ненависть к окружающим и жалость к себе. Этими двумя доминирующими чувствами продиктованы многие их поступки, наполнена вся их жизнь.
Едва ли не каждый день мне, как наркологу, приходится выслушивать жалобы пациентов. Наркоманы жалуются на своих родных и близких: на супругов, любовников, братьев и сестер, родителей, детей: «Я так страдал! Мне было так плохо! Они все не понимают, как я мучился!» Я, я, я… Он торчал, лечился в рихебах, сидел в тюрьме.
Слушая эти жалобы, я впадаю в тоску. А каково было его родителям, жене, детям? Почему он вообще думает о них? Блеснет ли в сердце этого безнадежного нарцисса хоть какой-то лучик сопереживания?
Некоторые называют наркоманов вампирами, высасывающими позитивную энергию у окружающих.
Я же воспринимаю наркоманов, как детей, которые ищут никогда не полученную любовь.
Банально, да?
Многие из пациентов наркологических клиник выросли в семьях, где сталкивались с избиениями, издевательствами, унижениями. Прошли через травматический опыт сексуальных надругательств. Не видели своих родителей месяцами, годами. Или не видели их вообще никогда, потому что родители их бросили.
Затем, став взрослыми, они, как дети, требуют внимания и заботы окружающих. По этой же причине они постоянно меняют любовников и любовниц, бросают и уходят от одних к другим, женятся и разводятся, заводят детей. Они ищут тех, кто, наконец, их полюбит. Ищут, но не могут найти. И, как суррогат этой любви, находят наркотики.
По моим наблюдениям, гораздо больше шансов имеют те, кто вырос в нормальных семьях, кто знал, что такое родительская забота и тепло. Да, случилось так, что они подсели на какой-то наркотик, стали наркоманами.Они будут лечиться, срываться. Уйдут годы, и, если, не дай Бог, они не погибнут от передоз, то рано или поздно выкарабкаются.
А для тех, кто никогда не знал, что такое родительская любовь, шансов, увы, очень мало…

"God, why am I black?"

Sandra was a black woman of thirty-seven. She used to work as a model, demonstrating clothes at fashion shows. She had a great figure and she dressed stylishly. Walking down the street, she knew for sure that men watched her back, following her with lascivious, longing eyes.
It was hard to imagine that this young and graceful woman once had reached the bottom of living, because of alcohol abuse, being in a shelter for homeless people.
She came to us having finished a rehab clinics course; she hadn’t had a drink for a year.
For a long time Sandra avoided talking to me about her intimate relationships.
- I once had a man I loved. But then I fell out of love with him, and we parted. That′s my whole personal life.
Really? And the work of a model? And what about strip clubs? And the life on a street? Shelter for the homeless? I thought it couldn’t be so that a woman of such a spectacular appearance with such charm and explosive temperament was deceived and passed by the storm of passions.
… She slept with black, Latinas, white. Some beat her. Once in her car a white police officer raped her. She lived with an impotent old man and with a young insatiable in sex Cuban. Having left the catwalks of prestigious showrooms in Manhattan because of alcohol she danced in strip clubs. Her clients were university professors, athletes and bandits. She was sick with venereal diseases. She was arrested for smoking weed behind the wheel, drinking alcohol on the subway, for doing a striptease absolutely naked in those clubs where it was prohibited.
This is in brief about her past life she shared with me after she began to trust me. Her "dancing" began in adolescence when her uncle, the brother of her father raped her thirteens...
Now after all the sorrows once in our clinic she decided to go to college to become a social worker. She wanted to devote her life to serving the black community of New York. She knew about the real situation of Afro-Americans, especially black women not from books.
Personally I was not surprised at all that a former model and a stripper had made up her mind to become a social worker and devoted herself to noble servingother people. Moreover, I think this is natural: Sandra became a model and a stripper because of coincidence, youth and anger due to abuse of herself. However, having passed through severe trials she chose her fate consciously, relying on the spiritual values, which were inculcated her from childhood by her mother, who used to go regularly to church and took her daughter with her.
Sandra was scrambling out of this putrid hole on Misery Street. She didn’t have a desire to be a victim any more.
Sometimes waves of melancholy rolled over her. She was sitting on a chair, looking down with her dusky eyes as if she hadn’t seen anyone around. She uttered a few words and began to cry. On such days, she told me about her seduction.The twenty-five years old wound remained open and hurt as if it had happened to Kimi yesterday. (As well as for a veteran, a war that never ends.)
Sandra was aware about my schedule, on which days I worked in the evenings. She used to come to my office and we stayed up late with her. I was sure that I would not harm her.
"It would be nice at least once to sleep with a black woman! Just out of curiosity". Such thoughts and desires sometimes visited me when I looked at the charming Sandra sitting opposite, I confess.
"I know, Peter, I know that many white men want to sleep with a black woman," she once said, guiding my secret thoughts. "For you white men, it′s exotic." And for us ... I remember once, as a child, I stood in the church and complained to God for God: "Why have You created me black and not white? Why do I have chocolate skin, even more black than ordinary black men have got? Really, when I grow up, I will have these short hairsprings, not white strands? Really, like most black women, I will have a big ass, small tits like little balls, thick lips and wide nostrils? God, why have You made me black?!"
She applied to college. Waited for them to make decisions, meanwhile she worked as a nurse for a white rich old woman who lived on Lexington Avenue in Manhattan.
Being returned from the old lady, she often complained to me:
- When I appear in that house all the tenants look at me with a badly disgust like at monkey. Their faces showed: "Where have this black one from ghetto come from? What is she doing here? And by the way, I′m not from the ghetto. My parents worked and we had our own house," she sniffed angrily. - I have never encountered racism among patients here, in the clinic and in the rehab where I was treated you know. And I also don’t care what color the patient′s skin, which is sitting in the same room with me. Whether it′s white, black or Latinas, what′s the difference? We are all alcoholics and drug addicts, brothers and sisters in misfortune. And here, on Lexington, I feel defective because I′m Afro. Or whetherI imagined all this, all this are my racial inferiority complexes? Tell me the truth."
I already had an answer: "Of course, you′ve come up with all this. These are only your complexes". However, opening my mouth, I produced no word. Because suddenly I remembered that in the house where I live, a new neighbor recently appeared - a black guy of about thirty. His appearance did not remain unnoticed: neighbors in the house (mostly immigrants from Eastern Europe, the former Soviet Union and elderly white Americans) began to grumble discontentedly: "The last thing we need now. A black in the house. Tomorrow his relatives and friends from the ghetto will appear here ...»
And I agreed with them, shared their dissatisfaction . I did not want black people living in our house either.
-No, Sandra, you do not imagine all this. Those hicks on Lexington Avenue look at you exactly the way you describe... I′m ashamed to admit this, but ... - I do not want black people living in my house either. I have just thought about it."
I told her the story of a new neighbor’s appearance in my house.
"Thank you for the truth," she said, closing her lips. She was offended by this truth.
... Thanksgiving has come. I invited several patients to my home.
Of course, thereby I’ve violated the professional code. It is impossible for a narcologist to take patients to his home, no way! Even if he does it in good faith. All the same it’s impossible.
But I felt that these people had yearned for "unofficial" care, for home and comfort. Usually drug addicts getting smug. They say that they have a lot of friends and acquaintances. But Thanksgiving comes and it′s a pity to look at them. It turns out that in reality they have no one. They are completely alone and nobody need them, neither relatives nor friends, not even whom to sit at the same table with.
It so happened that among my guests there was one Russian, the rest - blacks: Roger, Sandra, Foy. We ate a turkey with cranberry sauce, chatted, danced.
When the guests had left, I put dirty dishes in the dishwasher and went outside for a walk. It was late at night. In the sky a bright yellow month hung. The leaves ripped off the trees and carried away by strong gusts of wind. If only we were able to be ripped off so simple and carried away all our prejudices I thought.

Two types of addicts

You can distinguish between drug addicts at the choice of a drug. "Tell me what kind of drug you use, and I′ll tell you what kind of person you are." You can distinguish them according to the degree of drug dependence. Some of them are already heavy chronicles, others are only at the beginning of the "journey".
I have my own theory on this score. I divide all drug addicts into two categories: those who it is natural and unavoidable to be a drug addict, and those who became a drug addict by mistake, from despair, due to the circumstances.
The first type include soulless and stale people. They aren’t able to attach themselves to anything, to become attached to someone′s soul. Drugs for them is a mean to imitate life, artificially exciting themselves. These people easily go to the crime, they do not know either compassion or repentance. They are demons, they are mad from inner emptiness.
The other type include vulnerable, confused, mentally rich, often experiencing some traumatic experience people. For them drugs are a remedy that provides temporary relief, but then requires a high fee for this relief.
The difference between the first and second is essential and fundamental. It is very difficult to make out and understand it. Especially because in facial they are similar: they go to the same drug dealer, smell the same cocaine / heroin, lie in one detox room.
I’ve learned to determine this difference between the first and second type over time, working as a narcologist.
I confess: people, which belong to the first category are deeply unsympathetic for me. And I feel deep sincere to second.


Fortunately, Marius was rescued. Have had time.
He was lying on the bed in ER with an oxygen mask on his face thinking about the time to stop, otherwise it wouldn’t finish well for him. "That’s all! Never again, never: not one tablet, not one packet, not one green cigarette." Yes Yes.
But ... how cool he was dragged today! He was sticking out as never before in his life, as if he had been in paradise ... It would be nice once more, for the last time.
Without a word, Nathan resolutely took off his oxygen mask, rose, put on sneakers, and left the familiar road. To the dealer.
... I have met his parents recently. A pleasant couple strolled along a wide concrete pier on the shore.
"Marius has been clean for five years" his father proudly said.After that case with overdose he was several times treated in different clinics, broke down and again almost died from overdose. But, thank God, this nightmare is over. Marius now works as an air conditioning installer. He married and he had a daughter recently. His father took out his mobile phone and showed me a picture of Nathan with his wife and child. "Thank you, Peter. Sometimes he remembers you with gratitude. You, narcologists, saved him."
"I′m very happy for him. Say hello to him."
We said goodbye. I was walking and thinking about the fact that I always believed that Marius would get out. He grew up in a normal family, where he was loved. His parents don’t even suspect that they had saved him.

Death conveyor

On the average, one hundred people die per day from an opiate overdose in America. ONE HUNDRED MEN. PER DAY.
I am typing these lines now and thinking that, probably, at this very moment, in the US, another person has just left for the next world because of the drugs. It will take another hundred today. And tomorrow. And the day after tomorrow.
Death doesn’t know exhaustion. Today death is full of work. Every day it collects hundreds of corpses of drug addicts with a bony hand throughout America. Both in noisy cities and in a quiet province.
The narcotic epidemic that America is having today in its scope and tragic consequences is comparable to the AIDS epidemic in the late 1980s.
The graphs of drug-related deaths in the country of recent years are growing faster than the rates of economic growth. Therefore, in 2014, 47,000 people died from drugs in the United States; in 2015 - 50,000; in 2016 there was a high leap - 64,000! We are waiting for the figures of 2017.
We, being narcologists, see this tragedy not in numbers, but in people. More and more patients come to us with dependence on opiate tablets. Moreover, drug addiction is getting younger and changing the social and economic profile. Not only the downtrodden forty five-year old hordes from criminal regions, but also young, thirty-year-old, "white and blue collars" are fighting in its networks: lawyers, drivers, hotel administrators, nurses.
There are more overdoses among our patients in clinics. More deaths.
Sofia, Roy, Viviana, Rinaldo, James, Ivan, Barbara ...
Michael was my first patient, who died from overdose. I had known him only for half an hour. He came to us on Wednesday. A smiling thirty-year-old American. A few days ago he was released from prison, where he had been imprisoned for three years for drug trafficking.
"The first year in jail I was still on heroin, but then I decided to tie it up," he said. "I deliberately made it so that they locked me up in the punishment cell, broke down there for a week. I will never forget those terrible lumps. I have been pure for two years. I decided to live in a new way. I′m going to study for a web designer."
We discussed the plan for his treatment, agreed that he would come to us the next day.
On Thursday morning, I found out that Michael had been found this night in the McDonald′s toilet, on the floor, with a twisted needle in the vein.
His parents threatened to sue me. They said that their son had been killed because of my fault, supposedly I should had foreseen it.
A few days after his death I saw Michael in a dream: he was standing in some huge gray room with tall columns, preparing for some kind of trial. And I stood next to him...


People write a lot about the epidemic of drug currently and I have no intention to repeat the well-known facts.
The nocents of this epidemic are known. They are Colombian and Mexican drug lords. However,the greater is brought by the American pharmacological corporations, which today produce opiate tablets with high drug concentrationin unheard of hitherto quantities, isn’t it?
If I were offered a poster reflecting the current drug epidemic in the United States, I would paint a wide conveyor belt from which opiate tablets are poured into the United States, and another transportation tape across the Mexican border delivers heroin bags to the UnitedStates.
And a little frustrated man sitting on the ground, holding a plate with the inscription "SOS!"

Patriarch John

John was one of the best narcologists in our clinic.
Large black man, sixty years odd. He did not hide from anyone that he had been drug and alcohol addicted for a long time, but for decades in rehabilitation.
There was something from the patriarch in the guise of John. He had a military bearing and a strong commanding bass, but he was alien to the commanders. He did not seek authority. Once John was offered the post of our clinic director but he refused. He preferred working as an ordinary narcologist. He felt patients by a special flair. In a professional environment, such a flair is called a "clinical gift. In general, John needed only one brief conversation to determine with amazing accuracy what kind of person was in front of him.
Patients saw in him… Whom? Idol? Their patron? A reliable friend? Older brother?
In this clinic, John had been working for more than thirty years, so he knew many of the "ghetto" inhabitants.
He was connected with the patients by some unbreakable bonds. Patients didn’t visit their own narcologists but John if something went wrong, if they felt that they were being treated unfairly, or if they needed some wise advice.
As I wrote earlier, sometimes psychotherapists (including me) call an ambulance to take a dubious patient to the "Psychiatric Emergency" in order to be reinsured once again. "Supposing he is suicidal?" The police and the ambulance arrive. The patient, accompanied by orderlies and cops is apparently taken out, put in a van, and taken to a psychiatric hospital under a howling siren.
Once, I remember, I decided to send Vincent to the "Psychiatric Emergency". The guy was very nervous because of the upcoming trial, his nerves were giving up. As soon as he knew decision, he began to beg me not to call "911". He was ashamed.
But I went to the principle. "No, you will go to the koo-koo-house! I decided so!" Authority! A dangerous thing! It corrupts a person very easily!
Having seen that Vincent was being led along the corridor by policemen and orderlies, John tried to intervene. He also knew that Vincent was very nervous because of the upcoming trial. But this did not mean at all that he was suicidal and should go to a psychiatric hospital.
Vincent was taken after all.
John entered my office and, closed the door, angrily said: "Peter, why did you do this? Who are you after that? Shit, not a narcologist! "
And the "suicidal" Vincent on the same day was released from the "Psychiatric ambulance"...
Sometimes I met John in the morning, on the way to the clinic. He also was going to work. We talked about different things.
Sometimes on the way we met some kind of beggar or a descendant drug-addicted, begging for a money. John always gave them two or three, or even five dollars.
"Take it, brother." God help you.
Although he knew very well that most likely would buy cocaine or vodka for this money.
I saw that John had done that due to deep humane motives, he had done it naturally. Therefore, it was right.
Sometimes he gave me a bottle of whiskey or good vodka. He came to my office and gave me a packet with a bottle wrapped in paper. "I was given this bottle, but I don’t drink. Take it, Peter, don’t be so shy, drink for my health. I know that all Russians like to drink."
He only had a few years before his retirement. He was considering whether to retire immediately or to continue working?
And suddenly his wife’s cancer had been discovered. She literally burned in a few months...
After a long absence, John came back to his work. And there was not a trace left of that gallant John: he hunched up, wilted, looked like a tired old man. He complained of depression, pain in his back, even began to use his walking stick. He no longer worked with patients, but with papers. He spoke only about his imminent retirement.
I sometimes went to his office at the end of the working day for some working questions. I asked how he was.
"How could it be, brother? All my affairs are over. Eh...! "
He placed on the table a whole battery of pills bottles, threw one tablet after another into his mouth: antidepressants, tranquilizers, opiates. Then he sat silently with his eyes closed. He was sticking out.
The director suggested him detox or visit special psychotherapeutic groups (so-called bereavement groups). John promised to think about it.
... At the funeral the urn with the John ashes stood on a table covered with a black cloth. The huge hall was full of people: not only John′s relatives came, but also the clinic employees, the patients, and the "ghetto" inhabitants. Those he once had helped.
For the uninitiated, the cause of death official version was a heart attack. Strangely, the patients believed this. They could not admit the thought that John was killed by overdose. He was an idol for them. The idols don’t die from overdose.
Relatives and patients were crying. They said farewell speeches. John′s stepson said that John loved him as his birth father. Our doctor Goldberg said that John not only possessed the rare gift of a therapist, but also deeply respected every patient. Whether he was the hardened vagabond or criminal. Dr. Goldberg also burst into tears after the speech.
I looked at the silver urn with the John ashes standing on the table. A small urn. That′s all that remains of a person. And nothing more…
I remembered a similar urn.The black plastic urn with a convex image of the torch on the lid. That urn was with uncle Boris the ashes of, father’s brother. He was once killed by alcohol in a white fever. Uncle Boris was drinking a long time in a hard way, and after the death of his wife, literally turned into a complete alcoholic. My father and I tried to save him, but in vain...
He was cremated. The urn with his ashes stood at our house, in the sideboard, until we decided to bury it in the cemetery, behind the grave fence, where under the black iron cross laid the grandfather.
Before going to the cemetery I opened the urnlid, wondering how the people ashes looked like.
I saw - grayish-yellow coarse sand. Weight approximately kilogram.
And that′s all!..
I was sitting on a bench in a funeral house in New York, staring at the urn with John′s ashes. I saw that gray-yellow coarse sand before my eyes.
Is it possible that once only the same sand will remain from me? A kilogram of grayish-yellow sand? Yes, yes ... How much longer do I have to live on this Earth? Well, maybe another thirty years. Or forty. This is only the moment, the moment. Will I ever disappear without a trace? Who will remember me? Will I also be remembered and thanked like John? Why do I live on this Earth?..
No, we must live smart, right. Love people. Less talk about it. Let others say about this later.

