О, Фарсис! Книга первая


ГЛАВА 1 1 Ханца шла в толпе верующих, которые направлялись на праздник Кущей. На вид ей было лет десять. Она пристала к ним в окрестностях Иоппии. Ее потянуло к людям, так как две ночи она провела под небом, полным живого огня, дрожа от страха и одиночества. Нечесаная, голодная, испуганная, она шла среди них, и казалось: ей было все равно, куда идти. Когда ее спрашивали, почему она одна и где ее родители, она безќзвучно открывала рот и не могла произнести ни слова. Ее спутники решили, что она немая, потерялась в дороге, жалели и подкармливали ее. Но так ничего не смогли узнать путного. Ни прогнать, ни бросить ее, спящую, они не решились. Они шли себе и шли, а она тащилась следом, как собачонка. И пришла бы она с ними в Иерусалим, но дорогой ушибла о камень большой палец ноги и очень боялась отстать. А идти ей становилось все труднее. Верующие решили пристроить ее в один из дворов, мимо которых проходили. Никто не хотел брать на себя такую обузу. И только в окрестностях Ниневии их надоумили найти горшечника Иоху, которого хвалили за достойное поведение, доброту и нелицемерность. "Он небогатый, скорее бедный, весь в труде, но никогда не жалуется и другим помогает, чем может. Такие люди у нас редкость. И уж кому-кому, а горшечнику Иохе царствие небесное обеспечено". Благодаря такой известности горшечника верующие довольно быстро нашли его двор и, посовещавшись между собой, постучали в ворота. 2 Горшечник Иоха был в большом горе. Третьего дня он похоронил жену, с которой прожил "от юности своей". Единственный сын Шемер был по желанию матери посвящен Богу и отправлен в Иерусалимский Храм. Иоха навещал сына по праздникам. А жена, заболев после рождения сына, так и не увидела, как маленький Шемер в белом льняном офоде прислуживает левитам и священникам. Иоха перепол- нялся гордостью и радостью за сына. Ему казалось: он видит перед собой ангела. Теперь Иоха остался один, не считая рыжего конопатого Аггея, сына соседа, которого Иоха держал в учениках и которого тщетно пытался научить горшечному делу. "Аггей, - говорил горшечник, - это ремесло будет тебя кормить. Присматривайся, не ленись, старайся. Не будь бездельником, чтобы не пристраститься к сикере. Посмотри, у кого во дворах шум, крик и драка, у кого глаза красны - там бездельники пьют сикеру. Они пьют, чтобы забыть бедность свою. Но продерут глаза и палец о палец не ударят, чтобы победить свою бедность. И тогда пойдут воровать и убивать. А это уже последнее дело. Кусок хлеба, заработанный тобой в поте лица, пусть станет тебе слаще, чем блюдо зелени и кусок баранины в компании воров и пьяниц". Аггей слушал вполуха, отлынивал от работы, его надо было все время подгонять, но Иоха был терпелив. Он был уверен: Аггей должен чему-то научиться, иначе пропадет. И не терял надежды, что ученик его когда-нибудь станет горшечником. После смерти жены Иоха ходит как потерянный. Все валится из рук. Аггей, привязавшись к Иохе за время учения и вспоминая, как хозяйка любила и жалела его, иногда утирал слезы. Но не забывал выгнать и встретить двух коз со двора, которые паслись в стаде нанятого улицей пастуха Ноя. И в это время в ворота постучали. Иоха пошел открывать. 3 Паломники стояли перед ним, выставив вперед девчонку, и говорили, перебивая друг друга. - Радуйся, уважаемый! У нас к тебе просьба. Приюти на время девочку. Она потерялась в дороге да еще ушибла палец на ноге. Идти не может. Даст Бог, найдутся ее родители. Сделай дело, угодное Богу. А мы и за тебя помолимся в Иерусалиме. Иoxa от горя плохо понимал, что они хотят. Не сразу до него дошло, о чем просили паломники. Он перевел взгляд на девочку. - Как твое имя? Ханца, - пролепетала она. - Чудо! Чудо! - удивились опешившие паломники. - Она заго-ворила! - и льстиво добавили: - Ты, истинно, человек, угодный Богу, если сотворил такое чудо! Они кивали друг другу, качали головами, разводили руками и подќнимали их вверх, высказывая свое удивление. А Иоху поразило другое: Ханцей звали его покойную жену. Он подумал: "Это знамение", - и сказал: - Оставьте ее и идите с Богом... Но вы все равно разузнайте что-нибудь о ее родителях. - Хорошо, хорошо, -- торопливо пообещали паломники и ушли, вздохнув с облегчением. - Аггей, - позвал Иоха ученика, - принеси дров, разожги огонь. Будем готовить еду. -Ты можешь готовить еду? - спросил горшечник Ханцу. Она кивнула. Аггей шепнул горшечнику: Она, что, у нас будет жить? Ты же слышал, пока не найдутся ее родители. Наверно, они ее бросили! Евреи не бросают своих детей, Аггей. -А почему она такая... такая грязная?.. Отмоется, Аггей. Ты тоже не всегда чистый бываешь. После работы надо совершать омовение. А ты с грязными ногами ложишься на постель. Не делай этого. 4 Уже месяц как Ханца живет в доме горшечника Иохи. Хозяйство у него небольшое: осел, тележка, несколько кур с петухом да две козы. Ханца занимается хозяйством, как разумеет. Аггей копает на поле горшечника глину, возит ее и замешивает. Иоха работает в сарае, где стоят гончарный круг и печь для обжига. Ханца оказалась проворной и очень старалась угодить горшечнику. Но как только он пытался спросить ее о родителях, она замыкалась, небольшие серо-голубые глаза наполнялись слезами, губы поджимала, как старушка... И жене Ровоавеля, старшего брата Аггея, ничего не рассказывала, как та ни пыталась Ханцу разговорить. Было удивительно, будто Ханца скрывает какую-то тайну. "Всему свое время", - думал Иоха. Да и не до того ему было. Он собирался ехать в Иерусалим, к сыну Шемеру. Пора было сообщить ему о смерти матери и поплакать вместе с ним, а также отвезти в Храм положенную жертву. Но сначала нужно было продать на рынке готовые горшки. 5 Минуло два месяца. Толпы верующих давно вернулись обратной дорогой, принеся Богу положенные жертвы, очистились от грехов, что-бы начать грешить снова. Дорога опустела. Ханцу никто не искал. - Ханца! - Иоха позвал девочку. - Вот я! - Мне удивительно, почему тебя никто не ищет? Ханца захлопала глазами. -Я тебе надоела? Мне нужно уходить? Если я тебя объедаю, то я буду есть очень мало. - Не то говоришь. Ты что-то скрываешь, а я, не зная всей правды, могу пострадать из-за помыслов людей. - Как ты можешь пострадать, если тебя все уважают!.. - Всякое могут сказать. Скажут - похитил ребенка и держит силой. Заставляет работать. Да мало ли чего придумают! Добро и зло, Ханца, ходят рядом. ...Или говори, или тебе придется вернуться туда, откуда пришла... Назови хотя бы город или село, где раньше проживала. - Город Иоппия, - выдавила Ханца. - Там было море. - Море и сейчас там, никуда оно не делось. Что дальше? И Ханца все рассказала. После того, как она закончила свой рассказ, Иоха долго молчал. Потом помолился, чуть раскачиваясь, как молятся евреи, вперед-назад, словно клюя носом, вздохнул и сказал такие слова: - Живи... Не отказывай себе в еде. Ты трудишься. А трудящийся достоин пропитания. Так заповедают наши Писания и Моисей... Я думаю, Шемер будет не против назвать тебя своей сестрой... Он у меня хороший сын. Я им доволен. Он у меня как ангел, единственное, что у меня осталось. В Ниневию он вернется, когда закончится его срок службы. Это будет нескоро. Левиты заканчивают службу в пятьдесят лет. К тому времени меня, верно, уже не будет. Но ты должна знать, что не одна, что у тебя есть названый брат Шемер. А ему будет куда вернуться. Где будут его ждать. 6 Ученик Аггей работал без должного усердия. Глиняные горшки его мало интересовали. Больше всего он любил голубей. Он знал все породы голубей. Разводил их. Покупал, продавал, менял. Голуби для него были не только развлечением, но и "гешефтом". Горшечник Иоха разрешил Аггею перенести на свою землю голубятню. И Аггей несильно отвлекался от учения горшечному делу. А покойная жена Иохи часто давала ученику несколько лепт, которые он тратил на голубей. Самых любимых он поил водой изо рта. Казалось: он целуется с ними. Это очень смешило Ханцу. К голубям она была равнодушна, но то, что Аггей так возится с ними, ее почему-то задевало. Аггей был старше Ханцы на три года. Но Ханца не уступала ему ни в чем. Между ними то и дело вспыхивали ссоры. - Чего ты такая злая? - спрашивал Аггей насмешливо. - Тебя в жены никто не возьмет. - Кому надо, тот возьмет! - фыркала Ханца и добавляла уверенно: - Вот увидишь: я выйду замуж за богатого. - За богатого! Ой, не смеши меня, я сейчас упаду, - он делал вид, что падает. - Ну, была бы ты красивая... - Ты ничего не понимаешь в женской красоте, - не уступала Ханца. -А ты понимаешь? -Понимаю. - Ходишь распатданная как демон, - издевался Аггей. Сам ты рыжий демон, - и Ханца кидалась на него с кулаками. Услышав их перепалки, Иоха не выдержал. - Аггей! - Вот я! - Подойди ко мне... И слушай, повторять не буду. Не обижай Ханцу, она - сирота. - Ей хочется, чтобы все было по ее, - жаловался мальчишка. - Так ли это важно? У тебя и братья, и сестры, и родители живы, а у нее никого. - И не было?! - Были. - А теперь, где они? - Теперь нет. Говорю тебе, Аггей, Бог не потерпит, если Ханца от тебя будет плакать. - Скорей от нее заплачешь, - буркнул Аггей. - Я сказал, - строго отрезал Иоха. 7 Дни складывались в месяцы, месяцы - в годы. Какая-то болезнь выкосила половину улицы. Отец и мать Аггея болели недолго и умерли почти в один день. Ровоавель принял на себя обязанности главы семьи. Он был женат. У самого дети. Он выдал замуж сестер в соседние селения. Остался непристроенным только Аггей. И Ровоавель решил обсудить это дело с горшечником. Как-то с утра пораньше он не пошел на рынок, а перелез через каменный забор двора горшечника. Ханца и Аггей как всегда ссорились. - Убери своих голубей. Надоели, - требовала Ханца. - Куда я их уберу! Придумала! - возмущался Аггей. - Куда хочешь! - А если я не хочу?! - Не мое дело, но убери. - Мне Иоха разрешил. А ты здесь не хозяйка. - Они везде гадят. Вчера еле успела прикрыть крышкой котел с похлебкой. Аггей почесал озадаченно голову. - Что ты имеешь против священной птицы, Ханца? - подал голос Ровоавель. - Голубь принес Ною масличную ветвь в клюве. - Вот и отдайте их Ною, и пусть они у него гадят! - и добавила: - А он их за это целует. - Темнота! - презрительно сказал Аггей. - Не знаешь про потоп из Священного Писания! - Да? - не растерялась Ханца. - Все я знаю. Я только подумала, что Ной - это тот Ной, которого люди нанимают пасти скотину. - Темнота, - повторил Аггей, но уже снисходительно и тут же получил от Ханцы кулаком в спину. - Ой! Ой! Как больно! - дразнил Аггей Ханцу. Ровоавель покачал головой и пошел к Иохе в гончарню. Горшечник только закончил обжиг горшков и закрывал все заслонки. Тут между ними и состоялся следующий разговор. Ровоавель предложил Аггея и Ханцу поженить. - Ты, Иоха, ей как отец. Тебе и решать. - Я не против. Свадьба - дело хорошее... Но они все время ссорятся. - раздумывал Иоха... - А чего им делить?.. Два сапога - пара. - И оба на одну ногу, - быстро добавил Ровоавель, не моргнув глазом. - Надо их спросить, что они сами думают, - сказал Иоха. - Чего их спрашивать! - напирал Ровоавель. - Как мы решим, так и будет. Меня отец не спрашивал. И тебя не спрашивал. Говоришь, они ссорятся. Это все игра... Давай их поженим, пока они случайно не поубивали друг друга. 8 После свадьбы Аггей сделал своими руками стул, который вскоре развалился. Горшки Аггея получались слегка кривобокими. Это стало особым знаком его "мастерства". Как ни расхваливал Аггей свой товар на рынке, продавался он с большим трудом, по самой низкой цене. И он продолжал с еще большим азартом гонять своих голубей. А Ханца, став замужней женщиной, вдруг успокоилась. И словно осознав суровость и равнодушие мира к их судьбам, они оба стали больше жалеть друг друга. Глядя на Ханцу, которая казалась ему уставшей, Аггей говорил неожиданно для себя: - Иди... Отдохни. - Счас! А кто готовить будет? - Я приготовлю. - А кто коз доить будет? - Я подою. Хотя ни варить, ни доить Аггей не умел, да и не собирался, но готовность выражал. Это было приятно. Ведь Ханца была беременна. - Если родится сын, ты подумала, как его назовешь? - спросил Ханцу горшечник. - Иохой. Как тебя. - Назови Ионой. Зачем ему повторять мою судьбу... - Как скажешь, - согласилась Ханца. В четырнадцать лет она родила сына. Рожать помогала жена Ро-воавеля. Сын родился крошечным и таким слабым, что Ханца надеялась - не выживет. Недоношенного и слабого ребенка все же понесли на восьмой день в синагогу, на обрезание. Ханца завернула в тряпку пять сиклей серебра - выкуп за первенца, "чтобы не являться перед Господом с пустыми руками!" Их дал Иоха, и молодые предстали перед равви для исполнения таинства. - Какое имя даешь сыну? - спросил равви Ханцу. - Иона. -Ты хотела назвать его Иохой, как горшечника, - вмешался Аггей. - Нет. Только Ионой. - У тебя в роду были Ионы? - спросил равви. - Может, и были, мне это неизвестно, - отвечала Ханца. - Горшечник Иоха тебе как отец, - настаивал Аггей. - Могла бы и угодить ему. Но Ханца оставалась непреклонной. - Иоха мне как отец, но сына я назову Ионой. - Иохой, - упрямился Аггей. - Долго вы будете торговаться?! - строго сказал равви. - Могли бы и раньше договориться... Так Иохой или Ионой? - Ионой, - сказала Ханца. - Иоха сам выбрал ему имя. -Так бы и сказала, - рассердился Аггей. - Все крутишь-вертишь. - Когда это я крутила и вертела? - Замолчите! - сказал равви. - Ругаться будете дома, - и про-ворчал: - Дитя родили, а ума не набрались. Здесь Божий дом. Бог не терпит никакого раздора. ГЛАВА 2 1 В тот день, когда у Ханцы родился сын, в Иерусалимском Храме, в темнице у стражников Южных ворот, сидели связанные по рукам и ногам отроки Шемер и Берия. Под дверью стояла чаша воды, но связанные руки мешали утолить жажду. Только один раз Шемер упрекнул Берию: - И надо было тебе связываться! И чего ты добился? - Что сделано, то сделано, - отвечал Берия хмуро. - Я проучил эту скотину безрогую. Будет знать! Ишь какую волю заимел! Как будто так и надо... Ни о чем не жалею... У него такая рожа противная... - Да ты еще ее разукрасил... - Нам нужно бежать, - сказал Берия. - В третий раз могут не простить. Так просто не отделаемся. Попробуй еще раз зубами развязать мне руки... Постарайся, Шемер!.. Выручай, друг! Шемер еще раз попытался зубами развязать узел, но у него ничего не получилось. А в это время в комнату начальника стражи Южных ворот Иеру-салимского Храма Талмбна, сурового с виду человека с резкими чертами лица и глубоко сидящими прозрачными глазами, проскользнул юноша лет пятнадцати. Он был сильно напуган. - Что тебе, Овид? - спросил начальник стражи, при виде племянќника глаза его потеплели. - Дядя, не знаю, как сказать... - мялся Овид. - Говори как есть. Что случилось? Овид какое-то время собирался с духом, потом залился тихими слезами. Талмон смотрел на племянника, выжидая. - Я слушаю тебя, Овид. - Дядя, ты посадил в темницу моих друзей за драку... Я тоже был с ними, но я убежал. - Быстро бегаешь, это хорошо... Когда они назовут твое имя, ты сядешь вместе с ними. - Они будут молчать, хоть режь их на куски! - Ты так уверен? И что ты хочешь теперь? Ты убежал, тебя не заметили. Твои друзья тебя не выдадут... Что дальше? - Дядя, я слышал, что если в драке кого-то убивают, то суд по закону приговаривает зачинщиков к смерти. Это правда? - Как решит Синедрион. - Эти старые козлы никого не пожалеют! - выпалил Овид и тут же испугался своих слов. Талмон поднял руку, призывая к тишине, огляделся, как будто в комнате, кроме них, мог быть кто-то еще. Потом быстро встал, подошел к двери, прислушался, метнулся к окнам, на которых еще были медные решетки, и только потом подошел к Овиду. - Ты что распускаешь язык?! Хочешь его лишиться? - прошипел он, и лицо его исказилось. - Друзья тебя научили, с которыми ты спутался?! - Друзья не говорили... Я слышал от других. - Кто эти другие? - Не помню. - Не повторяй, как попугай, что другие говорят. -Я виноват, дядя, - Овид догадался, что сейчас надо быть смиренным, опустить голову с покаянным видом, чтобы дядя смягчился. - Дядя, отпусти их. Умоляю! Ну, сделай это ради меня! - Это невозможно. Если бы они были рабы, то их наказали бы плетьми и вернули хозяину. И только в том случае, если пострадавший останется жив. Третий раз твои друзья задерживаются за драку! Они что, буйно помешанные?! Уже сикеру пьют? Я дважды помогал им, потому что и ты попадался. А теперь не стану. Ну-ка вспомни, из-за чего были драки. В первый раз вы поссорились с эллином... и сбросили его в купальню... - Эллин оскорблял наших царей и превозносил диадохов. - А второй раз вы побили Нафанаила - певца хора... За что? -Ты сам знаешь, - Овид опустил голову и стал разглядывать руки. - Отвечай, когда тебя спрашивают! Ну! - Нафанаил очаровывает юношей, - выдавил из себя Овид. - И многих он очаровал? - Откуда я знаю! - А теперь какая причина, чтобы вы махали кулаками? - Берия побил левита, который познал его девушку. Талмон усмехнулся и, помолчав, спросил: - Берия был обручен с ней? - Он просил отца, но тот не разрешил. А когда она должна была родить, ее увезли в какое-то селение. Когда Берия узнал, он по земле катался. Землю готов был грызть. Вот как он ее любил! Поэтому он и избил левита, а мы... помогали. - Но ты убежал. - Убежал, - сказал Овид и на секунду забыл, что для достижения своей цели должен быть смиренным и хоть в чем-то соглашаться с дядей. - Но если ты их не освободишь, я пойду и откроюсь и сяду вместе с ними. - Я не думал, что ты настолько глуп. Значит, я ошибался. ...Ты все время забываешь, что ты наследник известного рода, который ведет начало от Вениамина. А я дал слово твоему умирающему отцу, что буду наблюдать за тобой... чтобы ты не наделал глупостей. У тебя одна мать. Твои сестры не замужем. Ты только учишься быть служителем храма. Ты должен будешь думать о своей будущности... Как мало ты думаешь об этом! Но я не позволю тебе опозорить наш род еще потому, что я тебя очень люблю. Овид вдруг повеселел. - Ты их выпустишь? - с надеждой спросил он. Талмон не сразу ответил, о чем-то раздумывал. - Ты, Овид, поможешь им бежать, - сказал он неожиданно. - Я? Как я смогу? - Сможешь. Я подскажу, как. Но поклянись, что никто не узнает про наш уговор. - Клянусь! 2 Берия, Шемер и Овид, спотыкаясь, торопливо шли по каменистой дороге. Светила полная луна. Такая крупная и желтая, как спелая дыня. Вот-вот скатится с небосвода. Друзья были возбуждены. Берия и Шемер до сих пор испытывали удивление при виде невесть откуда появившегося Овид а. Он развязал им путы и вывел через потайную дверь, минуя стражников у ворот храма. Они прошли мимо угольных складов, пересекли дорогу к Верхнему городу и вдоль городской стены Нижнего города добрались до источника Силоама. Переплыть Силоамский пруд не стоило труда. И вот они за городќскими стенами. Всё, они на свободе. Куда идти дальше - никто не знал. Овид и Шемер ждали от Берии решения. А он только махнул рукой и пошел не оглядываясь. Друзья поторопились следом. Овид провожал их. А в голове Овида звучали слова дяди Талмона: "Ты спрячешься здесь. Вот ключи от темницы. Когда услышишь стихающие шаги стражников, выходите из Храма через потайную дверь. Вот второй ключ. Дойдешь с ними до развилки дорог за башней Меа и пойдешь своей дорогой домой. Я скажу вашему надзирателю, что ты срочно понадобился матери". ...Друзья уже ушли достаточно далеко. Уже минули развилку дорог за башней Меа, но Овид все никак не мог покинуть Берию и Шемера. Провожу вас еще немного... - говорил он и шел с ними дальше. - Вон до того высокого кипариса... нет, вон до того. И тут они услышали позади конский топот. Это был Талмон на своем строевом коне из дома Фагарма. - Начальник стражи, - прошептал Берия и придержал друзей. - Сойте! Не разбегайтесь... Бежать поздно. Талмон подъехал к юношам и долго молча кружил вокруг на коне. Пена с морды коня падала на них, а они, уворачиваясь, тряслись от страха. Наконец Талмон сказал голосом как с того света: - Овид... - Вот я, - упавшим голосом произнес его племянник. - Подойди ближе. Овид подошел. - Ты помог бежать... А знаешь ли ты, что человек, которого избили эти двое буйно помешанных, умер?! - он выждал немного, вытаскивая из сапога плетку. - Но ты, Овид, не мог этого еще знать, когда помогал бежать из-под стражи. А если бы знал, то был бы заодно с убийца- ми, - распустив плеть, Талмон продолжал назидательно: - Ай-яй-яй, Овид, ты нарушил заповедь "Не укради!" и украл ключи, используя мое доверие. Я от тебя этого не ожидал. Овид даже спорить не стал. Он догадался, что Талмон не будет задерживать Берию и Шемера, что это какая-то игра. Если дядя хочет все свалить на Овида, - пусть валит. Лишь бы Берия и Шемер ставались на свободе. - Как ты мог?! - Талмон изобразил высшую степень удивления. - Ты единственный сын моего умершего брата, ты должен опекать мать и сестер, а вместо этого ты ведешь себя так, как будто у тебя нет никаких обязанностей. Я вынужден тебе напомнить об этом. После этих слов Талмон ударил Овида плеткой без всякой жалости. Овид даже не ойкнул и остался неподвижен. Талмон сложил плеть и засунул ее в сапог. Обратив свой взор на Берию и Шемера, он сказал: - А вам я не судья. Вы можете идти. Ищите город, который по нашему закону не выдает убийц... Может, там вы будете в безопасноти... И домой вам появляться нельзя. Вас будут искать у ваших отцов. Хотя вы и сумели убежать от правосудия Синедриона, но ваше наказание в том, что теперь вам придется бегать и спасаться от мести родных потерпевшего и Суда Израиля. Я все сказал. Талмон повернул коня и поехал шагом. Он не позвал Овида, но тот понял, что ему надо следовать за дядей, и, секунду помедлив, он догнал его и пошел с ним рядом, не смея даже обернуться на своих друзей, оставленных в смятении на дороге. Когда Талмон и Овид ушли на достаточное расстояние, Берия переќел дух и сказал: - А ведь он только ради Овида отпустил нас. Если бы не Овид!.. Овид - настоящий друг. Ради нас он украл ключи! - Но мы убили человека! - с ужасом произнес Шемер. - И что теперь? Что нам делать? - Да, - сказал Берия. - Плохо поступил этот левит. Мы думали, что его просто побили, а он взял да и умер. Как ты думаешь, Шемер, куда он попадет? Фарисеи говорят, что есть рай и ад. А наши храмовые саддукеи говорят - ничего этого нет. И кто из них прав? Куда мы теперь пойдем? - допытывался Шемер. - Теперь нам никуда дороги нет. - Как нет! А это разве не дорога? - Берия топнул ногой. - Что-нибудь придумаем. Теперь мы должны держаться вместе. И они пошли вперед, навстречу неизвестности. 3 Талмон, распустив поводья, ехал на коне, а Овид шел рядом, порыќваясь что-то сказать, потом выпалил: - Зачем ты меня ударил плеткой? Меня даже отец не наказывал розгами! Ты меня унизил. - Я тебя возвысил. Твои друзья будут думать, что ты ради них рисковал честью своей семьи, своей будущностью. - Что теперь будет с ними? - На все воля Божья. Побегают и вернутся... Если еще каких-нибудь глупостей не наделают. - А зачем ты за мной следил? Мы так не договаривались. - Ты пошел за ними как овца. Где потом тебя искать? Да и ключи должны быть на месте, а не у тебя за пазухой. - Я бы вернулся. Я только хотел проводить их.Талмон смягчился. - Забирайся ко мне. Нужно спешить. Скоро рассвет. Из селений пойдут левиты-стражники на свою череду. И так как Овид медлил, Талмон подхватил его и посадил впереди себя. Вскоре они подъехали к дому матери Овида, Малхи. Высокая стена окружала его. За стеной ореховый сад, гранатовые деревья, яблони, Малха не спала и вышла на цокот копыт. Ее сопровождал раб с факелом в руке. Она ни о чем не спросила, сразу отправив Овида в дом. Талмон, не заезжая в ворота и не слезая с коня, перебирал поводья. - Талмон! Зайди в дом, выпей вина, - сказала Малха и не удержалась похвалиться. - Мне привезли хорошее Хелбонское из Дамаска. Расскажешь, что найдешь нужным. Я уже говорил. Плохую дружбу завел Овид с этими юношами. Смотрит им в рот, ходит в подручных. - Ну, и что ты с ними сделал? - Отправил их в бега. Пусть поскитаются. Может, поумнеют. - Что же ты отказываешься от вина? Вино веселит сердце, - и она рассмеялась. - Я слышал, Малха, что ты после смерти моего брата стала много нить вина. Смотри, как бы вместо веселья оно не укусило и не ужалило, как аспид. Ой! Талмон! Ты не знаешь истины. Недолго у нас в понятии дни жизни, поэтому Бог вознаграждает нас радостью сердца. И она опять рассмеялась так, что у Талмона забилось сильней сердце. Развернув коня, он ускакал прочь. Малха ушла в дом. Раб закрыл ворота на засов. 4 Весть о том, что Шемер и Берия совершили убийство и бежали из Ерусалимского Храма, Ровоавель услышал на рынке. Человек, который пришел из Иерусалима, сам толком ничего не знал. Он только передал то, что говорили. Но имена двух отроков в Иерусалиме повторялись много раз, и он хорошо запомнил. И уверенно повторил: Шемер и Берия. Ровоавель нашел Иоху на обычном месте, недалеко от городских ворот. Они о чем-то пошептались. Потом Ровоавель помог горшечнику погрузить в повозку непроданные горшки, и они вместе отправились домой. По дороге Ровоавель рассказал Иохе, что удалось узнать, все пытался как-то смягчить, но, к его удивлению, Иоха встретил эту новость с глубоким смирением. Два дня он не вставал с постели и не хотел ни есть, ни пить. Ханца и Аггей не знали, как помочь Иохе. Ровоавель приходил, садился на постель и пытался разговаривать с горшечником. - Неужели Шемер мог натворить такое?.. Всегда был послушным, спокойным, никогда не дрался, - тихо говорил горшечник. - Еще ничего неизвестно, - говорил Ровоавель. - Даже если все так говорят, он вернется домой. Куда ему еще идти? - Нет, Шемер не такой. Это товарищи его подвигну ли на беззакоќние. - Ой, Иоха! Отцы и матери всегда выгораживают своих детей. Я для матери своей был безгрешным. Из-за меня она ссорилась со всей улицей. - Ребенок не может быть лицемерным, как взрослые, не может притвориться хорошим... Когда я навещал его в храме, он был... -...Ты уже много раз говорил: кудрявый в льняном офоде, насто-ящий ангел. Да мы все ангелы, когда спим зубами к стенке!.. И мало что в жизни случается! Может, Шемер вовсе и не виноват? Испугались и убежали. Дети еще! Да может, их подставили?! Иоха горестно вздыхал: - Теперь скажут люди: каков сын - таков и отец. Ровоавель не соглашался: А равви говорил: сын за отца не отвечает, как и отец за сына. - Я сам виноват, - не унимался горшечник. - Жена настояла отдать его в Храм, и я не противился этому. Нужно было Шемера приучать к делу. Но как перечить жене, если я видел, что недолго ей осталось! - Жена твоя, Иоха, поступила так из любви к сыну. Она надеялась как можно лучше устроить будущность Шемера. Ведь народ прокормить левита всегда! Даже в голодный год он не останется без пропитания. А уважение людей в обществе?.. То-то и оно. Что получилось, то и получилось. Жди. Придет Шемер. Мы всё тогда узнаем... Если его нужно будет спрятать - спрячем. А ты, Иоха, начинай лепить горшки. Вон у тебя сколько ртов. ГЛАВА 3 1 Два дня и две ночи Берия и Шемер бродили в окрестностях Иеру-салима. Иногда они смешивались с толпой паломников и не отказывались от угощения. Берия придумывал каждый раз новые истории и становился все более уверенным, в то время как Шемер то и дело грыз ногти и совсем потерял силу духа. Шел за Берией, как нитка за иголкой. Так они кружили, не забывая о мерах предосторожности, и вошли в какое-то селение. Уже рассвело. Пели петухи, во дворах дымились очаги, люди выгоняли за ворота скотину. Шемер и Берия дошли до крайних домов и увидели, как из одного двора выезжает повозка, которую тащил осел. Она выехала на дорогу, и тут, оглянувшись, Берия увидел, что у повозки отвалилось деревянное колесо, а хозяин ходит вокруг да около, хлопает себя по бедрам и громко ругает... колесо. - Пойдем поможем, - сказал Берия. - Может, даст нам что-нибудь. Они подошли и тоже уставились на злополучное колесо. - Ну, надо же! - стенал хозяин. - Где тонко, там рвется... - И куда ты собрался, если у тебя все разваливается? Сидел бы дома, - небрежно заметил Берия. - Чем пустое говорить, лучше помогите. Они помогли насадить колесо на ось, забили камнем деревянный клин, и для крепости хозяин намотал на край оси веревку. При этом все бормотал горестно: - Что повозка!! Вся жизнь развалилась! Но нельзя сидеть сложа руки. Надо набраться терпения и что-то делать. Заплатить ему было нечем. Он дал друзьям ячменную лепешку. Берия разломил лепешку пополам и отдал половину Шемеру. А хозяин смотрел, как они жадно едят, думал о своем. - Вот иду в Иерусалим добиваться справедливости. Здесь у нас все-все куплено. Такое время настало. Стали скупать земли, а потом и нагло отнимать. У моего брата землю отняли, а самого убили. И теперь я кормлю его семью... А убийцы скрылись... - Понятно, - сказал Берия, стараясь казаться осведомленным.- Убежали в один из городов, который не выдает убийц. - Да нет сейчас таких городов! Это было при наших праотцах! Сейчас, если есть серебро и золото, в любом городе можно спрятаться... Но эти убежали на острова. Кто их теперь достанет! - На острова? - удивился Берия. - Да. На Фарсис. Через Иоппию. - Чего там хорошего на Фарсисе? - Я там не был. Не знаю. Но, говорят, богатый остров. Платит за товары серебром, железом, свинцом, оловом... Жизнь там кипит. Эти убийцы, небось, разбогатели, лежат и в потолок плюют... А мы мучаемся. Ну, что-то я разговорился. Прощайте и благодарю за помощь. - Фарсис! - воскликнул Берия, когда повозка отъехала. - Это то, что нам нужно. Мы уедем на Фарсис, - он начал тормошить Шемера. - Мы на Фарсисе станем богатыми. Твоему отцу уже не надо будет лепить горшки. - Если живы останемся, - сказал неуверенно Шемер. - Уныние - грех. Мы долго должны жить. Я собираюсь жить, как Авраам, девятьсот девяносто лет, - сказал беспечно Берия. - И ты будешь долго жить, если не будешь унывать. 