Книга "Голубая перепись лет". Отрывок



Часть 6. Свидание

Венедикт передал встретившему его офицеру документы на свидание и теперь, в ожидании дальнейших распоряжений, сидел на небольшом жёстком диванчике в вестибюле приёмного отсека. На стене прямо перед ним висело маленькое овальное зеркальце. Размышляя о том, как следует держаться на свидании с Младой, наш герой встал, подошёл к зеркалу и, внимательно оглядев себя, поправил волосы, немного сбившиеся на висках.
«О, Господи, что я делаю!» - он отшатнулся от зеркала и вернулся на диван. В это время открылась дверь и тот же офицер, оглядев Венедикта, сказал:
- Аристов Венедикт Сифович, пройдёмте.
Веня грузно поднялся, выдохнул, задержал на несколько секунд дыхание, умиряя по методу Бутейко колыхнувшееся в груди волнение, и последовал за своим провожатым.

Изощрённая фантазия художника не раз заставляла Венедикта проживать предстоящее свидание. Его ум детально моделировал то, что должно было предшествовать долгожданной встрече. Вот он идёт по длинному полутёмному коридору. Шаги гулко раздаются в абсолютной тишине сырого кирпичного каземата. Вот он входит в залитую светом рамп комнату с огромной стеклянной стеной, за которой… А дальше его фантазия давала сбой, всё начинало плавиться в свете рамп и какого-то неестественно рыжего утреннего солнца. Венедикту ни разу не удалось представить бледное лицо Млады. То, что лицо любимой девушки должно быть бледно и наверняка любимая будет смотреть на него большими голубыми глазами - это он знал заранее, бережно храня воспоминания четырёхлетней давности.
Однако офицер повёл Венедикта не глухими подклетами и подземельями, но через непонятно откуда взявшуюся в тюрьме цветущую оранжерею. Ступая по узкой асфальтированной дорожке вослед провожатому, наш герой успевал трогать руками сочные листья каких-то вечнозелёных растений. На время он даже забыл о цели движения и наивно спросил сопровождающего офицера:
- Вы меня что, в рай ведёте?
Тот хмыкнул и бросил через спину:
- Рай отсюда далековато будет, пожалуй. А нам в радость. Новое начальство – новый тюремный ассортимент!
«По уставу караульной службы, - подумал Венедикт, - ему со мной трепаться наверняка не положено. Выходит, живое начало сильней тюремного устава – чудо!»
Из галереи они перешли в служебное помещение, где два дежурных сержанта ещё раз проверили все документы. Венедикту показалось странным, что сержанты проверяют офицера. Заметив его удивление, провожатый сказал:
- Не удивляйтесь, это другая служба.
Затем он отдал честь и вышел в дверь, не ведущую к оранжерее. «Ага, - подумал Венедикт, - оранжерея – это, стало быть, тюремная показуха».
Один из сержантов встал подле Венедикта, другой принялся заполнять лист с двадцатью не меньше каких-то пунктов и особых отметок.
«Ну вот, - вздохнул Венедикт, стараясь отвлечь собственное сердце от смущения перед скорым свиданием с Младой, - из рая прямиком в ад. Что ж, любопытно».
- Гражданин Аристов Венедикт Сифович, пройдёмте.
Ещё одно пройдёмте… «Иди, милок, князь тьмы ждёт тебя!» - дурацкая мысль змейкой скользнула где-то совсем рядом. Веня почувствовал, как по всему его телу начинает бродить болезненное отторжение сгущающейся липкой и удушливой несвободы. Ему захотелось кричать. Он уже раскрыл рот, чтобы на громком выдохе ослабить внутреннее напряжение, как вдруг ум, подобно гепарду, в стремительном прыжке вцепился ему в лицо, сжал непослушные челюсти и предотвратил едва не свершившуюся нелепицу. Венедикт пошатнулся. Резкая боль в сердце и сознание того, что в угоду лукавой змейке он чуть не натворил страшных глупостей, заставили его очнуться от чувственного наваждения и взять себя в руки. Слава богу, это произошло втайне от сопровождающего сержанта и ровно по ходу движения.