A trip to Russia

I went to Russia on holidays to see my family and friends as a three-week trip. I missed it. Moreover, my father recently suffered a stroke.
The interesting trip turned out. I won’t take much of your time telling about the parents’ and close relatives’ tears of joy on their faces. Feast, questions. My father was still limping on his left leg and had a bad left hand, but, thank God, was on the mend. As a family unit, we went to the grandfathers’ and grandmothers’ graves and laid flowers.
A lot of walking around native city: new skyscrapers, luxurious villas. More advertising, everywhere new foreign cars, banks, restaurants, casinos. However, all this is in the center. On the outskirts, there were a few bus stops from the center, the same gray house "boxes" of the rotting soviet time. Noisy companies in yards drink vodka and beer, grandmothers sell salted roachand cured pork fat.
Authoritarianism, like a cancerous tumor, has deeply ventured its metastasis into the people life. Putin is God and King. People sincerely believe that Putin is a savior and without him, Russia would disappear. On all TV channels, in all newspapers, on radio, on the covers of books, on T-shirts, on bottles of vodka, in nesting dolls, in verses and songs, on the Russian Internet, in social networks –everywhere there is Putin. Putin is on a horse, underwater with scuba gear, at the helm of the plane, at sea and on land.
There was a war. Russia fought in Ukraine and Syria. About the war in Syria, it was reported only how the Russian air force from the air destroys the position of Islamic terrorists, helping the army of Assad. But not a word about bombing of Syrian hospitals, refugees, about Syrian schools destroyed by Russian bombs, thousands of civilian deaths.
The war in Ukraine is also a forbidden issue. After all, Russia has conquered Crimea and fanned a war in the East of Ukraine, sending not only armaments, but also mercenaries and its regular military units across the border are known to the whole world. But the authorities persistently deny that in the East of Ukraine there are Russian soldiers. There are no Russians there. And many Russians believe this!
Only occasionally, from the lips of rare bold politicians, journalists or the Union of Soldiers′ Mothers of Russia mothers reports are breaking through that Russian soldiers are still dying in Ukraine. Their bodies are secretly brought in special trucks with the mysterious name "Cargo 200". And also secretly bury.
I asked my relatives and friends if they didn’t know howsoldiers who had returned from the war in Syria and Ukraine are being treated in Russia. After all, if war means an inevitable post-traumatic syndrome, and, as a consequence, drunkenness, drug addiction.
I told them that among the Russian patients in New York the first Russian veterans of the Ukraine war had already appeared. Both were illegal, had come to America on tourist visas and stayed. Both continued drinking and sticking out in New York until they were oppressed so hard that they had to go to medical treatment. One of them was shell-shocked. He blew himself up on a mine in an armored car; the other returned from the war unwounded, but began to drink heavily. I told how, in our hospital "First Aid" department in a state of white fever these veterans were throwing grenades and shooting the "ukies". For them, the war is still going on. In our hospital, they were given free medical insurance.
My relatives and friends were amazed at my stories. They didn’t know and didn’t want to know how they are treated and how their soldiers who returned from the war lived. And I, living in New York, told them about it!
Oh, in America, in the capital of the world, I have changed, I′ve lost the habit of a lot, I forgot a lot.
There is a river, where I once fished with my father and friends. It always seemed to me broad, turbulent. As a child, standing on a sandy beach with my hands pressed to my chest, I wanted to grow up as soon as possible to cross this river. Now, after living on the shores of the Atlantic Ocean, this river seemed to me a stream.
And my native city after New York appeared to be so small.Paying the taxi driver thirty dollars, you can go around the whole city from end to end, and even around it.
Classmates from the Institute arranged for meeting, invited me to their places, set the tables. I met with my childhood friends from a rebellious youth. They live in the same place, in the working district. They work in different places: some are company’s agents, some sell car insurance, some give people money at interest. They drink. They smoke marijuana. They are pricked with poppy straw. Moreover, the grass is smoked without twisting into a cigarette, but with the help of a complex mechanism: a plastic bottle, a special filter and a pot of water. It turns out that this is the way to maximize the savings of the "product", when all the marijuana smoke goes straight to the lungs.
They are pricked with poppy straw, which is cooked in a special paint solvent in large saucepans. We went up to my friend′s apartment and on the stairwells there was this strong strange smell. Not only my friend cooks poppy straws in the house.
We went to the cemetery, to the graves of my friends from the yard and classmates. One of them became a gangster, and he was shot in mafia disassembly, another was killed by an overdose, the third in a drunken tussle was thrown out of the window. Not one bouquet of flowers we put in that cemetery, not oneglass of vodka drank on those graves ...
The number of visitors from the Caucasus and Central Asia increased noticeably in the city. As a result, a dictionary of insults was enriched in their address. The dictionary was enriched and insulting expressions addressed to AIDS patients, psychiatric disorders, homosexuals, lesbians, women. Insults are heard throughout the city, in transport, in a cafe, even on radio and television. Nobody saw anything wrong in it: neither those who insult, nor those to whom these insults were addressed. This was the norm. After a very sensitive and "politically correct" New York, at first it was difficult for me to get used to it. But a week later I slowly began to pay less attention to this. It didn’t wound my ears no more.
I hadn′t notice and realize before how much they drank in Russia!
Even today, when the country lives in a modern way, they drink the old way. They drink openly, from no one hiding, pregnant women - walking along the street, with an open bottle of beer and a cigarette in her teeth, with a big belly, probably in the last month of pregnancy. Drivers drink. They sit in the car, one hand on the steering wheel, another with an open bottle of beer.
They drink in the company of young boys and girls, about eighteen years old, to the late night, sitting on benches in parks and squares, leaving cigarette butts and empty bottles of beer and vodka. Vodka is being drunk by sellers in the markets, having built tables from boxes.
Teachers and students are drinking. They are sitting at nearby tables in an open bar near the institute. Students are sitting with bottles of beer; teachers are holding glasses of cognac.
I was surprised because people in Russia were insufficient in working and how much time they were spending on chatter in comparison with America.
They also looked at me with surprise. They said that I had changed a lot. I didn’t drink much and asked stupid questions.
But weeks passed one after another. Days and nights flew in feasts, in walks around the beloved city and endless conversations about everything and anything. I began to feel that Russian life became understandable and native to me again.
I began to think with sadness that I would soon return to New York.Wouldn’t have to be late. I would have go to work, stay up late in the clinic, be afraid of dismissal and cherish every sick leave.
"Spit on this fucking America! Americans are our enemies! Stay at home! You′ll treat our drinkers and drug abusers, here this shit is full too" friends and relatives told me.
And in these conversations and feasts my will dissolves like a cube of sugar in warm water I felt.
My soul began to split between America and Russia.
"I′m very happy for you, Son " -my mother said on the eve of my departure.
"I′ve always worried about how you’d live with your character. I was afraid that you would become drunk. You know how much sorrow caused by vodka in our family. But you are well done: matured, aligned, became more tolerant of people, you love your work."
I was watching some Hollywood movie on an airplane to New York, but in front of my eyes stood the native gardens and parks, golden domes of old churches, lovely streets paved with cobblestones, faces of parents and friends and crosses on graves ...
At Kennedy airport a customs officer in uniform took my American passport and having turned the gaze from the photo asked me:
- What is your profession? Where do you work?
- I work as a narcologist in the Bronx hospital.
- Okay, Peter, welcome home - he smiled handed me the passport.
And I sighed with relief.

«Боже, почему я черная?»

Сандра – чернокожая тридцати семи лет. Когда-то она работала моделью, демонстрировала одежду на шоу мод. Была великолепно сложена, одевалась со вкусом. Идя по улице, знала наверняка, что мужчины оборачиваются ей вслед, провожая ее похотливыми, тоскующими взглядами.
Трудно было предположить, что эта молодая изящная женщина когда-то из-за алкоголя докатилась до того, что жила в ночлежке для бездомных.
К нам она пришла, закончив рихеб, уже год не пила.
Долгоевремя Сандра избегала разговоров со мной о своих интимных отношениях.
– У меня был когда-то мужчина, которого я любила. Но потом я его разлюбила, и мы с ним расстались. Вот и вся моя личная жизнь.
Неужели? А работа модели? А стиптиз-клубы? А жизнь на улице? Приют для бездомных? Не может быть, думал я, чтобы женщину столь эффектной внешности, с таким шармом и взрывным темпераментом, обминули, прошли стороной бури страстей.
…Она спала с черными, латиноамериканцами, белыми. Некоторые ее били. Однажды в своей машине ее изнасиловал белый полицейский. Она жила и со стариком-импотентом, и с молодым ненасытным в сексе извращенцем кубинцем. Из-за алкоголя, покинув подиумы престижных шоу салонов в Манхэттене, танцевала в стриптиз-клубах, ее клиентами были и профессора университетов, и спортсмены, и бандиты. Болела венерическими заболеваниями. Ее арестовывали за курение травы за рулем, за распитие алкоголя в метро, за то, что исполняла стриптиз абсолютно голой в тех клубах, где это запрещено.
Это – вкратце, о ее прошлой жизни, чем она со мной поделилась после того, как стала мне доверять. А начались ее «танцы» в отрочестве, когда тринадцатилетнюю Сандру изнасиловал ее дядя, брат отца…
Теперь, после всех мытарств, оказавшись в нашей клинике, она решила поступить в колледж, стать социальным работником. Хотела посвятить свою жизнь служению чернокожей общине Нью-Йорка. Она-то знала не из книг о реальном положении афро-американцев, особенно чернокожих женщин.
Лично меня нисколько не удивляло, что бывшая модель и стриптизерша решила стать социальным работником, посвятить себя благородному служению другим. Более того, я считаю это закономерным: моделью и стриптизершей Сандра стала по стечению обстоятельств, по молодости, по злости из-за надругательства над собой. Но, пройдя суровые испытания, выбрала свою судьбу сознательно, полагаясь на духовные ценности, заложенные в нее с детства матерью, которая исправно ходила в церковь и брала дочку с собой.
Сандра выкарабкивалась из этой зловонной ямы на Мизери стрит. Она больше не хотела быть не жертвой.
Иногда на нее накатывали волны тоски, меланхолии. Сидела на стуле, потупив взгляд сумрачных глаз, будто не видела никого вокруг. Произносила пару слов – и начинала плакать. В такие дни она рассказывала мне о своем совращении – рана двадцатипятилетней давности оставалось открытой и болела так, будто бы это с Кими это случилось вчера. (Так же, как и для ветерана – война, которая никогда не заканчивается.)
Сандра знала мое расписание, в какие дни я работаю по вечерам. Заходила ко мне в кабинет, и мы засиживались с ней допоздна. Я был уверен, что не причиню ей зла.
«А хорошо бы хоть разок переспать с чернокожей! Любопытства ради». Такие мыслишки и желания, признаюсь, порой посещали меня, когда я глядел на сидевшую напротив очаровательную Сандру.
– Я знаю, Питер, знаю, что многие белые мужики хотят переспать с черной женщиной, – сказала она однажды, угадав мои тайные мысли. – Для вас, белых мужчин, это экзотика. А для нас… Помню, когда-то, еще в детстве, я стояла в церкви и жаловалась Богу на Бога: «Почему Ты создал меня черной, а не белой? Почему у меня кожа шоколадная, даже черней, чем у обычных блэков? Неужели, когда я вырасту, у меня будут эти короткие пружинки-волосы, а не белые пряди? Неужели, как и у большинства черных женщин, у меня будет большая задница, маленькие, как мячики, сиськи, толстые губы и широкие ноздри? Боже, за что Ты создал меня черной?!»
Она подала документы в колледж. Ждала от них решения, а тем временем подрабатывала сиделкой у белой богатой старушки, жившей на Лексингтон авеню в Манхэттене.
Возвращаясь от старушки, часто жаловалась мне:
– Когда я появляюсь в том доме, все жильцы на меня смотрят с плохо скрываемой брезгливостью, как на обезьяну. У них словно на лице написано: «Откуда здесь появилась эта черная из гетто? Что она тут делает?» А, между прочим, я не из гетто, мои родители работали, у нас был свой дом, – она сердито засопела. – Знаешь, здесь, в клинике, и в том рихэбе, где я лечилась, я ни разу не сталкивалась с расизмом среди пациентов. И мне тоже совершенно безразлично, какого цвета кожа у пациента, сидящего со мной в одном зале. Будь он белым, черным или латиноамериканцем, – какая разница? Мы ведь все алкоголики и наркоманы, братья и сестры по несчастью. А вот там, на Лексингтон, я чувствую себя ущербной из-за того, что я афро. Или это все я себе придумала, все это – мои расовые комплексы неполноценности? Скажи правду.
У меня уже был готов ответ: «Конечно, ты все это придумала. Это твои комплексы». Но, раскрыв рот, я не проронил ни слова. Вспомнил вдруг о том, что в доме, где живу, недавно появился новый сосед – молодой чернокожий. Его появление не прошло незамеченным: соседи (в основном, иммигранты из стран Восточной Европы и пожилые белые американцы) сталинедовольно бурчать: «Дожились! Черный в доме! Завтра здесь появятся его родственники из гетто».
И что же я? Соглашался с ними! Кивал головой, разделяя их недовольство! Я тоже не хотел, чтобы в нашем доме жили черные.
– Нет, Сандра, тебе это не кажется. Те жлобы на Лексингтон авеню смотрят на тебя именно так, как ты говоришь. Мне стыдно признаться, но… я тоже не хочу, чтобы в моем доме жили черные. Я только сейчас подумал об этом.
Я рассказал ей историю недавнего появления в нашем доме нового соседа.
– Спасибо за правду, – сказала она, сомкнув губы. Ее обидела эта правда.
…Наступил День Благодарения. Я пригласил к себе домой несколько пациентов.
Конечно, тем самым, я нарушал профессиональный кодекс – нельзя наркологу водить к себе домой пациентов, никак нельзя! Даже если он это делает из лучших побуждений. Все равно нельзя.
Но я чувствовал, что эти люди истосковались по «неофициальной» заботе, по дому, уюту. Обычно наркоманы хорохорятся перед всеми, уверяют, что у них полно друзей и знакомых. Но приходит День Благодарения, и на них жалко смотреть. Выясняется, что в действительности у них никого-то и нет, они совершенно одиноки и никому не нужны – ни родным, ни знакомым, даже не с кем сесть за одним столом.
Так получилось, что среди моих приглашенных был один русский, остальные – чернокожие: Роджер, Сандра, Фой. Мы дружно ели индейку с клюквенным соусом, болтали, танцевали.
Когда гости ушли, я поставил в посудомойку грязную посуду и вышел на улицу, прогуляться. Был поздний вечер. В небе висел ярко-желтый месяц. Сильными порывами ветра с деревьев срывало листья и уносило куда-то. Я подумал: вот если бы и с нас так срывало и уносило все наши предрассудки.

Два типа наркоманов

Можно различать наркоманов по выбору наркотика. «Скажи мне, какой наркотик ты употребляешь, и я скажу, что ты за человек». Можно различать их по степени наркотической зависимости – одни уже тяжелые хроники, другие еще только вначале «путешествия».
Я же на этот счет имею свою собственную теорию. Всех наркоманов я разделяю на две категории: тех, для кого быть наркоманом естественно и неизбежно, и тех, кто стал наркоманом как бы по ошибке, от безысходности, в силу сложившихся обстоятельств.
К первым относятся люди бездушные, черствые. Они не в состоянии к чему-либо привязаться, прикипеть к кому-то душой. Наркотики для них – средство имитировать жизнь, искусственно себя возбуждать. Эти люди легко идут на преступление, им неведомо ни сострадание, ни раскаянье. Это – бесы, они беснуются от внутренней пустоты.
К другому типу принадлежат люди ранимые, запутавшиеся, душевно богатые, зачастую пережившие какой-либо травматический опыт. Для них наркотики – это средство, дающее временное облегчение, но потом требующее за это облегчение высокую плату.
Различие между первыми и вторыми – существенное, принципиальное. Но разглядеть и понять его очень сложно, тем более, по внешним признакам первые и вторые похожи: они ходят к одному и тому же наркоторговцу, нюхают один и тот же кокаин/героин, лежат в одной палате детокса.
Со временем, работая наркологом, я научился определять эту разницу между первыми и вторыми.
Признаюсь: принадлежащие к первой категории, мне глубоко несимпатичны. Кто вторым испытываю искреннее сочувствие.