2 Добираясь в Иоппию, друзья не смогли миновать Ниневию. Эти города были рядом. Берия уже не надеялся, что Шемер согласится "глянуть к отцу. Шемер не так боялся отца, как ему было невыносимо, что он не выполнил материнский завет. Она редко выходила из дома и все время лежала. Иоха говорил: "Не перечь матери, она родила тебя в муках". "Почему при рождении младенца женщина так должна мучиться", - думал Шемер, но никогда об этом не спрашивал. Увидев кое-где обвалившиеся городские стены Ниневии, Берия хмыкнул: - Остатки былого величия... Шемер вроде обиделся. - Отец говорил, что до прихода эллинов Ниневия процветала. "Я, - говорила она, - и нет иного, кроме меня". - Ага! А теперь она узнала, на чем свинья хвост носит... А где твой дом? - Вон там, недалеко от Речных ворот. Видишь, голуби летают. Голуби Аггея-ученика. - Может, зайдем? - спросил Берия. Шемер замотал головой. - Талмон сказал: "Не навлекайте опасности на своих родных..." Ты бы пошел к отцу? - Нет. Я бы не хотел, чтобы моя мать пострадала... А отец. Он бы меня сразу убил. Истинно говорю, так бы и положил на пятки. Он необузданный! Когда приходил домой, мы все забивались по углам. Мать только и слышала: "Женщина, не открывай широко рот!" Шемер плохо его слушал. Он неотрывно смотрел, как над кровлей его дома кружилась стайка голубей. Дом казался совсем рядом, а он должен проходить мимо. Друзья прошли вдоль стены, за которой возвышался дворец правиќтеля. Городские ворота были закрыты. Под стенами скопились торговый люд, развьюченные лошаки, верблюды, буйволы в ярме, повозки. - Сегодня суббота, - догадался Берия, - торговли нет. Они вышли к реке в поисках брода. Двое голых рыбаков в набед-ренных повязках возились в воде с сетками, вытаскивая рыбу и бросая ее на берег. - Эллины! - в один голос решили друзья и хотели пройти мимо. Но был еще третий, который собирал на берегу хворост. - Эй! - крикнул он. - Подойдите поближе. Берия и Шемер неуверенно переглянулись. - Собирайте хворост. Нужно нагреть этот камень. - Зачем тебе его нагревать? - крикнул Берия. - Будем печь рыбу. И вы можете поесть с нами. - Мы чужую еду не едим, - сказал Берия, глотая слюни. - Рыба не бывает чужой. Что остолбенели? Делайте, что я говорю. Шемер и Берия подошли поближе. У эллина оказалось улыбчивое лицо. - Куда путь держите? - К родственникам в Иоппию... Мы - братья. - А не похожи... Берия, который был выше Шемера на голову, согнул колени. - А так похожи? Эллин покачал головой, улыбаясь. - А так? - Берия разлохматил свои черные прямые волосы, чтобы уподобиться кудрявому Шемеру. - Любишь пошутить? Правильно. Вы, иудеи, настороженные, обоќсобленные. - А вы какие? - спросил Берия. Пусть другие скажут о нас, какие мы. Развели костер. Сверху положили большой плоский камень. Подошли двое эллинов с корзиной, наполненной рыбой, и молча опустились на песок. Потом светловолосый спросил: Кто они, Креус? Иудеи. Говорят, идут в Иоппию. Из дома убежали? Его вопрос остался без ответа. Поешьте с нами, - сказал светловолосый. - У меня на Крите гоже двое сыновей. Может, и их кто покормит... Четыре года не был дома. Вернусь - не узнают меня. Рыба испеклась. Берия и Шемер спустились к реке. Помыли в воде руки, лица и ноги. Произнесли положенную короткую молитву и вернусь к костру. Креус открывал бутыль, заткнутую жгутом из листьев. Молитесь своему Богу и приступайте к еде, - сказал он. Мы вино пить не будем, - отказался Берия. А вам никто не предлагает, - рассмеялся Креус и протянул глиняную чашу. - Зачерпните воды из реки. Креус налил вино в другую чашу и, подняв ее, сказал: Хайре! Пусть боги ниспошлют мне сегодня радость созерцать одну красивую вдову. И не только созерцать, но испытать радость любви. Эллины по очереди отпивали из чаши, и каждый говорил что-то свое. Хайре! - говорил светловолосый. - Пусть боги поторопят нашего сотника заплатить обещанную плату идущим на смерть. Что-то он сам посылает в Элладу награбленное, а мы ловим рыбу, чтобы не подохнуть с голода. Если бы ты был сотником, - сказал Креус, - ты бы делал то же самое. Так было до нас, так будет после нас. Третий эллин больше помалкивал. Его красивое, но хмурое и не-доброжелательное лицо освещалось серыми страдающими глазами. Он тоже поднял чашу и сказал с вызовом. - Хайре! Я пью за великого Александра Македонского, завоевателя мира, и за его сподвижников, которые продолжают его дело, за наших героев. Мир будет принадлежать грекам, - выпив, он обратился к юношам: - Говорят, что евреи приносят в жертву своему богу детей. Это так? - Я такого не знаю, - удивился Берия. - А наш сотник говорил... - Ваш сотник утаивает вашу плату и к тому еще лжец, - вспыхнул Берия. Креус поднял руки вверх. - Остановитесь. Зачем разжигать огонь ссоры. Мы, греки, во время пиров говорим о приятных вещах. О любви, о дружбе, вспоминаем геров. Мы не ругаем чужих богов. У каждого народа свои боги, свои верования. Не так ли? - Что ты их защищаешь! насмешливо сказал сероглазый. - Они тебе родня? А может, они разведчики Матитьягу?! Сотник предупреждал, что Матитьягу собирает отряды для восстания... Креус завернул в листья пару рыб и протянул их юношам. - Идите, юноши, своей дорогой. И не держите зла. Берия не взял протянутое угощение, вскочил на ноги. За ним под-нялся Шемер, и они пошли, не оглядываясь. Они перешли реку вброд и вышли на дорогу, которая вела в Иоппию. 3 В окрестности Иоппии их остановили вооруженные мечами, копьяќми и луками стражники. Один из них поманил их пальцем. Юношей приняли за беглых рабов. Им приказали раздеться. Не найдя клейма или татуировки, один из них спросил: - Откуда вы и куда идете? - Мы из Иерусалима. Идем в Иоппию. - Ага, иудеи! - он повернулся ко второму стражнику. - Иерусаќлим стал городом, как все города. Прокормить не может, - и снова к юношам: - Зачем вам в Иоппию? - Мы хотим поехать на Фарсис, навестить родственников. - Сейчас такое время, разбойники грабят склады, а вы шляетесь,дома не сидите. Они с любопытством разглядывали Берию и Шемера. - Давай продадим их Демиусу с Фувала. У него при перевозке половина душ подохла. Это была шутка. Но Берия возмутился. Нас нельзя продавать. Мы служим Богу... И не за серебро мы куплены. - А за что куплены? - издевался стражник. Мы - дар Богу. Мы - дети Бога вечного! Это еще больше развеселило стражников. Что мы будем делать с этими подарками? - спросил один. - Отведем их к нашему начальнику. Он любит таких мальчиков, - и, подойдя к Шемеру, он больно ущипнул его за щеку. Не трогай его! - вспыхнул Берия. - Это мой брат... Вот, возьмите это, - он снял с руки серебряный браслет, который хотели продать в Иоппии. Пока стражники рассматривали браслет, Берия шепнул Шемеру: Досчитаю до трех, бежим... - и тут же прошептал: - Раз, два, три... Друзья кинулись бежать, как две пущенные стрелы. Они падали, кувыркались, но, вскочив на ноги, снова бежали что есть силы, опасаясь погони. Но никто не собирался их догонять. Задохнувшись, они упали в траву и молчали, пока не отдышались. Уроды! - выругался Берия. - Ну, ничего. Бог все видит. Сделает им козью морду. Тебе жалко браслета? - спросил Шемер. Ты говоришь?! Теперь у нас ничего не осталось... Как есть козлы! Надели на себя щиты и шлемы, а сами хуже разбойников! 4 Иоппия поразила их воображение. Город поселился на выступах в море. Здесь было множество складов, житниц, больших домов, которые как бы соперничали по богатству и красоте друг с другом. У построенных из дерева помостов качались корабли с красными и белыми флагами. Корабли подходили и уходили в море, разворачивая паруса из узорчатого полотна. Смуглые полуголые гребцы в такт опускали и поднимали весла, и кормчие выводили свои корабли на чистую воду. Множество людей сновали туда-сюда, что-то таскали, грузили, выгружали из трюмов кораблей, кричали, ругались... А море было таким огромным... - Вот совершенство красоты! - удивлялся Шемер. - Мы должны были увидеть все это. Они нашли пустынное местечко и, раздевшись, зашли по пояс в воду. Но Берия тут же выскочил и заорал: - Ой! Что-то меня обожгло... Вылезай, Шемер! Что это за гадость! В воде плавали прозрачные медузы, шевелились водоросли, сновали мелкие рыбешки. Виден был каждый камешек. 5 Берия и Шемер долго смотрели, как разгружается корабль, пока не услышали грозный окрик. - Эй! Что вы тут шныряете? Я вам говорю... Украсть хотите?.. Идите отсюда. Это был кормчий. - Мы хотим наняться на работу, - сказал Берия. - Что вы умеете? - Писать, считать... - Сейчас будет разгружаться мой корабль. Поможете мне. Заодно и проверим, что умеете. Я вижу, вы нездешние. Откуда вы? - Из Иерусалима. - Каким ветром вас сюда занесло? Берия и Шемер не знали, что говорить. Они уже решили, что не будут называть себя левитами. И про Храм ничего не станут расска-зывать. - Ладно, - сказал кормчий. - Это все потом. Они подошли к помосту, у которого покачивался корабль. С корабќля на помост выгружались ящики, обшитые тряпками корзины, мешки, наполненные неизвестно чем. Полуголые грузчики с повязками на головах и взглядами исподлобья сновали с корабля на помост. Смотќрящий подгонял их и орал как резаный. Одного замешкавшегося носильщика огрел палкой, на другого замахнулся за то, что тот сбежал : помоста на берег напиться воды и полить себе воду на грудь и голову. Вином упиваешься, копт! - орал смотрящий. - Не протрезвел еще! Тот ничего не ответил, подобострастно улыбнулся и побежал на помост работать. - Будете считать и записывать на доске мелом, - сказал кормчий. Я потом сверю со своими записями. Берия и Шемер принялись за работу. Теперь носильщики носили грузы на берег. - Все! Чисто! - крикнул смотрящий. Кормчий сверил написанное на доске со своей бумагой и сказал Берии: - Иди на корабль, спустись вниз и посмотри, все ли выгрузили. Берия помчался по настилу на корабль и уже наполовину спустился в трюм, как увидел злобное лицо смотрящего, склонившегося над ним. - Проверяешь меня, иудей? Не надо. А то ненароком утоплю. Берия вернулся и сказал со вздохом, пряча глаза. - Все выгрузили. Смотрящий собрал своих людей, и они ушли. Берия сказал кормчеќму: - Злой какой смотрящий. Всех бьет палкой. Меня грозился утопить. - Это его люди, - миролюбиво сказал кормчий. - Они у него все пьяницы. Работают за небольшую плату. Он их держит на крючке... А ты не злословь. Помалкивай больше. Им утопить ничего не стоит, - он расплатился с юношами и сказал: - Приходите на это место через три дня на погрузку. - Куда ты пойдешь? - спросил Берия. - Сначала на Фарсис, а потом как хозяин решит. Берия обрадовался. - Возьми нас с собой. Нам нужно на Фарсис. - Надо спросить хозяина, как он решит. - А ты не спрашивай. Мы спрячемся на корабле. - Не знаю... не знаю... - Мы пойдем с тобой, если возьмешь нас. - Посмотрим... Там видно будет... И вы хорошо подумайте. Может, вам туда и не надо... Может, вам лучше помириться со своими отцами? - и он заговорщицки подмигнул. 6 Через три дня друзья снова увидели кормчего. Он был строг и задумчив. - Мы подумали, - сказал Берия с ходу, - хотим с тобой. Кормчий развел руками. - Корабельщики будут чинить корабль, менять кое-где обшивку. Так решил хозяин. - Мы подождем, - настаивал Берия. - Приходите, узнавайте. Через неделю кормчий сообщил. - Погода меняется. Начинается время знойного ветра. Все отводят корабли в море. А наш хозяин решил вытащить корабль на сушу. Он решил менять мачту. Я пойду на Ливан за кедром. Берия опустился на песок, обнял колени и уткнулся в них головой. Шемеру как будто было все равно. Он собирал гальку и бросал в воду, стараясь, чтобы камни подпрыгивали на воде. - Берия, - сказал кормчий, - надо уметь ждать. Не хочешь ждать - просись на другой корабль. - Мы хотим с тобой, - буркнул Берия. - Я не отказываюсь вас взять. Но надо ждать, - снова повторил кормчий. - Я вас сведу с богатым купцом-евреем. Он собирает ветхие пергаменты ко всему побережью. Я ему привозил даже с остроќвов. Он платит серебром... У него этих пергаментов полные сундуки! Берия поднял голову и сказал нетерпеливо с отчаянием. - Зачем он нам со своими сундуками?! - Не спеши. Умей слушать. Ему нужны переписчики. Заработаете у него по пять сиклей серебра, потом будем говорить. - По пять сиклей... А меньше нельзя?.. Ты же хотел нас спрятать! - сказал Берия разочарованно. - А если вас не прятать, то это обойдется вам дороже. Соглашайся, Берия, - подал голос Шемер. Берия вскочил на ноги. Веди нас к этому купцу. 7 В доме купца-еврея, в небольшой тесной комнате, забитой ветхими пергаментами, Берия и Шемер тростью переписывали то, что им давал купец. Он строго следил, чтобы задание было выполнено к сроку. Кормил он друзей два раза в день. Спали они на кровле дома, каждый раз перетаскивая свои постели. Купец был прижимист, малоразговорчив. В доме еще находились два раба. Свои торговые дела купец вел где-то в другом месте. И, вообще, он был какой-то потаенный, а дом неприветливый. Платил мало. Собрать по пять сиклей серебра не представлялось возможным. Как-то, лежа на кровле, друзья долго и завороженно смотрели в звездное небо, а звезды, казалось, подмигивали им. От кормчего вестей нет, - сказал Берия. - Где ж он ходит? Я ему не верю, - сказал Шемер. - Может, он хочет навести на наш след?.. Зря мы с ним связались. Берия подумал немного. Я так не думаю. Я ему доверяю... Он сам зависит от своего хозяина. Я думаю о другом: не заработать нам у купца... А без платы кормчий нас не возьмет... Мало нам платит старый козел, а еще правоверный! - Тихо... нас могут подслушать, - толкнул его в бок Шемер. Зачем он собирает старые пергаменты, как ты думаешь? - вслух подумал Берия. Шемер пожал плечами. Берия вспыхнул: - Вот я разведу костер из его вонючих пергаментов и ноги в руки... Только меня и видели. - Ты, что, глупый? - укорил Берию Шемер. - Тогда лучше уйти...не доводить до крайности. Истинно говоришь, - нехотя согласился Берия. - Потерпим еще. Как-то Берия приготовился переписывать почти истлевший свиток, но увлекся и прочитал до конца. - Шемер, это я должен переписать для себя... Для нас, - попра-вился он. - А ты будешь выполнять и свое, и мое задание. Купец ничего не заметит. - Дай посмотреть... О! Тут много переписывать. - Осторожно ты! Она вся рассыпается. Называется Книга Эккле-зиаста, или проповедника сына Давидова. - Еще один проповедник! - Это совсем другое... Первый раз такое читаю. Нам никто не рассказывал. И, пока Шемер недовольно пыхтел, Берия уже начал переписывать, макая трость в чернила. Иногда он говорил вслух, повторяя то, что написал: "Что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем". - Не мешай, - просил Шемер. - Молчу, молчу, - соглашался Берия, а через некоторое время •опять бормотал себе под нос: "Всему свое время и время всякой вещи под небом. Время рождаться и время умирать, время искать и время терять... это и про нас истинно говорю". - Ну, хватит бубнить! Я сделал ошибку!.. - Молчу, молчу, - обещал Берия, но забывал обещанное. - Я сделал кляксу, - недовольно сообщил Шемер. - Как я могу работать за себя и за тебя, если ты мне мешаешь?! Так они работали несколько дней: то ссорились, то мирились, но накоќнец-то Берия закончил переписывать. Он свернул в рулончик пергамент и спрятал его за сундук. И опять ему стало скучно и неинтересно. - Пойду на берег, - сказал он. Шемер молча корпел над работой. 8 Берия побежал туда, где шла починка корабля, и вдруг - о радость! - он увидел кормчего и кинулся к нему. Кормчий, почернев-ший и похудевший с дороги, как всегда озабоченный, не разделял радости Берии. Только и сказал: - Мой друг идет на Фарсис. Он может взять вас с собой хоть завтра. 35 - Мы хотим с тобой! - воскликнул Берия. - Если бы ты знал, как надоело горбатиться на жадного старика! - он благоразумно умолчал о своем желании развести костер из старых пергаментов. - Что ты заладил: с тобой, с тобой. Пророки нас учат - не надейся на человека, - с досадой сказал кормчий. - А я чувствую: тебе можно доверять, - не унимался Берия. - Разве можно доверять чувствам? - удивился кормчий. - И я не каменный, тоже могу чувствовать и расположиться к людям. Но я убеждался не раз: чувства - ловушка. - Как же узнать человека? - По делам его. По тому, как он держит слово. Готов ли он помочь тебе в трудное время. - Вот и посмотрим, как ты держишь слово, - быстро нашелся Берия. Кормчий пошевелил бровями. - Поставим мачту, погрузимся и в путь... Я одного не понимаю: почему тебя и твоего друга так тянет на Фарсис? Есть и другие острова. - Лучше увидеть своими глазами, чем бродить душой, - ответил Берия. Кормчий молча смотрел на Берию с каким-то сожалением. - Если бы я был хозяином корабля, то взял бы вас к себе на работу. Сделал бы из вас настоящих мореходов... А Фарсис, хоть и богатый торговый остров, но богатство - для немногих, а остальные на рудниках ковыряются. Вы молоды, бедны, значит, вам один путь - на рудники. - Посмотрим, - сказал Берия беспечно. - Ладно. Можете уходить от купца. Идите в гостиницу "Эстер", ее держит мой отец. Есть важный разговор. Берия полетел как на крыльях. Собрал свой мешок, сунул туда Экклезиаст и сказал Шемеру: - Уходим. - Надо купца подождать, - неуверенно заметил Шемер. - Ну его! Мне от него блевать хочется. - Он нам должен заплатить. - Пусть он заткнет свою жалкую плату себе... знаешь куда!.. Шемер вскинул на Берию удивленные глаза и пожал плечами. - Я допишу. Тут осталось несколько слов. Вечером в гостиницу "Эстер", как и обещал, пришел кормчий. Он "вел Берию и Шемера в дальнюю комнату и сказал. Вы мне должны помочь в одном деле. У отца из закрытого на ключ сундука пропадает серебро. Он мне говорил это не раз. Вы поможете найти вора. Берия и Шемер были разочарованы, а кормчий настаивал: - Поработаете несколько дней у отца. Прислушивайтесь, присматќривайтесь. Если что узнаете, скажете только мне. Я сам разберусь. - Мы попробуем, - сказал Берия. - А ты не уйдешь без нас? - Вы поможете мне. Я помогу вам. В одну сторону ничего не делается. - Но мы так и не набрали по пять сиклей серебра, - вздохнул Берия. - Я знал, что столько вам не заработать. Это чтобы вы не болта-лись без дела, - улыбнулся кормчий. - Я вас спрячу на корабле. Платы мне не надо. 9 Прошло несколько дней, как приметливый Шемер сообщил Берии: - Я знаю, кто грабит старика. Его собственный младший сын. Я два раза видел, как он открывал комнату старика ключом и был там, хотя и недолго. - Но довольно, чтобы залезть в сундук! - быстро сообразил Берия. - Надо сказать кормчему. Но Шемер почему-то был не согласен: Неохота встревать между братьями... сеять между ними вражду. А если кормчий потащит нас в суд свидетелями? Они потом помирятся, а мы... А мы узнаем, на чем свинья хвост носит, - выпалил Берия, но задумался. - Да, свое оно всегда ближе... - это уж закон неписаный, - Берия был в затруднении. А Шемер дальше рассуждал: - Я говорил: кормчий нас просто заманивает своими обещаниями. Сколько мы потеряли времени! Может, это нам дается знак, чтобы мы не уходили на Фарсис? Может так случиться, что мы сильно пожаќлеем... Берия отмахнулся: - Может, и пожалеем... А если останемся, то может, пожалеем еще больше. Никто ничего не знает. Только я в темницу больше не хочу... Мы вот что сделаем. Поговорим с его братом, этим уродом, сами... Я видел, как он пошел на берег с корзиной за свежей рыбой. Он ведь каждый день туда ходит. И они пошли на берег. Младший сын хозяина был одного возраста с Берией и Шемером. Все в нем было так, словно его собирали из разных людей. Узкие плечи, тонкие руки, плоское туловище и широќкий плоский зад. Ноги сведены в коленях. Он не ходил, - как-то разбрасывал их в стороны. Маленькая головка. Глаза где-то на боку. И самое непонятное: один глаз голубой, другой черный. И зрачок, как заметили друзья, был не круглый, а в виде щели, прямо как у кошки египетской. В общем, урод, да и только. Берия говорил: "Чем быть таким, лучше не родиться". Младший сын хозяина уже расплатился с рыбаками и поставил корзину на плечо, потом переместил ее на голову, как вдруг перед ним выросли словно из-под земли Берия и Шемер. - Ты нам нужен, - сказал Берия сурово. - Отойдем в сторону. - Чего надо?.. Вы меня хотите побить? Я скажу брату. Он всегда за меня заступается. - Еще неизвестно, заступится ли он за тебя в этот раз. Может, он тебя привяжет к якорю, два раза опустит, а один раз поднимет. И будут тебя жрать рыбы... Что это у тебя на шее? - Берия протянул руку. - Оберег. - Дай посмотреть. - Не трогай своими грязными лапами! - взвизгнул сын хозяина. - Не трогайте меня, или я позову людей. Берия быстро сорвал шнурок. На нем, кроме оберега, были привяќзаны два ключа. - Это от комнаты твоего отца. Да? А это, наверно, от сундука... Или наоборот? Тебе их дал отец? Или ты сделал сам? - Можете ключи забрать... А оберег верните, - испугался сын хозяина. Берия снял со шнура оберег и сунул в руки сыну хозяина, а шну-рок с ключами раскрутил над головой и швырнул в море. Сын хозяина заплакал так горько, что Шемеру его стало жалко. Пойдем, - сказал он Берии. - Нет. Я еще хочу узнать, для чего ему нужно серебро. Он одет, сыт, обут. Видишь, какие у него красивые сандалии. В ушах серьги, - обратился к сыну хозяина: - Ну? Для чего тебе серебро? Чего ты к нему пристал, - примирительно сказал Шемер. - Какое наше дело? - Нет, я хочу знать, - упорствовал Берия. - Мне интересно. Сын хозяина снял с головы корзину, поставил ее на землю. - Не говорите брату. Мне нужно серебро, потому что я хожу к женщине. - Ты ходишь к старухе?!.. - удивился Берия. - Если тебе нужќна женщина, пусть отец женит тебя. Или пусть купит тебе наложниќцу... Ты же не можешь все время красть!.. Сын хозяина молчал, переводя взгляд то на одного, то на другого. - Скажи брату... Хочешь, мы с ним поговорим? - не унимался Берия. Сын хозяина затряс головой. Нет, нет! Я сам. - Тогда поклянись, что не будешь больше красть... Знаешь, что бывает с теми, кто нарушает клятву? 11, развернувшись, Берия и Шемер оставили сына хозяина в слезах. Ну и урод! - бормотал Берия. - И уродам нужна женщина, - заметил Шемер. - Не всем же бытьтакими красавцами, как ты! Берия по привычке закатил глаза: мол, что есть, то есть. И вот настал день, когда корабль вышел в море. Берия и Шумер сидели в темном трюме среди товаров, на мешках с ячменем, дрожа от волнения. За деревянной обшивкой шелестели волны и доносилось хлопанье паруса. Потом все стихло, и друзья услыќшали голос кормчего: - Вылезайте. Мы на чистой воде. ГЛАВА 4 1 Откуда было знать Иохе, что Шемер с другом уплыли на Фарсис! Он еще надеялся, что Шемер появится. И Иоха подобно притче о блудном сыне встретит его как справедливый добрый отец, любящий сына больше себя. И он так поступит, даже если сын совершил безза-коние. А люди поймут. Не зря же им каждую субботу равви талдычит Священное Писание, где говорится, что Бог милостивый и всепрощающий, что он хочет милости, а не жертвы. Иоха по ночам прислушивался, выходил на дорогу. Надежды он не терял. Вот и сегодня он пошел с утра в гончарню, но вдруг подумал, что Шемер может прийти неожиданно, а в комнате, в которой он спал, прохудилась кровля. Наступает время поздних дождей. Надо спеќшить. В помощники он взял Аггея. Аггей держал лестницу, а глаза его были устремлены на голубятни Его любимая голубка, которую он выменял на трех мохначей, улетела и не вернулась. У него даже в груди заныло, когда он подумал, больше не увидит ее никогда. Сейчас она была дороже всего. Впрочем любая потеря выбивала его из привычного состояния легкомыслия. Он молил Бога, чтобы голубку не закогтил ястреб. И еле сдержи: слезы. Но, когда Иоха, кряхтя, стал тяжело подниматься по лестнице и, поднявшись до верха, готов был перелезть на кровлю, Аггей вдруг радостно вскрикнул. Он увидел, что его голубка как ни в чем бывало сидит на перекладине голубятни и чистит встрепанные перышки. Ученик ненадолго отпустил лестницу. А Иоха, не удержавшись, свалился на землю. Прибежала Ханца. Вдвоем с Аггем они перетащили его на постель. - Зачем ты полез на кровлю?- укоряла горшечника Ханца. На то есть молодые. А ты уже старый, - и она так посмотрела Аггея, что он отвел глаза. - Я сам виноват, -- стонал горшечник. - Мне надо было и нить... Если опустятся руки - потечет дом. - Теперь он истинно потечет - на Аггея надежды мало. Он же бестолковый! - не унималась Ханца. - Не ругай его, - стонал горшечник. - Он твой муж. Ты должна почитать мужа. Аггей приободрился, а Иохе становилось все хуже. Иногда, открыв глаза, спрашивал сидящую у постели Ханцу: - Ты кто? - Ханца, - отвечала она простодушно. Иоха переводил свой потускневший взгляд на Аггея. - А это кто? - Аггей. Ученик твой... Лежи спокойно. Отлежишься. - Нет, Ханца... Позови равви. Скажи: старый Иоха умирает. Хочу сказать последнее слово... Позови Ровоавеля в свидетели. Аггей побежал за равви, а горшечник сказал Ханце с трудом: - Под моей постелью кошелек. Возьмешь на похороны и приношеќ ние Равви... В гончарне, по правую руку от входа... в дальнем углу, на глубине четырех локтей, я закопал горшок с серебром... С того дня, как в Ниневии было наводнение, я остался без крыши над головой, а трое моих детей утонули, я и закопал на черный день... Вернется Шемёр, поделите между собой. Он не обидит. Скажи, что я любил его... Меня положите в одном гробе с женой... Что еще... Землей пусть распорядится Шемёр. Но если тебе будет трудно, - продай. Иоха закрыл глаза и долго молчал. Ханца держала его руку в своей. - Тебе страшно, Иоха? - Нет. - А мне страшно. - Бог говорит: не бойся, я с тобой. Я умираю с Богом. Опять Ханце показалось, что все кончено, но Иоха опять открыл глаза. - Ты кто? - Ханца, - всхлипнула она. - Хорошо, - сказал Иоха ясно, потом завозился и потянулся. Глаза его были открыты, но зрачки стали гаснуть. Пришел равви, закрыл горшечнику глаза и строго спросил Ханцу: - Он говорил что-нибудь перед кончиной? - Говорил, как мне жить дальше. - А про землю у кривой оливы говорил? - Сказал, что Шемер вернется и сам решит, что делать с землей. - Ты уверена, что Шемер вернется? -- Я не знаю. - Ты его видела? - Никогда... Но очень хотела бы увидеть. Он - мой названый брат. Равви продолжал смотреть испытывающе на Ханцу. - А почему ты редко ходишь в собрание? - Ребенок еще маленький. - И не платишь десятину?.. Не забывай об этом. Не вздумай обманывать Бога. Он все видит. Он не потерпит обмана. Ханца отдала ему кошелек, оставив несколько драхм на притира-ние. Равви помолился над Иохой и ушел. Ровоавель с женой помогли завернуть Иоху в саван, и, не ожидая вечера, его положили в гроб к своей жене. И так же, как она, Иоха "приложился к народу своему". Аггей принес вина и поминальный хлеб. Сели поминать. - И почему Бог забирает хороших людей?.. - вздохнула жена Ровоавеля. - Потому, что он их больше любит, - ответил Ровоавель. - Но ведь он и плохих забирает, - сказала Ханца. - А плохих он наказывает Страшным Судом. И отправляет прямо в ад, где огонь неугасимый и скрежет зубовный. - Страшно... - поежилась жена Ровоавеля. - Не думай об этом. Живи, - Ровоавель опять приложился к чаше с вином. - Я не думаю, что мне уготован ад. Бог меня любит. Он мне каждый год дает по ребенку... И у тебя, Аггей, будет много детей. Истинно говорю. Ровоавель опять приложился к чаше с вином. Она была пуста. - Ханца! Иди, принеси еще вина. Поминать - так поминать. 2 Ионе исполнилось два года. К этому времени Палестина, завоеванная Александром Македон-ским, уже 150 лет находилась под владычеством греков. Завоеватели-эллины всякими нововведениями ослабили у большей части населения любовь к Богу и страх перед ним. Они своими богами и священными рощами заполонили Иудею, Самарию и Галилею. И многие евреи стали изменять Богу и переметнулись на сторону кумиров и тельцов. Они перестали ходить в собрание, платить десятину, соблюдать субботу и делать жертвоприношения, как им было положено. Хотя на протяжении веков евреи не раз изменяли своей вере под влиянием других "отвратительных народов". А тут ходили слухи, что греческий царь Антиох Эпифан хочет насильственно ввести веру и обычаи эллинов и что уже готовится указ. Это переполнило чашу терпения. И первыми возмутились священники. Иегуда Матитьягу был одним из пяти сыновей священника Матта-фи из города Модина. Священник Маттафи после долгого раздумья поставил своего сына Иегуду во главе собранного войска. А другие его сыновья участвовали в совете и были рядом как пять пальцев на руке. По всем городам рассылались призывы Маттафи бороться против эллинского владычества. Их зачитывали на городских площадях и ынках. Ровоавель слушал, и сердце его наполнялось отвагой. Некоторые слова запомнились на всю жизнь: "...не бойтесь слов мужа грешного, ибо слава его обратится в навоз и червей. Сегодня он превозносится, а завтра не найдут его, ибо он братился в прах свой и замысел его погиб. Но вы, дети мои, крепитесь н мужественно стойте в законе, ибо через него прославитесь"; "...Припоминайте от рода до рода, что все, надеющиеся на Него, не изнемогут!.." Ровоавель, наслушавшись таких речей, уже был готов записаться в войско Иегуды, но оставить семью без пропитания Ровоавель не мог. Да и жена, и дети повисли на нем, умоляя Ровоавеля не делать этого, не позволив ему "предать душу и тело за отеческие законы". Отступники от Святого Завета, хотя и присоединились к Маккавею (как написано в Ветхом Завете: присоединились "притворно"), но и правоверных евреев было не меньше, чем изменников, которые были готовы эллинам "ноги мыть и воду пить". Правоверные, подбадривамые священниками, приветствовали друг друга словами: "Жив Бог! Нет Бога, кроме Адоная!