Вскоре они вошли в комнату, оборудованную для свиданий. Впрочем, собственно оборудования, как такового, не было, если не считать широкого стола и двух стульев, стоящих по сторонам для участников свидания. Комната была пуста. В дальнем от входа углу за крохотной, высотой в пояс перегородкой располагалось место для сопровождающего. В его обязанности входил контроль за соблюдением режима свидания. В помещении была ещё одна дверь, из которой, видимо, и должна была появиться Млада.
Наш герой присел на один из стульев, а его провожатый отошёл в угол комнаты за перегородку. Венедикт нашёл в себе силы успокоиться ровно настолько, чтобы не наделать глупостей и не сорвать предстоящее и с таким трудом организованное действие.
Наконец со стороны второй двери послышался звук шагов, и через несколько секунд в комнату вошла… Млада. Её сопровождала высокая и стройная женщина, дежурный надзиратель. Млада встала на полпути между дверью и столом и, опустив голову, сомкнула на груди руки.
- Летова, садитесь вот сюда, - сказала надзирательница, указывая на стул, одновременно метнув взгляд в сторону Венедикта.
Млада всё так же, не поднимая головы и не отслоняя рук от груди, легче пёрышка присела напротив своего будущего (о, ужас!) собеседника.
- По постановлению начальника колонии время вашего свидания – два часа. Во время свидания не разрешается самостоятельно вставать с места, касаться каким-либо образом друг друга, повышать голос и непристойно выражаться. При желании досрочно прекратить свидание следует поднять руку. Приступайте.
Надзирательница завершила уставное напутствие, бросила на Венедикта ещё один взгляд, полный воинственного снисхождения, лихо развернулась, будто на каблуках, и вышла из комнаты.
Наступила тишина. Венедикт и Млада неподвижно сидели друг перед другом, как омытые мёртвой водой. Никто не решался первым начать разговор. Веня, не поднимая головы, украдкой посматривал перед собой и видел не печальную девушку, одетую в простенькую арестантскую одежду, но ту задумчивую независимую Младу, волей случая впорхнувшую четыре года назад в его московское жилище Годы тюрьмы, казалось, ничто не изменили в тихом и аккуратном образе изящной провинциалки. Хотя нет. Посередь лба засеребрилась небольшая курчавая прядь. Она разительно бросалась в глаза на фоне её грандиозных каштановых волос, аккуратно прибранных под номерной чепец. Венедикт помнил эти волосы свободными, спадавшими на острые девичьи плечи плотным каштановым занавесом! Сейчас же могло показаться, что перед ним сидит не Млада, но молоденькая сельская учительница. Она только что проверила ворох ученических тетрадей и теперь отдыхает, набирается сил, чтобы приступить к разбору сочинений следующего класса, погрузиться в очередной омут ученических откровений и откровенных глупостей.
- Млада, здравствуйте, - тихо сказал Венедикт, - простите меня за мой неожиданный приезд. Но я не мог не приехать. Я больше не могу вас не видеть…
Наступила неловкая пауза. Млада сидела точно так же, опустив голову и скрестив руки на груди. По всему казалось, что говорить она или не может, или не собирается.
Венедикт, видя её болезненную внутреннюю закрепощенность, вдруг ощутил главное - меру своей мужской ответственности за это хрупкое и подавленное существо. Он внутренне успокоился и с холодной расчётливой ясностью повёл разговор.
- Я прошу вас выслушать меня. Я буду говорить наверняка сбивчиво и путанно, но, повторяю, выслушайте меня! Я воспринимаю всё то, что с нами случилось – он набрал в лёгкие воздух – как подарок судьбы.
Венедикт заметил, что при слове «подарок» на лице Млады дрогнули её красивые извилистые брови.