К счастью, Мариуса спасли. Успели.
Он лежал на кровати в «ER», с кислородной маской на лице, думал о том, что пора взяться за голову, иначе это добром для него не кончится. «Все, больше никогда, никогда: ни одной таблетки, ни одного пакета, ни одной сигареты с травой». Да-да.
Но… как классно он затащился сегодня! Торчал как никогда в жизни, словно в раю побывал... Хорошо бы еще разочек, в последний раз.
Ни слова не говоря, Натан решительно снял с лица кислородную маску, поднялся, надел кроссовки и ушел знакомой дорогой. К дилеру.
…Недавно я встретил его родителей. Приятная пара, – прогуливались по широкому бетонному пирсу на берегу.
– Мариус уже пять лет чистый, – с гордостью сказал его отец. – После того случая с передозом, он еще несколько раз лечился в разных клиниках, срывался, опять едва не погиб от передоза. Но, слава Богу, этот кошмар позади. Мариус теперь работает наладчиком кондиционеров, женился, недавно у него родилась дочь, – отец достал мобильник и показал мне фотографию Натана с женой и ребенком. – Спасибо тебе, Питер. Сын иногда о тебе вспоминает с благодарностью. Вы, наркологи, его спасли.
– Очень рад за него. Передавайте ему привет.
Мы попрощались. Я шел и думал о том: что всегда верил, что Мариус выкарабкается. Он ведь вырос в нормальной семье, где его любили. Его родители и не подозревают, что это они его спасли.

Конвейер смерти

В Америке от опиатных передоз умирает в среднем сто человек в день. СТО ЧЕЛОВЕК. В ДЕНЬ.
Я пишу эти строки и думаю о том, что сейчас, в эту минуту, еще один человек в США из-за наркотиков ушел на тот свет. Сегодня их уйдет еще сто. И завтра сто. И послезавтра.
Смерть не знает усталости, у смерти сегодня полно работы, каждый день костлявой рукой она собирает сто трупов наркоманов по всей Америке – и в шумных городах, и в тихой провинции.
Наркотическая эпидемия, которую сегодня переживает Америка, по своему размаху и трагическим последствиям сопоставима с эпидемией СПИДа в конце 80-х.
Графики наркотической смертности в стране последних лет растут быстрее темпов экономического роста. Так, в 2014 году от наркотиков в США погибло 47.000 человек; в 2015 году – 50.000; в 2016 году произошел резкий скачок – 64.000! Ждем цифр 2017 года.
Мы, наркологи, видим эту трагедию не в цифрах, а людях. Все больше к нам приходит пациентов с зависимостью от опиатных таблеток. Причем, наркомания молодеет и меняет социально-экономический профиль: в ее сетях сегодня бьются не только опустившиеся сорокапятилетние торчки из криминальных районов, но и молодые, тридцатилетние, «белые и синие воротнички»: адвокаты, водители, администраторы отелей, медсестры.
Больше передозов среди наших пациентов в клиниках. Больше смертей.
София, Рой, Вивиана, Ринальдо, Джеймс, Иван, Барбара…
Моего первого пациента, погибшего от овердоз, звали Майклом. Я был с ним знаком всего лишь полчаса – он пришел к нам в среду. Улыбчивый тридцатилетний американец. Несколько дней назад он освободился из тюрьмы, где сидел три года за наркоторговлю.
– Первый год в тюрьме еще торчал на героине, но потом решил завязать, – сказал он. – Умышленно сделал так, чтобы меня заперли в карцер, «ломался» там неделю. Никогда не забуду тех жутких ломок. Я чистый уже два года, решил жить по-новому. Пойду учиться на веб-дизайнера.
Мы обсудили план его лечения, договорились, что он придет к нам на следующий день.
В четверг утром я узнал, что этой ночью Майкла нашли в туалете «Макдональдс», на полу, с искривленной иглой в вене.
Его родители угрожали подать на меня в суд. Говорили, что их сын погиб по моей вине, якобы я должен был это предвидеть.
Через несколько дней после его смерти я увидел Майкла во сне: он стоял в каком-то огромном сером зале с высокими колоннами, готовился к какому-то суду. А я стоял рядом с ним…


О наркотической эпидемии в США сегодня много пишут, и я не хочу повторять известное.
Известны виновники этой эпидемии – колумбийские и мексиканские наркобароны. Но не больший ли вред приносят американские фармакологические корпорации, которые сегодня производят опиатные таблетки с высокой наркотической концентрацией и в неслыханных доселе количествах?
Если бы мне предложили изготовить плакат, отражающий нынешнюю нарко-эпидемию в США, я бы изобразил сверху широкую конвейерную ленту, с которой на территорию США сыплются опиатные таблетки, другая транспортировочная лента через мексиканскую границу доставляет в Штаты мешки героина.
А на земле сидит маленький несчастный человечек, держит табличку с надписью «SOS!»

Патриарх Джон

Джон был одним из лучших наркологов в нашей клинике.
Крупный чернокожий, шестидесяти с небольшим. Он ни от кого не скрывал, что когда-то употреблял наркоту и пил, но уже десятки лет в реабилитации.
В облике Джона было что-то от патриарха. Он имел военную выправку и густой командирский бас, но ему было чуждо командирство, он не стремился к власти. Когда-то Джону предлагали должность директора нашей клиники, но он отказался. Работал обыкновенным наркологом. Пациентов он чувствовал особым чутьем. В профессиональной среде такое чутье называют «клиническим даром». Джону было достаточно одного недолгого разговора, чтобы в общих чертах, поразительно верно определить, что за человек перед ним.
Пациенты видели в нем… кого? Кумира? Своего покровителя? Надежного друга? Старшего брата?
В этой клинике Джон работал более тридцати лет, поэтому знал и многих обитателей «гетто».
С пациентами его связывали какие-то неразрывные узы. Если у пациентов что-то случалось, если чувствовали, что с ними несправедливо поступают, или был нужен мудрый совет, они шли не к своим лечащим наркологам, а к Джону.
Как я писал ранее, иногда психотерапевты (и я в том числе), дабы лишний раз перестраховаться, вызывают «скорую», чтобы сомнительного пациента отвезли в «Психиатрическую Скорую». «Вдруг он суицидный?» Приезжает полиция и «скорая», пациента, в сопровождении санитаров и копов у всех на виду выводят из клиники, сажают в фургон и под вой сирен везут в «Психиатричку».
Как-то раз, помню, я решил отправить в «Психиатрическую скорую» Винсента – парень сильно нервничал из-за предстоящего суда, у него сдавали нервы. Узнав о моем решении, он умолял меня не звонить «911», – ему было стыдно.
Но я пошел на принцип. «Нет, поедешь в ку-ку хауз! Я так решил!»
Власть! Опасная вещь! Как легко она развращает человека!
Увидев, что Винсента ведут по коридору полицейские и санитары, Джон попытался вмешаться. Он тоже знал, что Винсент сильно нервничает из-за предстоящего суда. Но это совершенно не означало, что он суицидный и должен отправиться в психбольницу.
Винсента все-таки отвезли.
А Джон вошел в мой кабинет и, закрыв дверь, сердито промолвил: «Питер, зачем ты это сделал? Кто ты после этого? Дерьмо, а не нарколог!»
А «суицидного» Винсента из «Психиатрической скорой» в тот же день отпустили на все четыре стороны...
Иногда случалось, что утром, по дороге в клинику, я встречал Джона – тоже идущего на работу. Мы с ним беседовали о всяком разном.
Порой на пути нам встречался какой-то нищий или опустившийся наркоман – просили милостыни. Джон всегда давал просившему два-три, а то и пять долларов:
– Бери, брат. Бог тебе в помощь.
Хотя отлично знал, что тот, скорее всего, на эти деньги купит кокаин или водку.
Я видел, что Джон это делает из глубоких гуманных побуждений, делает естественно. Поэтому делает правильно.
Иногда он мне дарил бутылку виски или хорошей водки. Заходил ко мне в кабинет и давал пакет с завернутой в бумагу бутылкой. «Мне эту бутылку подарили, а я не пью. Бери, Питер, не стесняйся, выпей за мое здоровье. Я знаю, что все русские любят выпить».
До пенсии ему оставалось несколько лет.Он все решал и подсчитывал, выходить ли на пенсию сразу или продолжать работать?
И вдруг у его жены обнаружили рак, она буквально сгорела за несколько месяцев...
После долгого отсутствия Джон вышел на работу. И следа не осталось от того бравого Джона: ссутулился, поник, выглядел усталым стариком. Жаловался на депрессию, на боли в спине, даже стал пользоваться палочкой. Он больше не работал с пациентами, а занимался только бумагами. Говорил только о скором выходе на пенсию.
В конце рабочего дня я порой заходил к нему в кабинет по каким-то рабочим вопросам. Спрашивал, как у него дела.
– Какие у меня теперь могут быть дела, брат? Все мои дела закончились. Э-эх!..
Он расставлял на столе целую батарею бутылочек с таблетками, забрасывал в рот одну таблетку за другой: антидепрессанты, транквилизаторы, опиаты. Потом молча сидел с закрытыми глазами. Он торчал.
Директор предлагал ему пойти в детокс или посещать специальные психотерапевтические группы (так называемые группы для Скорбящих - bereavement). Джон обещал подумать над этим.
…В похоронном доме урна с прахом Джона стояла на столике, покрытом черной тканью. Огромный зал похоронного зала был полон: пришли не только родственники Джона, но и сотрудники клиники, и пациенты, и обитатели «гетто» – те, кому он когда-то помог.
Для непосвященных официальная версия причины смерти была – инфаркт. Странно, но пациенты этому верили. Они не могли допустить такой мысли, что Джон погиб от передоз. Он был для них кумиром. Кумиры от передоза не погибают.
Плакали родственники, пациенты. Произносили прощальные речи. Приемный сын Джона сказал, что Джон любил его как родной отец. Наш доктор Голдберг говорил о том, что Джон не только обладал редким даром психотерапевта, но и до глубины души уважал каждого пациента, будь тот последним бродягой или преступником. Закончив речь, доктор Голдберг тоже расплакался.
Я смотрел на серебристую урну с прахом Джона, стоявшую на столике. Маленькая урна. Вот – все, что остается от человека. И больше ничего…
Я вспоминал похожую урну – черную, пластмассовую, с выпуклым изображением факела на крышке. Та урна была с прахом дяди Бори, родного брата моего отца, который когда-то погиб от алкоголя, в белой горячке. Дядя Боря пил давно, и пил крепко, а после смерти жены буквально на глазах превратился в законченного алкоголика. Мы с отцом пытались его спасти, но, увы…
Его кремировали. Урна с его прахом стояла у нас дома, в серванте, пока мы не решили ее подхоронить на кладбище, за могильной оградой, где под черным железным крестом лежал дед.
Перед тем, как ехать на кладбище, я открыл черную крышку урны, чтобы посмотреть, каков он – прах человека?
Увидел – серовато-желтый крупный песок. Весом приблизительно килограмм.
И все, все!..
Я сидел на скамейке в похоронном доме в Нью-Йорке, смотрел на урну с прахом Джона. Видел перед глазами тот серовато-желтый крупный песок.
Неужели и от меня когда-то останется лишь такой же песок? Килограмм серовато-желтого песка? Да, да... Сколько мне осталось жить на этой Земле? Ну, может, еще лет тридцать. Или сорок. Это же миг, мгновение. Неужели я тоже когда-нибудь бесследно исчезну? Кто обо мне вспомнит? Будут ли меня так же вспоминать и благодарить, как Джона? Зачем вообще я живу на этой Земле?..
Нет, надо жить умно, правильно. Любить людей. Меньше говорить об этом. Об этом пусть потом скажут другие.

Поездка в Россию

Съездил я в отпуск в Россию, на три недели, чтобы повидаться с родными и друзьями. Соскучился. Тем более, отец недавно перенес инсульт.
Интересная получились поездка. Не буду долго рассказывать о слезах радости на глазах родителей и близких родственников. Застолья, расспросы. Отец еще прихрамывал на левую ногу и плохо владел левой рукой, но, слава Богу, шел на поправку. Сходили всей семьей на могилы дедушек и бабушек, положили цветы.
Много гулял по родному городу: появились новые небоскребы, роскошные виллы. Больше рекламы, повсюду новые иномарки машин, банки, рестораны, казино. Правда, все это – в центре, а на окраинах, в нескольких остановках автобусаот центра – те же серые «коробки» домов времен загнивающего совка, шумные компании во дворах пьют водку и пиво, бабушки в переходах продают сало и тарань.
Авторитаризм, словно раковая опухоль, глубоко пустил свои метастазы в жизнь народа. Путин – бог и царь. Народ искренне верит, что Путин – спаситель, без него Россия пропадет. Путин – по всем каналам ТВ, во всех газетах, на радио, на обложках книг, на футболках, на бутылках водки, в матрешках, в стихах и песнях, в русском интернете, в социальных сетях. Путин верхом на лошади, под водой с аквалангом, за штурвалом самолета, на море и на суше.
Шла война – Россия воевала в Украине и Сирии. О войне в Сирии сообщалось лишь то, как российская авиация с воздуха уничтожает позиции исламских террористов, помогая армии Асада. Но ни слова – о прицельных бомбежках сирийских госпиталей, о беженцах, о разрушенных российскими бомбами сирийских школах, детсадах, тысячах погибших среди гражданского населения.
Война в Украине – тоже запретная тема. Ведь известно всему миру, что Россия захватила Крым и разожгла войну на востоке Украины, отправляет через границу не только оружие, но и наемников, и свои регулярные воинские части. Но власти упорно отрицают, что на востоке Украины воют российские солдаты. Русских там нет. И многие россияне этому верят!
Лишь изредка, из уст редких смелых политиков, журналистов или матерей Союза солдатских матерей России прорываются сообщения о том, что русские солдаты все-таки погибают в Украине, их трупы тайно привозят в специальных грузовиках с загадочным названием «Груз 200». И также, тайно, хоронят.
Я спрашивал своих родных и друзей, не знают ли они, как в России лечат солдат, вернувшихся с войны в Сирии и Украине? Ведь если война – значит, неизбежный посттравматический синдром, и, как следствие, пьянство, наркомания.
Я им рассказывал, что среди моих русских пациентов в Нью-Йорке уже появились первые русские ветераны войны в Украине. Оба – нелегалы, приехали в Америку по туристическим визам и остались. Оба продолжали и в Нью-Йорке пить и торчать, пока их не прижало так, что вынуждены были пойти лечиться. Один из них был контужен – подорвался на мине в бронемашине, другой вернулся с войны цел и невредим, но стал сильно пить. Я рассказывал, как, в отделении «Скрой Помощи» нашего госпиталя эти ветераны, в состоянии белой горячки, бросают гранаты и расстреливают из автоматов «хохлов». Для них война еще продолжается. В нашем госпитале им бесплатно дали медстраховку.
Мои родственники и друзья удивлялись моим рассказам. Они не знали и знать не хотели, как лечат и как живут их солдаты, вернувшиеся с войны. А я, живущий в Нью-Йорке, им об этом рассказывал!
Эх, в Америке, в столице мира, я изменился, от многого отвык, многое подзабыл.
Вот – речушка, где я когда-то ловил рыбу с отцом и друзьями – всегда казалась мне широкой, бурной. В детстве, стоя на песчаном берегу с прижатыми к груди руками, я хотел поскорее вырасти, чтобы эту реку переплыть. Теперь, после жизни на берегу Атлантического океана, эта речка казалась мне ручейком.
И родной город – после Нью-Йорка, теперь был маленьким; заплати таксисту тридцать долларов – можно объехать весь город из конца в конец, еще и по окружной.
Однокурсники с института устраивали мне встречи, приглашали к себе домой, накрывали столы. Встречался я и со своими друзьями детства и мятежной юности. Они живут там же – в рабочем районе, работают кто кем и где придется: агентами каких-то фирм, продают автомобильные страховки, дают кому-то деньги под проценты. Пьют. Курят траву. Колются маковой соломкой. Причем, траву курят, не скручивая в сигарету, а с помощью сложного механизма: пластиковой бутылки, специального фильтра и кастрюли с водой. Оказывается, таким способом достигается максимальная экономия «продукта», когда весь марихуановый дым идет прямиком в легкие.
Колются маковой соломкой, которую варят в специальном растворителе для краски в больших кастрюлях. Мы поднимались к приятелю в квартиру, и на лестничных площадках стоял этот крепкий странный запах – маковую соломку в доме варит не только мой приятель.
Мы поехали на кладбище, на могилы к моим друзьям со двора и одноклассникам: один из них стал рэкетиром, и его застрелили в мафиозных разборках, другой погиб от передоз, третьего в пьяной драке выбросили из окна. Не один букет цветов мы положили на том кладбище, не одну выпили рюмку на тех могилах…
В городе заметно прибавилось приезжих с Кавказа и Средней Азии, и, как следствие, обогатился словарь оскорблений в их адрес. Обогатился словарь и оскорбительными выражениями в адрес больных СПИДом, психиатрическими нарушениями, гомосексуалистов, лесбиянок, женщин. Оскорбления звучат по всему городу, в транспорте, в кафе, даже на радио и телевидении. Никто не видит в этом ничего плохого: ни те, кто оскорбляет, ни те, кому эти оскорбления адресованы. Это норма. После весьма чувствительного и «полит-корректного» Нью-Йорка, мне поначалу к этому было трудно привыкнуть. Но через неделю потихоньку стал меньше на это обращать внимание, уже не так резало слух.
И еще: раньше я не замечал и не осознавал, как сильно пьют в России! Даже сегодня, когда страна живет по-современному, – пьют по-старому. Пьют открыто, ни от кого не скрываясь, беременные женщины – идет себе по улице, с открытой бутылкой пива и сигаретой в зубах, с большим животом, наверное, на последнем месяце беременности; пьют водители – сидит в машине, одна рука на руле, в другой – открытая бутылка пива. Пьют компании молодых ребят и девушек – лет восемнадцати, до ночи, сидя на скамейках в парках и скверах, оставляя после себя окурки и пустые бутылки из-под пива и водки. Пьют водку продавцы на базарах, соорудив из ящиков столы. Пьют преподаватели и студенты – сидят в открытом баре, возле института, за соседними столиками: студенты – с бутылками пива, преподаватели – с рюмками коньяка.
Меня поразило, как мало в России люди работают по сравнению с Америкой, и как много времени тратят на болтовню.
На меня смотрели тоже с удивлением, говорили, что я очень изменился, мало пью, задаю глупые вопросы.
Но прошла неделя, прошла другая. Дни и ночи пролетали в застольях, в прогулках по любимому городу, в бесконечных разговорах обо всем и ни о чем. Я стал чувствовать, что российская жизнь мне снова становится понятной, родной.
Я с тоской стал думать о том, что скоро вернусь в Нью-Йорк, выйду на работу, придется не опаздывать, засиживаться в клинике допоздна, бояться увольнения, дорожить каждым днем больничного.
«Плюнь ты на эту сраную Америку! Американцы наши враги! Оставайся на Родине! Будешь лечить наших алкашей и торчков, здесь этого дерьма тоже полно», – убеждали меня друзья и родственники.
И я чувствовал, что в этих разговорах и застольях моя воля растворяется, как кубик рафинада в теплой воде.
А здесь, в России, – мать и отец, уже стареют. Скоро им понадобится моя забота, а не только присланные из Америки деньги.
Моя душа начала раздваиваться между Америкой и Россией.
– Сынок, я очень рада за тебя, – сказала мама накануне моего отъезда. – Я всегда переживала, как ты будешь жить с твоим характером. Боялась, что ты сопьешься. Ты же сам знаешь, сколько в нашей семье было горя из-за водки. Но ты молодец: возмужал, выровнялся, стал терпимее к людям, любишь свою работу.
В самолете на Нью-Йорк я смотрел какое-то голливудское кино, а перед глазами стояли родные с детства скверы и парки, золотые купола старых церквей, любимые улицы, мощеные булыжником, лица родителей и друзей, кресты на могилах…