| Выгоняя за ворота своих коз, жена Ровоавеля спросила старика Ноя: - Опять война? - Опять, - горестно качал головой старик Ной, опираясь на суко-ватую палку. - Опять будет хлопанье бича, стук крутящихся колес и кони будут ржать под грохот скачущей колесницы. А горы трупов покроют нашу землю. - Что будет с нами, Ной? Будет ли конец нашим мукам? - Человек не знает, что с ним может случиться через минуту, и загадывать без толку. Один Бог знает, что будет с нами. Видно, опять его евреи прогневили. Равви в собрании проклинал и эллинов, и изменников-евреев и призывал всех мужчин сражаться с эллинами и отступниками. Многие ниневийцы пошли сражаться против своих братьев, попавшихся на удочку нечестивых завоевателей. Аггея тоже записали в ополчение. Сам воевать он не вызывался, а записали его вместо сына мытаря, который вдруг срочно заболел... и не поднимался с постели, пока отряд ниневийцев не покинул город. По закону Аггей и не должен был идти на войну. Он должен был заботиться о своем первенце. Добрые люди посоветовали Ханце пойти к старейшинам или к судье. Старейшины только руками развели: "Да, такой закон есть. Но сейчас не война, а междоусобица". А судья и слушать не стал: "Мужчины должны воевать за веру, а не прятаться женщине под юбку". Ровоавелю повезло. Равви замолвил за него слово. А Аггей ушел. На боку у него был меч, в руках он нес клетку с голубем, которого он задумал выпустить в день первого сражения и таким образом послать Ханце и остальным родным свой воинский привет. Но все получилось не так, как он предполагал. В первой же стычке Аггей был убит. Голубя выпустили. И когда голубь прилетел, то все радовались сначала. А выходит - зря. В шестнадцать лет осталась Ханца вдовой с маленьким ребенком на руках. Жена Ровоавеля утешала Ханцу как могла и давала советы, которые уже бесполезны. - Надо было идти к судье не с пустыми руками, а нести подарок. Так все делают. И был бы сейчас Аггей жив. - А что бы я могла отнести? У меня самой ничего нет, - рыдала Ханца. - То-то и оно... Богатые всегда откупятся. А с бедного и взять нечего... А с другой стороны, как посмотреть... Если все понесут подарки, кто же тогда будет воевать?.. Лучше бы все делать по закону... Только у нас по закону ничего не делается... Нет, конечно,что-то делается, но опять, если это выгодно сильному и богатому... - тут она совсем запуталась и, махнув рукой, стала рыдать вместе с Ханцей. 3 Оставшись вдовой, Ханца стала думать, как ей жить дальше. Ровоавель, брат Аггея, должен был по обычаю взять Ханцу в жены. Но он не захотел. Он пошел вопреки обычаям, потому что сам еле сводил концы с концами. На собрании старейшин он так и сказал: "Чем могу, буду помогать, но в жены не возьму. Ищите ей другого". Ханца тоже по обычаю сняла с ноги обувь и бросила ею в Ровоавеля, выразив положенное негодование оскорбленной женщины по причине "отказа от ее прелестей". И все пошло по-старому. Теперь ей с женой Ровоавеля делить было нечего. Они остались подругами и только. Еще больше жена Ровоавеля стала проявлять участие в судьбе Ханцы. У жены Ровоавеля было круглое, улыбчивое лицо и всегда ласково мерцающие карие глаза. Она редко сердилась. Если и случались неприятности, она принимала их с легким вздохом: "Бог послал мне испытание". Вся жизнь ее была "испытанием". Похоже, она к этому привыкла и продолжала оставаться неторопливой, неунывающей и все прощающей. А переругивалась с Ровоавелем, чтобы не совсем казаться бессловесной. Ведь она -мать, хозяйка. Не пустое место как-никак! Хорошо, хоть Ровоавель не дрался. А когда-то был первым задирой и драчуном на улице. Иногда, после очередного посланного Богом "испытания", жена Ровоавеля говорила Ханце: Ничего. Все, кто мучается, как мы, попадут в Царство Божие. На что Ханца отвечала неуверенно: - Может, и попадем... Но уж больно много мучеников... Хватит ли места всем?.. Там, верно, уж и не протолкнешься. Однажды жена Ровоавеля не выдержала. - Иди снова к старейшинам, - сказала она. - Они найдут тебе вдовца. - Найдут! Старого с кучей детей и внуков. И буду я на всех работать как рабыня! - сердилась Ханца. - А как же ты собираешься кормиться? По людям бегать? Просить то луковицу, то чашку ячменной муки... Ну, один раз дадут. А в другой - раз откажут... И без мужа всякий может обидеть. Будут приходить, в ворота стучать, как узнают, что одна. - Я заведу пса. - Так и его кормить чем-то надо!.. Не пса нужно заводить, а мужќчину. Или какого-то постоянного, чтобы помогал тебе. Вдруг она всплеснула руками. -- Я знаю, что тебе надо делать! Иди в город, к Саре. - Не знаю никакой Сары, - хмуро отвечала Ханца. - Сару знают все! Сара живет, как госпожа! - и добавила, пони-зив голос: - Трех мужей пережила. Говорят, отравила их ядовитой травой, что растет на бороздах. Но кто докажет!.. Так вот, она держит двух рабов и двух рабынь. А сыновья ее - настоящие вымогатели, ходят по рынку и держат в страхе всех продавцов. Такие у нее дети уродились. Но сама она - женщина добрая и всем помогает. А как она одевается! - жена Ровоавеля мечтательно закатила глаза. - У нее сафьяновые сандалии, узорчатое платье, опоясанное виссоном, сверху шелковое покрывало... А какие украшенья на ней! - восхиќщение и зависть, скрытая досада и удивление выразились на круглом лице жены Ровоавеля. - На шее - ожерелье, на руках и запястьях - браслеты. В ушах - серьги до плеч. А еще она носит в носу кольцо... И каждый день умывается, делает всякие притирания и сурьмит глаќза. И дома у нее не то, что у нас. - И что у нее дома? - поинтересовалась Ханца, заблестев глазами. - Ты не поверишь! Диваны, обтянутые парчой. Занавески из шелќка. На полу - персидский ковер... Ровоавель говорил, что у нее светильники в каждой комнате! Есть такие, вроде львов на задних лапах и вроде аспидов с раскрытой пастью! - Откуда Ровоавель знает? - удивилась Ханца. - Какие-такие у него дела с госпожой Сарой? - Люди говорят, и он говорит. - Ой! Ровоавель может и приврать! - Может... Но все придумать невозможно... - Ну, и чем может мне помочь Сара? Сара научит тебя зарабатывать. Она многих молодых женщин научила. И все ей только благодарны. А некоторые живут даже луч-с чем с мужьями. - Что они делают? В доме у Сары убираются? - не понимала Ханца. - Сара их учит отдаваться мужчинам за плату. Ханца вытаращила глаза. Подумала. - Это грех, - сказала она не очень уверенно. - Равви узнает и будет стыдить в собрании... Отлучит. - Грех, когда женщина замужняя или девица, которой нужно выходить замуж. А вдове терять нечего. Ей нужно себя кормить и детей. Кто ей поможет? Только сама себе... А равви!.. У него сыновья женатые, ржут, как откормленные кони, на жену ближнего. Все в собрании это знают. Люди ведь все видят! Что? Равви... будет кормить твоего сына?!.. Иди, говорю, к Саре. Может, и ты госпожой станешь. Никто не знает, что будет с нами завтра. Мой Ровоавель говорит: "Из тьмы пришли и в тьму уйдем". Нахватался всяких умных слов как пес блох, но истинно говорит! Надо жить сегодняшним днем. 4 Набравшись духу, Ханца пошла к Саре. Она жила недалеко от городских ворот. Все, что говорила о ней жена Ровоавеля, оказалось истиной лишь наполовину. Той роскоши, о которой толковали люди, не было и в помине. Рабыня всего одна. Хотя украшения были на ней, но дорогая одежда была не очень опрятна. Вместо персидского ковра половики ручной работы. Ханца искала глазами львов и аспидов. - Ты пришла по делу или шарить глазами? - сказала Сара с насмешкой. - Если по делу, говори. И тут Ханцу прорвало. Вперемешку со слезами и стенаниями она рассказала Саре о гибели Аггея, о сыне Ионе и о том, что в этом мире она оказалась одна как перст и очень надеется на госпожу Сару, о которой говорят так много хорошего. Сара улыбнулась довольно. Она выслушивала такие истории не паз. - Ты не красавица, - сказала она. - Для нашего ремесла мало подходишь. Но я постараюсь тебе помочь. Будешь ходить к воротам после захода солнца. Мой сын Гедеон следит, чтобы вас никто не обидел и вам отдавали плату. Половину будешь отдавать мне, четвертую часть - Гедеону, остальное - твое. Сара внимательно разглядела лицо Ханцы, потом махнула рукой - и так сойдет, - но посоветовала повесить между грудей мешочек с гвоздикой. - Этот аромат нравится мужчинам. Хотя есть и такие, кому нравится запах нечистого тела. Еще Ханца узнала многое из того, чего и не подозревала. Мужчины, объясняла Сара, хотят получить от блудниц такие наслаждения, котоќрые не могут дать им их жены. Особенно те, кто боится Бога, или те, что вечно беременны, или замотанные домашней работой. Одна женщина мужчинам надоедает. Они все время ищут чего-то особенного. Хотят разных и много. А есть такие, которые имели бы всех подряд... Есть молодые, которые хотят начать, но не знают как. Их вовремя не обуќчили отцы. Есть старые, которые еще хотят, но мало что могут. Но главное - все или почти все готовы платить. Ведь мужчины заняты заботой, торговлей, военной службой, а женщины - только домом. Но и у нас есть что продать, - говорила Сара, перебирая ожерелье на шее, покачивая тяжелыми дорогими серьгами. Она бы еще говорила, но тут вошел ее сын Гедеон. - Это ваш начальник, - сказала Сара. - Ему жалуйтесь. Вид у Гедеона был звероватый. "Мокрого места не оставит", - подумала Ханца. Сара заторопилась сказать напоследок: - Надумаешь - приходи. Есть женщины... очень стеснительные, робкие. Но глоток сикеры помогает. Сикера, Ханца, уравняет всех. Иди, - Сара махнула рукой, и Ханца пошла, не очень уверенная в своих способностях соблазнять мужчин да еще получать за это подарки. 5 Итак, Ханца стала блудницей. Жена Ровоавеля согласилась за небольшую плату смотреть за Ионой, пока та ходила к городским воротам в поисках "обремененных серебром" и обуреваемых плотскими желаниями. Несколько глотков сикеры делали ее развязной. Это принималось как опытность и страстность. Но глаза ее, сильно насурьмленные, порой выдавали одно желание - скорее отвязаться, получив плату. Она платила Саре, ее сыну, жене Ровоавеля, и ей хватало на жизнь. Она так и продолжала бы ходить к воротам, если бы однажды Гедеон не дал ей бутылку сикеры, в которой была подмешана ядовитая трава с борозд. Он хотел ограбить одного приезжего торговца, а для этого Ханца должна была напоить его до бесчувствия. Она не смогла выполнить приказания Гедеона и была избита им в кровь и брошена на дорогу. Тут и переехало колесо повозки ей ногу. А возница, подумав, что женщина напилась, огрел ее несколько раз палкой. Ханца еле добралась к себе во двор. Долго лечила ступню. Пришлось завязать с ремеслом, необходимым для поддержания жизни двух, никому не нужных существ, которым хотелось есть каждый день. Ханца осталась хромой, за что получила кличку Хромая Ханца. Но и хромая нога не помешала бы ходить к городским воротам! Ничуть! Дело было только в Гедеоне. Вот уж с кем Ханца не хотела бы встретиться у городских ворот после захода солнца! Хотя каждое утро ходить на рынок ей никто не возбранял. Она бралась стирать торговцам, чистила котлы на постоялом дворе за миску чечевичной похлебки, не стеснялась копаться в гниющих фруктах и овощах. Выручали козы. Одну пришлось зарезать, когда Ханца опять подќвернула больную ногу и не могла выходить из дома. А Ионе было уже четыре года. Старшие сыновья Ровоавеля брали его на рыбалку к Речным воротам. И когда он приносил Ханце несколько рыбин, жена Ровоавеля говорила ей: - Не унывай, Ханца. Смотри, какой помощник растет!.. Уныние для нас - петля. Терпи. И на тебя оглянется Бог. 6 Ханца уже собиралась на рынок. Выгнала козу, а ворота не закрыла. В это время пастухи гнали мимо дома большое стадо овец. Лаяли псы, пастухи кричали, щелкая бичами. Овец было так много, что казалось: жалобно блеющий живой поток никогда не кончится. Но стадо овец прошло. Пыль осела, и Ханца увидела, что через открытые ворота к ней во двор забрели две овцы. Почему Ханца не выгнала их на улицу, а, оставив во дворе, заперла ворота и побежала к Ровоавелю? Почему в этот день Ровоавель тоже не пошел на рынок? Наверно, так сошлись звезды. И заповедь Божья "Не укради!", которая и так дышала на ладан, -выскочила из головы Ханцы напрочь. Ровоавель ругался с женой. Кричал, размахивал руками, что-то броќсал на землю... Но они так всегда разговаривали. Никому это было не в диковинку. Многие им даже завидовали, как они живут. У многих было еще хуже. Он что-то бросал, а жена его поднимала и ставила на место. При появлении Хайнцы они успокоились. Когда запыхавшаяся Ханца показала Ровоавелю забившихся в угол сарая овец, он спросил: - Откуда они у тебя? - Из того стада, что гнали пастухи. Теперь они наши. Одна - твоя, другая - моя. Овец было так много, что никто не заметит. Ровоавель задумался. Он никогда не был праведником. Большая семья и вечно беременная жена толкали его часто на греховные дела. Разумеется, он ходил в собрание, со смиренным видом приносил деся-тину. Охотно каялся (он в субботу разжигал огонь и ходил к своей жене). Это делали многие. А в том, что он играет в кости, мошенничает и был за это не раз бит, в этом он не каялся. Это было его "гешефтом", приносило небольшой доход. Вообще, лицо Ровоавеля не знало стыда. Но предложение Ханцы присвоить чужих овец привело его в замеша-тельство. - Овцы клейменные, - сказал он. - Узнают, хоть из Ниневии беги. - Ты уж испугался! Кто тебя так напугал? Ты видел, сколько их было! Кто будет искать двух овец? Рассуди разумом, - уговаривала она Ровоавеля. - Ну, если хватятся, то не сразу, - раздумывал он. - И я об этом говорю, - обрадовалась Ханца. - А пока я их отгоню. Но... овец нашли опытные пастухи. Пастуший пес привел их к овцам, привязанным к дереву в ложбине недалеко от дома. И все было бы по-другому, если бы Ханца их не привязала; женщину потащили к судье. Тот присудил ей за каждую овцу в четыре раза больше. Ханца рыдала. Била себя в грудь: - Я вдова. Мой муж Аггей погиб, сражаясь за веру. На руках остался ребенок, платить нечем. Тогда судья принял новое решение. За украденных овец Ханца должна была отработать на богатого скотовода-еврея. И она уже почти отработала, как скотовод продал ее за долги свиноводу-эллину. Так Хромая Ханца попала в рабство, в Самарию. Туда ее отвез управитель дома эллина. Ей была назначена работа - ходить за свиньями, что она и делала долгих три года. ГЛАВА 5 Начальник Южных ворот Иерусалимского Храма Талмон был очень недоволен своим племянником Овидом. За пять лет они стали почти чужими. Как будто только вчера он вез его на лошади в дом Малхи, хитроумно разлучив Овида с друзьями, а Овиду уже двадцать лет! А с тех пор, как Овид подружился с певцом хора Нафанаилом, Овид стал просто невыносим. С ним невозможно разговаривать. "Да". "Нет". "Не знаю". Сестры его вышли замуж. Овиду Малха построила дом, как будто в просторном богатом доме Малхи мало места. Овид не служил больше в Храме. Жил один. Разводил лошадей. Дважды обручался с девицами из знатных родов. Но дело не доходило до свадьбы. И вот певец Нафанаил! Не в нем ли причина равнодушного отношения Овида к многочисленным родственникам? Слухи ходят разные. Третьего дня Талмон вызвал племянника на прямой разговор. И что он получил в ответ?! - Дядя! Ты обманул моих друзей, разлучил меня с ними. Уже пять лет о них ничего неизвестно. Ты обманул и меня. Но я был еще ребенком. А теперь я мужчина. Не вмешивайся в мои дела. Нафанаил - мой друг. И оставь меня в покое. Можешь не приходить в мой дом. У Талмона чуть сердце не остановилось от такой наглости. Но он нашел в себе силы улыбнуться и сказал: - Бывает, что друг становится ближе родственников. Это знали еще наши предки. Но если слухи о тебе и Нафанаиле подтвердятся, то я не смогу тебя защитить. Ты должен жениться, чтобы заткнуть людям рты. Если ты этого не сделаешь, я сам буду разбираться с твоим другом. Не поможет - пойду к первосвященнику, чтобы его вышвырнули из Храма как нашкодившего пса! Овид побледнел, глаза его расширились, он зашатался и свалился на пол. - Воды! - крикнул Талмон. - Принесите воды! Раб испуганно подал кувшин воды. Талмон вылил воду на лицо Овида. Когда Овид очнулся, Талмон сидел на стуле возле него. - И часто ты так выходишщь из себя? - спросил он. Овид молчал. Талмон покачал головой. Встал и ушел, оставив плеќмянника в луже воды на полу. 2 Сначала Талмон решил поговорить с Фаррой - начальником Иеруќсалимского хора. Он нашел его в комнатах для певцов, снаружи внутќренних ворот, где у них были ежедневные занятия. Фарра, маленького роста, сильно располневший и вечно озабоченный своим делом, встретил Талмона рассеянно, теребя свою редкую бороду и хлопая большиќми желтыми, как у филина, глазами. Под глазами были красноватые мешки. Крючковатый нос украшал его круглое лицо. - Ты очень занят, Фарра? Я тебе не помешал? - Ты нашел, кто нам сломал музыкальные орудия?! - обрадовалќся Фарра. - Пока нет. Но мы найдем. -- И это перед самым праздником! Ай-ай-ай! Ты не представляешь, что для меня это значит. Я все держал под замком. Сам проверял... - Значит, у тебя есть враги. Кому-то ты перешел дорогу. - Ты говоришь! Я не знаю, на кого и думать! - Мы найдем и накажем, - пообещал Талмон. - Но я хочу сказать о своем деле, которое меня волнует больше, чем твои сломанные музыкальные орудия. Это очень важно для меня. И ты должен мне помочь. Я не часто прошу тебя о чем-нибудь. - Ну, конечно, конечно, я постараюсь тебе помочь. Говори о своем деле. - Мой племянник Овид дружит с твоим певцом Нафанаилом. Мне не нравится эта дружба. Ходят слухи, что это уже не дружба, а что-то совсем другое. Эту дружбу надо разорвать. - Я поговорю с Нафанаилом, - с готовностью сказал Фарра. - Нафанаила надо убрать, - жестко отрезал Талмон. Фарра открыл рот, чтобы что-то сказать. Потом закрыл его и глуќбоко вздохнул. - Что значит убрать? Нафанаил - хороший певец. Его голос - украшение нашего хора. Я не могу этого сделать, даже если бы захотел. Подумай, как это сделать. Я прошу по-хорошему. Но могу и DO-плохому. Он просто исчезнет, как его и не было. Ты меня знаешь. А я сделаю приношения на твои сломанные музыкальные орудия. Фарра опустил глаза в пол. Наверно, он взвешивал на каких-то невидимых весах предложение Талмона. А может, просто тянул вреќмя. Потом поднял глаза на начальника стражи. - Когда Нафанаил исполняет псалом Давида, все падают ниц, - сказал Фарра. - Псалом "Все мы боги" никто не исполняет лучше его. Он стал очень известен. Он мой лучший ученик. Он... - Фарра махнул рукой. - Талмон! Я могу понять тебя. Но и ты пойми. Давай подождем. Решим, что делать, после праздничной службы. Не раньше. Осталось три недели! Фарра испугался. Он слышал, что Талмон общается с кинжальниками. Им убить человека ничего не стоит. Жизнью они не дорожат. Такие у Талмона друзья! Фарра был саддукей. В отличие от фарисеев он не верил ни ■ рай, ни в ад. Но сейчас ему очень хотелось, чтобы Талмон со своими друзьями-кинжальниками немедленно провалился в ад, потому что его место - в аду, а не место начальника стражи. Но очень может быть, что Талмон и там подружится с дьяволом. 3 Вернувшись в свою комнату, Фарра долго мерил ее шагами, употребляя все способности думать и найти непростое решение. Потом велел позвать Нафанаила. - Скажи мне, Нафанаил, - заговорил Фарра, как только Нафанаил явился. - Что ты прилип к этому припадочному Овиду? - Почему припадочному? - удивился Нафанаил. - А ты не знаешь, что у него случаются припадки? Что поэтому он и покинул Храм? Что священнослужитель должен быть без пятна и порока? - Я этого не замечал. За ним. - Ты просто ослеп от его дивной красоты. Нафанаил нахмурился. Фарра явно издевался. - Учитель, говори как есть. Я ничего не могу понять. - Ты сейчас все поймешь, - пообещал Фарра и пересказал ему разговор с Талмоном. - И вот что я решил. Ты уйдешь к моему другу равви из Иоппии. Я приготовлю ему письмо. Это будет после праздничной службы. У тебя якобы пропадает голос, и из-за невозможности петь ты уйдешь. Я уверен: тебе там понравится. Там море. А морской воздух очень полезен для голоса. Я родился на побережье. Знаю. - А если я никуда не пойду? - нахмурился Нафанаил. - Да, Талмон просто пугает. - Ты его не знаешь. Мало кто его знает так хорошо, как я. Он попрет, как носорог, и всегда добивается того, что хочет. Сам он рук не запачкает. Для этого у него другие есть... А пока не встречайся с Овидом. Находи разные предлоги. За тобой могут и следить. Будь осторожен. Подговорят правоверных. Забросают камнями. Тебе это надо?! ...Прошло три недели. Начались праздники. Но как только закончилась большая праздничная служба, Фарра позвал к себе Нафанаила. Пришло время прощаться. - Вот письмо. Я не стал его запечатывать. Можешь его прочитать. Возьми с собой псалтирь. Это тебе мой подарок. Пойдешь в кладовую, тебе дадут на дорогу еды. Вот тебе еще мина серебра. Никто не должен знать, куда ты идешь и когда. - Учитель! Я буду тебя вспоминать, - сказал Нафанаил с чувством. - Еще бы ты меня не вспоминал! - всплеснул руками Фарра. - ...Я теперь должен искать тебе замену. Это будет непросто. Я никого не вижу, кто сможет тебя заменить. Но ты... сам виноват. Фарра тяжело вздохнул. - Хочу тебе напомнить мудрые слова: "Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни ненастья размышляй". И помни, что говорил Давид своему сыну Соломону: "Будь тверд и мужествен, не бойся и не унывай". Ну, иди. Нафанаил опустил голову и вышел из комнаты. ГЛАВА 6 1 В полдень с корабля, который пришел в Иоппию с грузом просоленных кож сошли двое молодых людей. В море они попали в шторм. На измученных лицах белели крепкие зубы, походка была легкой. Они обросли бородами. Головы обвязаны платками. Спрыгнув на помост и помахав кому-то руками, они первым делом опустились на колени и молча помолились. - Ну вот, Шемер, мы вернулись. Не стали мы богатыми, но остаќлись свободными. - И не можем, как свободные люди вернуться в Иерусалим! - сказал Шемер с сожалением. - Значит, сначала нужно все разведать. Пойдем в Иерусалим. Скоро начнется праздник. В такие дни в городе много паломников. Смешаќемся с ними. Найдем Овида. Что он нам скажет? - Хорошо бы нас за эти пять лет все забыли. Надоело бегать! - Все будет хорошо, - беспечно бросил Берия. - Лишь бы Овид нас не забыл. Он так любил нас! Друзья узнали, где находится городская купальня, и направились туда, держа за спиной свои тощие мешки. В купальне все искупались, выстирали свою одежду и одели на себя еще влажную, спасаясь от жары. И отправились в гостиницу "Эстер", ту самую, которую держал отец их знакомого кормчего. Их встретил сильно постаревший хозяин с полотенцем на бедрах. Он их не признал. - Откуда вы и куда идете? - привычно спросил он, подслеповато всматриваясь в них. - Радуйся, хозяин! - сказал Берия. - Это мы - Шемер и Берия. Ты помнишь нас? Твой сын, кормчий, помог нам уйти на Фарсис. - Как же! Как же! - обрадовался хозяин. - Мой сын вспоминал вас. - А где он сам? - спросил Берия. - Он отправился в Тир. Там продают корабль. Поехал торговатьќся. Взял с собой надежных товарищей. Сейчас такое время настало. Ограбят и убьют. И концов не найдешь. Время такое. Все хотят обогащаться неправедным трудом... Ну, а вы? Чего хорошего повидали на чужой стороне? - Хорошо там, где нас нет, - ответил Берия. - Верно сказал! Если евреи будут уходить и не возвращаться, то Иисус Навин перевернется в гробу. Он завоевал эти земли, они достались нам от наших отцов. Зачем уходить и чего-то искать? А ведь многие евреи стали разбегаться после нашествия эллинов... И не вернулись. И некоторые чужую веру приняли... за Александрийское гражданство. - Ну, запел свою песню, - шепнул Берия Шемеру. - Будь почтительным, - также шепнул Шемер. - Старики это любят. Но пора бы ему пригласить нас в дом. - Ой! Да что я вам говорю! -- спохватился хозяин. - Словами сыт не будешь. Заходите. Будете моими гостями. Все зашли в дом. Шемер с любопытством озирался по сторонам. - А где твой младший сын? - спросил он хозяина. - Ушел по делу. О! Он стал моим незаменимым помощником. Я скоро ему все оставлю, отойду от дел и приму назорейство. - Грехи замаливать? - спросил Берия. - Мы все грешники. И праведников не бывает безгрешных! Я буду замаливать не только свои грехи. И грехи своих детей, и грех Шимона, соседа бывшего... Врача. - А что тебе этот Шимон? - удивился Берия. - Всего сразу не скажешь. Вот уже пять лет я плачу за Шимоном и его детьми. И не могу успокоиться. Потому, что есть такие вещи, которые нельзя понять. И даже осуждая, можно жалеть... Будет время, я расскажу вам его историю жизни, если вы захотите. После угощения, которым попотчевал друзей старый хозяин, Берия и Шемер по очереди опустили руки в чашу с водой, вытерев после этого их полотенцем, и все расположились во дворе под старой оливой на деревянных лежаках. - Ты хотел рассказать про Шимона, - напомнил Берия. - Я не забыл. Я все помню, как будто это случилось вчера. И не смогу забыть до самой смерти. Я видел много всего - и хорошего, и плохого. А Шимон был моим другом. Мне казалось, что я хорошо его знаю. Как себя. Я не мог даже подумать, что он способен на такое!.. - Ну, вот, - пробормотал Берия. - В этот раз мы, наверно, не узнаем, что натворил Шимон. - А куда тебе спешить? - отозвался Шемер. - Пусть говорит. И тут хозяин неожиданно спросил: - Вы женаты? Есть ли у вас дети? - Нет, - в один голос ответили Берия и Шемер. - Так я вам расскажу про Шимона еще и потому, как важно в жизни правильно выбрать жену. Один ищет богатство. Другой - красоту. И тот, и другой могут ошибиться. Потому, что жену надо искать не глазами, а душой. Хорошую жену не купишь. Она может быть с виду настоящим ангелом, хотя и говорят, что женщина - вместилище зла. Как моя жена, например... - тут хозяин спохватился. - Я хотел сказать, что моя жена была ангелом. Она у меня была одна. От юности моей. На других женщин я не смотрел. А была такая возможность. У хозяина заблестели глаза от каких-то воспоминаний. Может, он жалел об утраченных возможностях?.. - Врет он все, - шепнул Берия. - Не верю я, что он не смотрел на других женщин. - Помолчи, - сказал Шемер. - Или я узнаю про Шимона, или сейчас усну. 2 - А теперь о Шимоне, - наконец-то хозяин подошел к сути. - Шимон - врач, мой сосед, долго не женился. Вон в том доме, который теперь разрушается, он после смерти своего отца, тоже врача, жил со своей матерью. Шимон был кроткий как голубь. Соблюдал все заповеди. Всегда посещал собрание. Он был сильно ученый, и ему не раз поручали читать в собрании проповедников. Он это делал нелицемерно. А как помогал людям! Клянусь Адонаем, хотя и не принято клясться его именем, я не встречал таких людей отзывчивых и добрых. О Шимоне можно долго рассказывать, а времени у меня не так много, потому что нужно рассказать об Эсфири. После смерти матери Шимон женился на Эсфири. Он бы сделал это раньше, но мать была против. Наверно, сердце ее чуяло, что сыну надо было жениться на другой. А Шимон влюбился. Как теперь говорят молодые, "врезался по самые уши". У нас на побережье очень красивые девушки. Вот и Эсфирь была одной из них. Но отличалась высокомерностью и.надменностью... Что хорошего увидел в ней Шимон, кроме красоты? Не знаю. Может, что-то и разглядел... Сыграл свадьќбу. Потратился много. И крутился около нее как пес на веревке. Нет, это я сказал грубо. Как плющ обвивает ограду, так и Шимон скакал около Эсфири. - Плющ скакал? - удивился Берия с легкой улыбкой. - Не перебивай, - заметил хозяин. - Я человек старый, могу ошибиться. А ты имей уважение. Плющ, конечно, не скачет, как ты правильно подметил. А Шймон скакал... А красавица Эсфирь любила свою игру. Расчерченную на квадраты доску, а на ней деревянные фигурки. Ставила их на доску и все время думала и двигала. Подуќмает и двинет. Что это за игра? Вы не знаете? Нет?.. И за этим занятием она проводила большую часть своего времени! - хозяин пожал плечами, потом развел руки. - Лучше бы она изменяла Шимону, - сказал Берия. Хозяин гостиницы покачал головой: - Этого за ней не было. Она по-своему любила Шимона. И нарожала ему кучу детей. А вот детей она не любила. Вы видели когда- нибудь еврейскую женщину, которая не любит своих детей? Я не видел. За свою жизнь с Шимоном Эсфирь ни разу не разожгла огонь в очаге! Как будто это - не женское дело! Не приготовила еды! Все делала старая рабыня Шимона. И ела Эсфирь приготовленное как-то нехотя, думая о чем-то своем. И какая-то невеселая была, как неживая. Но если Шимон пытался ее упрекнуть, она приходила в ярость. Швыряла в Шимона всем, что попадало под руку. Пока однажды Шимон не выдержал. Он бросил в огонь и ее доску, и дьявольские фигурки. Но лучше бы он этого не делал! Все стало еще хуже, чем было. Хотя уж куда хуже? - Может, она втайне попивала сикеру? - предположил Берия. - Пьяная женщина хуже сатаны... Или вдыхала дым от тлеющей траќвы? Есть такая трава, которая делает человека безумным. - Нет. Ничего этого не замечал Шимон... Но я продолжаю. Эсфирь стала такой раздражительной и даже голая убежала из дома. Как вам это нравится? Голая! Равви полагал, что в нее вселились бесы. Шимон был с ним согласен. Эсфирь лечили постом и молитвами, ничего не помогало. Оставалось одно: отвести в пещеру и приковать там цепью. Но Шимон отказался это делать. Он очень ее жалел и оставил в своем жилище. Вы видели когда-нибудь цепь длиной в пять локтей из чистого серебра? А? Не видели. Такой цепью Эсфирь была прикована за ногу. На женской половине дома. Из чистого серебра! Почему из серебра, а не из меди, вам объяснять не надо... Эсфирь кричала, ругалась, хоть уши затыкай. Дети постоянно плакали. А люди стали обходить дом Шимона, как дом прокаженного. И уже не приходили к нему лечиться. Усмехались: "Не можешь исцелить свою жену, какой же ты врач?!" И все забыли, сколько он помогал людям и даже с бедных не брал большой платы. Сына моего, кормчего, часто лечил, спину ему растирал... Хороший был врач! - после этих слов хозяин закрыл лицо руками и долго молчал. Берия нетерпеливо пошевелился, но Шемер сделал ему знак рукой. Хозяин гостиницы молча плакал. Потом вытер лицо полотенцем и продолжал со вздохом: - Однажды все прекратилось... В доме наступила необычная тишина. Моя жена (она тогда была еще жива) в последнее время стала плохо слышать и то сказала мне: "Иди к Шимону... Узнай, почему так тихо. Лай Бог, Эсфирь излечилась и наконец-то в дом Шимона пришел покой". Я пошел в дом Шимона и увидел, что в доме никого не осталось живого. Дети лежали на широкой постели, как спали. Эсфирь лежала на полу на женской половине дома, покрытая своими черными волосами, как покрывалом. А Шимон... Бедный Шимон за домом висел на гранатовом дереве и показывал мне язык. Я обрезал веревку и принял на руки его тело. Я догадался, что он сначала отравил всех, а потом и сам повесился. Рабыня тоже была мертва. Я думаю, она знала, что задумал Шимон, и сама приняла отраву по доброй воле. Очень она любила детей... - хозяин замолќчал надолго. - Зря он так... детей мог бы и оставить, - сказал Шемер. - Родственники бы их забрали. - Не было у Шимона родных, в том-то и дело. Отец его был пришельцем в наших местах. И мать Шимона не из местных... Но не всех детей я увидел в доме Шимона. Я не увидел его старшей дочери Ханцы. Куда она делась, никто не знает. Правда, кто-то говорил, что ее видели на дороге с паломниками, которые шли в Иерусалим. - Ханца? - повторил Шемер. - Отец пять лет назад приютил какую-то Ханцу. Не она ли? - Кто знает... кто знает, - качал головой хозяин. - А куда девали серебряную цепь? - спросил Берия хозяина. - Равви взял, чтоб освятить, - сказал хозяин. - Не выбрасывать же на хорошую погоду. - Мы у тебя заночуем, а с третьими петухами отправимся в путь, - сказал Берия, зевая. - Смотрите сами... Куда вы пойдете? - Сначала в Ниневию, навестим отца Шемера. Потом в Иерусаќлим. Должны поспеть к празднику. - Приму назорейство, тоже пойду в Иерусалим, - сказал хозяин. И все отправились спать. 