- Вы удивлены? Да-да, именно как подарок, - повторил он, - мудрый и щедрый подарок. Я сейчас говорю только о себе. И, быть может, немножечко о вас…
Он спутался, понимая, что обогнал в словах самого себя. Однако набрался сил, переступил разводы расплескавшейся речи и продолжил:
- Не гневайтесь и не думайте, ради бога, что я приехал посмеяться над вами, говоря о каких-то подарках. Мы с вами хлебнули по горлышко этого тюремного безумия. И что тут говорить - не дай бог получить от судьбы подобный подарочек. Но я благословляю день, когда ваша команда ворвалась в моё жилище. Быть может, это нехорошо, но за четыре года, прошедшие после суда, мне ни разу не захотелось узнать о судьбе ваших «боевых» товарищей. Что мне до них! Они безразличны мне точно также, как был безразличен им я. И хватит об этом.
Все эти четыре года я думал только о вас. Думы о вас спасали меня, когда наш этап доставили в колонию и распределили, у меня начались неприятности. Я ведь долгое время не понимал, что оказался в пространстве собственного бесправия. Я не горделивый человек, но тут превратиться в шныря и вымаливать себе подачки на жизнь я не смог да и не попытался смочь. Меня ломали. Вы, Млада, знаете, что это такое. Не сломали, но повредили сильно. Только в конце второго года я немного очухался и перестал умирать. И тут со мной случилась другая оказия. Не в силах существовать по-волчьи, я замкнулся. Я превратился в окаменевшую глину, которую можно расколоть, раскрошить, но невозможно перелепить. Когда из тюбика нельзя ничего выдавить, к нему теряют интерес и выбрасывают в ведро. Точно так произошло и со мной. Ко мне и братва и вертухаи (при слове «вертухаи» охранник в углу беспокойно заворочался) потеряли интерес и оставили в покое. Так я прожил ещё год, пока мой друг Юра не вытащил меня на свободу и спас меня, потому что сухая глина – штука не вечная.
Венедикт говорил, не поднимая головы, неотрывно глядя в пол. Ему казалось, что только так он способен выразить главное. То главное, что невозможно ни написать в письме ни сказать глаза в глаза.
Помолчав с минуту, наш герой поднял голову. Прямо перед ним на тоненькой распрямившейся шее, раскачивалось из стороны в сторону открытое спокойное лицо Млады. Столь неожиданная перемена в настроении девушки смутила Венедикта. Но странное дело, смущение быстро растаяло, как лужа в лучах солнца, и на место гнетущего душевного волнения вернулось спокойное расположение духа.
Венедикт смотрел на девушку, позабыв заготовленные мысли и слова. Лицо Млады, сохранившее милую подростковую округлость, походило, однако, не на солнце, вытапливающее из него эмоциональные хвори, но на бледную полуночную хозяйку неба. Сама Луна сидела перед ним с прямой спиной, расправив острые исхудавшие плечи. Её огромные голубые глаза спокойно смотрели перед собой и казались очень близкими, словно между собеседниками не было разделяющего служебного стола. Он вдруг почувствовал, что взгляд Млады лёгким тёплым касанием скользит по его лицу, несмотря на строжайшее распоряжение тюремного начальства: «Не прикасаться друг к другу!». Не сдерживаясь, Венедикт широко улыбнулся.
Его сердце наполнилось благодарностью к здешним колониальным порядкам за возможность видеть Младу не через стеклянную преграду, а непосредственно «вживую» перед собой. Как же хорошо, когда не надо орать в телефон в метре от абонента, чтобы перекричать таких же, как ты, сидящих рядом несчастных людей, у которых нет возможности обнять любимого человека, и оттого они излишне возбуждены встречей. Но более всего Венедикт радовался, как дитя, возможности вдыхать запах любимого человека и изъясняться полушёпотом. Ведь узнать о человеке по интонации его голоса порой можно не меньше, чем из смыла сказанных им слов.