What unites drug addicts (To Kevin)

How many times during group sessions, I observed when one of the patients begins to "repent" of their sins, both past and present. Such repentance often occurs after another breakdown, when a drug addict experiences a monstrous moral "sick".
Sitting, listening to these confessions: "robbed, cheated, traded to buy a package ..." I do want angrily, like a judge, to exclaim: "So, you hung up again! How dare you?!”
But patients are not judges. They know perfectly well that a man entered this room is in a real trouble. This person feels cut off from the world of people, feels like a cop-out, definitively and irrevocably.
And probably this clinic, this very place, is the only chance for him to believe that he has not been “thrown overboard” yet. He won’t be condemned here, but reassured.
I will not be afraid of grandiloquence: drug addicts and alcoholics know how to forgive and sympathize with each other according to the highest standards of humanism. This is the real miracle for me, this moment - when patients with their inner compassion and forgiveness return a hopeless, already untimely junkie person to the life. I rarely met in any other places such a humanism in action, as in drug treatment clinics.
Are the drug addicts the greatest humanists? Am I kidding?
No, it′s true: no one is so deeply compassionate to a drug addict during a breakdown as another drug addict.
They would probably be holy, except one thing. They are able to empathize deeply and honestly, but only feel sympathy only with each other, the same people, as they are themselves. Thus for strangers, for so called "normal people" but not narcs, their hearts are often closed, for rest of people, addicts have rarely even a drop of sympathy.

Margaret-My story

The answer was cleared up to me in a few years, when Margaret once entered my office! No, not as a patient, but as an employee of the ACS. The ACS sent one of her patients to us, and Margaret supervised him. I went to the clinic to find out how his treatment was going.
Margaret was obviously glad of this unexpected meeting with me. She had barely changed over the past three years, since we graduated from the university. Having discussed the patient’s case, we took much pleasure from collecting the memories of the college years, asking each other about work, personal life and other stuff. Margaret boasted that she was promised the position of a supervisor in the agency. She had a daughter of nine years old; getting her phone out, she proudly showed me the photo of her. It seemed everything was okay. Almost everything.
- You know, Peter, then, at school, I did not want to tell anyone about this, it′s too personal. I have grown up without a father: my father left for another woman, leaving my family when I was still a child. I know perfectly well what it means to grow up without a father when you feel defenseless. Therefore, being a teenager, I decided that my future profession would be closely connected with the protection of children somehow. "She fell silent, frowning.
"Peter, do you want to know the whole truth?"
- Yes.
- So, you must know: I hate them.
"Whom do you?" I did not understand.
- All of them - drug addicts and alcoholics. As I recall ... - on her big, wide-cut eyes, tears shone. - You are very kind. You believe them. You are ready to forgive them endlessly. And this should not be done. My ex-husband, the father of my daughter, was an addict. For a long time he had been managing to hide it from me until one day in his pockets I found the packages.I tried so hard to keep him off drugs: I begged him, threatened him, but still gave money for heroin! He had ruined our lives, making us almost beggars, we nearly found ourselves in a shelter. Even today, years later, my nightmares are suffocating; Sometimes, I do not know why, I want to cry. "She wiped a tear from her cheek. - I have achieved him to be deprived of his father′s rights after lots of efforts. When I found out that he had been in jail, I was very happy. He deserved it; it was «a scourge Divine». Now I date with another man, he wants to marry me, wants a child from me. And I, can you imagine? - I just can not forget that junkie...
I listened to her, having no words to say. It was strange to me that she confided in me, in fact, we were not so close, even during our studies, and we rarely spoke to each other.
After this event, pretending of "supervising" the patient, Margaret visited me several more times. Yet now, without any special foreplay, she had been telling me the details of her life. She needed to speak out to someone, and she had chosen me for this purpose. It happens when it is easier to open up to a stranger than for a beloved person.
"You see, Mark, in every drug addict, I work with now, I recognize my ex-husband," Margaret continued. - Each of them raises hatred and ... fear. My ex-husband beat me, and I was patient and silent, being afraid that he would leave me alone...
- Have you ever thought about the fact that this work does not suit you? I asked directly. - Everything is clear, all the advantages: governmental work, benefits, stability, you are a would-be supervisor. However, you are destroying yourself! It seems to me that you do more harm both to yourself and to your clients, and their children, than improvement. You hate them, you are afraid of them, and they are afraid of you.
- Yes, I’ve thought about this more than once. I always considered myself to be strong, hoping that I could keep myself together ... So, you think that I should leave ACS? Change career? Do something else?
I nodded silently.


Like Margaret, at that time, I "was fighting with my past" also. With the only difference - Margaret had all her negative emotions related to young clients-drug addicts. And I have Russian alcoholic patients, at the age of fifty and older.
It’s strange: I could calmly held sessions with Americans - white, black, Hispanics, some of them were former prisoners and a long list of crimes. They were robbers, drug peddlers, even murderers. It did not bother me at as well as it didn’t scare me. But as soon as I saw the patient who was going to my office - a Russian elderly alcoholic, my heart started beating violently and rapidly. I started getting nervous; I was looking for an excuse to meet this patient not in my office, face-to-face, but somewhere in the corridor or in the common room.
Here is the explanation.
My father used to drink too much. He worked as a mechanic at the factory, where many workers drank. In our house, some neighbors worked at the same factory as my father did.
He often came back home drunk, sometimes accompanied by his colleagues from the factory; they were sitting in the kitchen, drinking and chatting about their work.
I was a boy of seven then, I still remember me and my mother watching at the clock every day with anxiety. We knew for sure: if the father hadn’t returned from his work at five o′clock exactly that evening, then he was drinking again somewhere.
He used to make scandals at home afterwards, once , in front of my eyes, he raised his hand to my mother. Even today, after so many years passed, I see this terrible picture, as if it was recently: my father grabbed my mother′s shoulders and hurled her head forward so that she almost fell. From that very moment, I began to be afraid of him. And hate. I loved but still hated.
I came with bruises under my eyes to school from time to time. I had to lie to my teachers and friends that I had fallen somewhere. I was ashamed; it seemed that the whole world still knew the truth. The father used to attend the “parents′ meetings” at school also being drunk. In those years in Russia, drunkenness of parents was looked through, then it was in the order of things.
Many his colleagues from the factory and the neighbors died in our house from alcohol abuse - strong men had lost themselves into drinking incredibly quickly. I remember those coffins on chairs, set aside for the last farewell in the courtyard in front of the house, coffins with the neighbors who had died from drunkenness.
I also remember how a drunken father made me do unnecessary assignments in mathematics or in Russian language, insulted my mother and me; at times he felt so bad that he had to call an ambulance.
At the same time, my father was a very gentle person, devoted to the family, loving me and my mother....
At the age of sixteen, I could already be drunk sometimes too. One day it happened that we both came home drunk. My father started insulting me, as usual and I said that if he keep yapping, I would make mincemeat out of him." We had a fight then…
This nightmare had been lasting for fifteen years. Fortunately, my father did not become an alcoholic. However, physically and spiritually, he was rather a weak man than a strong one. He did not visit any doctors or something, like the groups of «Anonymous Alcoholics " which were not in Russia then yet. However, over time he began to drink much less and never again go so drunk.
He got lucky.
Dad is alive and well today, being in his seventieth. He can afford himself to drink a couple of glasses of vodka occasionally. We are very close now. When I arrive to Russia, we sometimes remember his colleagues from the plant and neighbors who died from alcohol. However, for some reason in our conversations we both try to avoid this topic - those long years of family hell when he was drinking.
I also somehow "forgot" about those years, imagined that they had disappeared, were blotted out in memory as if it had never happened in my life. I did not want to remember this.
And then suddenly - finding myself in the drug treatment center in New York, twenty years later, I faced up with my past. My drunken father appeared to me in the image of my Russian alcoholic patients walking down the corridor to my office!
It turned out that the boy, who used to look at his watch every day hoping that his father would come back home being sober from his work at five o′clock and the evening would pass peacefully, that boy still lives in me and has been living inside during all these years.
I also realized that the reason of most of my current problems and mishaps- career failures, throwing, impermanence – takes roots from my childhood and adolescence, overshadowed by heavy paternal drunkenness.
And all I needed was to "dig deeper into myself," to accept my past boldly and honestly, whatever it was, because my present and my future largely depended on this.

Father Victor:
Here, briefly, there are some episodes from his biography.
Victor was born in Puerto Rico. His father committed suicide when Victor was only three years old. Mother, taking her children with her, moved to New York to her relatives’ place. In fact, Victor spent his childhood and youth in the streets of Brooklyn and the Bronx. Like many of his peers in their sixties, he worshiped three idols: sex, drugs and rock’n’roll. Hooligan, drank, took LSD, had problems with the police.
In order not to crack up finally and not to get to prison under the pressure of relatives, he went to serve in the army. They, the recruits, were sent to the training from the assembly point in Down Town, Manhattan, and three months later, he found himself in Germany, at a military base in Frankfurt.
It doesn’t always occur that the change of place and situation change us internally: and in the army Victor continued drinking, smoking hashish, swallowing LSD. Moreover, after contacting a large drug peddlerin Frankfurt, he began selling drugs to soldiers himself.
Business had launched. But once Victor was arrested (he was already being watched), confiscating the two kilos of hashish he possessed!
He was taken to a pretrial detention center of a military prison, where he had been waiting for three months for the trial. At night he cried and prayed to the Holy Mother of God, swore to her, asked the Holy Virgin to intercede for him: "Hail Mary, Santa Maria Madre de ..."
One day, before putting his military jacket to the laundry, he checked his pockets and suddenly discovered there ... crumbs of hashish. What a luck! He took everything from his pocket to the last crumb, twisted a cigarette and, during a walk in the prison yard, went away to the far corner and smoked this cigarette with the indescribable pleasure. And at night he again swore to the Virgin Mary ... Yes, a weak man, a weak one!
Then it was a trial. Victor was acquitted! The reason was that the arrest had taken place in violation of certain rules of detention. Judge, waving off, advised Victor to make the right conclusions for the future. He was demobilized from the army.
Leaving the pretrial detention center and getting freedom, happy Victor thanked the Virgin Mary and went ... to the drug peddler to buy hashish and LSD!
Victor often told me about this episode of his life, and I was amazed at his memory -he remembered such details! In addition, I could not believe that this friendly, extremely kind priest with penetrating eyes used to sell kilograms of hashish, swallow LSD, drink, and spent time in the pretrial detention center in the past...


Listening to Victor, I involuntarily recalled the years of my service in the Russian army too. I also had to sit "on the lip" (in the isolator), oddly enough, for the similar actions, like the Victor′s ones.
I supplied the soldiers of our reconnaissance battalion with vodka and wine. I was appointed as a mail carrier: every day after lunch I used to go to the post office in the military town where our division was located, and brought newspapers, magazines, letters and parcels to soldiers from there. Not far from the post office, there was a grocery store where alcohol was available. I began to be an often visitor there, I also got acquainted with the local saleswoman. I gave her a couple of rubles and «added something on top" and she brought me vodka and wine through the back door. I wrapped bottles in newspapers and magazines, put everything in my bag and came back to the barracks. I did not take any money from my comrades for the delivery- we just drank together. But if someone else asked me to deliver their mail- I took money or vodka from them.
Once I was stopped by a patrol, they found three bottles of wine in my bag and they had immediately taken me to the "lip". I had spent two weeks there. At first, I slept in a common barrack, on a concrete floor, and then- in a separate cell, on wooden bunks. It was so painful to sleep on the boards: by morning, all the body ached so much that you didn’t not know which side to lie on, and the kneecaps hurt so that you wanted to scream. Every morning, at five o′clock, we were lead out to the parade ground and forced to undress until the pants and t-shirts, and were searched. Then we were spending hours stupidly marching on the parade ground.
After that, of course, they took me off the post of postman. But I did not stop drinking. In general, many soldiers drank - it all depended on whether you had money and whether you could get alcohol. By the way, they drank not only vodka or wine. We drank balm, moonshine - everything that was brought or sent by parents and friends.
We drank cologne, too – a really horrible thing to drink, I must admit, the next morning in the mouth there was such a taste, as if you had drunk a shampoo and soon would start bubbles producing. But in the soldiers’ bedside-tables, where personal belongings and toiletries were lying, there was never any cologne.
Antifreeze and brake fluid, as is known, contains technical ethyl alcohol. We, soldiers, were warned that this alcohol was a poison, but did not believe it. I remember the crew of the "recruits" - three newly arrived boys from the Urals, decided to test antifreeze, to check whether it was dangerous or not, because it smelled like real alcohol! And all of them were taken home in the coffins...
Yes, many soldiers of our guards reconnaissance and landing battalion dreamed of the booze. We drank at any opportunity, using for the tank all that was at hands: pots, bowls, I even remember, once we had to unscrew the headlight in the armored car for this purpose.
What is the lifestyle of a Russian soldier? - Desire to drink and to have a good meal. And home sickness. By the way, I wanted to eat more than to drink. We were constantly hungry. My friend from the platoon, in order not to share with anyone, hid the fat from the house in a basement, and there were rats. He was infected with Hepatitis, and he infected the entire platoon with hepatitis too: we slept in double-decked beds, scooped from one pot in the dining room, and smoked cigarettes one after another.
It happened that the six of us were knocked down by Hepatitis, and in a very severe and serious form. In the garrison hospital, the stupid doctor for a long time could not establish a diagnosis, thought it was a heavy flu. I was given aspirin, and as "labor therapy», I was forced to clean the snow in front of the body. Then, unconscious, I was taken to the central hospital, where my companions were already in the compartment, yellow as dandelions.
Injections, drips, pills. Diet. No cigarettes, no alcohol.
Sasha, a tankman was with me in the ward. He was already on the mend, but one day he suddenly had a relapse - again he was all yellow. Even became some kind of greenish. He later confessed to me that the hospital’s plumber had brought him two bottles of beer, and he drank them.
One evening Sasha pulled out a needle from a vein and went to the toilet. He did not return for a long time, I went to look for him. I knocked on the closed toilet door, but he did not answer. I called the nurse- she had the keys.
Sashka lay on the floor, under the sink, with his yellow eyes open. Next to him on the floor was an empty bottle of cologne...