3 Берия и Шемер подошли к реке, на другом берегу раскинулась Ниневия. Они хотели перейти реку вброд, но, заметив одиночного лодочника, передумали. - Эй! Лодочник! Давай сюда, - крикнул Берия. - Перевези нас. Мы заплатим. Лодка ткнулась носом в берег. Шемер и Берия стали забираться в нее. На дне лодки плескалась вода. Взглянув на лодочника, Шемер с интересом стал его разглядывать. Тот молча орудовал веслом. - А ведь ты мой сосед Ровоавель! - воскликнул Шемер. - Или я ошибаюсь? - Я - Ровоавель. А ты кто? - удивился лодочник. - Я - Шемер! - А... Верно. Тебя сразу не признаешь. Отец твой всегда называл тебя ангелом в белом льняном офоде... Теперь ты, скорей, похож на бродягу. Не надоело бегать? - Ох, как надоело. Скорей греби. Лучше мне дай весло. Гребешь как сонная муха. - Спешить уже некуда, Шемер. Отец твой умер. Шемер растерялся, но глаза его остались сухими. Он часто загадывал на отца, и всегда выходило, что его уже нет. - Он же нестарый еще был, - только и сказал Шемер, вздыхая. - Упал с кровли. Спину сломал. Как раз когда Ханца родила Иону. - Значит, Ханца еще живет в нашем доме? Лодочник с досадой поцокал языком. - Ханцу продали за долги. Сын ее Иона у нас. Аггей, муж Ханцы, погиб в стычке с эллинами, когда Матитьягу поднял восстание. Теперь дом твой пуст. Но все, что можно, я перетащил к себе, чтоб не расхитили. И забил двери доской... Пойдемте ко мне. Я только спрячу лодку в камышах. Шемер и Берия посовещались, и Шемер сказал: - В другой раз. Мы спешим в Иерусалим. - За все это время вас никто не искал, - сказал Ровоавель. - А как вы пойдете в Иерусалим? Вам уже не нужно прятаться? Берия и Шемер ничего не ответили. - Ладно, - сказал Ровоавель. - Не хотите отвечать, не надо. Скажите, где вы были все это время? - На островах, - сказал Шемер. - И на Крите были? - Были. - И на Фарсисе? - Были. - А на Киштимских островах? - Там не были. - Там хорошо. Они торгуют слоновой костью... От людей слышал на рынке, - сказал важно Рововавель, желая показаться сведущим. Лодка ткнулась в берег. Берия бросил в лодку одну драхму. - Мы свои, - сказал Ровоавель. - Не надо платы. - Прощай, Ровоавель, - сказал Шемер. - Не знаю, вернусь ли я когда-нибудь в Ниневию. - Прощай. Берия и Шемер вылезли из лодки и пошли прочь от реки. Ровоавель взял драхму и сунул ее за пазуху. Сейчас он заработал больше, чем за целый день. Он возблагодарил Бога за то, что тот сохранил жизнь Шемеру, за эту неожиданную встречу, за драхму, и подивился в который раз, как все предопределено у Бога, как все рассчитано на годы вперед. Всё знает, всё видит... ГЛАВА 7 1 Берия и Шемер вошли в Иерусалим под видом нищих и убогих. Ветхая одежда, разбитые сандалии, подвязанные обрывками веревки, нечесаные волосы и спутанная борода - все должно свидетельство-вать, что они бездомные. Через плечо у каждого висели мешки для подаяния. Они изображали "слепого" и "глухого". Все это придумал Берия. Он изображал "слепого". Воздев глаза к небесам, он осторожќно ощупывал дорогу посохом. Шемер был "глухим" и вел Берию за рукав. На лице Шемера должна быть глуповатая улыбка, глазами он должен был смотреть на губы говорящего и не обращать внимания ни на какие звуки. Глух как пень и все дела. Берия иногда забывал, что Шемер "глухой", но Шемер был начеку. - Ты все придумал, - возмущался он. - А сам зыркаешь глазами по сторонам. Ну, кто тебе поверит?! - Ты прав, - соглашался Берия. Мы должны вызывать жаќлость, а не подозрение. - Вот именно! Чтобы люди думали: "Такие молодые, жизни не видели, а уже негодные". Но притворяться было трудно. Так они прошли Овечьи ворота и влились в толпу нищих, мимо которых шли верующие в Храм. Берия жалобным и каким-то гнусавым голосом исполнял один и тот же пса-лом Давида "Сей нищий воззвал - и Господь услышал...", а Шемер с отсутствующим видом следил за всем, что происходило вокруг. - Шемер, посмотри, что нам положили, - шептал Берия. - Ничего не положили. - А я так старался, - Берия еле сдерживал смех. Отойдя в сторону, они тихо говорили. - Плохо ты изображаешь слепого, - Шемер был недоволен. - Что у тебя все шутки? Мы не шутить пришли. И не за подаянием. Пойдем к Южным воротам. Левиты служат помесячно. Если череда Овида, мы его там найдем. У Южных ворот тоже толпились нищие. Они враждебно встретили "слепого" и "глухого". Особенно один, весь в язвах с вывороченными красными глазами, плешивой головой и отрывистой путаной речью. Среди нищих он был едва ли не главный. К нему прислушивались другие. Друзьям показалось, что некоторые из них сделали попрошайничество своим ремеслом. И тут из Южных ворот вышел человек в одежде странника. Ниќщие расступились. Это был Талмон, начальник стражи Южных ворот. Сильно постаревший, он держался прямо и выглядел важным и сосредоточенным, ничего не замечая вокруг. Шел как-то осторожќно. - Через губу не переплюнет, - шепнул Берия Шемеру. - Козел! Они проторчали у Южных ворот до вечера, но не увидели больше ни одного знакомого лица. - Надо идти к Овиду домой, - сказал Шемер. Берия не отвечал, подсчитывая выручку. В этот раз повезло больќше. Берия даже повеселел. - Может, нам сделать попрошайничество своим ремеслом? - шутил он. - Почему бы нет?! Надо подумать! Дело прибыльное. - Все! - сказал Шемер. - Оставайся здесь. - Может, тебе еще подадут. А я пойду найду Овида. Он вернулся довольно скоро и сообщил Берии: - Овид больше не служит в Храме. Дом его находится за городской стеной. Пойдем к нему завтра, с утра. 2 Талмон взошел на ступени своего дома в окрестностях Иерусалима и приказал выбежавшему навстречу рабу принести воды для омовения ног. У Талмона последнее время стали болеть ноги. Особенно подошвы. На них нарастали мозоли и причиняли большое неудобство при ходьбе. Походка его изменилась. А ведь еще целых два года оставалось служить при Храме, и только после пятидесяти лет он мог отойти от дел. Ногами его занимался Терра, совсем молодой, но самый его верный раб. Любить его как сына мешало Талмону то, что Терра был еще несвободен. Рабом каждый мог помыкать. Но Талмон удивлялся всегда, что он не замечал у Терры лести, угодливости. А чему удивляться? Терра родился и вырос в доме Талмона. Он был почти членом этой большой семьи. Хотя всех рабов Талмон считал ленивыми, хитрыми, Терра был другой. И притом он был хорош собой: невыќсокого роста, темнокожий, с шапкой кудрявых волос, выразительными губами. "Такого бы мне сына", - иногда думал Талмон. Ведь были одни дочери. Племянник Овид... как сорванный лист, гонимый ветром. При мысли об Овиде Талмон испытывал досаду. Оставив обувь у входа и мучительно ступая по полу, Талмон прошел в комнату и опустился на диван. Терра принес большую медную чашу, кувшин с отваром целебных трав. Он стоял рядом, держа в руках полотенце. - Позови Офру, - сказал Талмон. Терра повиновался.- Офра была его младшей дочерью от рабыни из Моава. Войдя, она кинулась на шею Талмона. - Ну, довольно, - сказал ласково Талмон. - Ты меня задушишь, моя маленькая Офра. Помой мне ноги. Я люблю, когда ты это делаќ ешь. У тебя такие нежные ручки. Офра склонилась над чашей и стала мыть ноги Талмона. - Чем ты сегодня занималась? - спросил Талмон. - Помогала на кухне... Постреляла из лука в саду. Мне стало легче натягивать лук. А сначала, ну, никак не получалось. - Это не женское дело. Я тебе уже говорил. - Мне нравится... - сказала она. - Почему я не могу делать то, что мне нравится? - Это все равно, если бы мальчик играл в куклы. - А мы с Террой играли, когда были маленькие. Правда, Терра? Терра ничего не ответил. Он стоял с полотенцем через плечо как изваяние. - Сегодня Терра ходил на рынок, - продолжала болтать Офра. - У нас отварная баранина и блюдо зелени. Талмон взмахом руки отпустил Терру. Офра быстро выхватила у него полотенце и стала вытирать ноги Талмона. Талмон, не удержавшись, погладил ее по голове. - Офра, скажи мне, тебе нравится Терра? Она пожала плечами. - Отец Терры просил меня обручить вас. Но я должен знать, нравится он тебе или нет. - Терра - раб! - воскликнула Офра. - Ты хочешь отдать меня замуж за несвободного! - Я отпущу его. Он будет свободным. Я дам вам землю и помогу построить дом. - Нет. Я не пойду за него... Я люблю другого, - мотнула головой Офра. - Кого? - удивился Талмон. - Кого ты успела полюбить? - Одного певца из Иерусалимского Храма. Его зовут Нафанаил. Талмон изменился в лице. - Обручи меня с ним, - попросила Офра капризно. Талмон внимательно посмотрел ей в глаза. - Нафанаил - левит, еврей, а ты - моавитянка. По нашим обы-чаям еврей не может жениться на женщине из другого народа. Жен-щина из другого народа может быть только наложницей. А дети ее принадлежат отцу. - Если он не может взять меня в жены, - вздохнула Офра, -- я буду его так любить. - Ты что, его так близко узнала?! - Я даже с ним не разговаривала... но я его люблю. - Ты меня удивляешь, моя маленькая Офра... Хорошо, что ты так откровенна со мной. Ты знаешь, как я тебя люблю. Иногда я думаю. что ты лучше семи сыновей. Но ты живешь среди евреев и должна исполнять наши обычаи, которые нам заповеданы отцами. Иначе... я посажу тебя под замок. - Ой! Ты этого не сделаешь, - уверенно сказала Офра и забралась к Талмону на колени. Талмон поцеловал ее в голову. - Иди и скажи, чтобы мне принесли еду. Офра соскочила с колен отца и убежала на кухню. Терра принес еду, баранину, блюдо зелени и большую толстую лепешку. Талмон произнес молитву, но не сразу приступил к еде. Он думал о своей маленькой Офре... Вот пришло время и ей выходить замуж. Как быстро летит время! И остается только пожелать, чтобы она была немного счастлива. Если ее будущий муж будет ее обижать. Талмон пойдет и убьет его. И рука его не дрогнет... ...Талмон закончил есть. Вымыл руки в умывальной чаше, вытер их полотенцем. Терра молча стоял рядом. - Терра, твой отец просил меня обручить тебя с Офрой. Ты так любишь ее? - спросил Талмон прищурившись. - Да, - ответил Терра, прямо глядя в глаза. - А она тебя любит? - Надо спросить у нее. - Мне она сказала, что любит другого... Певца из Храма. - Это брожение души, - сказал Терра. - Как можно любить, не заглянув человеку в глаза?! За что его можно любить? Может ли он умереть за нее?.. - А ты сможешь? - удивился Талмон. - Я думал об этом. Когда мы переплывали с Офрой Иордан, она чуть не утонула. Я ее спас, тогда я понял, что могу за нее умереть. Талмон был удовлетворен ответом. - Нафанаил уходит из Иерусалима не сегодня-завтра. Как только он уйдет, я обручу вас, - сказал он. Терра упал на колени и поцеловал руку Талмона. но тут же вскочил. И опять Талмон в который раз убедился, что Терра делает это не от угодливости, а из благодарности. - Ты бы мог узнать, когда Нафанаил собирается уходить? - Постараюсь. Сигх, раб Овида, которого ты, господин, подарил своем племяннику, может узнать об этом. Если Нафанаил собирается уходить, он придет к Овиду попрощаться. - Когда ты узнаешь все точно, возьмешь на конюшне лошадь и поедешь за Нафанаилом... Я хочу, чтобы Нафанаил больше не вернулся в Иерусалим. Ты меня понял?.. Правильно меня понял? Ты ведь понятливый, Терра. - Я должен его убить? - уточнил Терра. - Ты сказал. Но Офра ничего не должна знать. Иди. 3 Овид проснулся рано. Нафанаил проснулся еще раньше. Он только что выкупался в купальне за домом Овида и обсыхал на деревянном лежаке, обмотав вокруг бедер полотенце. Было жарко. От жары спасали вода и тень орехового дерева. Овид с яблоком в руке спустился по ступеням к купальне. - Талмон у меня не выходит из головы, - с досадой сказал Овид. - Что ему от меня надо? Никак не оставит меня в покое! Берию и Шемера послал в бега... Теперь ты из-за меня пострадал. - Я бы не ушел, - ответил Нафанаил. - Но как ослушаться Фарру? Он что-то знает больше меня. Ничего не поделаешь. Да, я не пропаду. Пришло время увидеть что-то другое, кроме Иерусалима... А что у тебя за припадки? - неожиданно спросил он Овида. Овид смутился и сказал, глядя в сторону: - Когда меня сильно раздражают, я не могу справиться с собой... У меня темнеет в глазах. Потом я узнаю, что упал. Но я ничего не помню. Нафанаил поднялся и сел на лежак. - Ты должен быть осторож-ным... Если бы я смог тебе помочь, друг. Но я не знаю, как. - Наверно, мне никто не сможет помочь. Меня понимает только мать. Она не упрекает меня за то, что я не хочу жениться. У меня такой страх, что это может случиться со мной на свадьбе! И все будут шептаться, что я бесноватый. Ах, Нафанаил! Я напрасно родился. Я живу как во сне. А может, Нафанаил, я давно умер, и мне кажется... только кажется, что я живу? - Можешь успокоиться, - сказал Нафанаил. - Ты живой. Ты хрустишь яблоком. И не думай, что ты какой-то особенный. Все чем-то недовольны. Все жалуются на жизнь и хотели бы ее изменить. А чего жаловаться? Все предопределено Богом, ты это знаешь. Думал ли я, что у меня так повернется?.. Не думал. Все шло своим чередом... Но, признаюсь, меня что-то стало тяготить. Даже восхищение людей, когда я беру самые высокие звуки голосом, меня перестало так радовать, как раньше. Почему? Спроси меня - я не отвечу... Но теперь я смогу что-то сделать и для тебя. Я буду проходить через Ниневию. Найду горшечника - отца Шемера. Может, мне удастся что-нибудь узнать. - А я только хотел попросить тебя об этом! Это было бы хорошо. Потому что я был в Кириаф-Софере. Мне сказали, что Берия не появлялся. Шемер и Берия должны узнать, что левит, которого они побили, жив. Что отец Берии заплатил ему за увечье, за сломанный нос. Он теперь не служит в Храме, но хорошо устроился. - Я сделаю это, Овид. Ради твоего спокойствия. - Ты можешь не спешить, Нафанаил. Можешь пожить в моем доме. - Я уйду завтра, на рассвете. Я уже решил. - Возьми лошадь. - Нет. Я не буду так заметен. В это время они услышали стук в ворота. Стучали несколько раз. Слышен был громкий разговор. Раб Сигх с кем-то ругался, но ворота так и не открыл. Лаяли собаки, они никак не могли успокоиться, пока Овид не прикрикнул на них. Пришел Сигх, поклонился и сказал: - Хозяин Овид, к тебе в ворота ломились какие-то оборванцы. - Что они хотели? - Говорили, что они твои друзья. Мне показалось, что они пьяны. Праздник кончился, но еще много шляется бродяг и нищих. Сейчас у всех ворота на запоре. Поэтому я не открыл. - Нищим можно и подать, - сказал Овид. - Делиться надо, Сигх. - Я знаю, хозяин, что ты всегда подашь. Но псы были не привязаны. Пока их привяжешь... А если это разбойники? Я, хозяин, отвечаю за тебя, как за свою душу. Если с тобой что случится, мне лучше не жить. Сигх ушел. - Он так тебя любит! - сказал Нафанаил с улыбкой. - Рабы должны только подчиняться. Вот кто меня любит так это мои псы. Когда я прихожу, они кидаются ко мне и стараются лизнуть в лицо. Они повизгивают и хотят, чтобы я их погладил, потрепал за уши. Если кто мне угрожает, - они разорвут. А на охоте они мои первые помощники. Иногда мне кажется, что я люблю их больше, чем людей... Ты не в счет. Ты мой друг. - Остается мне только лизнуть тебя в лицо, чтобы доказать свою преданность, - рассмеялся Нафанаил. 4 После того как Берию и Шемера не пустили к Овиду. Берия был просто разъярен. Он ругался, называя всех козлами, плевался, пинал камешки под ногами, а Шемер спокойно ему говорил: - Чего ты бесишься? Не повезло в этот раз, потому что мы похожи на бродяг. Кто нам откроет? Я бы тоже не открыл. И ты бы не открыл. Раб на воротах нас не знает. Мы Овида будем караулить, когда он выйдет из дома. Он выйдет, а мы тут как тут. Радуйся, Овид! - Все кончено, - сказал Берия упавшим голосом. - Овид нас просто не хочет видеть! Пока мы толкались в ворота, он со своим Нафанаилом видел нас из верхнего окна и притом посмеивался над нами. - Не выдумывай. Какой ты подозрительный! - Но ты же слышал сам, что сказал раб: "У хозяина один друг - Нафанаил, певец из Храма". - Ну и что? - увещевал Шемер Берию. - И пусть дружит, с кем хочет. Какое наше дело! Мы не за этим пришли сюда. У нас свои дела. - Но с Нафанаилом!!! Ты помнишь, как мы его били?! Мы его презирали, а теперь он у Овида лучший друг! Ну и чудеса! Шемер не знал, что говорить. Он решил помолчать, пока Берия успокоится. Берия надеялся, что его встретят с распростертыми объ-ятиями. А его просто прогнали. Обидно! Но нельзя же допустить, что их прогнали по приказанию Овида! - Я сам пойду к нему, - сказал Шемер. - Иди... - Берия пожал плечами. - Я его больше знать не хочу! - Пять лет мы скитались... а теперь из-за твоего непонятного упрямства... - голос Шемер предательски дрожал. - Иди! Я тебя не держу. Теперь ты можешь идти куда хочешь, - сердито говорил Берия. - Пойдем каждый своей дорогой... К отцу я не пойду... А ты возвращайся в Ниневию. Там тебя никто не ищет. На Шемера было жалко смотреть. У него был такой сокрушенный вид. Он даже не мог скрыть свою полную растерянность. Он сел на землю и заплакал. Берия молчал, злясь на целый свет. Наконец он не выдержал: - Может, хватит сопли распускать? Ты со мной не согласен, а я не согласен с тобой. Мы не можем думать одинаково. Если я так поступаю, значит на это есть причины... Хочешь, пойдем вместе. Я знаю, куда идти. ГЛАВА 8 1 Нафанаил ушел из Иерусалима на рассвете. За пазухой лежали мина серебра и письмо Фарры своему другу - равви из Иоппии. Письмо было не запечатано. Нафанаил прочитал его. Фарра посылал певца Нафанаила, чтобы тот пел на богослужении, "ибо голос его привлекает многих...". Еще Фарра писал, "пока мы живем не хуже, чем от вас слыхать", что Иегуда не допустил ослабления веры отцов. Его последователей очень много, и ряды их не поредели. В конце письма он благодарил дорогого друга за оказанную "неоценимую" услугу и надеялся когда-нибудь встретиться. За плечами Нафанаила висел мешок, в котором лежали псалтир и завернутая в пальмовые листья еда. Он не стал заходить в дом, поќстроенный его предками в окрестностях Иерусалима, на земле, отданќной левитам-певцам без права продажи и раздела. Собственности у него не было. В своем доме он давно стал чужим. Чем больше он входил в славу, тем больше его чуждались братья. Может, они ему завидовали? Но Нафанаил не хотел так думать. И чем дальше он уходил, тем свободней дышала его грудь, хотя и тревога не отпускала. Но он крепко надеялся на Бога и всегда говоќрил: "Твоя воля, но не моя". Дорога в Иоппию начиналась от Яффских ворот и шла через долину. Люди пешие, конные, запряженные в повозки ослы, группы паломников и небольшие караваны оживляли ее с раннего утра и до вечера. Иногда, поднимая пыль, проходил конский отряд эллинов в полном вооружении, и Нафанаил сумел прочитать на щите одного из всадниќков греческую надпись: "Щадить покорившихся и укрощать надменќных". С этим античным правилом Александр Македонский начал завоевание мира. Отряду уступали дорогу, но страха у людей не было. Все было интересно Нафанаилу. Он долго варился в иерусалимќском котле с его правилами, уставами, жесткой дисциплиной и, по правде говоря, монотонным существованием. А вокруг росли кедры, кипарисы, оливы, попадались пальмы и орех. Воздух был такой свежий, пьянящий, что ему захотелось бро- ситься по дороге вприпрыжку. И он это сделал бы, но не забыл совет Фарры - быть осторожным. И вскоре приметил одинокого всадќника на расстоянии стадии. Всадник не обгонял и не приближался. И это вызывало подозрение. Если у незнакомца на уме зло, то надо надеяться на молитву, которая ограждает от зла. Спрятаться Нафанаил не мог: место открытое. Он молился и старался быть ближе к людям. Вдруг всадник куда-то пропал. Нафанаил вздохнул с облегчением и свернул под старый орех посидеть в тени, так как солнце начинало припекать. Но только он прикрыл глаза, как услышал совсем рядом стук лошадиных копыт. Всадник подъехал, соскочил с лошади. Это была девушка, совсем юная, хотя лицо ее было прикрыто платком. Она молчала, поигрывая плетью. Нафанаил первым нарушил молчание: - Кто ты? Я - Офра, дочь Талмона. Я узнала, что ты уходишь из Иерусаќлима, и поехала за тобой, - она скинула платок, и он мог увидеть, что она хороша собой. - Талмон знает? - Нет. - Значит, тебе не поздоровится... А что тебе надо? - Многие девушки из Иерусалима любят тебя тайно. Но я люблю тебя больше всех и не боюсь тебе сказать об этом открыто. Нафанаил изумился. Этого он не ожидал. Он знал, что девушки не должны позволять себе такие выходки. Они не должны даже глаз поднимать на мужчин. Офра смотрела ему прямо в глаза, даже с каким-то вызовом. На губах ее играла полуулыбка. Он был в замеќшательстве. - Сколько тебе лет? - Двенадцать. - Наверно, тебя уже ищут! Что ты скажешь, когда вернешься? - Возьми меня с собой, и мне не нужно будет возвращаться. - Ну, вот! - сказал он с досадой. - Если бы сказала мне раньше, ты бы была уже дома. И твоего отсутствия никто бы не заметил. А теперь тебя ждут неприятности. - Ты, не хочешь меня взять с собой! Говори прямо! - удивилась Офра. - Разве я не красивая? - Ты очень красивая... но, - он пожал плечами. - Я тебе не нравлюсь? - ее удивление было искренним. - Опять начинать сначала... - в голосе Нафанаила была досада. Офра и глазом не моргнула. Смотрела так же, с вызовом. Нафана- илу стало не по себе. Некоторое время они молчали, не зная, о чем говорить, как на дороге послышался снова стук копыт, и к ним подъехал всадник. - Терра! - воскликнула Офра недовольно. - Ты за мной слеќдил? - И не собирался... А что ты здесь делаешь? Если Талмон узнает, ох, и попадет тебе... Но я ничего ему не скажу. - Заткнись, Терра! Или ты забыл, что дочь я - Талмона, а ты -раб? Терра не обиделся. - Я скоро стану свободным. И Талмон отдаст тебя мне в жены, сказал он спокойно. - Я за тебя не пойду. Я лучше утоплюсь! - Ты хорошо плаваешь, Офра. Мы с тобой переплывали Иордан. - Тогда я брошусь с башни Меа. - А я тебя внизу поймаю, - говорил Терра посмеиваясь. Препираясь, они словно забыли о Нафанаиле. Возлюбленная Тер- ры готова была вцепиться ему в глаза. Нафанаил хлопнул в ладоши. - Офра! Не отталкивай Терру. У нас так мало радостей, а жизнь так коротка. Что тебе еще надо, если тебя кто-то по-настоящему любит! И вы очень подходите друг другу. Офра, как кошка, прыгнула на свою лошадь. - Поехали, - бросила она повелительно. Терра почему-то медлил, и тогда Офра повторила нетерпеливо: - Кому я сказала?! Терра сел на лошадь, и они поехали рядом молча. Он заметил, что Офра смахнула слезинку. - Твой отец, - начал он неторопливо, - приказал мне убить Нафанаила. Офра накинула на голову платок. - Что ему мне сказать? - спрашивал Терра. - Скажи, что убил, - ответила она и вдруг пятками стала колотить лошадь по бокам. - Догоняй! - крикнула она и умчалась вперед. Терра не заставил себя ждать. 2 Дорога к Мертвому Морю шла через Царские Сады долиной Еном. Берию мучило любопытство: что могут делать на берегах Мертвого моря тысячи мужчин, отказавшихся от своего имущества, оставивших свои семьи? Ни того, ни другого у друзей не было, и они не знали сначала, как их примут... Но у случайных прохожих, с которыми завязывалась беседа, они узнали, что среди эссенов, так они себя называли, много беглых рабов. А у рабов не было ничего, они могли только оставить своих хозяев, жестоко обращавшихся с ними. Ходили слухи, что эссены живут замкнуто, совместно трудятся и молятся, живя в пещерах. За их образ жизни евреи называли их "чужаками". Кто они были на самом деле, не знал точно никто. Ближе к полудню друзья решили отдохнуть и в поисках подхо-дящего места готовы были свернуть с дороги, как впереди показаќлась группа всадников. Рядом с каждым бежал раб, держась за стремя. - Они что-то кричат, как будто нам, -- сказал Берия. А всадники приблизились. Это были молодые люди в богатых одеждах с луками за плечами. Их сытые породистые кони были украшены не менее богато, чем всадники. Блеск и роскошь ослепляли. Они бесцеремонно разглядывали Берию и Шемера. Один из них с черными, как нарисованными, бровями, сросшимися на переносице, и выразительными глазами неожиданно спросил. - Какова цена вашей жизни?.. Мы едем с охоты, которая была неудачной, и от нечего делать стали спорить, какова цена жизни. Вот мой друг говорит, что жизнь ничего не стоит. А мне думается, что цена жизни зависит от того, какое положение человек занимает. А вы во что оцениваете свою жизнь? И так как он обратился к Берии, то Берия и ответил: - Я вижу - вы евреи. И должны знать, что у нас есть законы. Там все написано. А жизнь нам подарена Богом... - А кто это такой? Есть ли он на самом деле? Мы вот думаем, что его нет. Все это обман. В Израиле нет Бога. Берия и Шемер переглянулись. - Тогда вы не евреи, если так думаете, - проронил Берия. - Мы - евреи. Наши предки живут на этой земле тысячи лет. - Ну, тогда я не знаю, кто вы, - развел Берия руками. - Мы - выродки, - сказал чернобровый, улыбаясь, с вызовом. Шемер и Берия опять переглянулись. - Если вы считаете себя выродками, ваше дело. Но вы похожи на сынов богатых отцов, - сказал Берия примирительно. - Да, наши отцы позаботились о нашем благополучии. А ваши, как я понял, нет... Так какова цена вашей жизни? Ты не ответил мне. - Ты нас хочешь купить? Так мы не продаемся. Мы - свободные, а не рабы. Подтверди это, брат. Шемер кивнул. - Ладно, - сказал чернобровый. - Сейчас ты побежишь в поле. А мы будем стрелять из луков. Если мы тебя убьем или раним, твой брат получит плату за ущерб. И мы соблюдем законы. - Тебе, видно, все равно - охотиться на животных или на людей! - А люди мало чем отличаются от животных, - рассмеялся черноќбровый. - Иди в поле. Сможешь увернуться от наших стрел и добеќжать до той скирды - твое счастье. И все вытащили из-за своих спин луки. Спорить с ними было бесполезно. Берия развернулся с места и побежал. Вокруг него засвиќстели стрелы. Он совсем немного не добежал до скирды и, взмахнув руками,упал. - Иди, собери стрелы! - приказал чернобровый своему рабу и бросил к ногам Шемера несколько монет. Всадники продолжили путь, а Шемер побежал к Берии. Он был готов к самому худшему, потому что Берия не подавал признаков жизни. Но Берия на мгновение открыл глаза и шепнул другу: - Делай вид, что я умер. Шемер закрыл лицо руками и стал плакать. Рабы собрали стрелы и убежали. Один задержался, чтобы отломить стрелу с ярким опереќньем, застрявшую у Берии в бедре, и сказал: - Не плачь! Очухается твой брат. Иди, собери монеты на дороге. Если бы мне заплатили, я бы и задницу подставил, - и убежал. - У господ выродков и рабы под стать, - сказал Берия, как только раб убежал, и плюнул, выражая презрение. 