Миша


МИША

Май. Мягонький. Молодой. Душистый. Сквозной.Унизанный солнечным бисером. Весь - на живую нитку.
На влажном асфальте лодочки лепестков. Ни души. Суббота. Начало десятого. Шальной холодок прохватывает от поясницы, бежит по спине, к плечам, струнит, собирает. Славно!
Я закидываю в машину последний дачный баул и закрываю багажник. Пора ехать.
И тут появляется Миша.
Миша.
Я знаю его лет двадцать.
С гаком.
С первых моих студенческих дней. Бестолковых, щемящих, щенячьих каких-то... Чужих. Чутких. Промозглых.
Всё время лил дождь. Тёмный. Тяжёлый. Рокочущий дождь. И институт - запутанный, старый, с бесконечными тусклыми коридорами, вытянутыми больше вверх, нежели вширь - казался средоточием тоски, суеты и ненастья.
Нет, не в дожде было дело. В расчерченной намертво перспективе, простёртой на годы вперёд, развёрстанной в кварталы сухих дисциплин, спаянной, собранной в цепи, в схемы, в узлы. И в этих улочках, в этих слепых тупиках, в толчее перекуров, в буфетных очередях мельтешил Миша.
Почему он?
Возожно, память выуживала знакомое, неуловимое, прежде упущенное.
Тонколицый, белокурый, хрупкий, чуть взвинченный. Аккуратный до хруста. И восхитительно вольный. Нездешний во всём, и всюду свой парень. Казалось.
Казалось, вот он, домашний ангел, агнец - мамина радость. И он же - шалопай, баламут, тёртый калачик и ловкий проныра.
Его негромкий трескучий смешок выстреливал вдруг за спиной или выше по лестнице, на просторном крыльце или в гулком сортире.
Он возникал всюду. В трамвае, в магазине. Даже в моём дворе. Оказалось, и жили мы рядом. И учились в соседних школах.
Шли месяцы.
Годы.
Он получил диплом.
Женился.
У него родилась дочь.
Двадцать лет с гаком.
А там, глядищь, и тридцать.
И сорок, может быть.
Наши встречи нечасты. Непредсказуемы.
Непреднамерены.
Идёшь-идёшь и вдруг он - Миша.
Ну, здравствуй... Как ты, дружище?
Нет. Мы никогда не здороваемся.
Ведь мы - незнакомы.
Уж он-то точно не знает ни имени моего, ничего прочего. Я так думаю.
Вот и сейчас он проходит мимо. Я стою в сторонке, возле машины.
Ни кивка, ни взмаха. Только взгляды наши - пристальные, чуть насмешливые, чуть загадочные - сходятся, длятся, рождая подобия лёгкой улыбки.
Будто вот так, мимоходом, пихнули один другого плечом - живой, мол, ну и молодчина. Подмигнули и разошлись. Пустяк. Но отчего-то теплеет. И эта улыбка - едва уловимая, джокондова - уходит внутрь, ложится на сердце тихой игрой переменчивых солнечных бликов, переливами невесомых нот... То ли надеждой, то ли светлой печалью. Необъяснимо. Необъяснимо, как это вот утро. Каким-то касанием - не прикосновением даже - дуновением - тронет тончайшие нити - и струнами-то не назовёшь, так тонки - и они долго ещё не затихают - звенят, словно унизаны сотнями крохотных колокольчиков... Что за нити? Куда? Откуда?
А мы с ним, пожалуй, так и исчезнем. Может, и ляжем на одном кладбище - молча и по соседству. Мысль, прямо скажем, странноватая... Но вовсе и не скорбная. Скорее, наоборот... Утешает. Даже веселит. Забавно у нас с Мишей выходит - есть какая-то связь. Какой-то узелок. Не знаю. Не знаю, кем завязан, зачем. И ведь не лишний узелок. Не явный - неочевидный - но не лишний.
И уже в машине, уже на шоссе - не на трассе в восемь плотных полос - на шоссе, уходящем по ясным холмам далеко в сторону, поворотами, развилками, известными мне одному, где-то там - на разлёте лугов, набегающих снизу - от сверкающей речки, узкой, такой же узкой, как мост, укрывшийся в ивах, извилистой, извитой корнями и временем - там, опрокинвшись в солнце, от самой вершины, осаживая всё нарастающий разгон педалью тормоза - я вдруг вспоминаю, где видел Мишу прежде...