Returning to Victor’s story: his adventure had been continuing after demobilization from the army. Of course, he remembered all the given swears in prison to Virgin Mary. However, the person, alas, does not change so quickly, sometimes it takes years, not even months for enlightenment and correction.
Returning from Germany to New York, Victor was at it again, in the sails of his life blew all the same three winds: sex, drugs and rock’ n’ roll. He began to move hashish again. He also took LSD, drank too much. Time from time he realized that his life was not going in that direction, as he would have wanted, but still he did not change anything.
Escaping from police and concealing traces of a crime, once he left for Puerto Rico, where his cousin, a very devout woman, lived. They were very close to each other, and Victor confessed everything to her, told her about his dashing life. The cousin gasped and begged him to take up salvation and sometimes go to church.
And this was the turning point when Victor really turned to God. In church, he remembered how his mother and grandmother taught him to pray. He began to talk to the priest and parishioners, experienced a profound penitence, decided to enter the theological seminary. At thirty-five, he realized that being a priest was his challenge, his mission and goal in this life.
We still have very warm and friendly relations with him. He lives in South Carolina now, serves there as a pastor (ordain minister) in a Pentecostal church, helping his daughter in raising her children.
We often chat on the phone, sometimes he comes to New York, where two of his adult sons live.
Recently we met in a cafe, at Union Square, drinking coffee. Victor had become a member of one special volunteering mentoring program – he visits prisoners in a federal prison. He talks to them, comforts and sets them on the right path. Briefly speaking, he is a priest and a psychotherapist in one person, healing their souls.
From his words, it’s not only the experience of the priest, which helps him to perform this job, but also his personal own experience. His experience of the arrested criminal, when forty years ago he prayed to Virgin Mary in the cell of the pre-trial prison in Germany, asking her to intercede, swearing to Her, that he would become a real Christian and will bring only goodness into the world. «Hail Mary, Santa Maria Madre de ...»
The Virgin had heard. She knew that it would be so.

Veteran Shelley: the War, which is always with you

Shelley′s office was opposite ours. Shelley was an American Jew, thin, tall, with a pleasant face of a Jewish type and a thick head of graying wavy hair, combed back. He often smiled, but his smile was with a shade of some kind of eternal "Jewish sadness." At the same time, he was not a skooch at all; on the contrary, he was always fit, hard as nails: twice a week he went to the pool after work, ran along the paths in the park on weekends, and made long bicycle trips with the family. He liked to make fun, often spoke with irony and self-irony.
Every morning he brought a hot from the press of The New York Times and Wall Street Journal to work.His readership interests were wide: the US foreign and domestic policy, events in the city, sports, culture.
He was aware of what is happening in that day’s Russia, and realized so correctly that the country plunges in such gloom under Putin′s regime, that I was amazed at his insight and erudition.
His grandfathers and grandmothers, a hundred years ago, immigrated to the States from the Jewish towns of Poland and Hungary, brought up their children in the mores and perceptions of pre-war Eastern European Jewry. Shelley′s parents, were brought to America in their childhood, thus preserved many of the traditions of their fathers, and handed their only son to a yeshivah. Shelley graduated from yeshivah, learned ancient Hebrew, understood the wisdom of the Torah, but did not become religious; he attended synagogue only on major Jewish holidays. By the way, he understood Yiddish; he even knew a few phrases in Polish and Hungarian.
Shelley was a Vietnam War veteran. The story, how he found himself serving in the army, is also interesting and somewhat remind the Victor’s story, a priest with whom I studied recently at the Institute of Narcologists and who, as you probably remember, once served in the army also.
Now briefly, how it had happened.
Shelley graduated from high school and went to college. He studied badly, I must tell you, because of sex, drugs and rock ′n′ roll. The school wasn’t in his interests then. One day, some side job turned up to him and his comrade; they had raised some good money and decided to “get their rocks off” drikning, smoking hash, swallowing LSD and going to the famous in Brooklyn "Astroland Amusement Park".
Not far from the entrance to the park there was a mobile cottage on wheels, where young people recruited for service in the army to protect the country from a communist external threat. Then there was a war in Vietnam. For fun having, smoke-stained cheerful friends went to that house and asked how it could occur to become a defender of the Motherland. They were told: "We need you to be physically fit and want to serve in the army. And nothing more". The boys laughed, said that they were convinced pacifists and against any war. And they went to the park to ride on carousels, on horses and camels. Having cheered up, they decided to continue the party: they bought whiskey and grass. Being overdrunk and smoked, they realized that they were ready to defend America from all its enemies. Once again, they entered that wonderful little house, filled in the questionnaires for the army service, and placed their signatures below. The recruit in military uniform shook their and thanked them for showing their civic courage and patriotism.
The next morning Shelley had a terrible headache after drinking whiskey and smoking hashish. His only thought was about how to "heal himself." There was no interest in war, as well as in the Communist threat. He had totally forgotten about the completed army questionnaire the day before.
Three weeks later the postal worker brought him a summon, informing that Shelley had to arrive to the City Hall of New York on a fixed date, where he would be informed of some details of his future military service. His parents, grandfathers and grandmothers, all the family understandably were in shock. Shelley, the pacifist, was in frustration and shock either. But what could be done? The questionnaire had been filled with his handwriting; at the bottom, there was his signature. If Shelley refused and did not come on the appointed day, then under the threat of prison he would have been taken all the same - but to the infantry. Thus, yet, he had the right to choose the type of troops.
He had chosen medical forces, being comforted himself by the fact that he did not have to shoot.
A month and a half later, Shelley was already in a training camp in South Carolina, where he learned the basics of the work of a combat attendant, and three months later, he was sent to Vietnam...
It′s a funny story, isn’t it?
However, very soon a tragedy replaced the comic genre.
From the very first days, Shelley was confronted with the horrors of the war. Armed with a pistol, he carried out wounded soldiers from the battlefield, chopped morphine, bandaged their wounds. In the field hospital, he assisted during operations. To survive, he was shooting at enemies - Vietnamese soldiers, not knowing whether he killed any of them. He fell under shelling, was shell-shocked...
After a contused wound, he was demobilized.
He also drank alcohol in the army and swallowed narcotic tablets in order not to go insane. I′ll say! Every day seeing blood, wounds, stumps of human hands and feet, corpses. Moreover, having returned home, he began to drink and hang up seriously. He was mentally broken and did not know any other way how to curb his completely shattered overwrought nerves.
In those years, the United States did not have such variety of medical centers for war veterans as it has today. Then it was known a little about the connections between traumatic experience and drug addiction. Also it was poorly understood, how to treat it.
... Shelley drank and stuck out for more than ten years. He was brought to psychiatric hospitals, detoxes. He visited a therapist. He attended veteran meetings of "Anonymous Alcoholics". He went to the synagogue in the hope that religion would help. He broke off, drinking and smelling again. With great difficulty, finally, he got out of this bottom.
Yes, it had come with a high price tag that riding on the merry-go-round in the "Astroland Amusement Park"!
"Well, that′s my destiny. However, I do not regret about anything", Shelley told me while we were walking with him during lunch, having bought coffee at Starbucks. – “During the war, I gained an invaluable experience, began to look at many things differently. Of course, sometimes it was hard to survive, then I had to fight with depression, post-traumatism and alcoholism. But I became afterwards tolerant, I learned to forgive people, understand their weaknesses, their pains, all that I had to experience myself first”, - he looked somewhere into the distance, correcting glasses on a hooked nose. He took a sip of coffee:
- “You see, Peter, what I have understood: from the psychological trauma of war the best remedy is alcohol. Alcohol in this situation is better even than cocaine or heroin. Alcohol anesthetizes that terrible past, which is always with you. That past does not leave you alone; war never ends in your soul. Years, dozens of years, nights and days you have to fight, to blow up the wounded under the rumbling of explosions. And it is best to go to this war after drinking a bottle of whiskey. The worst is that withdrawal in the morning, and thus you have to drink again. Then a serious depression begins ... Peter, have you ever called to the hospital for veterans? No? Do this, and an automatic responding machine will immediately provide you with an additional number of the "Hot Line" in case you have suicidal thoughts right now and want to commit a suicide. I once called that number too...
In our clinic, Shelley was a treating narcologist of all patients-veterans of wars (Vietnamese, Iraqi or Afghan). I remember those awful cries of patients in his office: "Fuck all! I′ll shoot this bitch! I′ll buy an M-16 and shoot in that fucking department of all managers, these fucking bureaucrats!"How many times Liza or other narcologists approaching his office, decided that it′s a high time to save poor Shelley and urgently call the police. They opened the door: there was an enraged patient standing in the pose "gun for preparation" and yelling: "I′ll kill! I′ll shoot ...! » Not paying any attention to us. We gestured to Shelley, whether we shouldcall "911"? He usually responded in a calm but determined gesture to us: not to call anywhere, the situation is still under control.
And really: after a while that patient calmed down, took himself to himself. Shelley had found some kind of compromise, giving him some advice.
- How do you manage to keep them under control? - I asked him, delighted by his skills as a clinician.
"No secret." Just any time I try to remember what this person had had to experience.
In fact, gave every patient time to the maximum, not five and not ten minutes. He confessed to everyone that he was also a veteran of the war, that he also used to drink a lot and hang up, and was treated.
His "unprofessional" approach, of course, irritated Francesca, as the work of so-called "conveyor" was disrupted in this case. For sure, she could have fired him long ago. But she knew very well that none of us could do the same job as Shelley did, working with veterans.
Looking ahead, I will say that in the near future, in another clinic, I also had to face Russian patients - veterans of wars in Afghanistan, Chechnya. Recently a Russian mercenary who fought against Ukraine in the Donbass has visited me. I am sure, soon I will meet also Russian patients who have fought in Syria...
All they differ little from American war veterans. They told me the same thing as Shelley: alcohol helps them to fight, every day go to war. Then, finding themselves in the detox or the "Psychiatric ambulance", they are in a drunken intoxication or psychosis, do not even remember how they "throw grenades", shoot "dushmans and hohlov", demand from American doctors that they immediately injected morphine in Russian, because that their armored car had just been blown up by a mine. Still fighting...


It seems that every high-ranking politician in any country considers that it his duty to show how he cares about war veterans and seeks to allocate new funds from the state budget for their psychological social adaptation. Having dressed in khaki, the president or the prime minister sometimes comes to any military base, where he must be photographed with the background of soldiers.
Moreover, it would be great if these presidents and premiers, before launching a new war, without bodyguards, without photographers and journalists, could visit a psychiatric hospital or any narcological clinic for veterans...


Fortunately, this fate has passed me by. I did not take part in Chechnya war, although there was a chance. A few children from our intelligence service were taken there. There were also such soldiers who asked to go there.
Propaganda worked, it was poured into our ears every day that the Chechens are enemies; they are supervised by the Americans, who provided them with weapon, wishing to destroy the great Russia. We must drown them in blood. We must show the world the power of our weapons, so that all of world will be afraid of us.
I did pretend to go to war in Chechnya. But if they hadsent me there, I would have been happy then! I was then nineteen years old, and I was just as "zombified" by propaganda, turned into a robot, like most of my army comrades. Yet, because of youth stupidity, I wanted to be a hero either.
In the same way, Russian soldiers were fooled once during the war of the USSR in Afghanistan. Similarly, they are fooled today, sending to fight in Ukraine and Syria. Similarly, they will be fooled tomorrow...
My Dear Aunt’s Mystery

- Well, have you graduated from school? Become a cool pro? She asked.
- Yes, I’ve finished school. I haven’t become a cool pro yet though, "I answered.
"Let′s drink to that making you become the best narcologist in New York!" - She elegantly raised a glass with a warm sake.
"I agree," I supported her toast, raising my glass.
We drank short sips.
"Delicious vodka," she said.
- Yes, sweet and not very strong. And it pleasantly warms up, - I agreed.
We ordered more sake, and the waitress, a young Japanese woman, accepted the order.
With my distant relative in a sushi bar, we “washed” my diploma of an expert in narcology. I mentally called her "dear aunt": she was about fifty, but she looked younger than her years and was in a wonderful shape. She was sitting in front of me at a table in a light, décolleté dress, with beads on her tanned chest. Short black hair framed her beautiful face with pleasant features.
- I’ve got a diploma, but how can I get a job in my specialty now? Everywhere they require experience first. But how should I get this experience? - I complained.
The ship suddenly appeared on the table-with a variety of sushi and sashimi having brought by a waitress. Slices of fish glittered appetizingly, tails of shrimp and smoked eels stuck out of rice balls.
"Is your resume already done?"
- Yes, it is.
- And you know, Peter, I′ll help you. In the clinic where I work, there are no vacancies now. But I know the manager in one outpatient clinic, I’ll ask him to talk to the headmistress.
- Well! Then I have a bottle of cognac for you, "I promised.
- No, dear, a bottle of cognac in this case is not appropriate. It will cost you three thousand dollars. "She looked me in the eye.
"Two thousand," I answered, frowning.
"Okay, we have a deal," she agreed after a moment′s hesitation.
We again were drinking sake. My dear aunt taught me how to use chopsticks instead of forks. We were both already drunk. Sake warmed us inside, on the deck of the ship there were fewer rice balls and slices of salmon...
The waiter had brought a check and I paid for this fine dinner, and my aunt added her five dollars as a tip.
We left the bar when it was already dark. Slowly we went to the subway down the square. We were happy both on this warm autumn evening.
However, I was slightly overshadowed by the prospect of giving away two thousand dollars. I will have to open my wallet wide. In America, as it turned out, at every step, you need acquaintances and offering bribes. In Russia, I thought that only Russia is a country of bribe-takers and in America everything is legal and clear.
"Oh, Peter, how glad I am being with you, a real feast of the soul!" She said, taking my arm. She pressed her breast against my shoulder.
I thought it was sinful to think that she wants to continue the "holiday of the soul" in my house.
I was, however, seriously embarrassed that, despite the hops, and that my aunt was in a wonderful shape and very attractive, I was not attracted to her, but rather felt some deep pity. I didn’t not know why.
"You′ll be a perfect narcologist, I’m sure." You have something special inside... You are interested in people; you are not indifferent to them. Who knows, maybe someday you will help me too.
- Of course I′ll help. What′s the problem? I asked.
"My husband ... he′s drinking." He has been drinking for a long time, but recently our life has turned into a real nightmare. I just do not know what to do. He still somehow manages to work, although from drinking-bouts comes out with great difficulty. We already have to call him an ambulance.
"But you′re a narcologist with ten years of experience!" - I was surprised. Can’t you do anything?
- Nothing. I′m trying to heal him, but nothing helps. He knows all my weaknesses, like wives, knows how to use these weaknesses for his profit. He′s a big manipulator, like all alcoholics. "She sighed. “Why then, do you think, I have met with you in a bar and haven’t invited you to my place?" Because he can come home drunk and make a scandal. And I’ll burn with shame then. And thus I have spent some time with you in the bar, chilled out a little bit, I’ve spent an hour or two as a secular lady, feeling myself like a woman.
She suddenly stopped and, embracing my head, rose on tiptoe and kissed me on the lips:
- Thank you ... In my opinion, because of this trait, I also began to abuse alcohol. Absolutely blabbed. And forget about two thousand dollars. I do not need any money from you. It′s quite enough that you had taken me to a sushi bar...

Что объединяет наркоманов (К Кевину)

Сколько раз во время групповых сессий я наблюдал, как кто-то из пациентов начинает «каяться» в своих грехах, прошлых и нынешних. Часто такие раскаянья происходят после очередного срыва, когда наркоман испытывает чудовищную моральную «ломку».
Сижу, слушаю эти признания: «обворовал, обманул, торговал, чтобы купить пакет…» и так хочется гневно, как судья, воскликнуть: «Значит, ты опять заторчал! Как же ты посмел?!»
Зато пациенты – не судьи. Они отлично знают, что в эту комнату сейчас вошел человек, которому невыразимо трудно. Этот человек чувствует себя отрезанным от мира людей, чувствует себя изгоем, окончательно и бесповоротно.
И здесь, в этой клинике, для него существует, быть может, последний и единственный шанс поверить в то, что он еще не выброшен «за борт». Его здесь не осудят, но обнадежат.
Не побоюсь высокопарности: наркоманы и алкоголики умеют прощать и сострадать друг другу по самым высоким меркам гуманизма. Лично для меня этот момент – когда пациенты своим состраданием и прощением возвращают к жизни безнадежного, уже во всем изверившегося торчка, всегда воспринимается настоящим чудом. Подобного гуманизма в действии, как в нарколечебницах, я редко встречал в каких-либо других местах.
Наркоманы – величайшие гуманисты? Это шутка, что ли?
Нет, это правда: никто так глубоко не может сострадать наркоману во время срыва, как другой наркоман.
Именно такое чувство родства наркоманов и алкоголиков помогло создать «АА»… (Это предложение переводить не надо)
Они были бы святыми, если бы не одно но. Они умеют глубоко сопереживать, но только – своим, только друг другу, таким же, как они сами. Зато для чужих – «нормальных людей», не торчков, их сердца часто закрыты, для других у наркоманов редко находится даже капля сочувствия.