3 Всадники в богатых одеждах удалялись все дальше по дороге. Раб собрал стрелы, выпущенные всадниками, отломил конец стрелы с ярќким опереньем, которая глубоко засела в бедре Берии, и убежал слеќдом. Шемер помог Берии подняться, нужно было скорей уходить на тот случай, если "выродки" задумают вернуться. - Держись, Берия! Мы должны добраться до того дальнего селе-ния. Ты можешь идти? Ох! Лучше бы мы остались на Фарсисе. Истинно говорю, я там не видел "выродков". Держись за меня. Об-хвати мою шею. Больно? Терпи. Они пошли к селению. Оно показалось им вымершим. Нигде не курился дым от очагов, не мычали коровы, не блеяли овцы, не лаяли собаки. И людей не было видно. Берия шел уже из последних сил. Шемер почти втащил его во двор, окруженный остатками каменной ограды. На пороге жилища сидела в одиночестве древняя старуха. Она приложила ладонь ко лбу и вдруг сказала скрипучим голосом: - Наконец-то вы пришли... Я знала, что вы вернетесь... Теперь я могу спокойно умереть. - Разве ты нас знаешь? - удивился Шемер. - Как же мне вас не знать! Вы - мои сыновья. - Она безумная, - тихо сказал Берия. - Пойдем в другое место. - Нет. Пусть думает так. Сейчас не время искать другое убежище. Пойдем в другое жилище, а там еще хуже. - Прошло там много времени... - продолжала старуха, - целая вечность... Я уже забыла ваши имена. Берия и Шемер назвали себя. - Верно. Я вспомнила, - проскрипела старуха. - Подойдите ко мне. Шемер подвел к ней Берию. - Наклонитесь. Они наклонились, и она погладила каждого по лицу. -- Теперь я знаю, зачем я так долго жила. Чтобы дождаться вас и плюнуть вам в лицо. Но у меня нет сил, чтобы сделать все это. - Я же говорю тебе, - она безумная, - снова прошептал Берия. - Подожди. Мы должны хоть что-то узнать, - остановил его Шемер. - Скажи, почему в селении так тихо? Тут есть люди? - обратился он к старухе. - Эти двое, что приходили к нам и требовали покаяться, пришли из пещер у Мертвого моря. Сначала ушли самые бедные, оставив свои семьи подыхать с голоду. Потом ушли зажиточные, они остались без слуг и работников. И даже наш равви ушел с ними. Остались женщиќны и дети. Одни умерли, другие разбрелись кто куда. Осталась я одна... Как я просила вас не уходить! Как плакали ваши жены. Не вы не прислушались к голосу женщин. Не каяться вы ушли. Вы не захотели кормить свои семьи! Вы нарушили Божью заповедь - труќдиться в поте лица! Вы спасали душу, которая вам была дороже своих детей... Вот вам расплата, - сказав все это, она с превеликим трудом. поднялась, на ощупь нашла вход в жилище и скрылась там. - Ты хоть что-нибудь понял, Шемер? - Столько же, сколько и ты. Сейчас это не главное. Нужно вытаќщить у тебя наконечник стрелы. Придется резать. Ты должен вес претерпеть. Сиди здесь. Я проверю, есть ли кто еще в жилище, кроме старухи. Он вошел и увидел старуху, свернувшуюся калачиком на своей постели, похожую на грязное гнездо из тряпок. Старуха была мертва. Шемер прочел молитву и вернулся к Берии. Молча развел огонь. Накалил на огне нож и вырезал у Берии наконечник стрелы. Рану Шемер присыпал пеплом и, оторвав от своей нижней одежды полосу, перевязал Берию. Только после этого он сказал. - Нужно похоронить старуху до захода солнца. - Разве она умерла? - удивился Берия. - Похоже, что так. Шемер завернул старуху в тряпки, на которых она лежала, отнес ее на край поля и там, выкопав неглубокую яму, положил и стал закладывать камнями. При этом он читал все молитвы, которые знал, на случай смерти человека. От работы он весь взмок. На носу висела капля пота. Он вытер ее тыльной стороной руки. Солнце зашло. Друзья остались в доме старухи. Шемер ухаживал за другом. - Рана очистилась, Берия, - сказал он однажды. - Бог услышал мои молитвы. Ты не умер. Значит, ты еще нужен для чего-то. Молись, Берия! - Я молюсь, - нехотя отвечал Берия. - Надо молиться несколько раз в день. А ты забываешь, - упрекнул его Шемер. - Почему я должен молиться на виду у тебя? - Хоть на виду, хоть не на виду! Молись! - Молюсь я! Молюсь! Но рана загноилась. Опять все сначала!.. Господи, помоги! Шемер лечил друга, добывал еду, ночами не спал, но, в конце концов, поставил Берию на ноги. И прошли лето, осень, зима. А когда насту-пила весна, Берия сказал: - Мы можем идти, Шемер. Я хочу сам убедиться, чего хотят эссены и чем они там занимаются. Что могла знать старуха, которая готова была плюнуть своим сыновьям в лицо?! Может, нам откроется какая-то тайна? Чем могут привлекать чужаки-эссены евреев, что евреи броќсают свои семьи и уходят к ним? Как ты думаешь, Шемер? - Я думаю, что ты разговариваешь сам с собой. И для себя ты все решил. Я пойду с тобой... потому что без меня ты пропадешь. Но лучше бы мы остались на Фарсисе. - Дался тебе этот Фарсис! Прямо как царствие небесное!.. Конеч-но, там можно жить и неплохо. Можно начать свое дело, имея серебро, и стать еще богаче. А мы только и могли зарабатывать на пропитание, на одежду да платить за ночлег. - Там было хорошо, - вздыхал Шемер. - Это ты можешь рассказывать другим, тем, кто там не был... Ну? Ты пойдешь со мной к эссенам? - Я сказал. ГЛАВА 9 1 Нафанаил пришел в Ниневию и отправился прямо на рынок. Ры-нок всегда пустел в полдень. Но торговля еще была в разгаре. Нафанаил нашел ряд, где торговали горшечники. Старая женщина выбираќла себе глиняный горшок, недовольно бурча себе под нос. - И этот плох, и этот... А этот совсем никуда не годится... Нафанаил обратился к ней: - Женщина, где можно найти горшечника Иоху? Она посмотрела на него с любопытством. - Горшечник умер. Теперь никто не делает таких горшков, как Иоха. Некоторые хитрецы приноровились ставить его клеймо. Но меня не проведешь. Двадцать лет я покупала у него горшки и сразу отличу подделку. Ну, как тебе нравятся такие горшки? Ты бы купил хотя бы один из них? - Мне не нужен горшок. Мне нужно знать, где найти дом горшечќника. - Дай лепту, скажу. - Я тебе дам больше. Проведи меня к его дому. - Дашь одну лепту и довольно. Провожать тебя у меня нет времени. Я тебе расскажу, как найти его дом по приметам. Дом его не в городе, а за городской стеной, в окрестности. Она купила горшок, они вышли за городские стены, и женщина ткнула пальцем. - Видишь покосившуюся голубятню... Это то, что ты ищешь... Давай лепту. Нафанаил положил ей в ладонь лепту, поправил за плечами мешок и пошел к дому горшечника. Подойдя к нему, он не нашел там никого. Дверь была забита доской. Дом приходил в упадок. Сарай во дворе еще был крепким, но кровля обвалилась. Постояв у дома Иохи, Нафанаил направился в соседний двор. Навстречу вышла смуглая черноќглазая женщина с большим животом и ребенком на руках. Прикрыв свою грудь и личико ребенка головным платком, она спросила: - Что ты хотел, прохожий? - Я ищу Шемера, сына покойного Иохи. - Наконец-то! Хоть кто-то его ищет! - воскликнула она и вдруг спохватилась. - А кто ты ему будешь? - Я друг Овида из Иерусалима. А Овид - друг Шемера. - Ты истинно друг? - засомневалась женщина. - Видит Бог, я не вру. - Ну, тогда я тебе скажу. Две недели назад мой муж Ровоавель их видел на реке. Он разговаривал с ними. Пригласил к себе. Но они очень спешили в Иерусалим, чтобы увидеть своего друга Овида. - Жив Бог! - воскликнул Нафанаил. - Они живы! Женщина расплылась в улыбке. - Тебе лучше дождаться Ровоавеля. Он знает больше. К ней подбежал рыжий мальчишка лет семи, дернув за одежду, и что-то прошептал ей на ухо. - Иди играй. Я скажу, чтобы они тебя не обижали. Посмотрев вслед мальчику, женщина сказала: - Иона - сын Ханцы, названой сестры Шемера. Три года поим его и кормим. Уже и мать свою не вспоминает! Потому что разлучен с нею. Видишь, сколько у меня своих! Во дворе дети играли в праздник Кущей. Они настроили себе шалашей из веток и листьев и с любопытством выглядывали оттуда на незнакомца. - Разлучи меня хоть с одним - я умру от горя, - довольно сказала женщина и тут же на кого-то прикрикнула и дала хорошего шлепка. - А где его мать? - спросил Нафанаил. - Продана в рабство... В доме Иохи после его смерти все пошло наперекосяк. Аггей погиб в стычке, он был у Матитьягу. Ханцу продали в рабство. Кто ее теперь спасет? Только Шемер. Но у него свои дела. И, видно, он не очень хочет возвращаться домой. Отвык от своего дома. - Почему Ханцу продали в рабство? - спросил Нафанаил. - Она что? Рабыня? - Бог с тобой! Она свободная. Всего-то присвоила двух чужих овец, которые сами забежали к ней во двор! Она их на веревке не тащила. И по суду заставили ее платить... Платить нечем, вот и при-шлось ей отрабатывать на хозяина, а он ее продал свиноводу-эллину в рабство. А ведь он еврей, не какая-то эллинская свинья... Так постуќпить с женщиной из своего народа! Теперь ее надо выкупать! Что делать? Ровоавель - сам нищий, Шемера нет... А ты не можешь ее выкупить? Мы бы потом расплатились. Нафанаил очень удивился такой просьбе. - Я здесь мимоходом. Иду в Иоппию. И нет у меня серебра на выкуп. Она с сожалением посмотрела на него. - А это что у тебя в мешке? - Десятиструнный псалтир. Я - певец. - Ой! Ой! - обрадовалась женщина. - Как я люблю музыку! Когда я слышу песнопения, сердце мое возносится, хочется плакать и даже умереть. Истинно говорю! Ребенок на ее руках захныкал. Она дала ему грудь, он успокоился, и она снова обратилась к Нафанаилу: - Дождись Ровоавеля. Двое мужчин всегда лучше, чем один. Вы придумаете, как найти Ханцу и выкупить ее. У тебя есть псалтир. Иди на рынок, пой... и тебе люди будут подавать. - Женщина! - обиделся Нафанаил. - Ты думаешь, что говоришь! Я пел на богослужении в Храме. Какой может быть рынок! Я не нищий. - Ой! Какие мы гордые! Когда в твоей чашке забренчит серебро, ты забудешь про гордость свою. Люди должны зарабатывать тем, чем умеют. А другие, которые не умеют, будут платить. Мой Ровоавель берется за все. Если бы он умел петь, он бы пел. А у тебя дар от Бога! 2 На городской площади Ниневии кучка людей внимала певцу. Кто-то слушал его, раскрыв рот. Кто-то, замерев и обхватив лицо руками, слушал, прикрыв глаза. Кто-то начинал в такт песне дергаться, готоќвый пуститься в пляс. Были и такие, кто слушал скептически, но не уходили. Кто-то не задерживался, озабоченный своими делами, и остаќнавливался лишь для того, чтобы бросить мелкую монету. В воздухе носились обрывки разговоров. - Ну, и голос! Так только в Иерусалиме поют... И нигде не учился!.. - Чтобы так петь, надо учиться с детства, - не соглашался маленьќкий толстый еврей с серебряной серьгой в волосатой мочке уха. - Ты не согласен? А я говорю, если детей учить пению и игре на музыкальќных орудиях, они, придя в возраст, будут петь как ангелы... Дети - наше будущее. Дети - вот наше богатство. Хорошие дети должны идти дальше своих родителей. - Куда? Разве им плохо в отечестве своем? - Ой! Ты мне такое говоришь! В Писании сказано: евреи пойдут по всему миру. И Бог наш станет Богом всех. - ...Истинно говорю! Я видел этого певца в Иерусалимском хоре... - ...Что ты остановился и уши развесил? Пойдем и так не успеваем. - Ай! Куда спешить, раз мы уже не успеваем? Давай послушаем. Он здесь впервые. За его пение хочу его вознаградить, - и он бросил в чашку Нафанаила несколько драхм. - Петь надо в собрании, где положено. Почему он не славит Бога? Это уличные песни. Может, он колдун, или ворожей, или предсказаќтель? Они обольщают людей. Надо сказать равви. Пусть прогонит его. Ишь, распелся, птица поднебесная. - А тебе жалко?! - накинулся молодой. - Он хлеб у равви отнимает? Если прогонять птиц, которые клюют хлеб, то саранча ис-требит весь урожай. - Ты еще молод, чтобы учить. - Я говорю, что думаю. Коли гнать певцов и толкователей Пи-сания, то нечестивые возьмут верх! Народ без откровения необуздан. А песни народа - его душа. - Ну и слушайте. А я пойду в собрание, как заповедано отцами нашими. Несмотря на разные мнения ниневийцев, подавали они хорошо. Ровоавель только успевал ссыпать из чаши монеты себе за пазуху, чтобы не раздражать людей, которые, видя, что у кого-то больше, чем у них, невольно начинают завидовать и даже злословить. Ровоавель, зорко посматривая по сторонам, не мог не заметить Гедеона со своими подельниками. Когда народ разошелся, они подошли к Нафанаилу. Он уже засовывал в мешок свой псалтир. - Ты нам должен заплатить. Мы дали тебе заработать. А могли и не дать. - Я не знал, - сказал Нафанаил. - но теперь буду знать, что должен вам платить... - и пообещал: - В следующий раз заплачу. - Смотри, - сказал Гедеон. - Если не будешь платить, очень сильно пожалеешь. Здесь нам платят все. А ты - пришелец. Не надейся легко разбогатеть. У нас говорят: "Много хочешь - мало получишь". Они ушли, Ровоавель сказал осторожно: - С Гедеоном лучше не спорить. - Ну его к дьяволу! - отмахнулся Нафанаил и добавил: - Если мы заработали сколько надо, чтобы заплатить выкуп за Ханцу, я боль-ше не стану петь на площади, - и они быстрым шагом отправились домой. - Я узнал, где искать Ханцу. Мне это стоило несколько драхм, - заметил Ровоавель, когда они пересчитали заработанное. - Ты мо-жешь отправляться в путь. Возьми моего осла. Что бы ни случилось с тобой, он всегда найдет дорогу к дому. Однако Ровоавель видел, что Нафанаилу очень не хочется идти. Он сказал о своих опасениях жене, и та стала уговаривать Нафанаила. - Нафанаил! Не передумал ли ты выручать Ханцу? - Зря я ввязался! Мне нужно в Иоппию, - и вдруг возмутился: - Я эту Ханцу в глаза не видел! Ну и что, что она названая сестра Шемера?!.. Она воровка. Я не люблю таких. С чего я должен ее жалеть? Ты уговорила меня петь на рынке... а теперь берите серебро и выручайте сами. - Подумай об Ионе. Отец его погиб за веру. Мы его, истинно, не бросим. Но ему нужна мать. У тебя, Нафанаил, доброе сердце... Я это поняла сразу, как увидела тебя. Помоги сироте и вдове - сказано в Писании. Что толку повторять эти слова, а ничего не делать! Выру-чишь Ханцу - сам порадуешься, что сделал благое дело. И люди тебя похвалят. Она говорила, говорила и... уговорила Нафанаила довести дело до конца. На следующее утро она разбудила его пораньше, сунула ему на дорогу еду и вывела на дорогу осла. Ровоавель, его провожая, дошел с ними до переправы. Здесь они похлопали друг друга по спине и расстались. Где искать Ханцу, подробно объяснил Ровоавель. 3 Минуло три года, как Хромая Ханца оказалась в рабстве у эллина-свиновода недалеко от города Лода. Она уже не надеялась вер-нуться домой в Ниневию. Здесь она родила от хозяина-эллина дочќку. Но как только она отняла ее от груди, дочку забрали в дом хозяина, и видеть ее она уже не могла. Зато она выхаживала поросят, так как свиньи часто пожирали свое потомство. Здесь же ютилась вместе с ними. А когда закончится срок отработки, она не знала и надеялась, что однажды хозяин откажет ей: "Иди домой", - поэтому она старалась ему угодить. Еще она узнала, что самое большее, на что мог рассчитывать раб-еврей - быть отпущенным на седьмой год. Но дети его оставались в рабстве. А что бывает с рабыней-еврейкой, не знал никто... Однажды, когда она чистила загон для свиней и настилала поросятам свежую солому, пришел работник хозяина Маркуса. - Иди, Ханца. Зовут тебя. - Кто? - Хозяин зовет. Наверно, тебя продали. По рукам бьют. Ханца опешила. - Возьми своё... Всё равно выкинут. Ханца заметалась. Из своего у нее один узелок. Но почему-то казалось, что она что-то еще забыла и не может найти. Работник молча наблюдал за ней, потом сказал: - Новый хозяин твой молодой. Тонкий, как лоза, и на лицо неплохой. Наш совсем на него не похож. Наверно, он хотел сказать, что Маркус похож на одну из тех свиней, которых разводит. Но разве об этом говорят вслух? Работник покаќчал головой и пошел настилать солому. Во дворе дома Маркуса, который все называли виллой, Ханца увидела привязанного к дереву ослика. У портика стояли двое, хозяин Маркус, маленький, толстый, весь заросший черными волосами, другой был ей незнаком. Он обернулся, смерил Ханцу взглядом, и по его лицу она поняла, что он разочарован. - Женщина! - сказал Маркус с довольным видом. - Ты продана этому господину. Иди с ним, - а незнакомцу сказал: - В убытке не останешься. Будешь доволен. Ханца хотела что-то возразить... На глаза навернулись слезы, горќло перехватило... Не глядя на нее, незнакомец отвязал ослика, вывел его на дорогу и пошел, не спеша и не оглядываясь. Ханца заторопилась за ним, при-вычно хромая и крепко держа узелок. В полном молчании они проќшли довольно далеко. Ненавистный дом Маркуса навсегда остался позади, а потом и совсем скрылся из глаз. Впереди заблестел пруд, вокруг которого росли деревья. Незнакомец обернулся и спросил: - Ты Ханца?.. Названая сестра Шемера? - Так, господин, - смиренно ответила она. - Не называй меня господином. Меня зовут Нафанаил. -- Ты меня купил, значит, теперь ты мой господин. - Я тебя выкупил. А,это не одно и то же. Теперь ты свободна. - Ты хочешь взять меня в жены? - удивилась она. Нафанаил рассмеялся и покачал головой: - Старый Иоха радуется на небесах, видя, как ты возвращаешься в свой дом. Ханца бросилась целовать ему руку, но Нафанаил отшатнулся. - Тебе надо очиститься. Вымой свои волосы, тело и постирай одежду. Когда придешь в Ниневию, равви тебя очистит как положено. А я пойду в селение и куплю еды. Ханца сделала, как приказал Нафанаил. Мыльной травой она с остервенением терла свою одежду, пока в одном месте она не распол-злась. Затем принялась за тело и голову... Когда одежда высохла, она оделась, опустила ноги в воду и стала ждать Нафанаила. Привязанќный ослик мирно жевал траву. Она уже утомилась ждать и тут услыќшала его голос. - Ханца! - Вот я! - отозвалась она обрадовано. - Я думала, ты уже не вернешься! - Как же я могу не вернуться? Я в твоем доме оставил псалтир, - сказал он строго. Они развели костер. Нафанаил выложил на траву все, что ему удалось купить в селении. День клонился к вечеру. На другую стоќрону пруда пригнали скот на водопой. Коровы мычали, овцы блеяли, пастухи покрикивали, Нафанаил сидел напротив Ханцы (их разделял костер) и ел хлеб с сыром, запивая молоком. Ханца думала: здесь им придется заночевать. Если Нафанаил пожелает ее, она не откажет... Она так ему благодарна. - Ханца, сколько тебе лет? - неожиданно спросил он. - Двадцать четыре. - Я думал - больше. Когда ты расчесывала волосы, я увидел, что ты седая. - Ты видел меня с непокрытой головой! - расстроилась она. - Вернусь в Ниневию, покрашусь хной... А ты куда пойдешь? - В Иоппию... Я - певец. Буду петь в собрании псалмы. - И я когда-то жила в Иоппии. Я там родилась. Потом так случи-лось, что я попала в дом горшечника. Он был очень хороший человек. Я его часто вспоминаю. Больше я таких людей не встречала. Какая это несправедливость, что он умер! - Пока человека помнят, он жив, - сказал Нафанаил. - Когда он умирал, он при свидетелях разделил между мной и Шемером свой дом и имущество. А мне одной сказал, что закопал в сарае горшок с серебром. Но я его не нашла. А нашла бы, так откупила бы Аггея и к воротам городским после захода солнца не ходила бы... И овец бы не крала. Ох, как бы мне это серебро помогло! - Там ли ты искала? - спросил Нафанаил. - Все как он сказал. В углу сарая, по правую руку, на глубине четырех локтей... - А где у тебя правая рука? Как? Ты не знаешь, где у тебя левая, а где правая рука?.. Не в этом ли причина, что копала и ничего не нашла?.. - Нафанаил усмехнулся и покачал головой. - Ну, как ты позарилась на чужих овец?! Я не могу этого понять. - Сама не знаю, - вздохнула Ханца. - Я ведь не прирожденная воровка, но тогда меня бесы попутали. И баранины не пробовала. - Зато отведала свинины, - смеялся Нафанаил. -- Даже не притрагивалась, - быстро ответила Ханца. - Но свиќней держать выгодно. Они же едят все! Также пасутся... А мясо у них - нежное, вкусное. Так говорят эллины. - Ладно. Пора спать, - Нафанаил свернулся у потухшего костра и тут же уснул. Ханца всю ночь не сомкнула глаз. Едва звезды стали бледнеть, они отправились в путь. Нафанаил шел, ведя за повод ослика, на котором сидела Ханца. Она была счастлива. Нафанаил убедил ее сесть на ослика. Он пожалел ее хромую ногу. 4 - Муха! Муха! За тобой мать пришла! - кричали дети Ровоавеля Ионе. Иона оглянулся и увидел незнакомую женщину. Ее небольшие голубые глаза в сетке мелких морщин на темном от загара лице смотрели пристально, изучающе. Цепкий острый взгляд Ханцы не понравился Ионе. Ханца показалась ему старухой, да вдобавок она была хромая! - Вот чума! - буркнул он себе под нос. - И откуда она взялась? - и спрятался за спину жены Рововавеля, в ее одежду. Ханца не ожидала такого от сына, но сделала еще шаг к нему. Он заорал от страха: - Не пойду с ней! Не отдавай меня этой старухе! - Подожди, Ханца, - сказала жена Ровоавеля. -- Дай ему опомќниться. Не расстраивай ребенка. Пройдет время - он привыкнет... Иди, смотри дом. Ровоавель говорил - все растащили. Хотя он успел кое-что припрятать. Ханца попросила лопату, и они пошли с Нафанаилом искать горшок с серебром, зарытый когда-то горшечником. Ровоавель пошел на рынок, а его жене было не до кладоискателей. Ей нужно было кормить свою ораву. 5 Вскоре выяснилось, что Ханца копала не там, где надо. Нафанаил вытащил из земли горшок, обмотанный сверху тряпкой, развязал ее и высыпал на землю серебро. - Бери свою половину, -- сказал он и, сложив руки на груди, молча наблюдал за ней. Глаза Ханцы жадно блестели, руки тряслись мелкой дрожью, иногда она пыталась положить себе больше, и Нафанаил говорил: - Не будь алчной, Ханца. Дели все по справедливости. - Ты и себе возьми, - ты ведь потратился, - сказала она, стараясь казаться великодушной. Нафанаил отмахнулся. Ханца ничего не знала такого, что было бы лучше серебра. Его власть была велика. Она была больше любви к мужчине, сильнее, чем страх Господний. Теперь после стольких лет полунищей жизни у нее целая куча серебра! Она не стала настаивать, чтобы Нафанаил взял немного себе. Глядя, как Нафанаил снова закапывает в землю горшок с долей Шемера, она не удержалась. - А если Шемер не вернется? Я могу взять его долю? - Ты его наследница. Но не хорони Шемера раньше времени. Не призывай сатану. Появился Ровоавель. - Я принес еду. И даже купил вина. Удалось дешево купить баранью ногу. Сделаем обед. Я сильно потратился, но для такого дела не жалко. - Я восполню твои затраты, - сказал Нафанаил. Ханца промолчала. ...А на следующий день Нафанаил уходил в Иоппию. Он уже собрал свой мешок, но пришлось немного задержаться. Оторвался ремень у сандалии. Пока он чинил свою обувь, пришла жена Ровоавеля. Она принесла ему на дорогу еды. - Нафанаил, - сказала она. - Мне кажется, что тебе не надо идти в Иоппию. - Почему? - спросил он, зубами отрывая толстую нитку. - Оставайся. Бери в жены Ханцу. Если не хочешь Ханцу, мы тебе найдем невесту. Нафанаил захотел подшутить над женщинами. - Разве я не говорил вам, что женат? Нет? Я убежал от нее. - Напиши ей разводное письмо, - сказала Ханца. - Она не умеет читать, - продолжал сочинять Нафанаил. - А ты сам ей прочитай. - Это надо возвращаться назад. И тогда я не вырвусь из ее цеп-ких рук. Женщины недоверчиво смотрели на него. - А если она поцелует, то ее поцелуй, как отрава, поражает сердце. - Ой! Да что это за женщина? - удивилась Ханца. - Настоящий аспид, а не женщина! - покачал головой Нафанаил. - Зачем же ты женился на ней? - жена Ровоавеля пожала пле-чами. - А кто меня спросил?.. Женили и все. Отец с матерью так реши-ли, - Нафанаил, закончив ремонт, обул сандалии. - Говорят, в городе есть одна женщина, - кошкой оборачивается, - сообщила жена Ровоавеля. - Муж ее бьет каждый день. Ничего не помогает. Днем отлежится, а ночью опять обернется кошкой и такова. - Почему бы и ему котом не обернуться и гулять вместе с кош-кой? - поинтересовался Нафанаил, посмеиваясь. - Наверно, у него нет таких способностей. Оборотни от дьявола! А он, говорят, человек богобоязненный. Думается мне, что он ее просто прибьет, если мужчины-ниневийцы не забросают ее прежде камнями. Нафанаил за порог, а жена Ровоавеля сказала Ханце: - Я сразу поняла, Ханца, что ты влюбилась в Нафанаила. А знаешь, почему? Я заметила, что ты стала лучше хромать. Но я тебя понимаю. Он не такой, как наши ниневийцы. Я бы... тоже... в него влюбилась, если бы я не была замужем. Истинно говорю! А Нафанаил уже подходил к городской стене. За плечами в мешке он нес псалтир, за пазухой - письмо к иоппийскому равви и тощий кошелек. Заворачивая за угол, он неожиданно столкнулся с Гедеоном и его товарищами. Они о чем-то спорили и, кажется, были готовы подраться. Увидев его, Гедеон крикнул: - Эй! Певец! Ты, кажется, забыл, что нам должен! - Но я больше не пою на рынке, - сказал Нафанаил. - Долги надо платить. У нас говорят: "Хочешь есть один - подаќвишься". Гедеон и его товарищи окружили Нафанаила и стали толкать его друг к другу. Потом Гедеон вырвал у Нафанаила мешок и, вытащив псалтир, разбил его о городскую стену. На голову Нафанаила посыпались удары. Одежду его разорвали и последнее, что он помнит, как предплечье его пронзила боль и одежда окрасилась кровью. Но тут с городской стены посыпались камешки, что-то испугало грабителей, и они убежали. 6 Нафанаил лежал недалеко от городской стены в траве, куда он заполз после встречи с Гедеоном и его подельниками. Кровь, вытека- ющая из предплечья после удара ножом, пачкала его одежду. "Здесь я умру", - мелькало в его голове, когда он приходил в сознание и удивлялся, что еще жив. Его бы, пожалуй, убили, но нападающие испугались шороха на городской стене и падения камешков под ногами мальчишек, которые с :-криком убежали. Несомненно, это спасло Нафанаила. Неподалеку от него лежал разбитый псалтир. Письма к иоппийскому равви и кошелька не было. Не помня себя, он еле добрался до дома Ровоавеля, и путь этот ему показался длиннее, чем вся его предыдущая жизнь. Жена Ровоавеля готовила еду на сложенном во дворе очаге. В медќном котле бурлила похлебка. А жена Ровоавеля рядом на деревянной доске резала зелень. Она держала в руке нож, а ногой отпихивала петуха, который пытался ее клюнуть в ногу. - Кому сказала! - говорила она сердито петуху. - Отойди! Прошу по-хорошему... Ты видишь: у меня в руке нож! Я могу порезать палец! - и так как увещевания ее мало помогали, она топнула ногой. Петух отскочил. Жена Ровоавеля обернулась и увиќдела Нафанаила. ГЛАВА 10 1 Когда рана в предплечье зажила, Нафанаил понял, что играть на псалтире, как раньше, он не сможет. Пальцы на правой руке плохо слушались его. Он растирал их, поднимал камни, постепенно увеличи-вая их вес. В собрание Нафанаил не ходил. Ровоавель опасался появляться на рынке, и они вдвоем ходили на вечернюю рыбалку и приносили рыбу, которую иногда меняли на чечевицу. По слухам, Гедеон и его банда бесчинствовали на рынке, обирая приезжих торговцев, и никто им не препятствовал: ни стража, ни мытари, которые собирали налоги. А к начальнику рынка лучше было и не подходить. Приезжие, продав свой товар, садились на своих ослов и радовались, что уносят ноги. И кляќлись, что больше их тут не увидят. Но как не вернуться в Ниневию, где торговля всегда процветала! Нафанаил и Ровоавель не знали, что делать. Пока они разными способами добывали еду. И как-то Ровоавель рискнул пойти на рынок. А жена Ровоавеля, мечтая хоть одним глазом увидеть Иерусалимский Храм, все пытала Нафанаила, как проходят службы. - Наверное, я никогда не попаду в Иерусалим... Хоть бы ты, Нафанаил, рассказал нам с Ханцей все - от начала и до конца. И Нафанаил стал рассказывать: - Нас, певцов, двадцать четыре череды. Мы все играем на разных музыкальных орудиях. Я играю на псалтире... Играл, пока Гедеон не сотворил свое черное дело. Чтоб ему пусто было!.. А другие играют, кто как научен: кто на трубе, кто на цитре, кто на тимпане, а кто на медном кимвале. И все они громко извещают глас радования. - Ой! Ой! - качала головой жена Ровоавеля. - На цитрах делают начало, - продолжал Нафанаил, глаза его засветились при воспоминаниях. - Потом на псалтире тонким голосом и следом, изо всей силы, на медных кимвалах. А священники трубят в шофар перед Ковчегом Божьим. Жена Ровоавеля закрыла лицо руками и прошептала: - Господи! Господи! Не дай умереть, не увидев службу в Храме. Потом, - продолжал Нафанаил, приподнимаясь, и руки его повисли в воздухе. - Все стихает.И вступает главный начинатель славословия при молитве. Это надо слышать и видеть. Душа расстаќлся с телом. И все: и внутренние, и внешние, как одно... Но это еще не все... Жена Ровоавеля залилась слезами. Ханца принялась ее успокаивать: - Ну, что ты! Я тоже там не была. Вот соберусь и пойду. Все пойдем. Я и Иону возьму с собой. - Ханца, - сказал Нафанаил, - Иону пора водить в Собрание. - Его палкой не загонишь! Ленивец. - А ты отведи его. - Там видно будет... Только не хочет он. - Хочет, не хочет... отведи. Где он сейчас? - Рыбу ловит с сыновьями Ровоавеля. И тут во двор ввалился Ровоавель. Он был пьян. Жена Ровоавеля вытерла концами головного платка заплаканные глаза и с удивлением уставилась на мужа. А Ровоавель, неверно ступая и размахивая руками, хотел опуститься на скамью, но промахнулся и остался на земле. Общими усилиями Нафанаила, Ханцы и жены Ровоавеля его усадили на скамью и стали ждать каких-то объяснений. Ровоавель долго сидел, свесив голову. Наконец сказал: - Вы тут сидите и ничего не знаете... - Что мы должны знать? - спросил Нафанаил. - Иегуда сжег иоппийскую пристань и лодки. Осадил город, и жители открыли ворота... Теперь они у нас вот где, - и он показал сжатый кулак. - Ой-ой! - заойкали женщины. - Буду знать, как топить евреев! - самоуверенно сказал Ровоавель. - Расскажи толком, - попросил Нафанаил. - Евреи и эллины жили мирно в Иоппии... У моего учителя Фарры там много друзей. -- Ага! Уживались. Они заманили двести евреев в лодки и утопи-ли в море. - Как же можно заманить? -- недоумевала Ханца. - Они, что, глупые? Евреи? - Эллины притворились друзьями, - сказал Ровоавель. - И там. в море, стали угощать их свининой. А наши не стали. - Сделали бы вид, что едят, а потом отвернулись бы да выплюнуќли, - пожала плечами Ханца. - Жизнь дороже! - Не все такие "подвидные", как ты, - сказал Ровоавель и сплю-нул на землю, - Иегуда им отомстил за своих единоверцев. Буду знать, что мы своих законов не нарушаем. - Теперь они будут мстить нам, - упрямо сказала Ханца. - Пятый год идет война. И конца не видно. - Что с тобой толковать! - рассердился Ровоавель. - Ты же... вот, - и он постучал по скамье. - Уйди с моих глаз. А жену Ровоавеля беспокоило другое: на что пил Ровоавель. - И сколько ты выпил? - спросила она. - Сколько смог. Жена Ровоавеля покачала головой: - Ну, так иди спать, - сказала она. Потом обратилась к Ханце: - Пусть он проспится у себя в доме... Я не хочу, чтобы дети видели его пьяным... Будут передразнивать. Слушаться не станут. Ханца с сердитым видом пошла в жилище. Вынесла старый ков-рик и, встряхнув его, бросила на землю, под яблоню. - Пусть здесь проспится, - сказала она, - а то он мне на постель наблюет. Она злилась на Ровоавеля за то, что он назвал ее "подвидной" да еще и по дереву постучал. А торжествующее лицо Ровоавеля вдруг опечалилось, потом скриќвилось, как от зубной боли. Из глаз его потекли слезы. - Иегуда сражается за народ, а есть такие евреи, которые говорят, что Иегуда наводит смуту. Народ разделился... Кто его соберет? Слезы уже текли по его бороде. - Не ты разделил, не тебе собирать, - проворчала себе под нос Ханца. - Бог соберет, - сказал Нафанаил. - Евреи - народ необузданќный. Его свои власти обуздать не могут... А чужим он не поддастся... Иди ложись и успокойся. Наконец Ровоавеля уложили под дерево, и он вскоре захрапел. Через забор свесился старший сын Ровоавеля. - Женщины, хватит молоть языками! Идите жарьте рыбу. Мы наловили целую корзину. Муха с нами в доле. 2 А Гедеон и его приятели опять подловили Нафанаила и избили его. Они требовали серебро, но Нафанаил из какого-то упрямства не хотел откупаться. Один его вид раздражал Гедеона. Чем гордится этот пеќвец? И держится так независимо. Ему нужно быть ниже травы, тише воды, а он терпеливо сносит побои и оскорбления, но на уступки не идет. Жена Ровоавеля говорила Нафанаилу: - Дай, что просят. Может, отвяжутся. - Не дождутся, - отвечал Нафанаил, присыпая ссадины золой. - Тогда подай на Гедеона в суд. - А кто пойдет свидетелем? Все боятся его. Да и начнешь судитьќся - еще больше отдашь. Они там все заодно. - Ну, так отдай Гедеону... хоть сколько. - Дай сатане палец, всю руку отхватит... Я им не поддамся. - Ну, так убьют тебя. - Посмотрим. - Ох, Нафанаил! Чем все это окончится! Они уже Ровоавеля гонят с рынка. Видели тебя с ним не раз... Лучше поклониться, чем ходить без головы. Я так располагаю в мыслях. Но вы, мужчины, не любите слушать советов женщины... Скажи равви. Пусть он их в собрании пропесочит. - Равви не царь и не Бог. Сам их немного опасается. Да я в собрании никого из них не видел. Глаза зальют сикерой - куда идти... Нет, равви мне не помощник, - и, помолчав, добавил с досадой: - Убить мало Гедеона! Он дождется, - кончит его кто-нибудь. - Проси Бога, чтобы не доводил и тебя до греха, - покачала головой жена Ровоавеля. А Нафанаил сам испугался. Он ушел в дом Ханцы и, войдя на мужскую половину, стал горячо молиться и просить Бога даже в мыслях не нарушит заповедь "Не убий". Но чем больше он молился, тем больше ему хотелось, чтобы Гедеона кто-нибудь грохнул. Не долќжен он остаться без наказания! И когда на следующий день Нафанаил увидел Ровоавеля избитого, с мокрым полотенцем на голове, лежащего на постели, он испытал перед ним вину. - Это все из-за тебя, - стонал Ровоавель. - Сколько лет мы жили спокойно. А теперь приходится бегать да оглядываться. Отдай Гедеону чего просит... А лучше... совсем уходи. "Господи! - • молился Нафанаил. - Неужели ты меня не слыќшишь?! Ведь я левит. И деды, и прадеды мои были левитами. Мы вели и прославляли Тебя и не нарушали Твои заповеди. Не оставляй меня одного перед злом. Сделай что-нибудь. Помоги не совершить грех... Если на мне есть какая-то вина, скажи прямо или дай знать, как мне поступить со злодеями... что мне делать?.. Остаться?.. Или ухоќдить?" Тут выглянуло солнце, и Нафанаил сказал сам себе: "Придется идти". Он пошел к Ровоавелю и объявил: - Ты прав, Ровоавель, мне надо уходить. Хотя и не хочется... Я уже привык к вам. Последний раз наловим с тобой рыбы, поменяем на чечевицу, и... уйду. 3 И случилось то, что Нафанаил не ожидал да и не был к этому готов. Наловив рыбы с Ровоавелем, они расстались, и Ровоавель пошел к семье, а Нафанаил понес рыбу на обмен. Возвращаясь в сумерках с мешочком чечевицы, он быстро шагал к Речным воротам и вдруг увидел одиноко идущего Гедеона. Гедеон подошел и сказал насмешливо: - Как! Ты еще жив, певец! Ну, если жив, то когда будешь рассчиќтываться? - Я тебе ничего не должен. И ты зря испытываешь мое терпение, - спокойно ответил Нафанаил. Гедеон был один. Во всяком случае от него можно и убежать. - О, как ты заговорил! - смеялся Гедеон. - А что и говорить нельзя? Еще скажу: жадность тебя погубит. Бог все видит и воздаст тебе, чего не ждешь. Думаешь, он не видит, как ты измываешься над людьми? И что вам нужно от Ровоавеля? Не даешь ему заработать еду для детей. - Ты ничего не понял... А что у тебя в мешке? - Чечевица. Гедеон потянул к себе мешок, дернул завязку и высыпал чечевицу на землю. - Не наврал... - сказал с видимым удовлетворением Гедеон. - Ну ты и свинья, - Нафанаил покачал головой. - А теперь собирай чечевицу. Гедеон рассмеялся и... вытащил из-за пазухи нож. Дальше Нафанаил помнит плохо. Он выбил нож и в завязавшейся драке ударил Гедеона головой в лицо. Когда лицо Гедеона залилось кровью, он быстро натянул ему на голову мешок и столкнул с Речных ворот. Все это прошло как бы помимо его воли. Он больше думал не о себе, а о Ровоавеле и его детях. И когда Гедеон упал в воду, то Нафанаил хотел прыгнуть следом и спасти его. Дух его был в смятеќнии. Но... только первое время. И он побежал, оставив рассыпанную чечевицу, не чуя своих ног. ...