Фотография была давней. Не чёрно-белой, а серовато-коричневой. Теперь таких уже не делают. Настоящая сепия - чёткая, благородная, чистая сепия. В коричневой деревянной рамочке. Под стеклом.
Она стояла на этажерке. Высоко. На самом верху. Поначалу приходилось вставать на стул, чтобы разглядеть её.
Миша был в шинели. С портупеей. В петлицах - пушечки. На погонах - звёздочки. Капитан.
Он пропал в сорок седьмом. В Потсдаме. Не на войне. По навету. Пришли и забрали.
Я родился через двадцать лет. В другой жизни, в другом времени. Слишком поздно, чтобы знать, слишком рано, чтобы расспрашивать.
Знал, что он Миша. Чувствовал, что он здесь.
Я жил в этой комнате. Летом. Иногда осенью. Случалось - зимой. Или, как сегодня - на майские.
Спал. Читал книжки. Слушал радио. Грыз яблоки. Рос. Зрел. Матерел.
В доме были и другие портреты. Побольше. Посолиднее. Их я отчасти побаивался. Хотелось ускользнуть поскорее. Особенно в сумерках. Особенно от троюродного деда. Уж больно строг. Да ещё и зубной врач. О нём говорили больше. Называли ласково дядей Шурой. Или почтительно - Александром Георгиевичем. Образ его, запечатлённый не без пафоса, с неким нарочитым подтекстом, вполне соответствовал семейным легендам, а, может, и мифам, кочующим из уст в уста - дескать, не просто был стоматолог - всему Художественному зубы чинил, со Станиславским приятельствовал, умница, эрудит, эстет. И вкус имел, и характер, и кругозор, и имя, и дарования, и сердце чистое.
Прекрасен и строг был этот неведомый дядя Шура.
И если бы тогда, давным-давно, я мог бы по-детски - наивно - сравнить свои ощущения в других категориях... Не сейчас, по прошествии многих лет неисповедимой и дивной дороги терзаний, крушений и поисков, от неверия к якобы вере - вере от ума, вере искусственной, синтезированной из постулатов, формул, доводов, компромиссов, привитой самому себе, вживлённой, словно контрольный чип, а по сути мёртвой - и от неё к живой, рождённой на изломе сердца и воссиявшей в кромешной тьме, снизойдя, исцелив, охраняя и пестуя...
Так вот, если бы тогда - давным-давно - я мог бы сравнить свои ощущения... Дядя Шура казался бы иконой, олицетворявшей недоступное совершенство и холодную строгость абсолюта. От него веяло величием, внушавшим тревогу и трепет...
А Миша... Миша был бы ангелом. Ангелом-хранителем. Он рядом - и на душе покой.
Тогда я не докучал старшим больными вопросами. А теперь и спросить не у кого.
И вдруг сейчас с какой-то непостижимой ясностью почувствовал насколько всегдашнее молчаливое Мишино присутствие необходимо. Какими бы ни были обстоятельства, дистанции, скорости - где-то эти параллели пересекаются, сходятся, соединяя необъяснимым пока родством тысячи жизней, запутанных, разбросанных во временах и пространствах...
Подобно тому, как этот безымянный мост, стянувший к себе все окрестные пути, соединяет и берега, и небеса, и воды.
Не пройдёт и четверти часа, я войду в солнечный майский дом и увижу Мишу.
- Ну, здравствуй... Как ты?
Когда-то же это должно быть сказано. В первый раз...






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 03.11.2019 Фёдор Михальков
Свидетельство о публикации: izba-2019-2663537

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ













1