Маргарет – моя история

Ответ мне открылся через несколько лет, когда Маргарет однажды вошла в мой кабинет! Нет, не как пациентка, а как работник ACS. Один из ее пациентов был направлен ACS к нам, и Маргарет его курировала. Пришла в клинику узнать, как проходит его лечение.
Маргарет была рада этой неожиданной встрече со мной. Она почти не изменилась за эти три года, с тех пор, как мы закончили институт. Обсудив ситуацию с пациентом, мы с удовольствием предались воспоминаниям об институте, спрашивали друг друга о работе и личной жизни. Маргарет похвасталась, что в агентстве ей обещают должность супервайзера. Ее дочке уже девять лет; достав свой телефон, она с гордостью показала мне фотографию дочки. В общем, все о`кей. Почти все.
– Знаешь, Петер, тогда, в школе, я не хотела никому об этом говорить, это слишком личное. Я выросла без отца: отец ушел к другой женщине, бросив семью, когда я была еще ребенком. Я хорошо знаю, что значит расти без отца, когда ты чувствуешь себя беззащитным. Поэтому, еще подростком, я решила, что моя профессия будет связана с защитой детей, – она умолкла, нахмурившись.
– Питер, хочешь знать всю правду?
– Да.
– Так знай: я их терпеть не могу.
– Кого не можешь терпеть? – не понял я.
– Всех их – наркоманов и алкоголиков. Как вспомню… – на ее больших, с широким разрезом глазах, заблестели слезы. – Ты очень добрый. Ты им веришь. Ты готов им бесконечно прощать. А этого делать нельзя. Мой бывший муж, отец моей дочки, был наркоманом. Ему долго удавалось скрывать это от меня, пока однажды в его карманах я не обнаружила пакеты. Как я пыталась его оттянуть от наркотиков: просила, угрожала, и все равно давала ему деньги на героин! Он сделал нас нищими, мы едва не очутились в приюте. Меня и сегодня, уже годы спустя, душат кошмары; иногда, сама не знаю, отчего, хочу плакать, – она вытерла со щеки сбежавшую слезу. – С большим трудом я добилась, чтобы его лишили отцовских прав. Когда я узнала, что он попал в тюрьму, я очень обрадовалась. Так ему и надо, это Бог его наказал. Сейчас я встречаюсь с одним мужчиной, он хочет на мне жениться, хочет, чтобы я родила ему ребенка. А я, представляешь? – никак не могу забыть того торчка…
Я слушал ее, не зная, что сказать. Мне было странно, что она раскрылась передо мной, мы ведь фактически мало знакомы, даже во время учебы мы редко разговаривали друг с другом.
После этого под предлогом «курирования» пациента, Маргарет приходила ко мне еще несколько раз. Уже без всяких прелюдий рассказывала мне подробности своей жизни. Ей нужно было выговориться перед кем-то, и на роль слушателя она выбрала меня. Так бывает, когда перед чужим человеком раскрыться легче, чем перед родным.
– Понимаешь, Марк, в каждом клиенте-наркомане, с которым я теперь работаю, я узнаю своего бывшего мужа, – продолжала Маргарет. – Каждый из них вызывает у меня ненависть и… страх. Мой бывший муж бил меня, а я терпела и молчала, боялась, что бросит, что останусь одна…
– Ты никогда не задумывалась о том, что эта работа тебе не подходит? – напрямую спросил я. – Все понятно: государственная работа, льготы, стабильность, ты без пяти минут супервайзер. Но ведь ты себя разрушаешь! Мне кажется, что ты и своим клиентам, и их детям, приносишь больше вреда, чем пользы. Ты их ненавидишь, ты их боишься, а они тебя.
– Да, я думала об этом не раз. Я всегда считала себя сильной, надеялась, что смогу себя держать в кулаке… Ты считаешь, что я должна уйти из ACS? Поменять карьеру? Заняться чем-то другим?
Я молча кивнул.


Как и Маргарет, в то время я тоже «боролся со своим прошлым». С одной только разницей – у Маргарет негативные эмоции вызвали молодые клиенты- наркоманы. А у меня – русские пациенты-алкоголики, в возрасте пятидесяти лет и старше.
Странно: я спокойно проводил сессии с американцами – белыми, черными, латиноамериканцами, имей они за плечами даже годы тюрьмы и длинный список преступлений. Будь они грабителями, драгдилерами, даже убийцами. Меня это не смущало и не пугало. Но стоило мне увидеть идущего в мой кабинет пациента – русского алкоголика в летах, как мое сердце начинало часто и сильно биться, я начинал нервничать, искал повод, чтобы встретиться с этим пациентом не в своем кабинете тет-а-тет, а где-нибудь в коридоре или в общем зале.
Объяснение этому вот такое.
Мой отец когда-то сильно пил. Он работал слесарем на заводе, где пили многие рабочие. В нашем доме некоторые соседи работали на том же заводе, что и отец.
Он часто приходил домой пьяным, иногда приводил своих коллег с завода; они сидели в кухне, пили и болтали о работе.
Я был тогда еще семилетним ребенком, помню, как я и мама каждый день с тревогой смотрели на часы. Мы знали: если отец не пришел с работы ровно в пять часов вечера, значит, сегодня он опять где-то пьет.
Дома он устраивал скандалы, однажды при мне поднял руку на маму. Я и сегодня, спустя столько лет, вижу, как вчера, эту ужасную картину: отец схватил маму за плечо и швырнул ее головой вперед так, что она едва не упала. С этого дня я стал его бояться. И ненавидеть. Даже любя – все равно ненавидел.
В школу я иногда приходил в синяках под глазами. Врал учителям и друзьям, что якобы упал. Мне было стыдно, казалось, что весь мир все равно знает правду. Отец на родительские собрания в школу тоже приходил пьяным. В те годы в России на пьянство родителей смотрели сквозь пальцы, тогда это было в порядке вещей.
От пьянства умирали его сослуживцы с завода, умирали соседи в нашем доме – крепкие мужики спивались невероятно быстро. Хорошо помню те гробы на стульях, выставленные для прощанияво дворе перед домом, с погибшими от пьянства соседями.
Помню и то, как пьяный отец заставлял меня делать ненужные задания по математике или русскому языку, оскорблял нас с мамой; порой ему становилось так плохо, что приходилось вызывать «скорую».
При этом мой отец – очень мягкий человек, предан семье, очень любит меня и маму….
В шестнадцать лет я уже тоже выпивал. Однажды так случилось, что мы оба пришли домой пьяными. Отец начал меня оскорблять, и я заявил, что если он будет «вякать, то скручу его в бараний рог». Мы с ним подрались…
Этот кошмар длился лет пятнадцать. К счастью, отец не стал алкоголиком. Причем физически и духовно он не был крепким мужчиной, скорее, слабым. Он не обращался к врачам по этому поводу, групп «Анонимные Алкоголики» тогда в России еще не было. Но со временем он стал пить гораздо меньше, и больше никогда не напивался.
Ему повезло.
Папа сегодня жив и здоров, разменивает седьмой десяток. Может выпить пару рюмок водки по праздникам. Мы с ним очень близки. Когда я приезжаю в Россию, мы с ним порой вспоминаем его коллег с завода, соседей, погибших от алкоголя. Но почему-то в наших разговорах мы оба обходим эту тему – те долгие годы семейного ада, когда он пил.
Я тоже как-то «забыл» про те годы, считал, что они исчезли, изгладились в памяти так, будто этого никогда и не было в моей жизни. Я не хотел это помнить.
И вдруг – очутившись в нарко-лечебнице Нью-Йорка, двадцать лет спустя, я встретился со своим прошлым. Мой пьяный отец явился мне в образе моих русских пациентов-алкоголиков, идущих по коридору в мой кабинет!
Оказалось, что тот мальчик, который каждый день смотрел на часы, в надежде, что отец придет к пяти часам с работы трезвым и вечер пройдет спокойно, – тот мальчик живет во мне, и жил во мне все эти годы.
Я понял и то, что причина многих моих проблем, – неудачи в карьере, метания, непостоянство – кроется в моем детстве и отрочестве, омраченном тяжелым отцовским пьянством.
И мне нужно было «копнуть в себя глубже», смело и честно принять свое прошлое, каким бы оно ни было, потому что от этого во многом зависело и мое настоящее, и мое будущее.

Отец Виктор:
Вот, вкратце, некоторые эпизоды его биография.
Виктор родился в Пуэрто-Рико. Его отец покончил собой, когда Виктору было лишь три годика. Мать, взяв с собой детей, переехала в Нью-Йорк к своим родственникам. Свое детство и юность Виктор провел фактически на улицах Бруклина и Бронкса. Как и многие его сверстники в шестидесятые годы, он поклонялся трем кумирам: сексу, наркотикам и рок-н-роллу. Хулиганил, пил, глотал ЛСД, имел проблемы с полицией.
Чтобы окончательно не слететь с катушек и не загреметь в тюрьму, под давлением родственников он пошел служить в армию. Их, новобранцев, отправили в учебку со сборного пункта в Даун Таун Манхэттена, и через три месяца он очутился в Германии, на военной базе во Франкфурте.
Но перемены места и обстановки не всегда меняют нас внутренне: и в армии Виктор продолжал пить, курил гашиш, глотал ЛСД. Более того, связавшись с крупным драгдилером во Франкфурте, он начал продавать наркоту солдатам.
Бизнес пошел. Но однажды Виктора арестовали (за ним уже следили), конфисковав имевшиеся при нем два килограмма гашиша!
Его посадили в следственный изолятор военной тюрьмы, где он три месяца ждал суда. По ночам плакал и молился Святой Богородице, приносил Ей клятвы, просил Святую Деву за него заступиться: «HailMary, SantaMariaMadrede…»
Однажды, перед тем, как сдать свою военную куртку на стирку, он проверил карманы и неожиданно обнаружил там… крошки гашиша. Какая удача! Он выгреб из кармана все, до последней крошки, скрутил сигарету и во время прогулки в тюремном дворике удалился в дальний угол и выкурил эту сигарету с неописуемым удовольствием. А ночью снова давал клятвы Деве Марии… Да, слаб человек, слаб!
Был суд. Виктора оправдали! Потому что арест произошел с нарушением некоторых правил задержания. Судья на прощанье посоветовал Виктору сделать правильные выводы на будущее. Его демобилизовали из армии.
Выйдя из следственного изолятора на свободу, счастливый Виктор поблагодарил Деву Марию и поехал… к драгдилеру, покупать гашиш и ЛСД!
Виктор мне часто рассказывал об этом эпизоде своей жизни, и я поражался его памяти – надо же, помнит такие детали! А еще я не мог поверить, что этот приветливый, чрезвычайно добрый священник с проницательными глазами когда-то давно продавал килограммами гашиш, глотал ЛСД, пил, сидел в следственном изоляторе…


Слушая Виктора, я и сам невольно припомнил годы своей службы в российской армии. Мне тоже пришлось посидеть «на губе» (в изоляторе), как ни странно, за похожие, как у Виктора, дела.
Я снабжал солдат нашего разведывательно-десантного батальона водкой и вином. Меня назначили почтальоном: каждый день после обеда я ходил на почту в военном городке, где располагалась наша дивизия, и приносил оттуда газеты, журналы, письма и посылки солдатам. Неподалеку от почты находился бакалейный магазин, где продавали и алкоголь. Я стал туда заглядывать, познакомился с продавщицей. Давал ей пару рублей «сверху» и она через черный ход выносила мне водку и вино. Я заворачивал бутылки в газеты и журналы, все клал в сумку и шел в казарму. Со своих приятелей денег за доставку не брал, мы пили вместе. А если просил кто-то другой, то с них брал деньгами или водкой.
Однажды меня остановил патруль, нашли в сумке три бутылки вина и сразу отвели на «губу». Я там провел две недели. Спас сначала в общем бараке, на бетонном полу, а потом – в отдельной камере, на деревянных нарах. На досках спать плохо: к утру все тело ломит так, что не знаешь, на каком боку лежать, и коленные чашечки болят так, что хочется кричать. Каждое утро в пять часов нас выгоняли на плац и заставляли раздеваться до кальсон и маек – обыскивали. Потом мы часами тупо маршировали на плацу.
После этого с должности почтальона меня, конечно, сняли. Но пить я не перестал. В общем, пили многие солдаты – все зависело от того, имел ли ты деньги и мог ли раздобыть алкоголь. Пили, кстати, не только водку или вино. Пили бальзам, самогон – все, что привозили или в грелках присылали родители и друзья.
Пили и одеколон тоже – гадость редкая, на следующее утро во рту такой привкус, будто выпил шампунь и сейчас начнешь пускать пузыри. Но в тумбочках солдат, где лежали личные вещи и туалетные принадлежности, одеколона никогда не было.
В антифризе и тормозной жидкости, как известно, содержится технический этиловый спирт. Нас, солдат, предупреждали, что этот спирт – яд, но не все этому верили. Помню, экипаж «новобранцев» – три недавно прибывших паренька с Урала, решили попробовать, в самом ли деле, антифриз так опасен, ведь пахнет как настоящий спирт! И все трое поехали домой в гробах…
Да, о бухле мечтали многие солдаты нашего гвардейского разведывательно-десантного батальона. Пили при любой возможности, используя для емкости все, что имелось под рукой: котелки, миски, даже помню, однажды пришлось открутить фару в бронемашине.
Чем живет российский солдат? – желанием выпить и хорошо поесть. И помечтать о доме. Кстати, есть хотелось больше, чем пить. Мы были постоянно голодными. Мой товарищ со взвода, чтобы ни с кем не делиться, прятал полученное из дому сало в каком-то подвале, а там водились крысы. Он заразился Гепатитом, и заразил гепатитом весь взвод: мы ведь спасли на кроватях в два яруса, черпали из одного котелка в столовой, докуривали друг за другом сигареты.
Так случилось, что шестерых из нас подкосил Гепатит, причем в очень тяжелой форме. В гарнизонном лазарете тупица врач долго не мог установить диагноз, считал, что это тяжелый грипп. Мне давали аспирин, а в качестве «трудо-терапии» заставляли чистить снег перед корпусом. Потом, без сознания, меня отвезли в центральную больницу, где в отделении уже лежали желтые, как одуванчики, мои товарищи.
Уколы, капельницы, таблетки. Диета. Ни сигарет, ни алкоголя.
Со мной в палате лежал Сашка, танкист. Он уже шел на поправку, но однажды у него вдруг случился рецидив – снова весь пожелтел. Даже стал каким-то зеленоватым. Он мне потом признался, что сантехник в госпитале принес ему две бутылки пива, и он их выпил.
Однажды вечером Сашка вытащил иголку капельницы из вены и пошел в туалет. Он долго не возвращался, я отправился его искать. Стучал в закрытую дверь туалета, но он не отзывался. Я позвал медсестру, у нее были ключи.
Сашка лежал на полу, под раковиной, с открытыми желтыми глазами. Рядом с ним на полу валялась пустая бутылка от одеколона…


Возвращаясь к Виктору: его приключения продолжались и после демобилизации из армии. Он, конечно, помнил о клятвах, которые давал в камере Деве Марии. Но человек, увы, быстро не меняется, на прозрение и исправление уходят порой не месяцы – годы.
Вернувшись из Германии в Нью-Йорк, Виктор взялся за старое, в паруса его жизни дули все те же три ветра: секс, наркота и рок-н-ролл. Он снова начал торговать травой и гашишем. Глотал ЛСД, пил. Порой задумывался, что его жизнь идет совсем не в том направлении, как он бы того хотел, но он все равно ничего не менял.
Скрываясь от полиции и заметая следы, он однажды уехал в Пуэрто-Рико, где жила его двоюродная сестра – очень набожная женщина. Они были с ней очень близки, и Виктор ей во всем признался, рассказал ей о своей лихой жизни. Кузина ахнула и упросила его, чтобы он занялся спасением души и хоть иногда ходил в церковь.
И это стало тем поворотным пунктом, когда Виктор по-настоящему обратился к Богу. В церкви он вспомнил о том, как мама и бабушка учили его молиться. Он стал беседовать со священником и прихожанами, испытал глубокое раскаянье, решил поступить в богословскую семинарию. В тридцать пять лет он понял, что быть священник – его призвание, его миссия на этой Земле.
Мы и сегодня с ним сохраняем очень теплые дружественные отношения. Он теперь живет в Южной Каролине, служит там пастором (ordainminister) в одной Pentecostal церкви, помогает своей дочери растить внуков.
Мы с ним часто разговариваем по телефону, иногда он приезжает в Нью-Йорк, где живут два его взрослых сына.
Недавно мы с ним встретились в кафе, на Юнион Сквер, пили кофе. Виктор стал членом одной специальной волонтерской mentoring программы – посещает заключенных в федеральной тюрьме. Беседует с ними, утешает и наставляет их на путь истинный. Словом, священник и психотерапевт в одном лице, лечит их душу.
По его словам, в этой работе ему помогает не только опыт священника, но и… личный опыт арестованного преступника, когда сорок лет назад в камере следственного изолятора тюрьмы в Германии он молился Пресвятой Богородице, просил за него заступиться, клялся Ей, что станет настоящим христианином и будет приносить в мир только добро. «HailMary, SantaMariaMadrede…»
Богородица услышала. Она знала, что именно так оно и будет.

Ветеран Шелли: Война, которая всегда с тобой.