Быстро темнело. Надо было спешить, а ноги не держали. Он посиќдел у дороги. А когда встал и пошел, то нагнал человека, который нещадно бил палкой своего осла. Осел, груженный вязанками дров, не двигался с места, а только дергался от побоев. - Зачем ты бьешь своего незаменимого помощника? - с досадой спросил Нафанаил, останавливаясь рядом. - Чем больше бьешь, тем меньше послушания. Хозяин осла опустил палку и огрызнулся: - Какое твое дело?! Это мой осел. Я могу его даже убить. А ты куда шел, туда и иди. - Тогда я побью тебя, - сказал неожиданно Нафанаил, засучивая рукава. - Ты, верно, безумный, если так волнуешься из-за чужой собственќности. Это же скотина! - возмутился хозяин осла. - Я волнуюсь за тебя, чтобы ты не превратился в скотину. Нафанаил подошел к ослу, погладил его уши, почесал под мордой и, наклонившись к нему, сказал: - Соберись с силами, друг. Осталось немного. Скоро отдохнешь. И хозяин даст тебе воды и пучок травы. Верно я говорю? - строго обратился он к хозяину осла. Тот опасливо отошел в сторону. Нафанаил ощупал копыта осла: - Копыта разбиты... Его надо лечить... Дать ему отдохнуть. - Кто бы меня полечил, - буркнул хозяин осла, - и дал бы мне отдохнуть! Ты думаешь - я ничего не понимаю. Что я - вместилище зла и Бога не знаю?! Знаю, что у людей и скота дыхание одно. Но Богом определено так, чтобы на меня работал осел, а не я на осла... А жить, ох как тяжело! - хозяин осла заплакал. - Всем трудно... Но простым людям - в десять раз больше, - согласился Нафанаил. - Ах! Если бы люди знали, что им предстоит испытать в жизни, они бы руками и ногами упирались, чтобы не выхоќдить из утробы матери. Наши пророки не раз говорили: "Зачем ты, мать, родила меня?" - Истинно говоришь, - вздохнул хозяин осла. - Только не нам судить. Но что мне делать с упрямым ослом? Нафанаил снял одну вязанку и взвалил себе на плечи. - Возьми и ты... Я провожу тебя. И они пошли по каменистой дороге рядом. 4 Ханца отвела Иону в собрание. Десятину ей платить было нечем. На налоги местному правителю и царю тоже не было ни лепты. Пришлось отдать равви землю горшечника Иохи. И там стали хоронить бездомных, самоубийц и пришельцев, которые, верно, для того и прихоќдили, чтобы здесь найти последний свой приют и покой. Невзгоды, которые перенесла Ханца, сделали ее более осмотрительной и ожесточили ее сердце. Она была в постоянных поисках "гешефќта". Нафанаил немного помогал... И Ханца занялась приготовлением сикеры. Сарай горшечника превратился из мастерской по изготовлению глиняной посуды в место приготовления сикеры. И вскоре она преуспела в этом занятии, словно занималась им всю жизнь. Мужчины стали льстить ей, хотя за глаза она и оставалась Хромой Ханцей. Но жены их грозились выдрать ей волосы. Однажды сам судья заказал ей на свадьбу сына пять кувшинов сикеры. Сара не раз присылала свою рабыню. Приходил сын равви, старший, который был женат. Приходил втайне от отца, брал сикеру и не платил. Но Ханца не выражала неудовольствия. Он вроде был начальником. "Пусть пьет... хоть захлебнется. Может, и пригодится когда-никогда". Да мало ли кто приходил! Зато жить ей стало полегче. Еда появилась в доме, не только одна чечевица. И приоделась она. И Иону нарядила. А если мужчины иной раз приносили вместо плаќты что-то из своего хозяйства, не отказывалась. Все пригодится в доме. Всему свое время и свой час. Однажды пожаловали правоверные ниневийцы. Все побили, разорили, готовую сикеру вылили на землю. И побили бы Ханцу, если бы она вовремя не спряталась. Это было для Ханцы большим убытком. Приготовление сикеры пришлось оставить. "Хотя и прибыльное занятие, но опасное для одинокой женщины", - решила Ханца. Снова она начала думать, чем заняться, чем кормить себя и Иону. 5 Ионе уже было пятнадцать лет, когда она решила женить его на дочери торговца вяленой рыбой. С торговцем она познакомилась на рынке. Дочь у него была старше Ионы лет на десять. Не красавица. И плоская, как одна из тех рыбин, которыми ее отец торговал, но смиренная и трудолюбивая. Разговор с Ионой о женитьбе Ханца начала издалека. - Иона, ты ничего не умеешь и ничего не хочешь делать. Как ты собираешься жить дальше? - Я хожу в собрание. Я уже умею читать. Я изучаю Пророков. - Как ты будешь жить, когда я умру?! Будешь побираться по людям? - Что это ты собралась умирать? - удивился Иона. - Тебе тольќко тридцать лет. На нашей улице живет девяностолетняя старуха. Еще кур кормит, за водой ходит. И не собирается умирать. - Но, если так случится, что ты будешь делать? - Положим тебя в гроб. Не оставлять же тебя в доме! Ханца молча смотрела на Иону. В душе ее поднималась досада. А он продолжал самоуверенно: - Бог меня не оставит. Бог меня любит. - Но Бог заповедовал каждому мужчине жениться и родить деќтей. - Ну, заповедовал. - Так вот, я нашла себе невесту. - Какую еще невесту? - насторожился Иона. - Ой! Ну, что ты придумала! Ты думаешь, если меня родила, то можешь командовать? Вот зачем ты меня родила? - Ребенок - дар Богу. - А если я - дар, то чем я тебе теперь обязан? -- Ты обязан жениться. Дочь торговца вяленой рыбой пойдет за тебя. Иона покривил губы. А Ханца продолжала: - Она прокормит и себя, и тебя. И отец ее не против. - Вот и женись на ней сама! - буркнул Иона. - Не груби мне, Иона! Я не потерплю этого. Выставлю тебя за порог, и Бог тебе не поможет. - Он такой же мой, как и твой. Он всесильный и милостивый. - Что-то мало я видела от него милости. Одни тычки да пинки. - А чего ты хочешь? Живешь неправедно... Сама виновата. - Ты у нас праведник один! - Ханца все больше распалялась. - Да живи я праведно - давно бы уже подохла. А кто тебя кормит? - Бог кормит всех, - изрекал Иона. - Смотри, не объешься! - И это он тебе припомнит, - мстительно сказал Иона. - Бог долго терпит. И всех нечестивых призовет на суд. Что ты тогда буќдешь делать? В голосе Ионы ей почудилось торжество. Душа ее разгорелась. Глаза налились слезами, что было нечасто. - Я сама за себя отвечу и расскажу ему, как тяжело жить бедной вдове с ребенком на руках. Я бы много могла рассказать ему. Но что это может изменить в моей жизни?! - Молись и рассказывай ему все. Все в его воле. У нас Богом и волосы посчитаны на голове. - Пусть так, - согласилась Ханца и добавила упрямо: - Но я все равно тебя женю. - Что вы орете?! - крикнула через забор Ровоавеля. - Что случилось? - Иона жениться не хочет, - - крикнула Ханца. - А ты его обручи. И никуда он не денется. Иона промолчал. Но на следующий день исчез из дома. Вернулся через неделю. Ханца молча дала ему поесть. И больше не заговариваќла о женитьбе. А торговца вяленой рыбой стала обегать за целую стадию. Это был первый побег Ионы из дома. ГЛАВА 11 1 Скоро два года, как Берия и Шемер находились на берегу Мертвого моря. Они попали в общину "Новый союз". А члены общины называли себя "Сынами света". Во главе союза стояли двенадцать жрецов; "Младшие" во всем подчинялись "старшим"... Все говорили на арамейском языке и, так же, как и евреи Израиля, исповедовали единого Бога. Но не признавали власти священников. Все верили, что наступает решающая схватка "Сынов света" с "Сынами тьмы", и проводили в общих молитвах долгие часы. Эти молитвы по ночам (днем-то они работали) доводили многих до исступления. Ели один раз в день. Причем все садились на земле по рядам, по рядам же разносили пищу. Перед приемом пищи все молились и упоминали в молитвах "учителя праведности", который умер, преследуемый "нечесќтивыми жрецами". Молитва всегда кончалась уверенностью, что "учиќтель праведности" вернется на землю. Берия и Шемер были "младшими". У каждого был свой "стар-ший". Своего "старшего" Берия невзлюбил с первого дня. "Старќший" спросил его сразу: - Что за книга у тебя в мешке? - А почему ты залез ко мне в мешок? - возмутился Берия. - У нас здесь все общее, ты должен это знать. - Может, ты поносишь мои дырявые сандали, а мне дашь свои? - Ты не ответил на вопрос, что это за книга? Откуда она? "Старший" вовсе не обиделся на выпад Берии. Он спокойно про-тягивал руку к мешку. Берии пришлось отдать "старшему" в руки Книгу Экклезиаста, проповедника сына Соломона. - Твою книгу должен посмотреть совет двенадцати жрецов. Если эта книга не вредная, тебе ее вернут. - ...Вот козел! Шарит в мешках, забрал книгу. Истинно говорю, мне хотелось дать ему в рожу! - рассказывал Берия Шемеру. - Все ясно! "Старшие" следят за нами, выслуживаются перед жрецами. Так они всех держат в подчинении... Посадили вошь на лысину! - Через два года ты сам станешь "старшим" и будешь делать то же самое, - сказал Шемер. - Да. Попадешь в стаю ворон и будешь каркать по-вороньи. И тут Берию охватила странная смешливость. Он закатил глаза. гримасничал. - Что с тобой? - Хочу покривляться, пока никто не видит, - ответил Берия, но при появлении одного из "сынов света" лицо его приняло прежнее непроницаемое выражение. - Завтра нас посылают заготавливать дрова, - сказал Берия Шемеру. - Попросись к нам. Там и поговорим. На следующий день, после ночного бдения, полусонные Берия и Шемер собирали дрова. Они присели на горячие камни отдохнуть. Берия горячо зашептал. - Шемер, тебе не кажется, что наши "братья" нарушают Божьи заповеди? Женщина для них - искушение. А без женщин они просто вымрут. От них останутся одни книги. "А составлять много книг конца не будет. А много читать - утомительно для тела", - проциќтировал он Экклезиаст. - Не вымрут. На их место придут другие. Каждый день приходят, - ответил Шемер. - А кто приходит? Кому деться некуда! Кто устал от жизни, от бедности, несправедливости. Здесь много беглых рабов. - "Сыны света" не признают рабства. - А сами как рабы! У свободных людей хоть что-то есть, а у них ничего. - А им ничего и не надо. - Потому что они ожидают "последнюю схватку"? Истинно говоќрю, мы с тобой этого не увидим... Это ожидание и удерживает людей вместе. Потом придумают что-нибудь еще... - Берия, я бы не хотел, чтобы нас подслушали. Говори о чем-нибудь другом, - по лицу Шемера было видно, что ему не нравятся такие разговоры. Берия жестом рыночного факира вытащил из-за пазухи лепешку. - Ешь. Это я тебе припас. Где взял - не важно... Один раз в день есть - ноги протянешь, истинно говорю! - и хитро улыбнулся. - Не зря говорят: "утроба - злодейка, старого добра не помнит". В другой раз "младшие" подготавливали пещеры в крутом берегу для вновь прибывших. Они вырубали их в скале железными оруди- ями. Берия и Шемер опять попали вместе и в короткие минуты отдыха Берия был настроен мрачно и говорил Шемеру: - Не понимаю, в чем заключается учение эссенов. Святое Писание они толкуют по-своему. Иерусалимских священников не признают, а десятину в Иерусалим посылают. Иерусалимские священники тоже не мед, но эти... как тростники под ветром. Единого Бога делят между собой. Ну, и делили бы сами! Не дают людям вздохнуть... Вспоминаю ту старуху из селения, которая хотела плюнуть в лицо своим сыновьям. Может быть, она права? Шемер нахмурился. - Не хочу думать ни о каких старухах. Она не выше Бога... Ты лучше подумай о том, что осталось два месяца до нашего посвящения в "Сыны света". - И об этом я думаю. Но я не готов. Притворяться не хочется... Ох, Шемер, все дело в человеке. И об этом написано в наших Писани-ях. Но написано не прямо... Посуди сам. Тысячи лет назад при Даќвиде, да много раньше, люди думали и поступали, как сейчас. И тогда нарушались заповеди, и сейчас нарушаются. И после нас будут нару-шаться! По моему разумению, Бог, создавая человека, знал, что заповеќди будут нарушаться! Поэтому он издал уставы и законы, предусматќривающие наказания. И вот, я думаю, мне удивительно! - почему за тысячи лет человек не изменился? - Для Бога тысяча лет как один день, - ответил Шемер. - Но за тысячи лет Бог мог что-нибудь подправить в человеке, чтобы он стал... лучше! Нет! Он не исправляет людей, а только грозит-ся сделать себе из камней новых. - Бог дает свободу. От тебя самого зависит, каким быть: грешником или праведником, - настаивал Шемер - Согласен! Но выходит, грешником быть выгоднее. А что будет потом, никому не известно. Многие люди похожи на тех, кто не умеет плавать. Попав в воду, они барахтаются, цепляются за других, готовы всех потянуть за собой или выплыть на их головах. - Берия, давай работать. Мы не выполним задание. Ты же не хочешь, чтобы нас поругали. - Может, мне еще глаза завязать, чтобы я, как лошак, таскал воду из колодца! Все надоело! Правду говорили сведущие люди: Бог не делает ни добра, ни зла. Шемер тревожно огляделся по сторонам. - Уж не перекинулся ли ты к эллинам? - Нет. Успокойся. Берия жестом рыночного факира достал из-за пазухи кусок овечьќего сыра, завернутого в листья. - Для тебя припас. Один добрый человек, не называю имени, очень любит поесть. И нас не забывает. А то мы скоро будем летать как ангелы бесплотные. А когда до посвящения в "Сыны света" осталось несколько дней, Берия сказал Шемеру: - Мы уходим, Шемер. Мы еще молоды, чтобы забираться от людей в пещеры. Я тебя сюда привел, я тебя и выведу. Уходим, никому не открываясь. Если ты будешь противиться, я унесу тебя на своих плечах. Шемер долго молчал. На лице его выразились сожаление, смяте-ние. Берия не′ торопил его с ответом. И правильно сделал. Пусть Шемер думает, что сам принимает решение. Ведь мысль, что кто-то тобой помыкает, становится невыносимой для любого покладистого человека. Шемер вздохнул и сказал: - Я пойду с тобой... Теперь уже все равно... Ты Берия - мой Бог. Они ушли на старой брошенной рыбаками лодке, заткнув щели тряпками. А "Сыны света" брели на ночные бдения. Как тени, они тянулись к месту, где обычно собирались. А Берия и Шемер на дырявой лодке пересекали залив. Там, на той стороне, часто загорался косќтер. На него плыли по черной воде. Берия ворочал веслом. Шемер вычерпывал воду. - Истинно говорю, мы утонем, - опасался Шемер. - Лучше бы мы пошли пешком. - Вычерпывай быстрее! - командовал Берия. - И пешком пой-дем. Надо будет - поползем и полетим. На другой стороне залива они бросили лодку. Но не стали подхоќдить к костру, вокруг которого сновали люди, а пошли они вдоль берега у самой воды. Дорогу им освещали только звезды. 2 Наступило время жатвы ячменя и пшеницы. Друзья ночевали в скирдах, жевали зерна, и никто из них не задавался вопросом: что делать дальше? Синее небо, запах скошенного хлеба, свобода словно опьянили их. Они подшучивали друг над другом, вспоминали что нибудь смешное и смеялись до упаду. Смешным теперь казалось все даже то, как Берию побили на Фарсисе из-за чужой невесты и друзья еле убежали от погони. Вспоминали, как просили подаяние в праздничном Иерусалиме. Как их не пустили в дом Овида, а они-то думали их встретят как дорогих гостей. Даже встреча на дороге с "выродкаќми" казалась теперь не столь опасной. Когда все позади и рана Берии давно зажила, можно и посмеяться. И над собой, и над другими. - Не получилось из нас "Сынов света". Так мы и останемся "Сынами тьмы", - говорил Берия, посмеиваясь. На полях работали люди, и один хозяин нанял их жнецами. Он не спрашивал, кто они, откуда и куда идут. Хлеб начал осыпаться. Надо было спешить. Друзья работали в поле, жали хлеб, вязали снопы и складывали их в скирды. Во время обеда ели с остальными жнецами то, что приносиќла служанка хозяина. Но служанка заболела, и вместо нее стала приќносить еду молодая женщина, родственница хозяина. Берия узнал, что она вдова с тремя детьми. И хотя она носила платок, она никогда не закрывала концом платка нижнюю часть лица, как делали многие женщины. Шемеру она не показалась красавицей. Но Берия все вреќмя пытался с ней заговорить и всячески оказывал ей знаки располо-жения. А когда окончилась жатва и друзья пошли за расчетом, хозяин прямо спросил Берию, хочет ли он взять его молодую родственницу-вдову за себя. После смерти мужа у нее осталось большое поле, кото-рое некому обрабатывать. И добавил: - Подумай. Тебя никто не неволит. - Шемер, я хочу взять в жены родственницу хозяина. Что ты мне посоветуешь? - говорил Берия, чуть запинаясь. - У нее трое детей, - осторожно начал Шемер. - Я знаю. Ну и что с того? - Тебе все быстро надоедает... Ты такой вспыльчивый... ты этих детей как цыплят передушишь. - Ой! Ну, ты такое скажешь! Я в жизни ребенка не обидел! - Сможешь ли ты их прокормить? - пожимал плечами Шемер. - Я не ленивец. И прятаться не буду. Ничего не боюсь. Я стал бесстрашным как лев!.. Оставайся и ты. И тебе будет пристанище. - Делай как хочешь, Берия. Я тебя не буду отговаривать, но... я здесь оставаться не хочу... А ты подумай: захотел бы ты ее взять в жены, если бы не было у нее поля? Берия завертел глазами. - Если я сейчас не женюсь, то не женюсь никогда. Нам уже пора заводить семьи... Надоело бродить... А поле... тоже неплохо иметь, если ты хочешь на нем работать и как-то содержать семью, - и добавил: - Лучше, что ли, нищету плодить? А? Шемер? И он начал тормошить Шемера, а Шемер даже не мог изобразить радость по такому поводу, как женитьба лучшего и единственного друга. С тяжелым сердцем Шемер уходил один. Он почувствовал себя покинутым. Вместо того, чтобы порадоваться за друга, он испытал боль утраты. Увы! Редко кто радуется счастью ближнего. Он даже плакал. Рядом уже не было Берии, за спиной которого он был как за каменной стеной. Десять лет они скитались бок о бок. Делили послед-нюю лепешку на двоих. Помогали друг другу, выручали, заботились, как умели. И если они редко ссорились, то только благодаря Шемеру, который умел прощать. Вот и теперь. Сначала Шемеру показалось, что друг его предал. Но чем дальше он уходил, яснее понимал, что по-другому и быть не могло. А потом и вовсе успокоился. Берия наконец угомонился, а он, Шемер, вернется в свой дом. Но прежде он должен увидеть Овида. Уходя, он спросил Берию: - Если я увижу Овида, что ему от тебя передать? Какие слова? Берия хлопнул его по плечу. - Овид от меня дальше, чем Фарсис. Мне нечего ему сказать. А ты, Шемер, всегда будешь в моих мыслях. ГЛАВА 12 1 Когда показались стены Иерусалима, Шемер ускорил шаг. Но кто-то еще торопился попасть в Иерусалим. По дороге мчался во весь опор всадник, то и дело настегивая своего коня. Шемер посторонился, сойдя к краю дороги. Всадник промчался мимо. Не прошло минуты, как уже навстречу мчались двое всадников с такой же по спешностью, как и первый. Шемер оглянулся. Они свернули в сторону потока Кедрон. Шемер ускорил шаг. Сердце его сильней забиќлось. Он увидел Иерусалим во всей красе. На высоких отвесных стенах играли отблески лучей. На небе, синем как шелк, ни единого облачка. Через городские ворота он вошел в город. И сразу его оглушил людской говор, конский топот, крики погонщиков верблюќдов. На шеях верблюдов болтались серебряные цепочки, бренчали мелодично колокольцы. Люди ходили, не замечая красоты своего города. Шемер пошел в дом Овида. Помня о прошлой неудаче, он не на-звался другом Овида, понимая, что друг богатого Овида не может быть бедно одетым. Раб на воротах сказал, что господин Овид со вчерашнего дня на охоте. А после охоты он всегда заходит в дом своей матери Малхи и остается там на несколько дней. Шемер направил свои шаги туда. Ворота имения были открыты настежь. Рабы и слуги беспокойно сновали туда-сюда. Все были чем-то встревожены. - Что случилось? - спросил Шемер. - Господин Овид переходил на лошади поток Кедрон, лошадь испугалась, господин Овид свалился, и его понесло потоком. - Он жив? - Никто не знает. Шемер вспомнил всадников на дороге. Возможно, они мчались на помощь. Он попросил сообщить о себе матери Овида Малхе. Его проводили на женскую половину дома. Он увидел женщину, одетую по-домашнему, без платка, покрывала и украшений. Она была так растеряна, что, кажется, забыла, в каком виде должна предстать женщина перед мужчиной. Ее прекрасные крашенные хной волосы были в беспорядке, на побледневшем лице горели синие, как цветы, глаза. Она показалась ему молодой. "Это мать Овида?" - удивился он и поискал вокруг глазами, но в комнате, кроме их двоих, никого не было, не считая рабыни у дверей. - Ты кто, незнакомец? - спросила она. - Я друг Овида. Мы вместе служили в Иерусалимском Храме. Это было почти десять лет назад. - Как твое имя? - Шемер. - Десять лет назад... а ты его не забыл?.. -- Как я мог забыть, если он помог нам с Берией бежать из темниќцы! И все это время мы прятались и скитались. Только Овид знает всю правду. Поэтому я пришел узнать у него, так ли велика наша вина. Молю Бога, чтоб Овид остался жить. Малха торопливо сказала: - Жаль, что ваша глупая выходка завела вас столь далеко. Мы поговорим, но не сейчас. А пока иди PI приведи себя в порядок. Тебе принесут новую одежду. Никому не называй свое имя. Я бы не хотела, чтобы Талмон знал, кто ты. Он скоро будет здесь. Он поехал узнать, что случилось с Овидом. 2 К полудню рабы принесли Овида на носилках и поставили у ворот. Овид был мертв. Лицо его было изуродовано камнями несущегоќся потока, волосы, когда-то черные и курчавые, были грязными от песка и крови. Все, кто был в доме, выбежали навстречу. У всех на глазах были слезы. Талмон стоял рядом с телом и смотрел, не отрываясь, с таким невыразимым горем, что казалось: он сейчас рухнет сам. Малха упала головой сыну на грудь и гладила его, словно пытаясь разбудить от вечного сна. Но глаза ее были сухи. - Прикасается к мертвому, - услышал Шемер чей-то удивленно-осуждающий шепот. - В Писании сказано - этого делать нельзя. - Сейчас другое время, - кто-то ответил тихо. - Малха - мать. У нее горе. Это разговаривали двое работающих в имении поденно. Талмон очнулся и сказал: - Мы положим его в гроб до захода солнца, как заповедано нашиќ ми отцами. Пусть женщины сделают все, как надо. Овида унесли в дом. Ушел в дом и Талмон. А Шемер отправился в сад имения и пребывал там в одиночестве. Ему нельзя было показываться на глаза Талмону. "Прощай, друг, - Шемер мысленно прощался с Овидом. - Ты пришел ниоткуда и уходишь в никуда. Мы все странники и пришельцы, как и отцы наши... и дни наши, как тень на земле... и нет ничего прочного". Он читал псалмы Давида, которые никогда не забывал, ибо учил их с детства: "Разве над мертвыми ты сотворишь чудо? Разве мертвые встанут и будут славить тебя?.. Я сказал: вы - Боги и сыны Всевышнего - все вы. Но вы умрете как человеки..." Пока Шемер прятался в саду, Овида положили в гроб. Дядя Овида Талмон давно приготовил для себя выдолбленную в горе пещеру. Но оказалось, что он старался для любимого племянника. Дом погрузился в молчание. Огня не зажигали. Многие не спали. Ждали утра, когда все должны были пойти к месту положения. 3 Шемер оставался в саду. Он сорвал яблоко, надкусил его и вдруг ясно услышал чей-то разговор. Подошел поближе и спрятался за дерево. Он увидел Талмона. Перед ним стоял раб с низко опущенной головой. Их освещала луна. - Сигх, - обратился Талмон к рабу, - ты должен был следить за своим хозяином. Расскажи, как это случилось. - Хозяин Овид переходил на коне поток Кедрон. Копыта коня поскользнулись на камне... Хозяин не удержался, упал в воду. - Почему ты не помог? Ты должен быть всегда рядом, как я тебе приказал. - Я был рядом и хотел помочь. Но нога моя запуталась в стремени. - Почему ты не обрезал стремя кинжалом и не бросился следом?.. Молчишь?.. Ты - трус и плохой раб. - Я любил хозяина. И я не трус. Но, господин Талмон, ты знаешь сам. Овид падал и на ровном месте. И такое с ним случалось, когда он выходил из себя. Тогда я кинжалом разжимал его зубы, чтобы он не прикусил язык, - голос Сигха дрожал. - Говорят, в него вселялись бесы, но я так не думаю. - Сигх! Ты ничего не должен думать, тем более, болтать всякую глупость. Ты помнишь, что я сказал тебе, когда ты стал служить Овиду. Если что случится с Овидом, ты умрешь вместе с ним. Я говорил тебе это? - Говорил, - ответил Сигх. Талмон кого-то позвал. Подошли еще двое и увели Сигха. Затаив дыхание, Шемер услышал вскрик, а через некоторое время из ворот выехали кони и ускакали куда-то в ночь. Все происходило в полуќтьме. Шемер видел смутную тень Талмона, который стоял неподвижно, оставшись один. Шемер боялся шелохнуться. И тут появился человек со смоляным факелом. За ним шел еще один. Шемер услышал голос Малхи: - Вот ты где, Талмон! Хочу тебя спросить, что за всадники выехали из ворот? Мне показалось, что это твои рабы. Не обокрали ли они меня? С тебя спрошу. Шемер услышал суровый голос Талмона: - Я приказал убить Сигха. Его тело бросят в поток Кедрон. - Разве нужно было проливать кровь в моем доме?!.. А Сигх так любил Овида. - Рабы не умеют любить, Малха. - По-твоему выходит, что любить умеешь только ты. - Тебе откуда знать! Ты никого не любила... Ты и брата моего не любила. Еще при его жизни спуталась с градоначальником. И сейчас живешь в обмане. - О, как ты заговорил, Талмон! Ну, тогда и мне есть что сказать. Ты всю жизнь притворяешься заботливым братом и любящим дядей. Напомнить тебе, отчего умер мой муж и твой брат? - Заткнись! - взревел Талмон. - Кто поверит свидетельству блудќницы! - Это ты сделал! Но плохо замел следы. Сколько раз мне хоте-лось вышвырнуть тебя из моего дома! А теперь можешь убираться и забыть сюда дорогу. Талмон подскочил к Малхе и неожиданно ударил по лицу. Раб с факелом не тронулся с места. Шемер, забыв, что не должен ни во что вмешиваться, выскочил из-за дерева и, накинувшись на Талмона, схватил его за горло. Талмон стал хрипеть. Шемер отбросил его от себя так, что Талмон упал. Потом он быстро поднялся и побежал, прихрамывая, к воротам. Сев на коня, он ускакал, оглашая ночь проклятиями. - Чуть не задушил его, - сказал Шемер, тяжело дыша. - Господь отвел!.. А ты что? - накинулся он на раба. - Госпожу не можешь защитить! - и Шемер залепил рабу хорошую затрещину. Тот испуганно прикрылся рукой, вжав голову в плечи. - Оставь его, - раздраженно сказала Малха. - Своих рабов я наказываю сама. Пойдем в дом. - А что Талмону от тебя надо? Что он болтал? - Пес лает - ветер носит, - сказала Малха, держась за лицо. - Он из тех мужчин, которые, получив отказ, не забывают своего униже-ния. А ты забудь все, что здесь слышал. Это наши старые семейные дела. Пойдем в дом. - Талмон мог узнать меня, - сказал Шемер. - Мне лучше уйти совсем. - Не думаю. На всякий случай я буду звать тебя Асой. Асой ты станешь для всех в доме. Поживи у нас. А там видно будет. Уйти успеешь всегда... Талмон теперь долго не появится. 4 Шемер, прозванный Малхой Асой, уже несколько дней жил в ее доме. А Малха, насурьмив брови и подмазав разбитое лицо притира-ниями, накинула на себя шелковую шаль и куда-то уехала на колеснице. Она приказала Асе никуда не выходить, ни с кем близко не сходиться и ждать ее. Он жил в комнате на мужской половине дома. Еду ему приносила рабыня. Однажды она пришла в сопровождении управляющего име-нием. Это был еще нестарый худой еврей с живыми черными глазами, с горбатым носом и большим ртом. У него были толстые синие губы, которыми он, на взгляд Асы, отвратительно причмокивал. Выяснить у Асы ничего не удалось. И больше он не приходил. Все ждали хозяйќку. Она появилась не одна, а в сопровождении молодой девушки, нарядно одетой. Они гуляли в саду без покрывал и шелковых плат- ков, и Аса, наблюдавший за ними из окна, мог убедиться, что, несмотря на разницу в возрасте, они похожи как две капли воды. "Дочь? Сестра?" - гадал Аса. Малха словно забыла о нем. Не вызывала его к себе. Аса бездельничал. Но это его не тяготило. Он мог спать, сколько хочется. Он ел вкусную еду. Ему приносили вино, разбавленное водой. Как-то валяясь в постели, он услышал разговор двух рабынь, ста-рой и молодой, они занимались уборкой дома. Не зная, что Аса пони-мает их островной язык, они говорили между собой, совершенно не таясь. - Я спрашивала. Никто не знает, откуда этот молодой господин, -говорила старая. - Верно, Малха привела его в дом для себя, - говорила молодая. - Если бы он взял меня наложницей, я бы не отказалась. Вон он какой красивый, молодой, белолицый... Так бы и прыгнула к нему в постель, - она захихикала. Старая покачала головой: - Тебе мало управляющего имением... все ночи у него проводишь. Молодая вздохнула. - Не по своей воле хожу, - и, помолчав, добавила: - Приплод жду. Скоро будет заметно. Старая рабыня усмехнулась: - А ты как думала, ходить по воде и ног не замочить! Иди к Малхе. Что она скажет?! - Управляющий говорил мне, что Малха ему проходу не дает. Прямо, говорит, хоть уходи... Еле отбивается, - сказала молодая, огляќдываясь по сторонам. -- Она еще приревнует. -- Врет он все! - фыркнула старая рабыня. - Подумаешь какой красавец! И как только ты его ночью не пугаешься?! Не знаю, кто от кого отбился. Сама слышала, как Малха его ругала, плохо ведет дела... Еле отбился! Тьфу! Малха, богачка, госпожа, может купить себе любого. Мужчины - ленивцы, любят подарки, сладко пить, сладко есть и ничего не делать. А таких-то уродов Малхе и даром не надо... Я в этом доме прожила всю жизнь и лучше тебя знаю. Истинно говорю, - она опять плюнула. - Только ты ничего ему не говори. Мужчины мстительны. И языки у них... Такое наплетут - хоть стой, хоть паќдай. Ты больше молчи. Будешь болтать, первая и пострадаешь. 