Рай. Песнь пятнадцатая


Благоволенье, коего вся соль
В любви, открытой и с волной, как море,
А не в подземно тянущейся гноем
Зловонной похоти, источнике злых воль,
Молчанья положило тёплый бархат
На струны неба, успокоив их.
И тихо-тихо стало у святых.
Марс меня видит и для слов распахнут.
Воистину, безмерна боль таких,
Которым любо всё, в чём рок обрыва,
Кто милой вечности проходит мимо!
Как в ясной по-осеннему ночи
По небесам вдруг чиркнет метеором,
И глаз мгновенно то запечатлит,
Как бы звезда рассталась с звёздным хором,
Но нет – повсюду полно, всюду – чин,
Так с правой полетела крестовины
К подножию креста одна звезда:
Не камень падает на дно пучины –
Свет, и ласкает света след вода.
Так тень отца, Анхиза тень, рванулась,
Когда Эней, живой Эней, сошёл
В Элизиум. Как будто вновь вернулась
Жизнь в сонный, обезматочивший улей.
И прозвучал навстречу мне глагол:
"Родная кровь моя, тебя сверх меры
Бог оделил! О, есть ли кто, как ты,
Кто дважды внидет в двери высоты?".
Перед звездой стоял я оробелый.
Сначала на неё, потом на донну
Глядел во все глаза, и был как сомнам-
була. Была такая в глазах донны
Улыбка счастья, что я понял: оный
Рай – вот он, слава – вот она! Звезда
Меж тем рекла, мой слух и зренье нежа,
Но смысл её речей был мне тогда
Непостижим, как грамота невеже.
Непроизвольна была та сокрытость.
Необходимость её суть была.
Зане на ширину святой орбиты
Не станет циркуль смертного ума.
Но вот жар сбавлен был, пыл речи сник.
И ум мой, этот мыслящий тростник,
Что только что был согнут, вновь стал прямо,
И различал уже: "Благословен
Ты, Триединый, сделавший из стен
Моего дома стены его храма!".
Потом ещё: "Благой и долгий глад,
Питаемый великим свитком судеб,
Где чёрное и белое стоят
В порядке вечном, не меняя сути,
Ты видишь утолённым в этом блеске,
В котором, сын, я говорю с тобой,
Которым шлю благодаренье той,
Что охранила дух твой среди зверских
И праздных душ и понесла домой.
Ты мнишь, что твои мысли притекут,
И притекли уже, волнами моря,
В котором сам я тоже лишь волна,
Ко мне, как к брегу; что во мне живут
Они уже как чистая теория,
Как образы единого нам сна.
Ты правду мнишь: от мала до велика
Весь рай – это огромное зерцало,
Где будущее с прошлым слиты ликом,
И где концы известны от начала.
Но чтоб вода святая прибывала –
Вода, в которой я волна и рыба, –
Звучи во всю, ляг предо мной Адамом,
И чтобы было всё ребро открыто".
Слух оторвав от слов из серебра,
Я к золотому лику Беатриче
Прильнул очами, и она дала
Ещё перо – блюсти обычай птичий.
Я начал говорить; я говорил:
"В вас слиты воедино ум и чувство,
В вас свету мысли равен чувства пыл.
От солнца, что лучи на вас льёт густо,
От солнца, коим все вы горячи,
То равенство, о, равенство такое,
Что всякое сравнение молчит.
Но в человеках нет того покоя.
И по причине, вам одним открытой,
Разнятся в них суждение и воля.
И у меня дух не единый слиток.
Раскол во мне; едину с вами часть
Имею сердцем, ум же слаб сейчас.
И я молю тебя, живой топаз,
Вкраплённый в ожерелье херувимье,
Дай часть уму, открой своё мне имя".
"Зелёная ты отрасль моя,
Я корень твой; – так мне ответил светоч,
И продолжал, – кем названа семья,
И кто в чистилище живёт сто лет уж,
Мне сыном был, тебе же он был прадед.
Жила когда-то в старых городских
Стенах Флоренция, и Бадия звонила
Точнее точного; град собран был и тих.
Жил делом, а не смотром на параде.
Отцов дочерняя участь не страшила,
Зане заранее знали срок и меру
Замужества, приданого, и веру
В традиции имели. Та же вера
От запустения хранила домы,
И не давала в стан Сарданапала
Их превратить, презрев уют их комнат.
Над Монтемарио Уччеллатойо
Ещё не возносился, но зато и
Не угрожало ему так упасть.
Знатнейшие матроны не кичились:
С ненапомаженным лицом ходили.
И смерти на чужбине злая пасть
Не угрожала им; не стыли ложа,
Мужьями кинутые ради Франции.
И над младенчиком, что вот, скукожен,
Пузырь пускает, с материнской грацией
Склонялись, лепетали идиомы,
Что лишь родителям одним знакомы.
И пряли, рассуждая меж своими
О Фьезоле, о Трое и о Риме.
В таком вот собранном, как улей, граде,
Радеть о коем – значит о себе
Радеть; где лучший строй был людям даден,
Марией, позванной роженицей к себе,
Я вынут был на свет, и стали квиты
Мы с матерью: я тоже начал с крика.
И тут же, в древнем нашем Баптистерии,
Назван христианином Каччагвидой.
Мне братьями Моронто с Елисеем.
Жену я взял себе в долине По.
Отсюда и прозвание пошло,
Звучащее теперь как Алигьери.
Когда предпринял император Конрад
Поход в Святую землю, я был с ним,
И храбро послужил мечом своим,
Сражаясь с узурпатором законных
Владений наших. Там и век скончал.
И, доблестно прияв смерть от поганых,
Чьи души, словно рыбы на куканах,
Мрут без любви, я здесь обрёл причал".





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 03.11.2019 Сергей Наймушин
Свидетельство о публикации: izba-2019-2663898

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская













1