Кабинет Шелли находился напротив нашего. Шелли – американский еврей, худощавый, высокорослый, приятным лицом еврейского типа и еще густой шевелюрой седеющих волнистых волос, зачесанных назад. Он часто улыбался, но улыбка его была с оттенком какой-то вечной «еврейской печали». Но он вовсе не был нытиком, напротив, был всегда подтянут, в отличной спортивной форме: два раза в неделю после работы ходил в бассейн, по выходным бегал по дорожкам в парке, и совершал с семьей долгие велосипедные прогулки. Он любил шутить, часто говорил с иронией и самоиронией.
Каждое утро на работу он приносил свежий номер «Нью-Йорк Таймс» и «Уолл Стрит Джорнелл». Круг его читательских интересов был широк: внешняя и внутренняя политика США, события в городе, спорт, культура.
Он был в курсе того, что происходит в сегодняшней России, и настолько верно судил о том, в какой мрак погружается страна при режиме Путина, что я поражался его проницательности и эрудиции.
Его дедушки и бабушки, сто лет назад иммигрировав в Штаты из еврейских местечек Польши и Венгрии, воспитывали своих детей в нравах и представлениях довоенного восточного европейского еврейства. Родители Шелли, привезенные в Америку в детском возрасте, сохраняли многие традиции отцов, и сдали своего единственного сына в ешиву. Шелли ешиву окончил, выучил древний иврит, разбирался в премудростях Торы, но религиозным не стал, в синагогу ходил только по большим еврейским праздникам. Кстати, он понимал идиш, знал даже несколько фраз на польском и венгерском.
Шелли был ветераном Вьетнамской войны. История, как он очутился в армии, тоже интересна и чем-то отдаленно напоминает историю Виктора – священника, с которым я совсем недавно учился в институте наркологов и который, если помните, тоже когда-то служил в армии.
Вот вкратце, как это случилось.
Шелли окончил школу и учился в колледже. Учился, надо сказать, из рук вон плохо, потому что – секс, наркота и рок-н-ролл. Было не до учебы. Однажды им с приятелем подвернулась подработка, они заработали хорошие деньги и решили оттянуться. Выпили, обкурились гашиша, наглотались ЛСД и пошли в знаменитый в Бруклине «AstrolandAmusementPark».
Неподалеку от входа в парк стоял передвижной домик на колесах, где молодежь рекрутировали для службы в армию защищать страну от коммунистической внешней угрозы. Тогда уже шла война во Вьетнаме. Потехи ради, обкуренные веселые друзья зашли в тот домик и поинтересовались, что требуется для того, чтобы стать защитником Родины. Им ответили: «Нужно, чтобы вы были физически здоровы и хотели служить в армии. И больше ничего». Ребята расхохотались, сказали, что они – убежденные пацифисты и против любой войны. И пошли в парк кататься на каруселях, на лошадках и верблюдах. Развеселившись, решили продолжить праздник: купили еще виски и травку. Выпив и покурив, поняли, что готовы защищать Америку от всех ее врагов. Снова вошли в тот чудный домик, заполнили анкеты на службу в армии и внизу поставили свои подписи. Рекрут в военной форме пожал им руки и поблагодарил за проявленное гражданское мужество и патриотизм.
На следующее утро у Шелли раскалывалась голова после выпитого виски и выкуренной травы. Он думал только о том, как бы «подлечиться». Не до войны ему было и не до коммунистической угрозы. Про заполненную вчера анкету он и вовсе забыл.
Через три недели почтальон принес ему повестку, где было сказано, что Шелли должен явиться в горсовет Нью-Йорка такого-то числа, где ему сообщат некоторые подробности его будущей военной службы. Родители, дедушки и бабушки – понятно, в шоке. В не меньшем шоке и пацифист Шелли. Но что можно было сделать? Анкета ведь заполнена его почерком, внизу стоит его подпись. Если бы Шелли отказался и не пришел в назначенный день, то под угрозой тюрьмы его забрали бы все равно – но в пехоту. А так он имел право сам выбрать род войск.
Он выбрал медицинские войска, утешаясь тем, что ему не придется стрелять.
Через полтора месяца Шелли уже был в учебке, в Южной Каролине, где его обучили азам работы боевого санитара, а еще через три месяца его отправили во Вьетнам…
Смешная история, не правда ли?
Но очень скоро комический жанр сменился трагическим.
С первых же дней Шелли столкнулся с ужасами войны. Вооруженный пистолетом, он выносил с поля боя раненых солдат, колол им морфий, перевязывал им раны. В полевом госпитале помогал во время операций. Чтобы выжить, стрелял из пистолета во врагов – вьетнамских солдат, не знает, убил ли кого-то из них. Попадал под артобстрелы, был контужен…
После контузии его демобилизовали.
Он и в армии пил алкоголь и глотал наркотические таблетки, чтобы не сойти с ума. Еще бы! Каждый день видеть кровь, раны, обрубки человеческих рук и ног, трупы. А, вернувшись домой, стал пить и торчать по-настоящему. Онбыл психически поломан и не знал иного способа, как обуздать свою полностью расшатанную покалеченную психику.
В те годы в Штатах еще не было такого количества лечебных центров для ветеранов войны, как сегодня. Тогда еще мало знали, как связан пережитый травматический опыт с наркозависимостью. И слабо понимали, как это лечить.
…Шелли пил и торчал более десяти лет. Попадал в психиатрические лечебницы, в детоксы. Посещал психотерапевта. Ходил на ветеранские собрания «Анонимных Алкоголиков». Ходил в синагогу в надежде, что религия поможет. Срывался, опять пил и нюхал. С большим трудом, в итоге, выкарабкался из этой ямы.
Да, дорого ему обошлось то веселое катание на каруселях в «AstrolandAmusementPark»!
– Что ж, так сложилась моя судьба. Но я ни о чем не жалею, – говорил мне Шелли, когда мы, купив кофе в «Старбакс», прогуливались с ним во время ланча. – На войне я приобрел бесценный опыт, стал смотреть на многие вещи иначе. Конечно, все это было тяжело пережить, потом пришлось бороться с депрессией, пост-травматикой и алкоголизмом. Но я стал терпимым, научился прощать людей, понимать их слабости, их боли, все то, что мне довелось испытать самому, – поправив очки на крючковатом носу, он смотрел куда-то вдаль. Делал глоток кофе:
– Ты знаешь, Петер, что я понял: от психологических травм войны лучшее средство – это алкоголь. Алкоголь в этой ситуации лучше даже, чем кокаин или героин. Алкоголь обезболивает то ужасное прошлое, которое всегда с тобой. То прошлое не оставляет тебя в покое, война никогда не заканчивается в твоей душе. Годы, десятки лет, ночью и днем ты должен воевать, под грохот взрывов выносить раненых. И лучше всего на эту войну идти после выпитой бутылки виски. Плохо то, что утром от алкоголя начинаются ломки, приходится опять пить. Потом начинается тяжелая депрессия… Петер, ты никогда не звонил в госпиталь для ветеранов? Нет? Позвони туда, автоответчик тебе сразу укажет дополнительный номер «Горячей линии» на случай, если у тебя сейчас суицидные мысли и ты хочешь уйти из жизни. Я когда-то звонил и по тому номеру тоже…
В нашей клинике Шелли был лечащим наркологом всех пациентов-ветеранов войн (Вьетнамской, Иракской или Афганской). Помню те ужасные вопли пациентов в его кабинете: «Fuckall! Я застрелю эту суку! Куплю М-16 и перестреляю в том еб…ном департаменте всех менеджеров, этих еб…ых бюрократов!» Сколько раз мы с Лизой или другими наркологами подходили к его кабинету, решив, что пора спасать бедного Шелли и срочно вызывать полицию. Открывали дверь: там стоял в позе «ружье наизготовку» взбешенный пациент, и орал: «Убью!.. Застрелю!..», не обращая на нас никого внимания. Мы жестом спрашивали Шелли, звонить ли «911»? Он нам в ответ спокойным, но решительным жестом давал понять: не надо никуда звонить, ситуация пока под контролем.
И действительно: через некоторое время тот пациент успокаивался, Шелли находил с ним какой-то компромисс, давал ему какой-то совет.
– Как тебе удается держать их в рамках? – спросил я его, восхищенный его навыками клинициста.
– Никакого секрета. Просто каждую минуту я стараюсь помнить, что этому человеку довелось пережить.
Он, в самом деле, каждому пациенту уделял время по максимуму, не пять и не десять минут. Признавался каждому, что он тоже ветеран войны, что тоже пил и торчал, и лечился.
Его такой «непрофессиональный» подход, разумеется, раздражал Франческу, так как нарушалась работа «конвейера». Наверняка, давно бы его уволила. Но отлично знала, что никто другой из нас не сможет так, как Шелли, работать с ветеранами.
Забегая вперед, скажу, что в недалеком будущем, в другой клинике, мне тоже пришлось столкнуться с русскими пациентами – ветеранами войн в Афганистане, Чечне. Недавно пришел русский наемник, воевавший против Украины на Донбассе. Наверняка, скоро встречу и русских пациентов, воевавших в Сирии…
Все они мало чем отличаются от американских ветеранов войны. Они мне рассказывали то же, что и Шелли: алкоголь им помогает воевать, каждый день идти на войну. Потом, очутившись в детоксе или «Психиатрической скорой», они в пьяном угаре или психозе, даже не помнят, как «бросают гранаты», расстреливают «душманов и хохлов», требуют по-русски у американских врачей, чтобы им немедленно вкололи морфий, потому что только что их бронемашина подорвалась на мине. Все еще воюют…


Каждый политик высокого ранга в любой стране считает своим долгом показать, как он заботится о ветеранах войны, добивается выделения из госбюджета новых средств на их психологическую социальную адаптацию. Облачившись в хаки, президент или премьер-министр иногда приезжает на какую-нибудь военную базу, где фотографируется на фоне солдат.
А еще было бы неплохо, если бы эти президенты и премьеры, перед тем, как начать новую войну, без свиты, без фотографов и журналистов, посетили какую-нибудь психиатрическую больницу или наркологическую клинику для ветеранов...


Меня, к счастью, эта чаша миновала. Я не попал на войну в Чечне, хотя шанс был. Нескольких ребят из нашего разведбата туда забрали. Были и такие солдаты, кто сам просился туда.
Пропаганда работала, нам каждый день вливали в уши, что чеченцы – враги, им помогают американцы, желая разрушить великую Россию. Мы должны утопить их в крови. Должны показать всему миру мощь нашего оружия, чтобы нас все боялись.
Я не просился на войну в Чечню. Но если бы отправили туда, был бы рад! Мне тогда было девятнадцать лет, и я был точно так же «зомбирован» пропагандой, превращен в робота, как и большинство моих армейских товарищей. А еще, по глупости, хотел быть героем.
Точно так же когда-то оболванивали российских солдат во время войны СССР в Афганистане. Точно так же оболванивают их сегодня, отправляя воевать в Украину и Сирию. Точно так же их будут оболванивать завтра…

Тайна дорогой тетушки

– Ну что, окончил школу? Стал крутым профи? – спросила она.
– Да, школу окончил. Крутым профи еще не стал, – ответил я.
– Давай выпьем за то, чтобы ты стал самым лучшим наркологом Нью-Йорка! – она элегантно подняла стаканчик с теплым саке.
– Согласен, – поддержал я ее тост, поднимая свой стаканчик.
Мы выпили короткими глотками.
– Вкусная водка, – сказала она.
– Да, сладковатая и не очень крепкая. И приятно согревает, – согласился я.
Мы заказали еще саке, и официантка – молоденькая японка, приняла заказ.
С моей дальней родственницей в суши-баре мы обмывали мой диплом нарколога. Я мысленно называл ее «дорогой тетушкой»: ей было около пятидесяти, но выглядела она моложе своих лет и была в чудесной форме. Она сидела передо мной за столиком, в светлом, декольтированном платье, с бусами на загорелой груди. Короткие черные волосы обрамляли ее красивое лицо с приятными чертами.
– Диплом-то я получил, но как теперь получить работу по специальности? Везде требуют опыт. Но где же этот опыт взять? – пожаловался я.
Принесенный официанткой, на стол вдруг опустился корабль, – с разнообразными суши и сашими. Ломтики рыбы аппетитно поблескивали, из рисовых шариков торчали хвосты креветок и копченых угрей.
– Ты уже составил свое резюме?
– Да.
– А знаешь, Петр, я тебе помогу. В лечебнице, где я работаю, вакансий сейчас нет. Зато я знаю менеджера в одной амбулаторной клинике, попрошу его, чтобы он поговорил с директрисой.
– Отлично! Тогда с меня бутылка коньяка, – пообещал я.
– Нет, дорогой, бутылкой коньяка в данном случае не отделаешься. Это тебе будет стоить три тысячи долларов, – она пристально посмотрела мне в глаза.
– Две тысячи, – ответил я, нахмурившись.
– Окей, договорились, – согласилась она после недолго раздумья.
Мы снова пили саке. Моя дорогая тетушка учила меня, как пользоваться палочками вместо вилок. Мы оба уже были выпившими. Саке согревало внутри, на палубе корабля оставалось все меньше рисовых шариков и ломтиков лосося…
Официант принес чек и я заплатил за этот прекрасный ужин, а тетушка добавила своих пять долларов чаевых.
Мы вышли из бара , когда уже стемнело. Не спеша по скверу пошли к метро. Нам было хорошо обоим в этот теплый осенний вечер.
Меня, правда, немного омрачала перспектива отдать две тысячи долларов. Придется раскошелиться. В Америке, оказывается, тоже на каждом шагу нужен блат и знакомства, и берут взятки. Мы в России думали, что только Россия страна взяточников, а в Америке все кристально честные.
– Ох, Петр, до чего же мне хорошо с тобой, настоящий праздник души! – сказала она, беря меня под руку. И прижалась своей грудью к моему плечу.
Я грешным делом подумал о том, что она хочет продолжить «праздник души» у меня дома.
Меня, однако, серьезно смущало то, что, несмотря на хмель, и на то, что тетушка была в чудесной форме и весьма привлекательна, я испытывал к ней не влечение, а, скорее, какую-то глубокую жалость. Не знаю, почему.
– Ты будешь хорошим наркологом, вот увидишь. Что- то в тебе есть… Тебе интересны люди, ты не безразличен к ним. Кто знает, может, со временем ты мне тоже поможешь.
– Конечно, помогу. А в чем проблема? – спросил я.
– Мой муж… пьет. Пьет давно, но в последнее время наша жизнь превратилась в настоящий кошмар. Просто не знаю, как быть. Он еще как-то умудряется работать, хотя из запоев выходит уже с большим трудом. Уже приходится вызвать ему «скорую».
– Но ведь ты же нарколог с десятилетним стажем! – удивился я. Неужели ты ничего не можешь сделать?
– Ничего. Я пытаюсь его лечить, но ничего не получается. Он ведь знает все мои слабости, как жены, знает, как этими слабостями пользоваться. Он большой манипулятор, как все алкоголики, – она вздохнула. – Думаешь, почему я с тобой встречаюсь в барах и не приглашаю тебя к себе домой? Потому что он может прийти домой пьяным, устроит скандал. И мне придется сгорать от стыда. А так – я посидела с тобой в баре, немножко развеялась, побыла часок-другой светской дамой, почувствовала себя женщиной.
Она вдруг остановилась и, обняв мою голову, привстала на цыпочки и поцеловала меня в губы:
– Спасибо тебе… По-моему, из-за этого черта я тоже стала злоупотреблять алкоголем. Совсем разболталась. А про две тысячи долларов забудь. Мне не нужны от тебя деньги. Достаточно того, что ты сводил меня в суши-бар…

Chapter 2.