5 Аса слушал и не знал, чему верить: своим глазам или слухам. А раќбыни продолжали болтать, уже не обращая на него внимания. Вскоре его позвали к госпоже. Она была строга. Волосы покрыты покрываќлом. Синие глаза ее излучали сумрачный свет. - Ты отдохнул, Аса? -Да. - Ты остаешься? - Как скажешь, Малха. Она помолчала. Потом, сделав над собой усилие, неожиданно спроќсила: - У тебя есть дети? - Где-нибудь да есть, - Аса и сам не понимал, зачем он так сказал. Малха усмехнулась. - Видно, тебе сказать нечего... Ты был женат? - Не до этого было. Когда неизвестна будущность... Легко пре-вратиться в бродягу... - И умереть под забором, - добавила Малха, усмехнувшись. - Мы с Берией поддерживали друг друга... Он женился и осталќся работать на поле... Теперь я один... И отец умер... я даже не смог его положить в гроб. - Унывать грешно, Аса. Не все еще потеряно... Я предлагаю тебе стать управляющим моего имения. - Но у тебя есть управляющий... Да и неопытный я в этом деле. - Справишься. Главное - захотеть. Ты был другом моего сына, тебе можно доверять. На первых порах я тебе помогу. Ты подумай. Ничего тут хитрого нет. Аса пожал плечами. - И еще у меня есть к тебе одна просьба, - Малха на короткое время опустила глаза. - Проси, что хочешь. Сделаю, что могу. - Открою тебе боль своей души. Молодая женщина, которую я привезла - моя младшая дочь Рахиль. Она замужем четыре года. У нее нет детей. Она очень страдает. Ее муж из знатной семьи. Но я так и не разобралась, что это за человек. Вбил себе в голову, что должен найти кости наших праотцев: Авраама, Исаака и Иакова. И на третий день после свадьбы ушел неизвестно куда. Ну, кто так поступает!.. Мне говорили, что его дом полон свитков Священного Писания. А на полу сшитые из кусочков кожи рисунки всего Израиќля. И он ползал по ним, как муха по столу, на котором остались хлебные крошки. И за такого человека я отдала свою дочь! - Наверное, он хочет прославить Бога. В Писании сказано: "Я прославлю прославляющих меня". - Но при чем здесь моя дочь?! Он где-то шляется. От него нет никаких вестей. А бедная моя Рахиль при виде беременной Форы: места себе не находит. Да и жив ли он? Вот попала, так попала! И развестись не может! Как тебе это нравится? Аса не знал, что посоветовать. И в чем может заключаться ее просьба. Но отмалчиваться он не мог. - Так в чем твоя просьба, Малха? - Чтобы ты развеселил сердце Рахили и высушил ее слезы. Она должна поверить, что может нравиться как женщина и как женщина кому-то нужна. - Рахиль - красавица. Я смог это заметить. Но она замужняя женщина. По нашим законам я не могу даже заговорить с ней. - Рахиль не блудница, и беззакония не для нее. Но... если бы она полюбила тебя, - Малха опять опустили глаза, - я бы сделала вид. что ничего плохого не происходит... Подумай, Аса. Все в наших руќках. Может, вы будете счастливы. Подумай... Уставы уставами, а божья заповедь - любить - главнее всего. А теперь можешь идти. И Аса ушел. Берии рядом не было. Посоветоваться было не с кем. ГЛАВА 13 1 Иона, несмотря на свой малый рост и болезненный вид, всегда был непоседливым, непослушным. Когда к нему обращались, он слушал и... не слышал, но если Иона начинал говорить, то слышал только себя. Его карие с хитринкой глаза, веснушчатое лицо и рыжие волосы так напоминали Ханце Аггея! И что с Ионы спрашивать? Второй бестолковый Аггей, только не гоняет голубей. А Иона при видимой безмятежности всегда испытывал острое чувќство одиночества. Он всегда думал, что его никто не любит. Дети Ровоавеля дразнили его, и до сих пор он для них Муха. Мать кричит, замахивается, делает страшные глаза, даже скрипит зубами. Но кто-то должен его любить! Ионе тоже хотелось кого-то любить и чувствовать, что он не один в этом мире. И с тех пор, как Иона стал ходить в собрание, слушать чтецов и равви, он полюбил Бога. Бог видел Иону насквозь, знал всего его мысли и при этом он был добр и снисходителен, каким должен быть любящий и справедливый отец. Одного Иона не мог понять, как Бог относится к его матери. Не замечать ее он не мог. Он вездесущий. И любить ее он не мог. А ей все нипочем. Соврет и глазом не моргнет. Однажды Иона видел, как мать обшаривала одежду своего сожителя Азарии, когда тот спал. А потом без стыда на лице говорит ему: "Тебя обокрали. Ты был пьян". А Азария не пил так, чтоб напиваться. Вино он всегда разбавлял водой. А потом... потом Ханца и вовсе... выгнала его. Конечно, Азария был простым погонщиком ослов, но всегда приносил Ионе гостинцы. Они садились рядом на пороге дома. Иона прижимался к его теплому плечу, пахнущему потом, и слушал малосвязные рассказы о прошлой жизни Азарии. Азария жил с родителями, братьями и сестрами на Фарсисе. Почему-то им пришлось бежать. Азария помнит, что им приходилось прятаться в сыром и темном трюме корабля и он все время плакал. Но громко плакать было нельзя. И он плакал тихо и не мог остановиться. И никто не знал, как его успокоить. Азария часто вспоминал Фарсис и мечтал вернуться. - О, Фарсис! - вздыхал он.- Все лучшее осталось там. Иона стал тоже мечтать о Фарсисе. Больше мечтать было не о чем. Когда Ханца выкинула из дома одежду Азарии из овечьей пряжи. Азария сидел у ворот и плакал. Он все еще надеялся, что Ханца вернет его в дом. А Иона не посмел заступиться за Азарию. В этот день Ханца была зла на всех. Орала, швыряла посуду. Ч: то на нее нашло. Так бывало с ней не раз. А если жена Ровоавеля пыталась ее успокоить, Ханца расходилась еще больше. Успокаиваќлась она, когда оставалась одна. Когда не перед кем было показывать себя. Иногда Иона думал: может, она и не мать ему... Увы, Ханца не умела любить. Она никогда не ласкала Иону, не целовала его. Жало-ваться ей было бесполезно. - Болит, - говорил Иона, - показывая ей опухшую руку. - А ты ее боли. - В боку что-то колет. - А ты его коли... И притвора была еще та... На людях - одна, без людей - другая. В собрании - тихая, смиренная, а дома бывает как сатана. Хвастается тем, чего нет. Но очень гордилась, что сам равви во всеуслышанье похвалил Иону за прилежность в изучении Святого Писания. За то, что он легко все запоминает. - Он весь в меня, - говорила она, забывая, что называла его ленивцем и что сама не умела ни читать, ни писать. 2 Нафанаил остался в Ниневии. После того как в реке нашли труп Гедеона с мешком на голове, люди говорили разное. Но все сходились в одном: свои этого сделать не могли. Торговцы, которых он мог оби-деть, не простили ему! А вскоре и вообще о нем забыли, как будто его и не было. Нафанаил снова служил в собрании, а Ханца все еще надеялась, что он возьмет ее в жены. На его губах всегда играла слабая усмешка, как будто он знал такое, что не знал никто. Иногда Ханца злилась на него: "О чем он думает? Для чего живет?" А все относились к Нафанаилу хорошо. У него доброе сердце. Он бескорыстно выручил Ханцу из плена, он пел и хорошо знал Святое Писание и Писания святых пророков. Любимыми его пророками были Исайя и Иеремия. Когда жена Ровоавеля имела немного свободного времени, она живо интересовалась и много спрашивала Нафанаила. А Нафанаил охотно рассказывал. Ханца тоже слушала вполуха. Однажды он рассказал, как архангел Гавриил вложил в уста Исайи горящий уголь и тот обрел способность клеймить пороки не только простых людей, но и царей. А в другой раз говорил о страданиях святого человека, маленького, пораженного язвами ("он понес наши грехи") и о его мучительной смерти, принятой им в смирении ("его казнили с двумя разбойниками, но богатый человек положил его в гроб") - Иона убежал, не сдержав слезы. - Зачем ты его мучаешь? - говорила Ханца Нафанаилу. - Человека мучают бесы. А Писания пророков просветляют души, - отвечал Нафанаил. - По мне так лучше этого не знать. И так тошно, - отвечала Ханца. - Кто может стать пророком? - спрашивал Нафанаила Иона, утерев слезы. - Даже простой пастух, если его коснется Бог, - отвечал Нафанаил. - И тогда в человеке пропадает всякий страх. И ему все равно, что говорят о нем люди. А людям может показаться, что он сошел с ума. - Все это было раньше, - не унималась Ханца, словно ей хотелось досадить Нафанаилу. - А теперь не то. Кто может пойти сейчас на рынок и сказать громко то, о чем люди шепчутся между собой? О судье, о сыновьях равви? О мытарях, те точно воруют! И даже о царе? - Кого коснется Бог, тот не побоится. Истинно говорю. - А люди побьют его камнями, - сказал Ханца. - Ни к чему все это! - Нет. Была бы крыша над головой, лепешка в доме да какая-никакая одежда. И чего людей стыдить?! На грехах свет стоит. Вот так! - Женщина! - строго сказал Иона. - Тебе этого не понять. - Да уж куда там! А ты принес воды, Иона? С утра прошу тебя. Тебе что в лоб что по лбу! Уж не хочешь ли ты стать пророком? Иона загадочно молчал. - Ой, Иона! - всплеснула руками жена Ровоавеля. - И не думай! Если стыдить людей, - будут большие неприятности? Тебе это надо? - И ты ничего не понимаешь, - вдруг рассердился Иона. - Иди и вари свою похлебку. - Я-то сварю и семью накормлю. А ты чего наваришь? - и жена Ровоавеля ушла, обидевшись. - Ханца, - сказал Нафанаил, - мне сегодня равви дал баранью ногу. Иди разжигай огонь... Я сегодня у вас заночую. - Ты можешь ночевать здесь всегда. Ходишь по людям. Места себе нигде не нагреешь, - проворчала Ханца, пряча довольную улыбку. 3 Иона рос, но с виду так и оставался подростком. Ничем не помогал Ханце. Жил в каком-то своем мире, понятном только ему. Стал хуже видеть, а если что рассматривал, подносил к самому носу. Может, поќэтому он многого не замечал? Ханца понесла десятину в собрание и решила поговорить с равви. Зашмыгав носом и изображая больше, чем надо, свое бедственное положение, она говорила, чуть раскачиваясь. - Радуйся, равви! Что мне делать?! Мужа у меня нет. Иона ничем не помогает. Жениться не хочет. У других дети и похуже есть - и пьют, и дерутся (Ханца не сказала, что дерется, скорей, она), и Бога не знают. Иона не такой. Но ленивец, каких мало. У меня уже нет сил его тянуть. - Ханца... Ханца... Ты заплатила десятину? Ханца кивнула. - Это хорошо. И Богу надо есть и пить... А за Иону не бойся. Иона на правильном пути... В наше тяжелое время, когда многие наши единоверцы соблазняются другими верованиями и учениями и забывают, что они народ, избранный Богом, и плюют на наши предания, как безродные и нечестивые люди, Иона - лучший пример для других, - равви подумал немного и продолжал: - Мы поможем ему. Я дам ему пару сандалий. А есть он может с нищими, для которых мы готовим еду каждый день. Я все сказал. Ханца поцеловала руку равви и пошла неудовлетворенная. - Ну, что? - спросила жена Ровоавеля. - Что сказал равви? - Как его любит равви! Готов подарить сандалии своих непутевых сыновей, которые уже не знают, что носить, закопались в своей обуви! Так любит, что готов кормить Иону с нищими! А люди скаќжут про меня: не может прокормить единственного сына!.. Ну, уж нет! С нищими он есть не будет! Из своего рта вытащу кусок, а дам ему. - Было бы чего вытащить, - вздохнула жена Ровоавеля. - А санќдалии если даст, - возьми, не отказывайся. - Наверно, возьму. Если даст, - вздохнула Ханца. Ханца уже не будила по утрам Иону, не ворчала и не ругалась, выходя из себя. Пусть как хочет. Когда Иона подолгу молился, раскачиваясь и клюя носом, с открыќтыми глазами, она не мешала ему. Но огорчение не проходило. "Поговорить с Нафанаилом? Но он так изменился с некоторых пор. Куда пропало его невозмутимое расположение духа... Его веселость! Где ночует, не говорит... Верно, у какой-нибудь женщины". - Оставь Иону в покое, - добродушно сказала жена Ровоавеля. - Ты плохо знаешь мужчин. Говорят одно, делают другое. Они сами по себе... Мой Ровоавель иной раз как чужой. Думаю: что этот человек делает рядом со мной? Да еще лежит со мной на постели? Потом опять родной... Мой Ровоавель думает, что я глупа. И пусть так думает, если ему нравится... А что я думаю иногда о нем, так ему лучше не знать. Ой! Ханца! Мужчины без нас - ничто. Как и мы без них ничто. Вот нас Бог соединил, чтобы из двух ничто получилось хоть что-то. Ха-ха-ха! 4 Однажды Ханца долго не могла уснуть. И вдруг ей послышался разговор из мужской половины дома. "Наверное, Нафанаил пришел переночевать", - подумала она. Но, прислушавшись, поняла, что говоќрит один Иона. Потеряв терпение, Ханца зажгла светильник и пошла к нему. Иона был один, но продолжал с кем-то говорить, сидя на своей постели. Она поднесла к его лицу светильник и, всматриваясь в его обычно карие с искринкой глаза, а теперь черные как ночь, силилась понять, что с ним. - Иона, ты заболел? - спросила она бесстрастно. - Меня всего трясет... То жарко, то холодно. Ханца потрогала его лоб. Он был влажным от пота. - С кем ты разговаривал? - С Богом. Меня коснулся Бог. Ханца не удивилась. Она Ионой манеру привирать, что-то выдумывать. - Спроси Бога, сколько мне еще мучиться с тобой? Иона рассердился. - Отойди от меня, сатана, - сказал Иона. - Я разговариваю < Богом. Через некоторое время он воскликнул: - Через сорок дней город будет разрушен! - Туда ему и дорога, - быстро сказала Ханца. - А тебе что до этого? - Бог повелел мне проповедовать ниневийцам. И если они покаютќся за свои грехи, то он может их простить. - Я знала, - сказала Ханца, присаживаясь на его постель. Чувствовала, что добром это не кончится. Если бы ты женился на дочери торговца вяленой рыбой, у тебя были бы уже дети. И все было бы по-другому. - Ты сатана, - сердито повторил Иона. - Ты женщина и ничего не понимаешь. - Ну так иди с утра к равви и говори с ним. - Если я скажу равви, что слышал голос Бога, он тоже заставит меня проповедовать. А я еще молод. Кто послушает меня? - Ну и откажись. Ты что, не знаешь ниневийцев?! Пьяницы, и задиры, и насмешники... Они побьют тебя камнями. Убить могут! - Знаю. - Не понимаю, зачем Богу разрушать Ниневию?.. Пусть он нака-жет одних грешников. А весь город-то зачем? - Пути Господни неисповедимы, - сказал Иона со вздохом. Ханца поднялась с постели, но Иона удержал ее за одежду. - Что мне делать? - Спать. Когда солнце заходит, все должны спать. - Но я не могу уснуть!!! - А что ты делаешь, чтобы уснуть? Ты, что, устаешь? Если бы ты работал и уставал, как я, то и засыпал бы сразу. Со светильником в руке она обошла его комнату. Проглядела все углы жилища на тот случай, если заберутся аспиды. Колышущийся, неверный свет выхватывал из темноты резкие черты ее лица, прядь седых волос, выбившуюся из-под платка. - Спи,- сказала она и не удержалась добавить себе под нос: - Проповедник. Войдя на свою половину, она также обошла и просмотрела все углы и загасила светильник. "Как все надоело! Хоть вешайся!" - подумал она и легла на свою постель. В стену постучала хвостом коза. Ханца прикрикнула на нее. И снова все погрузилось в тишину. Наутро Иона ушел к равви. А потом Ханца не обнаружила двух драхм, приготовленных для уплаты налога. У нее чуть сердце не остановилось. Плохо она прячет, если даже Иона смог найти. Она вошла в комнату Ионы и увидела спящего Нафанаила. "Когда же он пришел?" - подумала. Но растолкала его. - Нафанаил! Нафанаил! Где Иона? - Ты меня спрашиваешь? - Сказал, что пойдет к равви, а сам взял две драхмы. -Ну? - Сдается мне, он ушел из дома. - Придет... Сходи к равви. Может, он еще там, - и Нафанаил, перевернувшись на другой бок, закрыл глаза. - Чем же я теперь заплачу налог? Две драхмы! - Дай поспать! Я тебе дам две драхмы. Ханца постояла немного и вышла успокоенная. Но, когда Иона не вернулся и на другой день, она пошла к Равви. - Равви, - начала она, поцеловав его руку. - Иона убежал из дома. Стыдно сказать, но он украл две драхмы, которые я приготовила для уплаты налога. - Это плохо, - сказала равви и поднял палец перед носом Ханцы. - Кто обкрадывает свою мать и думает, что это не грех, тот сообщник грабителей. - Но Иона никогда не крал! Если он это сделал, значит у него помутился рассудок. И еще... не знаю, как тебе сказать, - замялась Ханца. - Говори, как есть, Ханца. - Иона слышал голос Бога. - Бог всегда говорит с евреями через пророков. - Какой же из Ионы пророк?! Он такой же пророк, как я царица Савская! - Ты разве не знаешь, что Бог может любого поставить пророком′′ На то его воля... Так о чем же говорил Бог с Ионой? - Он сказал: "Встань и иди проповедовать жителям Ниневии. Если они не покаются, через сорок дней город будет разрушен". И вот Иона убежал. И стащил у меня две драхмы. Равви задумался. - Вполне возможно, что Иона растерялся перед таким поручением Бога. Но он еще не знает, что от Бога не убежишь. Бог найдет любой еврея, даже если тот поднимется к звездам или опустится на дно моря Да хоть в землю зароется! Поэтому Бог вернет его. Я уверен. И, надо тебе сказать, Ханна, что все, кого Бог назначал пророком, проходили через искушения и соблазны. И поначалу не хотели пророчествовать. Непростое это дело. Не каждому дано. ГЛАВА 14 1 Иона уже был на пути в Иоппию. Он надеялся сесть на корабль, который отправляется на Фарсис, и вдали от своего отечества он будет недосягаем Богу. И вот он достиг шумного портового города. Малые и большие корабли стоят у деревянных настилов. Иона ходил и спрашивал, который из них пойдет на Фарсис, пока кто-то сказал ему: - Приходи через три дня. Хозяин в отлучке. Возьмет, если заплатишь. Иона пошел на постоялый двор. Ночевать на берегу он не решился. Здесь было много людей отчаянных. А еще он видел двоих, с виду свирепых, опытных в убийстве. Такие люди не будут ночевать на постоялом дворе среди простых богобоязненных людей. На постоялом дворе Иона заметил одного завсегдатая, друга хозяиќна. Он ел-пил без всякой платы и перемигивался с хозяином, у которого были выпученные глаза и широкий, как повозка, зад. Один глаз его смотрел в одну сторону, другой - в другую. Наверно, это было удобно все замечать, но все же Иона предпочел не иметь такие глаза, потому что это отталкивает людей, и они становятся подозрительными. Завсегдатай иногда выкидывал упившегося постояльца со двора и снова возвращался, перемигиваясь с хозяином. Мол, все сделал, как надо. Потом к Ионе подсели два самаритянина и, узнав, что он хочет попасть на Фарсис, предложили взять его с собой. Иона обрадовался, что нашел друзей, а они, зачем-то вызвав его со двора, отняли две драхмы и крепко побили за то, что не нашли у него больше. Да еще выбросили на дорогу! Иона сидел и плакал. Но недаром говорится, что мир не без добрых людей. Мимо шел со своим рабом правоверный еврей-купец. Он окаќзал Ионе первую помощь. Отвел на постоялый двор и, дав монету, попросил хозяина присмотреть за Ионой. Как только правоверный еврей-купец со своим рабом скрылись, хозяин мигнул завсегдатаю, и Иона снова оказался на дороге. - Куда мне идти? - спросил Иона хозяина. -- Куда хочешь, - ответил хозяин постоялого двора. А между прочим, он был тоже евреем, младшим сыном хозяина гостиницы "Эстер". Отец поздно узнал, какого аспида пригрел на груди. А он так надеялся, что его сын будет лучше всех. Ну... хотя бы не хуже других. Иона постучался в какой-то бедный дом и попросился переноче-вать. Его из жалости пустили на одну ночь. И этой ночью ему при-снился сон. 2 Ему снилось, что он сел на корабль, идущий на Фарсис. И как только корабль отошел от берега, Иона спустился в трюм и уснул на мешках с пшеницей. Да так крепко уснул, что не почувствовал, как началась буря. Ветер свистел в мачтах, как бешеный. Волны захлес-тывали палубу. Люди на палубе метались, сбрасывая лишнее в пучиќну. Но это помогало мало. Казалось: еще немного, и корабль перелоќмится пополам или перевернется... Люди молились своим богам, а гибель была неминуема. И тут кто-то вспомнил, что с ними нет Ионы. Они спустились в трюм и увидели, что Иона дрыхнет как ни в чем не-бывало. Они растолкали его: - Ты спишь и не видишь, что мы гибнем! Наши боги бессильны. Ты еврей. Попроси и ты своего о спасении. - Да, я еврей, - сказал Иона со вздохом. - И мой Бог - Адонай. По причине, известной только мне, я хочу от него убежать. А теперь я вижу: он меня и здесь достал. И буря эта, видно, из-за меня. - Ты бежишь от своего Бога, он посылает на нас бурю из-за тебя, а мы при чем?! Разве мы виноваты?! - Вы не виноваты, - озирался Иона. - Если не хотите погиб-нуть... бросьте меня в море. И Иона полетел за борт. Удивительно, но буря стала утихать!.. Оказавшись в воде, Иона даже не пытался бороться за свою жизнь, хотя и умел плавать. Но здесь так много было воды и непонятно, куда плыть... Не лучше ли камнем уйти под воду? Он стал молиться о спасении. И хотя Иона проявил великодушие, правда невольное, и ценой своей жизни спас иноверцев, кто его мог пожалеть и спасти в эти роковые минуты? - Кит, в желудок которого он попал. Три дня и три ночи (так написано в Священном Писании) длились его мучения. Правда, в книге не написано, почему Иона не задохнулся. Но это уже детали. Он только и повторял: "Господи, помоги!" Что и мы говорим до сих пор, когда нас прижмет, хотя мы и не евреи. Во всяком случае, мы в этом уверены. И Бог спас Иону. Кит исторгнул его на берег. Иона оказался на суше. То есть в том бедном доме, куда его пустили переночевать и чьи обитатели не спали, боясь, как бы Иона что-нибудь не украл. Хотя красть у них было нечего... Даже если хорошо поискать. Но что бы там ни было - это был замечательный сон. Чудесное, невероятное спасение. Сон и явь - все перемешалось. 3 Иона вернулся домой. Ханца не стала его корить за две драхмы, которые он украл. Ссадины на его лице и синяки говорили сами за себя. Человек пострадал. Придет время, сам все расскажет. И это время пришло через пару дней. Иона рассказал Ханце про корабль, бурю, кита, который его чудесным образом спас. Выслушав его, Ханца сказала. - Иона! Я тебя хорошо знаю. Ты все наврал. Если тебе приснился сон, так и рассказывай, как сон. Ты уже сам не веришь в то, чего не было. - И сны бывают вещими, - нашелся Иона. - Человек говорит, но слова на языке от Бога. - Мне вот ничего не снится, так я устаю, - сказала Ханца. - Иной раз думаю: отдохну, когда положат в гроб. - Что бы ты ни говорила, но я должен идти пророчествовать. - Этим ниневийцам?! Они побьют тебя камнями. Они сами, как камни несокрушимые, и сердца у них окаменевшие! - Надо все претерпеть. Пророков били, сажали в колоды, плевали в лицо. Но я не один. Я с Богом! Он не допустит... - сказал Иона. Ханца только покачала головой. Позже Ханца спросила у Нафана-ила: - Как его остановить? Он как моя мать, которую отец сажал на цепь, чтобы не убегала. Нафанаил пожал плечами: - Как остановить, не знаю. И чем все это кончится, мне тоже не-известно. Возможно, вам придется все бросить и уйти из Ниневии. Я уйду с вами. - Тебе чего бояться! Гедеона утопили. Равви к тебе хорошо отно-сится. Скоро двадцать лет, как ты живешь в Ниневии. - Я - пришелец. Ниневийцы ревнивы к чужакам... Будем гото-виться в дорогу... Не бери ничего лишнего. - Где нас кто ждет? И что значит - ничего лишнего. Ты здесь ничего не наживал. А я хочу умереть на своей постели... Нет! Нельзя пускать Иону в город. Свяжи его. - Этого я не сделаю. Сначала надо убедиться, как будут вести себя ниневийцы. - Значит, надо быть наготове? И куда мы пойдем? - На Фарсис. 4 На следующее утро Иона встал и пошел по улицам Ниневии. Он говорил: "Люди! Покайтесь в грехах, ибо через сорок дней Ниневия будет разрушена. Так говорит Адонай - наш любящий отец, который вывел нас из Египта через пустыню, дал нам эту землю и освободил из вавилонского плена. Нечестивцы разрушают наши храмы. Мы строќим их заново. Потому что мы - избранный народ, любимые дети Адоная. Он долготерпелив, но, как любящий отец наказывает нас за непослушание. Покайтесь! А если не найдете в себе силы к покаянию, Ниневия будет разрушена. Вам это надо?! В наказанье вам и детям вашим. Вам это надо?" Иона и сам удивлялся, как смог побороть свою робость. Но недаром он ходил в собрание. И равви не раз заставлял его читать (а не только разворачивать) свитки со Священным Писанием и речами пророков. Чему-то он научился. Он хватал людей за одежду, и они отшатываќлись от него или смеялись в лицо. Кто-то говорил: "Вот еще один бесноватый. Что с него взять?!" Еще говорили: "Давайте его побьем! И прогоним с наших улиц. Это - Иона, сын Хромой Ханцы! Он даже не городской. Он из пригорода. Чему он может нас научить?!" Но были и такие, которые прислушивались. И с каждым днем их становилось все больше... Тем более что равви в собрании сказал тем, кто сомневался: "Бог может каждого поставить пророком. И если он выбрал Иону из Ниневии, то это большая честь для города. В Свя-щенном Писании не говорится о пророках из Ниневии. Доморощенќный Иона - первый из нас. И может, его имя будет вписано золотыми буквами в последующие свитки". Так оно и оказалось... Теперь мы можем убедиться в этом и прочиќтать дословно: "И поверили ниневитяне Богу, и объявили пост, и оделись во вретище. Даже Царь Ниневии встал с престола, снял царское облачение и оделся во вретище и сел на пепле. И так ниневитяне горячо каялись, что не ели, ни пили и даже скоту не давали воды и не водили его на пастбище". В городе стоял плач. Скотина ревела, и часто случался ее падеж. По ночам из пустыни прибегали шакалы, выли, и тявкали, и пожирали павшую скотину. Из пустыни доносилось страшное, грозное рыканье львов как предупреждение о наступающем бедствии. Некоторые ниневийцы, устав молиться и каяться, потому что уже не находили в себе более того, что заслуживает наказание, легли на свои постели и сложили на груди руки, готовясь испустить дух... Но были и такие, которые во все времена умеют наживаться на общем горе. Они скупаќли по дешевке золотые украшения или выменивали их на лучшие места в Царствии Небесном и прямо говорили, что "есть возможность замолвить слово на Божьем суде". И им верили, потому что в город-ском суде без взятки и подарков ни одно дело не двигалось с места или сразу проигрывалось. 5 Иона старательно выполнял поручение Бога, хотя немного подусќтал. Он появлялся в доме, когда солнце уже заходило, и падал на свою постель. И даже не подозревал, что Нафанаил и Ровоавель находились поблизости, пока он ходил и призывал к покаянию. Они охраняќли его. Не беспокоя Иону, все собирались под яблоней и тихо шептаќлись. Никто не знал, чем все это закончится. - Мы должны уйти, - твердил Нафанаил. - Только без меня, - говорила упрямо Ханца. - Женщина! - Нафанаил начинал сердиться. - Силой тебя ник-то не потащит. Ты не виновата, что дальше своего носа ничего не видишь. Дело зашло слишком далеко. Ионе отвечать придется в любо: случае: будет город разрушен, не будет разрушен. Истинно говорю, лучше уходить, пока не прошло сорок дней... Я - левит. И потому что я левит, я лучше знаю, что надо делать. Богу отдадим богово, но подумаем и о себе. Ровоавель и его жена больше молчали. Три ослика паслись за домом, готовые быть навьючены в любую минуту. Когда Ханца и Нафанаил остались одни, Нафанаил выкопал горшок с долей Шемера. Ровоавель заберет из дома Ханцы все, что найдет нужным. А нужно ему было все. На каждого из детей Ровоавеля Нафанаил дал по одной монете серебряной. Подумав, добавил еще по одной. - Как ты любишь детей! - жена Ровоавеля даже прослезилась. -Ты был бы хорошим отцом. - Не льсти мне, - сказал Нафанаил без улыбки. - Я этого не люблю. 6 Прошло сорок дней, Иона вышел из города, "сел с восточной стороќны, в тени растения", и стал ждать исполнения пророчества. Солнце уже было в зените. Настало время, когда ниневийцы обычно оставќляли все свои дела и прятались в своих жилищах, пережидая зной. И выходили только к вечеру, чтобы продолжить оставленную на вреќмя работу. ...Ионе было жарко. Он хотел пить, но терпеливо ждал и не тро-гался с места. Как мы уже знаем из Священного Писания, ничего ужасного не случилось... Ниневия не была разрушена. Это, конечно, не могло не обрадовать ее жителей, но только не Иону. "Иона огорќчился этим и был сильно раздражен". Что подумают о нем люди? Что он выдумщик и лжец. Как теперь кому-то показаться на глаза. Засмеют и заплюют. Теперь только придется умотать на Фарсис... Значит, Нафанаил был прав? Но тут Иона снова услышал голос Бога: - Неужели это огорчило тебя так сильно? - Да, огорчило. Прямо до смерти, - признался Иона. - Почему? Иона надулся как мышь на крупу и долго молчал. - Почему? - снова спросил Бог, более строго. Надо было отвечать. - Я бежал на Фарсис, так как мне казалось: никто и слушать меня не захочет. Но ты нашел меня и заставил, как подневольного раба, сделать то, что тебе нужно. Я пророчествовал. Люди мне поверили. А теперь выходит, что я всех обманул! - Ты удивляешь меня, Иона. Обиды твоей не понимаю. Пусть лучше один человек пострадает, чем целый город!.. Ты, что, сомнева-ешься, что я могу разрушить?! Тебе нужны доказательства? Но ты сам видел, как люди испугались страха Господнего. Зачем разрушать город, если его жители раскаялись? Теперь каждый отвратится от злого пути и насилия рук своих. - Не думаю, - упрямился Иона. - Ничего они не исправились. Они хитрые. И, претерпев унижение, не скажут мне при встрече: "Ра-дуйся, Иона!" И знаешь, почему? Потому что я был свидетелем их унижения. По мне так, коли замахнулся, - бей. - Покаяние - это очищение, Иона. Плохо ты слушал равви. - Ага! Кто из них может сказать: "Я чист от греха своего. Я очи-стил сердце мое". Грешники, они и есть грешники. Могила их испра-вит. Не очень-то они и испугались. Так... Для вида. - Все-таки испугались!.. Это хорошо. Испуганное сердце готово отказаться от зла. - Тебя не переговоришь, - буркнул Иона с досадой и взмахнул руками. И при этом сломал растение, которое укрывало его от солнца. "Он увидел поникшее растение и чуть не заплакал". - Ты огорчен? - спросил Бог. - Не то слово! Как мне жаль! Какой я неловкий! - Вот видишь... "Тебе жаль сломанное растение, которое ты не сажал и не растил, над которым ты не трудился. И не пожалел великий город, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота..." - Более половины скота подохло, - вставил Иона. - Скотина-то уж ни в чем не виновата. Бог промолчал. Ионе казалось, что Адонай насмешливо разглядывает его и удивляется, что Иона так невежественен. Может, он даже жалел, что поставил Иону пророком. И вообще Иона, несмотря на обманчивый вид. оказался строптивым и малопочтительным. Но Бог не желает ему зла. - Теперь ты можешь уехать на Фарсис, если тебе так хочется. - И ты не устроишь мне бурю, когда я взойду на корабль? подозрительно спросил Иона. - Нет. Но ты должен знать, что я везде, куда бы ты ни уехал. Расскажу тебе одну историю в подтверждение моих слов. Одна жен-щина изменила мужу, и я обещал ей, что она утонет. С тех пор эта прелюбодейка боялась воды. И не хотела даже совершать положенќное омовение. Так прошло несколько лет. Она думала, что я забуду свое обещание. Как-то с мужем они решили навестить родственников. Добираться надо было на корабле. Вот тут она и попалась. Как ты уже понял, началась буря. Корабль стал тонуть. Она упала на колени и стала меня умолять спасти ее. "Пусть погибну я, но при чем здесь мой муж и чужие люди". Она думала, что если я пожалею остальных, то она спасется вместе с ними. Но она одного не знала, что я собрал всех прелюбодеев и грешников на один корабль... Ну, как? Я тебя немного посмешил? Иона даже не улыбнулся. Он не понимал смешных вещей. Так он уж был устроен. - Но ты, Иона, можешь не сомневаться. Уезжай, куда хочешь. Я все сказал. Иона еще раз сердито посмотрел на целый и невредимый город и отправился домой. 7 - Иона не приходил? - спросил Нафанаил Ханцу. - Я видел его в городе, но потерял из виду. Где он шляется? Мы же договорились. Сегодня сорок первый день. Или Ниневия устоит как скала, или... - Да, пропади она пропадом! - воскликнула Ханца и так стукнула кувшином о глиняную чашку, что чуть не расколотила ее. - Что мне Ниневия! Лишь бы с Ионой ничего не случилось. Эти ниневий-цы... Не знаешь, что от них ожидать. Если начинают спорить, все заканчивается дракой. У каждого второго при себе нож. Даже если отцы семейств не проявляют рассудительности. Сколько их в собраќнии мертвецов! Пришли Ровоавель с женой. Ровоавель сказал нерешительно: - Пойти, что ли, на рынок посмотреть и послушать, что люди говоќрят... - Не ходи, - сказал ему жена. - Если с тобой что случится, как я буду одна управляться? Отсюда посмотрим, что будет с городом. - Да, -- покачал головой Ровоавель. - Нам уже все равно. Пожиќли свое... Детей жалко.′.. Да и Ниневию жалко. - А как ниневийцы перед нами хвалились, - не удержалась Ханца. - Мы городские, а вы деревня. Пусть теперь и нам позавидуют, - и Ханца пошла за ворота выглядывать Иону. А Нафанаил стал осматривать навьюченных осликов. Вдруг он закричал: - Ханца! Ханца! Иди сюда! Ханца подошла, припадая на ногу. - Ты все приготовила в дорогу? - Ой, Нафанаил, не сыпь мне соль на рану... Думаешь, легко броќсать мне дом. Остается только рыдать и бить себя в грудь... - Зачем ты взяла котел? - Он же медный! - Оставь Ровоавелю. Ничего тяжелого мы не возьмем. Котел был отвязан от осла и сброшен на траву. - А это зачем взяла? - недоумевал Нафанаил и, вытащив из мешка мотыгу, бросил ее рядом с котлом. - И это мы не возьмем, - Нафанаил стал еще что-то вытаскивать и бросать рядом. - Остается только навесить мешки и идти по миру, - сказала Ханца. Что-то вытащив из кучи, украдкой засунула в мешок. И тут появился Иона. Ханце захотелось его обнять... Удержаться ей было нетрудно. Она ведь и раньше его не обнимала. Женщины загалдели, а Нафанаил выводил ослов на дорогу. - Дайте воды, - попросил Иона и стал жадно пить. - Бог обещал мне, когда я взойду на корабль, не насылать бурю. Я, правда, сначала обиделся на него и поспорил с ним. Но потом мы помирились... Ему тоже тяжело держать народ в узде. Приходится и ему идти на всякие уловки. Ровоавель, его жена и Ханца переглянулись и закивали Ионе. Все стали торопливо прощаться. И, взяв за повод своих осликов, Ханца и Иона пошли за Нафанаилом. А вскоре они свернули на проселочную дорогу. 8 Была вторая половина дня. Вокруг белели созревшие поля. Виноќградники отяжелели от гроздьев. По зеленым листьям пошла рыжина. По полям ходила отощавшая скотина. Попадались у обочины трупы овец, облепленные жирными мухами. Но нигде не видно было ни одного работника. Нафанаил первым заметил группу людей с палками в руках. Они шли навстречу, громко крича и размахивая палками. - Что бы они вам ни сказали, молчите, - предупредил Нафанаил Ханцу и Иону. - Проглотите свои языки. Отвечать буду я, если сочту нужным. Люди уже прошли мимо, как вдруг один из них оглянулся и пальќцем указал в сторону Ионы. - Вот тот, кого мы ищем. И все окружили троицу. - Удрать хочешь?! - закричал другой, готовый наброситься. -Смутил народ - и в кусты. - Друг, - сказал Нафанаил примирительно. - Не ошибся ли ты? Протри глаза. Мы едем по своим делам. И ваших дел не знаем. Истинно говорю. - Зато мы знаем этого мошенника! За сорок дней так намозолил глаза! Как не узнать! - Да что здесь у вас произошло? - пожал плечами Нафанаил. - Я ничего не могу понять. Говорите кто-нибудь один. - Из-за него у нас скот подох! Кто оплатит наши убытки? - Понятно, - сказал Нафанаил. - Кто-то отравил ваш скот, а вы подозреваете этого человека? - Да не отравил. Мы сами не поили и не кормили! - Почему?.. Почему вы не кормили и не поили свой скот? Отве-чайте! - Мы каялись сорок дней и ждали. Мы не знали, что будет с Ниневией. - А что с ней могло случиться? - Адонай обещал ее разрушить за наши грехи. А может, этот, котоќрый выдает себя за пророка, все придумал? - Вы не только грешники, - сказал Нафанаил. - У вас еще и жестокое сердце. Только люди с жестоким сердцем не пекутся о своих животных. Разве нет на вас вины? - Наши начальники приказали нам быть усердными в молитве, чтобы спасти город. Каяться и ничего другого не делать. - Ваши начальники плохо читали Священное Писание, - строго сказал Нафанаил. - Там сказано, что каждый еврей, когда молится, он очищает свое сердце. Но и не должен забывать о работе, ибо в этом понуждает его рот. - Хватит с ним говорить и слушать его! - крикнул тот, кто оглянулся и узнал Иону. Ему показалось, что его товарищи как-то сникли. - Хватайте его! - Стоять! - закричал Нафанаил не своим голосом. - Стоять необузданное племя! Говорю вам, что вы ошиблись. Вы и отцы ваши всегда расправлялись со своими пророками. А здесь невинный челоќвек. Его кровь падет на ваших детей. - Он мошенник, а не пророк. Смерть ему! Нафанаил быстро выхватил из-за пазухи что-то и бросил в сторону нападавших. Они схватились за глаза. - Он ослепил нас! - закричал один. Другой стал истошно вопить: - Ой! Глаза... мои глаза... Я ничего не вижу. Дайте воды! Ниневийцы подхватили его под руки и стали отступать с угрозами. - Пошевеливайтесь, - громовым голосом орал Нафанаил. - Идите поить и кормить скотину... Бесноватые! Они побежали в сторону города, даже не оборачиваясь, и долго еще слышались их крики. - Сегодня они вряд ли вернутся, - сказал Нафанаил. - Но попытаются нас преследовать. Мы должны быть очень внимательны и поскорее убраться как можно дальше. - Как ты напугал нас! Как будто это был не ты, - сказал Иона. - Я... - Нафанаил откашлялся и сказал тихо. - Я, кажется, сорвал голос. Теперь они шли без дороги, таща ослов за собой на поводе, прячась за редкими кустами. Потом они прошли через виноградник, где им никто не встретился. Шли долго. Никто не произнес ни слова. Ноќчевать остановились в роще. Огня не зажигали. Быстро темнело. В воздухе зазвенели комары. - Спать будем каждый в свою череду. Смотреть во все глаза. Слушать во все уши. Мы можем стать добычей диких зверей. Дожиќвем до утра, что-нибудь придумаем, - шептал Нафанаил. - Нафанаил, хочу тебя спросить, - Ханца не выдержала. - Что ты бросил им в глаза? - Красный перец. Молотый. - Нафанаил, еще хочу спросить, - сказала она шепотом. - Спрашивай. - Я так и не поняла: Иона - пророк или мошенник? - А ты как думаешь? - Не знаю. И то, и другое вызывает у людей раздражение. - Считай его пророком. Человек - такое Божье творение, что из всего, что создал Бог, он один может приблизиться к Нему. - А если Иона - пророк... То я - мать пророка... Так?! И что мне за это будет? Нафанаил долго думал... Ханца нетерпеливо шевельнулась. - А что бы ты хотела? - только и спросил Нафанаил. - Я бы хотела, когда умру, сесть рядом с Богом и чтобы видеть его. - Я тебе скажу вот что. Я - саддукей. Мы не знаем, что там будет. Если бы хоть один человек вернулся оттуда и рассказал... Я бы с удовольствием послушал и сам. А теперь... тихо. Наберемся терпеќния. Ханца была очень удивлена: Нафанаил - левит, а сомневается в Божьем Царстве! ГЛАВА 15 1 Со дня на день должен был прийти караван из Иоппии. Торговец, с которым Малха вела дела, задерживался. Малха вся извелась в ожидании. Сегодня она решила покрасить, как обычно, волосы хной. Этим занималась ее рабыня, когда-то ее детская подружка, а теперь наперс-ница. Рабыня принесла большой таз и два кувшина воды. Малха разделась донага и, переступив одежду, стала снимать с пальцев кольца. Рабыня молча смотрела и вдруг не удержалась о: восхищения, покачивая головой. - Какое у тебя роскошное тело, Малха! Годы тебя не берут. Как будто ты не выносила четверых детей! Твои груди как спелые гроздья винограда, а руки как лотосы... Малха поглядывала на рабыню весело. - ...Живот твой окружен лилиями, и глаза как синее небо Израиля... - продолжала рабыня искренне. - Истинно говорю, Малха! И такое добро пропадает! Они весело расхохотались. Малха распустила волосы. - Давай поливай. Хватит расточать мне похвалу... Когда волосы были вымыты и подсушены, рабыня расчесала их и стала накладывать на пряди заранее заваренную кипятком хну, про-должая болтать: - Напрасно ты отказываешься выходить замуж или хотя бы завести сердечного друга. Чем тебе не нравится дальний родственник твоего мужа? Давно сохнет по тебе. И ведь такой настырный, не хочет отстуќпиться! - Он слишком молод... А я не люблю, когда молодые начинают около меня увиваться. Не верю я в такую любовь. Она ущербна и неугодна Богу. Рабыня покачала головой: - Всякая любовь угодна Богу, Малха! - ...Нет. Никогда не открою свою наготу перед молодым. Для меня это стыд непреодолимый. - Так и будешь свой век одна доживать? Это неправильно. Ведь ты красавица. А этот... больно хорош... Малха рассмеялась: - Уж не сделал ли он тебе подарок, что ты меня так уговариваешь? Рабыня ничего не ответила и, закрутив голову Малхи полотенцем, сказала с сожалением: - И все-таки, Малха, зря ты отказываешься от мужской любви. Я так хочу, чтобы ты радовалась каждый день! - Ты помнишь, как я после смерти мужа горевала и стала пить вино без всякой меры? Не знаю, чем бы это всё закончилось, но тут родился мой первый внук. Я сказала себе: "Малха! Тебе уже 32 года, а как тебе понравилось хлебать вино! Скоро ты превратишься в кучу дерьма. И станешь никому не нужна..." С тех пор, ты сама знаешь, я не прикоснулась к чаше с вином. И началась у меня новая жизнь. Вторая. Ничуть не хуже первой... Но, когда умер мой сын Овид, я опять чуть не запила. Удержала Рахиль. Она была... как в западне. Кто бы ей помог? Только мать... Теперь у нее двое детей... Аса к ней хорошо относится... Как тут не радоваться? Рабыня вдруг схватилась за голову: - Ой, Малха, Малха! Какая же я беспамятная! Я ведь должна была тебе сказать сразу. Говорят, муж Рахили вернулся. Что же будет с Рахилью?.. Вдруг он потребует ее назад! Бедная, бедная Рахиль. В глазах Малхи мелькнула досада. Она медленно сняла полотенце с головы. - Видит Бог - я не желаю ему зла. Но я очень надеялась, что этот безумец однажды свалится с какой-нибудь горы вместе со своими ослами. ...Господи! Прости меня за такие мысли! Прости! Я только хочу для Рахили счастья... 2 За несколько дней до того, как Нафанаил, Иона и Ханца бежали из Ниневии, на краю дальнего поля богатого имения Малхи, стоял Аса в тяжелом раздумье. Было раннее утро. Весело пели птицы. Но Аса ничего не замечал. Этой ночью он встречался с мужем Рахили, кото- рый неожиданно вернулся. Надо было с ним объясниться. За то время, как искатель костей праотцев отсутствовал, не подавая о себе вестей, Рахиль родила Асе второго сына. Первого он назвал Берией, второго Овидом. Он любил Рахиль, любил детей, но теперь он мог всего лишиться. Если мужу Рахили все равно, то родственники его не отступятся... Оставаться здесь нельзя. Уходить?.. Но куда? Куда?.. В имении Малхи Аса стал настоящим рачительным хозяином. (А сначала боялся не справиться.) Житницы Малхи полны хлеба. На поле паќсутся волы и овцы. Гранатовые и яблоневые деревья отягощены плоќдами. Работники топчут в точилах вино. Они поют песни, их ноги по колено вымазаны виноградным соком. Хозяйство Малхи в полном порядке. Аса, незаменимый помощник Малхи, успевает везде. И вот налаженная жизнь рушится... ...На заднем дворе имения расположился караван верблюдов и ослов. Погонщики жарили на углях баранью тушу, присланную Малхой, и в ожидании еды с вожделением поглядывали на большой сосуд молодого вина. На низком длинном столе - гора ячменных лепешек, овечий сыр, зелень и фрукты дополняли картину предстоящего пира. Рабыни Малхи, закутанные в покрывала, сновали туда-сюда и с любопытством поглядывали на погонщиков. А Малха сидела в своей комнате в ожидании Асы, с которым она всегда обсуждала хозяйственные дела. Перед ней на столе стоял небольшой сундучок из красного дерева, окованный медью. Снова (в который раз!) она открывала его своими белыми руками, унизанќными кольцами, заглядывая в него. Лицо ее выражало довольство. Аса задерживался, и Малха послала рабыню узнать: пришел ли он. И в ту же минуту Аса появился, предварительно скинув у порога обувь. - Садись, голубь, - сказала Малха. - - У меня для тебя хорошая весть. Торговец из Иоппии закупил у нас все запасы деревянного масла и меда. Расплатился сполна. И даже вернул долг. С такими людьми можно иметь дело и дальше. Здесь плата, - она указала на сундучок. - Полюбуйся: рубины, топазы, хризолиты, сапфиры, карбункулы. Даже есть несколько изумрудов. Аса равнодушно взглянул на сундучок. - Что же ты не взглянешь, как они играют всеми цветами?.. Ты недоволен сделкой?.. Понимаю. Ты много работал. Тебе надо отдохнуть. Навести своего друга Берию! - А зачем? - удивился Аса. - Нет уже времени на старых друзей. И разве ты не знаешь, что вернулся муж Рахили? Что будем делать? - Подождем - увидим. - Я уже встречался с ним этой ночью, не открываясь ему, кто я. дальше! - Ты бы мог со мной посоветоваться. - Мне нужно было его увидеть и узнать, что он собирается делать - Ну, и что он собирается делать? - Говорит, что дал клятву Богу найти кости праотцев. Но у него распри с родными. Он потратил на поиски все, что имел. Теперь он нищий МО -- То что нам нужно! Я без труда выкуплю у него разводное письмо, - обрадовалась Малха. - - И пусть уходит и продолжает свои поиски. - Он даст письмо. Но его родственники считают Рахиль блудниќцей, и значит, ее дети вне закона. Родственники его против. - Я пойду к первосвященнику, - уверенно сказала она. - И что ты ему скажешь? Он главный хранитель закона! Он не будет на твоей стороне. А тем временем начнут поджигать твои жит-ницы... Малха не перебивала. Синие глаза ее стали как лед. - И Талмон будет мстить, - продолжал Аса. - У него в Синедрионе полно друзей. Офра говорила мне, что Талмон после смерти Овида как осатанел. Уж как Офра его любила, а теперь хочет тайно уйти с матерью, ребенком и Террой в Моав. Там ее родина. И мне предлагала уйти с ними. - Только не в Моав! - воскликнула Малха. - Ты думаешь, что говоришь?! Моав называют умывальной чашей Израиля. Сыны Моава издевались и возвеличивались над народом Бога Адоная на пределах его. Они ненавидят иудеев еще с тех времен, когда Давид обло- жил их данью. их данью. Когда это было! Тысячу лет назад! - отмахнулся Аса. - Но это было! Столько лет прошло, а они все ненавидят и эту ненависть передают своим детям. Там ты будешь чужой и никогда не станешь своим. И дети твои будут чужие. Уж лучше вернуться в Ниневию. Я обеспечу твою семью. Ты будешь богат. Все будут загляќдывать в твои глаза, искать твоего расположения. - Говорят, в Ниневии сейчас неспокойно. А толком никто ничего не знает. Нет. Я не хочу в Ниневию. - Аса! Ты много скитался и много повидал. Скажи, было ли тебе где-нибудь хорошо? Аса подумал и сказал: - На Фарсисе. - На Фарсисе? - удивилась Малха. - В молодости и зеленый виноград кажется сладким... Ну, что ж. Пусть будет по-твоему. Завтра уходит караван в Иоппию. Я заплачу торговцу. Он поможет тебе. - И все камни полетят в тебя, Малха. - А это уже не твоя забота... У меня один ответ: ничего не знаю, ничего не ведаю... Старший зять перейдет в мое имение. Вместе с женой и детьми. Он в обиду не даст. Он у нашего царя первый друг! 3 Караван вышел из имения Мали, как только стали бледнеть звезды. Навьюченные Солы, высокомерные, сонные верблюды с большими плетенными из ивы корзинами по бокам, погонщики пешком и охрана на лошадях, как тени, проходили по каменистой дороге, нарушая предќрассветную тишину мерным звуком Колокольцев, храпом лошадей, стуком копыт, шорохом шагов. В Месаломе к каравану присоединились четверо вооруженных всадников, которых дал градоначальник, старый друг Малхи, по ее письменной просьбе, для сопровождения каравана в Иоппию. Все беспрекословно подчинялись начальнику каравана - торговцу. Он определял стоянки, следил, чтобы стоянки сохранялись и погонщики проверяли состояние животных. Он был строг, малоразговорчив. Не ел из общего котла. Караваны, которые он водил, несколько раз грабили. Нужно было быть начеку и зорко посматривать по стороќнам. Рахиль и дети сидели в плетеных корзинах. С ними была молодая рабыня, которая выросла в доме Малхи, и ей было поручено прислуживать Рахили и следить за детьми. Теперь, когда караван достаточно далеко ушел от Иерусалима, им не нужно было прятаться. Аса ехал рядом. Рядом ехал на лошади раб, также подаренный Малхой. На одной из стоянок, как всегда, развьючили верблюдов и ослов, развели костер и стали готовить еду. Стражу выставляли через каждый час. В охране участвовали все мужчины. Спали только Рахиль с детьми и начальник каравана, который приказал будить его немедленно, если что-то случится. Аса совсем не хотел спать. Время от времени он проверял спящую Рахиль xi детей и снова возвращался к костру, чтобы напиться воды или доесть недоеденную лепешку. - Когда Аса остался один у костра, подошел погонщик и опустился рядом. - Все тихо, - негромко сказал он. - Но и тишина бывает обманќчивой. Сейчас водить караваны стало опасно. Я несколько лет хожу погонщиком... Насмотрелся всякого. - Как твое имя?_ - поинтересовался Аса. - Самсон. - Был когда-то Самсон, - Аса улыбнулся. - Никто не мог с ним справиться... А женщина обвела вокруг пальца. - Хитрее женщины ничего на свете нет, -- усмехнулся погонщик, блеснув белыми крепкими! зубами. - А как она это сделала? - Вся сила у него была в волосах. Она ему, спящему, отрезала волосы. Он стал слабым, тут его и схватили филистимляне. Погонщик вдруг прислушался, привстал и покрутил головой, но, ничего не обнаружив, снова сел на землю. - Тихо. Но и тишина бывает обманчивой, - снова заговорил он. - А что, эта женщина была жена ему? - Самсон влюбился в нее, а она его предала. - А-а!.. Шлюха, - сказал погонщик. - Шлюхам нельзя доверять. Он снял с головы повязку, подставив лысеющую голову ночному ветерку. - Да... Этому волосатому Самсону не повезло. А мои волосы стали покидать мою голову, когда мне не было двадцати пяти лет. Говоря это, погонщик даже не улыбнулся. У него было мужественное лицо с правильными чертами, крепкая шея и широкие плечи Казалось, здоровья и сил ему не занимать. - Кем ты был прежде, пока не стал погонщиком? - поинтересовался Аса. - Это уже не важно. Что было раньше, то прошло. Что будет - неизвестно. Сегодня я погонщик. Он опять прислушался. Это верблюды жевали свою жвачку. Где-то тявкали шакалы. А звезды о чем-то вечном и неведомом разговари-вали между собой. Самсон продолжал неторопливо: - Когда Эпифан издал свой указ переходить евреям в языческую веру, мой отец в надежде получить льготы и снижение налогов записался в Александрийское гражданство. Но его вскоре убили правоверные евреи. А мы с братом убежали в горы к Иегуде Матитьягу, в город Модин. Я и брат были в коннице. Конницу всегда придерживали в засаде, и, когда мы неожиданно вылетали, это надо было видеть! Мы были как ураган, как Божье наказание. Хотелось одного: как можно больше убивать, - он вздохнул. -- Потом... Иегуда пал в сражении при Азоте. И... брат мой тоже пал. Меня ранило, и я покинул войско, которое уже возглавлял брат Иегуды Ионафан. А скольќко народу полегло! - Иегуда Матитьягу успел восстановить разграбленное святили-ще, - заметил Аса. - А что бы он сделал, если бы его не поддержал народ? - удивилќся Самсон. Он помолчал, глядя на тлеющие угли. - Говорят, в святиќлище собраны большие богатства. Как ты думаешь, господин Аса? - Может быть, - уклончиво ответил Аса. - Хм! А зачем Богу это надо? Золото и серебро... Я думаю, ничего этого не нужно Богу. Это нужно начальствующим, - Самсон помолчал и добавил с досадой: - А простые люди верят... Простые люди как скот. Куда его поведут - туда он и пойдет, и ничего от народа не зависит. Аса очень удивился смелым высказываниям погонщика и даже подумал, не хочет ли этот погонщик втянуть его в разговор, который может для него, Асы, плохо кончиться. Он боялся взглянуть на погонщика и молча пошевелил палкой в угасающем костре. А погонщик продолжал негромко: - Месяц назад я видел, как в Иоппии снаряжался корабль в Рим. С послами. Теперь Иерусалим просит помощи?! Сами не можем справиться... Загрузили корабль золотом по самое некуда. - Ой! Зачем тебе это надо, Самсон? Чем меньше знаешь, тем дольќше живешь. Рассуждаешь о таких делах с первым встречным... - А я ничего не боюсь. И у меня своя голова на плечах, - сказал погонщик, - хотя... по нашей жизни лучше родиться безголовым. Аса поднялся на ноги, бросил палку на угли и широко зевнул. - Светает. Скоро в дорогу. А ты, Самсон, даже не подремал. - Нам не привыкать. Приведем караван, отосплюсь на своей по-стели. - Сегодня же суббота! - вспомнил Аса. - Может, начальник каравана даст отдых в субботу? - И не надейся! Хотя субботу никто не отменял, но рынки в городах то открываются, то закрываются. Торговля ведь - живое дело! Богу богово, а людям надо выкручиваться с наименьшими убытками. Так и на войне. Иегуда тоже соблюдал субботу сначала. А когда на наш отдыхающий лагерь напали враги и было много убитых, Иегуда стал воевать и в субботу. ...И вот показались стены Ниневии. Навстречу им шел человек. Он гнал перед собой тощую корову. Начальник каравана о чем-то переќговорил с ним и отменил обычную стоянку каравана у стен города. На вопрос Асы начальник сказал: - В городе неспокойно. Какой-то человек смущал народ, грозя божьими карами. Теперь его ищут. Все очень раздражены. Люди могут напасть на караван. Стоит кому-то начать... - Тогда нам нужно перейти реку выше Речных ворот. В такую жару река сильно мелеет. - Посмотрим. Придется сойти с караванной дороги. - Я помню, там есть роща, возле нее можно расположиться, - предложил Аса. - Нет. Только открытое место. - Людям нужна прохлада. Все устали, - настаивал Аса. - Потерпят. Стоянка должна быть на открытом месте. В случае нападения нас не застанут врасплох. Караван, не заходя в Ниневию, перешел реку вброд, и, когда подоќшли к реке, у одного из погонщиков пошла носом кровь. Кровь остаќновили, положив на нос мокрую тряпку, а погонщик лег в тень под деревом. Аса подъехал и увидел, что это был Самсон. Начальник каравана махнул рукой, чтобы продолжали путь, и скаќзал: - Хорошо, что кровь пошла носом, а могла ударить в голову... Пусть полежит. Догонит нас. Аса отъехал с ним в сторону. - Друг, - уговаривал он начальника каравана, - мы не можем оставлять его одного. Другие погонщики решат, что их так же могут бросить. Сделаем здесь стоянку. И вода наверняка есть. Напоим животных. - Если бы я слушал каждого, то я бы не был тем, кто я есть. У меня были бы одни убытки. Нам и так нужно торопиться. Ты, я вижу, незнаком с торговлей. Если корабль уйдет без моего груза... - Я понимаю твои заботы. Но будь ты сто раз торговцем, а один раз просто человеком, не ищущим выгоды, ты не пожалеешь об этом. Истинно говорю. Лицо начальника каравана потемнело. Глаза его сузились. - Не понимаю. Кто здесь начальник? Я или ты? - Ты. - А почему ты ведешь себя так, словно начальник - ты? Я тебя взял по просьбе Малхи. Если бы ты знал, что ты такой своевольный... я бы не взял той платы, которую она дала. Не знаю, почему ты тайно уходишь из Иерусалима. Не мое это дело. Мое дело доставить вас в Иоппию и посадить на корабль. А твое дело сидеть тихо, как мышь под метлой. - Ты прав. Но оставь кого-нибудь с погонщиком. - Нет. Каждый должен заниматься своим делом. - Тогда я останусь с ним. Мы вас догоним. Бросать человека на дороге не в наших обычаях. Ты - иудей, должен это знать, - Аса позвал своего раба, приказал слезть с лошади: - Оставь лошадь. Иди. 4 Две ночи и один день Нафанаил, Ханца и Иона прятались в роще. Лица их опухли от комариных укусов. Вместо воды они собирали с листьев росу. Но того, чего они опасались, не случилось. Ослы ни разу не закричали и мирно паслись на поляне, видимо, радуясь свободе и нечаянному отдыху. Ближе к полудню Нафанаил решил идти. - Может, переждем жару? - робко заметила Ханца. - В такую жару мы вряд ли кого встретим на дороге. - Хорошо бы нам попался ручей, - размечтался Иона. - Я бы посидел в воде, Глаза его совсем заплыли. Он больше не разговаривал с Богом. Сейчас он надеялся больше на Нафанаила, чем на Бога. Они вывели на дорогу ослов, головы которых покрыли листьями, потому что солнце пекло нещадно. На небе ни облачка. Вокруг ни души. Иона вертел головой. Страх его не отпускал. И Ханца тоже смотрела на Нафанаила, как на спасителя, и, будучи всегда резкой на слова, сейчас, если что-то хотела спросить Нафанаила, спрашивала разрешения с поќдобострастным видом.Она как будто смирилась, что потеряла все. Они ехали на ослах озираясь и не сразу заметили под деревом двух мужчин. Один сидел, подперев голову рукой. Другой лежал на земле. Рядом паслись две лошади под седлами. Нафанаил опасливо смотрел на того, кто лежал, гадая, жив или мертв. Но лежащий вдруг перевернулся на спину, и оба путника стали смотреть в сторону Нафанаила. - Молчите... - предупредил Нафанаил. - Говорить буду я. Подъехав поближе, Нафанаил поприветствовал незнакомцев без улыбки. Они ответили миролюбиво. И тот, кто сидел, спросил: - Куда спешите? Не лучше ли переждать жару? - Кто вы и откуда? - спросил Нафанаил, придержав шаг осла. - Мы из Иерусалима. - А мы из Ниневии. Спасаемся от ниневийцев. - А что им нужно от вас? - Хотели убить пророка. А заодно и нас. - А где пророк? После некоторого молчания Нафанаил махнул в сторону Ионы, который был явно польщен вниманием и стеснительно улыбался. Аса разглядывал Иону недоверчиво, потом сказал: - Молодой еще... Молоко на губах не обсохло. - Уж какой есть. Я и сам удивляюсь, как ему удалось смутить недоверчивых и осторожных ниневийцев, - пожал плечами Нафана- ил. - Но Иону поддержали и городские равви. Очень хотелось прославить свой город, - и Нафанаил подмигнул. - А ты кто будешь? - Я сам из Иерусалима. Пел когда-то в хоре при Храме, случайно оказался в Ниневии, да и застрял, -ион стал понукать осла. - И куда вы теперь? - крикнул Аса. - Дорога куда-нибудь приведет. 5 Аса смотрел им вслед, о чем-то думая, и вдруг сказал: - Вот так встреча! - Что ты сказал, господин Аса? - спросил погонщик, наворачивая на голову повязку. - Я сказал, что когда-то знал этого человека. - Так верните его. Аса помедлил с ответом, все еще провожая глазами троицу. - А зачем?.. Стоит ли возвращаться к прошлому? Что было, то прошло. Самсон удивленно поднял брови. - А я, господин Аса, всегда радуюсь, когда вижу старых друзей или добрых знакомых живыми и здоровыми. Значит, и я еще жив. Такая наша жизнь короткая. Мы проходим по земле как тени. Как отцы наши проходили... Да и какие у нас радости? Труд, заботы, опаснос-ти... Одному плохо без друзей. А надежных и за серебро не купишь. Для меня большая радость - посидеть с другом под смоквой и выќпить чашу вина. А будет нас трое-четверо - тоже неплохо. Мы, мужќчины, любим поболтать. - И часто ты распиваешь с друзьями вино? - усмехнулся Аса. - Если бы это было часто, это уже было бы не то. Я не смог бы кормить свою семью. Часто - было бы просто пьянство. Аса вскочил на ноги. - Ты можешь ехать, друг? - Да, - сказал погонщик и залез на лошадь. - Какую я, господин Аса, принес заботу! Никогда со мной такого не было. Я так благодарен. - Да, ладно, - Аса сел на лошадь, и они выехали на дорогу. Аса все оглядывался по сторонам, пока погонщик не выдержал: - Господин Аса, они, верно, свернули на тропинку. Аса бросил повод коня и, приложив руки ко рту, крикнул: - Нафанаил! Нафанаил! Ты слышишь меня?! Я - Шемер. Ты должен меня помнить... Нафанаил! Не бойтесь нас. Мы - ваши друзья! Ответом ему было молчание. Настегивая лошадей, они помчались догонять караван. Продолжение следует.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 04.11.2019 Вера Сола
Свидетельство о публикации: izba-2019-2664877

Рубрика произведения: Проза -> Повесть



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  













1