For the beginning, Jenifer proposed me to may view the other psychiatric departments. Except the outpatients’ department, hospital has “Psychiatric ambulance” department and asylum, which was called “cuckoo house” as a joke
According to Jain’s words, every psychotherapist has to know the circulation of the patients: from the ambulance to asylum, than to the outpatients’ department. Moreover, the fall season of the Jewish holidays was beginning. Jain took days off in advance, so I had some work, while she was out. That is why in the beginning I went to the “Psychiatric ambulance” department.
As a rule, patients are taken there in the ambulance cars, and often escorted by the police officers. Not everything there is so awful, not everything. Some patients behave themselves quietly, calm: they just lie in their beds or in the armchairs, waiting, when they are called by the Doctors-in-Charge. Who will decide, where the patients should go further.
Sometimes patients, who got in the “Psychiatric ambulance”, were let go, after the Doctors-in-Charge examined them.
Sometimes it happens, that somebody comes on their own will. I remember such a volunteer. Black-skinned athletic lad came and confessed, that his hostility to his girlfriend’s ex-husband reached the critical note. The desire to kill became his obsession. He could get the gun easily. However, he did not want to come to the prison because of this jerk. He asked doctors soothing pills and to “shut” him for a while.
Jaw muscles were blowing up on his cheek-boned unshaven face. I was surprised with his voice tone – flat, almost freezing, and very slow speed of speech…
In addition, I remember, the calm sixty-years old Puerto-Rican came. He said he wanted to commit a suicide, he couldn’t manage with the life’s problems: constant quits, diseases, loneliness. He saw only the Brooklyn Bridge and himself, climbing over the high banisters, the clock round in his head. Ha said calmly, not stopping smiling with guilt…
However, the great number of the patients in the “Psychiatric ambulance” department are brought in the heavy delirium condition and with the hallucinations. Heads’ hits the walls, screams, and attempts to grasp pens and pencils from the table, which are mistakenly accepted as knives, the hospital police meddling with handcuffs, syringes in the nurses’ hands these all are the week-days of the “Psychiatric ambulance” department, the routine…
I spent some time in the asylum – the “cuckoo house”, where the patients in the hospital gown are brought from the “Psychiatric ambulance” department.
The Asylum is not the most attractive place in all its meanings. All the windows are overextended with metal gauzes. The exits to elevators are blocked with iron expanding grates with door-locks. The corpsmen are sitting near the palaces with raving lunatics.
The severest inner regime. Announcements in the loud speakers with the rude voice:everybody goes for a lunch or to the window with the pills. Patients are full of psychotropic medicines. They, saying no word, are slowly moving along the halls, shuffling their slippers.
In spite of their condition, almost all of them want only one thing – to get out of this place.
I was introduced to several patients; they were said I was a student, and I was passing the internship in the hospital. Patients, who were left tete a tete with me, started to prove they were healthy. They have already recovered and asked me to discharge them from the hospital. I tried to explain, that the extraction is not in my jurisdiction and I was just trainee. But they didn’t understand it or they didn’t believe, I said the truth. As soon as they understood, I couldn’t extract them, they lost their interest to me.
Only the smartest ones understood quickly, that the extraction, the release out of the asylum is depended of the accomplishment of three golden rules: you need to demand of nothing, you may not to complain about anything or anyone. In addition, the most important, you need to take your medicine without any conversations.
Nevertheless, not everybody could learn these golden rules and not at once. The “fighters for the human rights” were the hardest ones, whose, who complained about tasteless food, intolerable neighbor’s behavior in the palace or rude treatment of stuff. Such persons needed to stay longer in the asylum…
‘Very good, Herman, that now you have the notion about all the psychiatric departments in the hospital,’ Jain said when her day-off connecting with the holidays and my indicative tour were over. ‘No exception, that some of your patients would have to be in these departments soon.’


Than I was given the patients with the various psychiatric diseases.
By the way, all the diagnosis were set according to the “Psychiatric diagnosis user”. All the American psychiatrists and psychotherapists use this allowance. In this thick and,I need to say, very expansive book all known psychiatric diseases are set.
I strongly recommend NOT to buy and read this allowance. The mentally healthy person, but suspicious and with imagination, will open this book and will be scared, as he will find the maniac lines in himself, which appeared as the follow of the posttraumatic violation with hallucinations. And with the hard persistence, you may get it “to a triumphant conclusion” and to appear on the psychotherapist appointment.
Such a “first-year course student syndrome” is cured easily. Good psychiatrist, if he has case with such “patient”, will advise him to calm down, not to read any psychiatric books for some time. Instead of it, to go to the gym or bar to drink beer. And you are absolutely healthy!
My sudden deviation from the theme follows me further, and I remember my sweet course mates, future psychotherapists. Some of them, especially girls, really thought all the written in that book is true, and “used” on themselves all the psychiatric diagnosis. As the result, they found some psychiatric diseases, if not in the chronic form, so some dangerous symptoms. They bothered the professors with the questions, if they should to go to the specialists.
However, there were such students, who didn’t need such an advice.Vice versa, they could advise to anyone, in what bar you can hangout well, where you may find fresh and cool ale, and where tasty sushi and sashimi.
I remember, during the class, I was in a pair with the hot Veronica. We were practicing “Diagnosis during the first patient’s visit” theme. We were playing roles: I was a doctor she was a patient. As it needed to the psychotherapist, I asked her with the pathetic voice, which problems are the most serious in her life as she thought.
Mulatto Veronica never wore bra on these evening classes. She has awesome sappy breasts. There was thing gold chain on her swarthy neck. After the classes, which finished at quarter past nine, she was always in a hurry somewhere, I don’t think, to the library.
Licked over her lips in the thick lipstick lay, Veronica moaned: “Are you asking me, what problems I have? Oh, doctor, you even don’t have idea, how I want to f…c..”

Глава 2

Для начала Дженнифер предложила мне ознакомиться с другими психиатрическими отделениями. Помимо амбулаторной клиники, в госпитале имелось отделение «Психиатрической скорой помощи» и психбольница, которую сами больные шутливо называли «ку-ку хауз»*.
По словам Джен, любому психотерапевту полезно знать, так сказать, кругообращение пациента: из «скорой» – в дурдом, а потом – и в амбулаторную клинику. К тому же начинался осенний сезон еврейских праздников, Джен заранее взяла отгулы и не хотела, чтобы в ее отсутствие я болтался без дела. Поэтому вначале я отправился в отделение «Психиатрической скорой».
Больных туда, как правило, доставляют в машинах «скорой», и нередко – в сопровождении полиции. Не всё там так ужасно, не всё. Некоторые пациенты ведут себя тихо, смирно: лежат на кроватях или сидят в креслах в ожидании, когда их вызовет дежурный врач и решит, куда им направляться дальше.
Изредка попавших в «Психиатрическую скорую», после осмотра дежурного врача, отпускают на все четыре стороны.
Случается, что туда приходят и добровольно. Помню одного такого – добровольца. Чернокожий парень атлетического телосложения пришел и признался, что его неприязнь к бывшему мужу его нынешней подруги достигла критической отметки. Желание убить превратилось для него в идею-фикс. Он легко может раздобыть пистолет. Но не хочет из-за «того придурка» садиться в тюрьму. Попросил у врачей успокоительных таблеток и чтобы его на время «закрыли».
Желваки вздувались на его скуластом, небритом лице. Меня же поразил тон его голоса – ровный, почти ледяной, и очень медленный темп речи...
А еще пришел, помню, тихий такой пуэрториканец лет шестидесяти. Сказал, что хочет покончить с собой, что больше не может справляться с навалившимися жизненными проблемами: постоянными увольнениями, болезнями, одиночеством. День и ночь видит перед глазами Бруклинский мост и себя, перелезающего через высокие перила. Говорил спокойно, не переставая виновато улыбаться...
Но преобладающее большинство пациентов в «Психиатрическую скорую» все же доставляют в состоянии тяжелого бреда, с галлюцинациями. Удары головой о стены, вопли, попытки схватить со стола ручки и карандаши, ошибочно принятые за ножи, вмешательство госпитальной полиции с наручниками, шприцы в руках медсестер – всё это будни «Психиатрической скорой», рутина...
Провел я некоторое время и в дурдоме – «ку-ку хауз», куда пациентов, уже облаченных в больничные халаты, переводят из «Психиатрической скорой».
Психбольница – место не самое привлекательное во всех отношениях. Все окна там затянуты металлическими сетками, доступ к лифтам преграждают стальные раздвижные решетки на замках. У палат с «буйными» сидят санитары.
Жесточайший внутренний режим. Объявления в динамиках строгим голосом: всем идти на обед или к окошку за лекарствами. Больные накачаны психотропными лекарствами, не произнося ни слова, медленно передвигаются по коридорам, шаркая тапочками.
Почти все они, невзирая на свое состояние, хотят одного: поскорее отсюда вырваться.
Меня представили некоторым пациентам, сказав им, что я – студент, прохожу в госпитале интернатуру. Оставшись со мной тет-а-тет, больные тут же начинали доказывать, что они абсолютно здоровы, уже вылечились, и упрашивали, чтобы я их выписал. Я пытался растолковать, что выписка – не в моей компетенции, что я простой практикант. Но они либо не понимали, либо не верили, что говорю правду. Как только до них доходило, что я действительно не могу их выписать, они тут же теряли ко мне интерес.
Только самые смекалистые из них быстро понимали, что выписка-освобождение из дурдома напрямую зависит от выполнения трех золотых правил: не надо ничего требовать, нельзя ни на что и ни на кого жаловаться, а самое главное – нужно без разговоров принимать все лекарства.
Однако усвоить эти три золотых правила могли далеко не все и не сразу. Труднее всего доставалось «борцам за права человека», тем, кто жаловался на невкусную еду, несносное поведение соседа по палате или грубое обращение кого-то из персонала. Таковым приходилось в дурдоме несколько задержаться…
– Очень хорошо, Герман, что вы теперь имеете представление о всех психиатрических отделениях госпиталя, – сказала Джен, когда ее отлучка, вызванная праздниками, и мой ознакомительный тур были завершены. – Не исключено, что некоторым вашим пациентам скоро придется побывать и в тех отделениях тоже.


Затем мне стали давать пациентов, с различными психиатрическими диагнозами.
Кстати говоря, все диагнозы им были поставлены в соответствии с «Руководством по психиатрической диагностике». Этим пособием пользуются все американские психиатры и психотерапевты. В этой толстой и, надо сказать, очень дорогой книге изложены практически все известные на сегодняшний день психиатрические нарушения.
Настоятельно НЕ рекомендую покупать и читать это пособие! Человек психически здоровый, но мнительный, с воображением, открыв эту книгу, ужаснется, обнаружив в себе черты маньяка, заболевшего вследствие посттравматического нарушения, да еще с галлюцинациями. А при большом упорстве – да, можно довести дело «до победного конца» и очутиться на приеме у психиатра.
Подобный «синдром студента первого курса» легко излечим. Хороший психиатр, случись ему иметь дело с подобным «больным», посоветует ему успокоиться, некоторое время не читать никаких книг по психиатрии, а вместо этого лучше сходить в фитнес-клуб или бар, выпить пивка. И Вы – абсолютно здоровы!
Мое нечаянное отклонение от темы заводит меня еще дальше, и я припоминаю своих милых однокурсников, будущих психотерапевтов. Некоторые из них, особенно девушки, и вправду очень близко к сердцу принимали всё, изложенное в той толстенной книге, и «примеряли» к себе психиатрические диагнозы. В результате, находили у себя какую-нибудь психиатрическую болезнь, если не в хронической стадии, то очень опасные симптомы. Докучали преподавателям вопросами, не следует ли им обратиться за помощью к специалистам?
Однако были среди студентов и такие, кто не нуждался ни в каких советах. Напротив, сами могли бы посоветовать любому, в каком баре можно хорошо оттянуться, где в ассортименте всегда свежий холодный эль, а где вкусные суши и сашими.
Помню, на одном семинаре, я в паре со знойной Вероникой отрабатывал тему «Диагностика во время первого визита пациента». Мы играли роли: я – врача, она – пациентки. Как и положено психотерапевту, я проникновенным голосом спросил Веронику, какие проблемы в своей жизни она считает сегодня наиболее серьезными.
Мулатка Вероника никогда не надевала лифчик на эти вечерние классы. У нее были потрясающие налитые груди, на смуглой шее блестела тонкая золотая цепочка. После занятий, которые заканчивались в четверть десятого, она всегда спешила куда-то, не думаю, что в библиотеку.
Облизнув губы в густом слое помады, Вероника простонала: «Вы спрашиваете, какие у меня проблемы? О, доктор, вы себе не представляете, как я хочу еб...я...»

1) The book "Barefoot in New York"
Publicism. Essays
New York is a place of constant change. And the most unexpected meetings. People are open-minded there, they easily share their pain and joy.
This city can not be understood by sitting in a tourist bus. To explore New York, you need to go through it tens of miles, you need to walk, replacing one pair of worn-out footwear by another.
The author is a journalist in the past, has collected essays about New York in one book, written by him at different times. From these short stories, the reader will learn about the Big Apple city something that he hardly ever known until now. This is publicism. However, the events described are not from the category of everyday’s, which can be forgotten about the next day. They are rather short stories about people who find themselves in critical situations, on the sharp twists of fate.

2) The book "Jen"
Prose. Collection of stories
"Jen". This is a story about the student, who falls in love with his supervisor while passing his medical practice in New York’s hospital. He is Russian, she is an American Jewish woman, eleven years older than him, with two children. It would seem that no serious relationship between them is possible. But ... This story is about the fact that love makes the impossible, possible.
The collection also includes the novella "Favor or Granny’s Grandson", "Invitation to the Exhibition", "Eternal Jew", "Crown of Anna" and short stories.

3) The book "The Last August"
Prose. Collection of stories
"The Last August." In this story, the writer tells about his childhood, like the childhood of millions of his peers, having spent in dilapidated pre-war huts where working families were huddling. In the courtyards there were toilets, and from the neighboring gardens it was so sweet to steal sour apples. But there is something different about the child - the protagonist: a slow, gradual realization that he is unique, for some reason not the same as all his peers.
The collection also includes novels: "New York Gulls" and "Focus of Salieri".
The stories of Peter Nemirovsky are written in such a manner that the reader has a feeling that he is in a cinema where he watches cool American movies.

4) The book "Saving the Murderer"
Prose. Collection of stories
"Saving the Murderer." Notes of a New York psychotherapist. This is the story of a student who studies as a psychotherapist and passes his latest practice in a psychiatric clinic in New York. He gets acquainted with one nondescript and uninteresting patient. But gradually it turns out that this "boring" person hides from everyone and even from himself his awful crime.
In the story, the reader will also learn about some little-known facts of psychiatry and big politics.
The collection also includes the novels: “Wizard’s Return”, “ Deserted Maria, or the Story of One Lion”, “The Fisherman,Sicar, Apostle” and short stories.

5) The book "On New York Time" Collection
Prose. Collection.
"On New York Time." The time of the novel - the end of the nineties, when America was experiencing an unprecedented economic growth. The story is based on real events, the collapse on the New York Stock Exchange and the sensational trial over the Russian top-ranking thief Slava Japonchik. It seems the author has managed to unite things, which cannot be connected, such as realism and mysticism, dry journalism and poetics of high love...
The book also includes the story "The Byzantine Courtyard". This story was written shortly before the tragic events in Kiev in 2013-14.

1) Книга «Босиком по Нью-Йорку».
Публицистика. Очерки
Нью-Йорк – место постоянных перемен. И самых неожиданных встреч. Люди здесь открыты, легко делятся своей болью и радостью.
Этот город нельзя понять, сидя в туристическом автобусе. Чтобы познать Нью-Йорк, нужно по нему пройти десятки миль, нужно ходить, сменяя одну пару стоптанной обуви другой.
Автор – в прошлом журналист, собрал в одну книгу очерки о Нью-Йорке, написанные им в разное время. Из этих коротких рассказов читатель узнает о Городе Большого Яблока то, что вряд ли знал до сих пор. Это публицистика. Но описанные события – не из разряда повседневных, о которых забывают на следующий день. Скорее, это короткие рассказы о людях, очутившихся в критических ситуациях, на крутых поворотах судьбы.

2) Книга «Джен»
Проза. Сборник повестей
«Джен». Эта повесть о том, как студент, во время прохождения медицинской практики в госпитале Нью-Йорка, влюбляется в свою супервайзершу. Он – русский, она – американская еврейка, старше его на одиннадцать лет, с двумя детьми. Казалось бы, никакие серьезные отношения между ними невозможны. Но… Эта повесть о том, что любовь делает невозможное возможным.
В сборник также включены повести «Фавор или Бабушкин Внук», «Приглашение на Выставку», «Вечный Жид», «Корона Анны» и рассказы.

3) Книга «Последний август»
Проза. Сборник повестей
«Последний август». В этой повести писатель рассказывает о своем детстве, похожем на детство миллионов его ровесников, прошедшем в ветхих довоенных хибарах, где ютились рабочие семьи. Во дворах стояли туалеты, а из соседских садов так сладко было воровать кислые яблоки. Но кое-чем отличается ребенок – главный герой: медленным, постепенным осознанием того, что он другой, почему-то не такой, как все его сверстники.
В сборник также включены повести: «Нью-Йоркские Чайки» и «Фокус Сальери».
Повести Петра Немировского написаны в такой манере, что у читателя возникает ощущение, будто он находится в кинотеатре, где смотрит классные американские фильмы.

4) Книга «Спасти Убийцу»
Проза. Сборник повестей
«Спасти Убийцу». Записки нью-йоркского психотерапевта. Это история студента, который учится на психотерапевта и проходит свою последнюю практику в психиатрической клинике Нью-Йорка. Он знакомится с одним невзрачным и малоинтересным пациентом. Но постепенно выясняется, что этот «скучный» человек скрывает от всех и даже от себя свое страшное преступление.
В повести также читатель узнает о некоторых малоизвестных фактах психиатрии и большой политики.
В сборник также вошли повести: «Возвращение Колдуна», «Мария Пустынная, или История Одного Льва», «Рыбак, Сикарий, Апостол» и рассказы.

5) Книга «По Нью-Йоркскому Времени» Сборник
Проза. Сборник.
«По Нью-Йоркскому Времени». Время действия романа – конец девяностых годов, когда Америка переживала неслыханный экономический подъем. В основе повествования лежат реальные события: нашумевший суд в Нью-Йорке над российским воровским авторитетом Славой Япончиком и обвал на Нью-Йоркской фондовой бирже. Автору удалось соединить, казалось бы, несоединимое: реализм и мистику, сухую публицистику и поэтику высокой любви…
В книгу также включена повесть «Византийский Двор». Эта повесть написана незадолго до трагических событий в Киеве 2013-14 гг.

Author: Pyotr Nemirovsky (New York)
Translated into English by Igor Tretyak in 2017

Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 10.11.2019 Игорь Третьяк
Свидетельство о публикации: izba-2019-2669241

Метки: Psychiatrist Essays,
Рубрика произведения: Проза -> Психология

Добавить отзыв:

Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)