Неожиданно заговорила Млада:
- Когда я получила извещение о встрече, я стала бояться вашего приезда, - она говорила тихо, но в сухой тишине комнаты звук её голоса был также хорошо слышен, как шёпот греческих комедиантов в сферической геметрии древнего афинского театра, - если бы не моя подруга Полина, я бы наверняка отказалась от свидания. Поймите правильно, Венедикт, я не хотела вас видеть не потому, что вы… Ну, в общем,..
Полина опустила глаза.
- Если честно, все эти долгие четыре года я… я думала о вас. Я убеждала себя, что между нами не может ничего быть. Я не ровня вам, Венедикт. Я не понимаю, как должна себя с вами вести, и оттого я боюсь вас, хотя знаю, что вы добрый и благородный человек. Ваш приезд волнует и мучает меня.
Стало заметно, что слёзы вот-вот польются по щекам Млады. Венедикт поспешил как-то отвлечь ситуацию:
- Полина, вы не представляете! У меня всё сложилось точно также! Мой друг Юрка, тот самый. что добился год назад моего УДО, когда я рассказал ему про ваш ответ, заорал, будто его режут: «Какой же ты (то есть я) дурак, она же тебя любит!». Тотчас сгрёб меня в охапку и повёз на свидание к вам.
Венедикту хотелось рассказом про забавное участие друзей в деле свидания немного развеселить Младу, но вышло по-другому. Млада вспыхнула, сжала вместе ладошки и нахмурила свои дивные лучистые брови. От девушки-Луны остались только очертания рельефа.
- Я никому не подавала в письме повода говорить так.
Венедикт растерянно поглядел на Младу. Он явно не ожидал столь негативной реакции на свои слова и даже немножко испугался, будто выдал страшную тайну. Однако девушка как ни старалась придать голосу строгость и независимость, ничего у неё не получилось. На последнем слове «так» голосок её и вовсе сорвался, и покатился, как камешек с горы, оставляя за собой дымчатый причудливый след.
Это заметил Венедикт, внутренне успокоился и решил, что настало самое подходящее время для того, чтобы сказать Младе то главное, о чём он не смел выговориться в письме. «Вот она, интонация!» - подумал наш герой перед тем, как продолжить разговор.
Он наполнил лёгкие воздухом и приготовился произнести речь о том, что его охватывает огромная радость при одной мысли о возможности видеть, говорить, служить любимой девушке… Но произнёс лишь, глотая слова:
- М-милая уважаемая Млада, я… я прошу вас быть моей женой…

Растерянный тем, что он выразился как-то не так – не деликатно, кратко, оттого слишком внезапно – Венедикт потупил глаза и не запечатлел первую реакцию Млады на своё неожиданное предложение. А случилось вот что.
Услышав нечто для себя невероятное, девушка изменилась в лице. Остывшее и отвыкшее за четыре долгих года тюрьмы от каких-либо потрясений, её чуткое девичье сердечко заметалось в груди, намереваясь, как шаровая молния, прожечь грудную клетку и выскочить на волю. Если бы это случилось, тонкая нить свидания была бы оборвана, и хамоватая тюремная расторопность тотчас увлекла бы Младу, как животное, в отведённое ей стойло.
Слава богу, этого не случилось!
Приставленный к свиданию охранник мирно дремал в углу, прочих в комнате не было. И только автору посчастливилось увидеть, как сквозь тоскливую немоту тюремного каземата пробился острый, как игла, пламенеющий лучик солнца.
Луч пронзил сердечное смущение бедной девы. Пронзил легко, будто перед ним была не «стойкая оловянная солдатка», испытавшая на себе нескончаемую череду унижений, но обыкновенный, наполненный гелием, воздушный шарик!
Веселясь и при этом не забывая безжалостно попалять девичьи страхи, комплексы и накопившуюся за годы отсидки звериную настороженность к любым проявлениям окружающего мира, луч пробудил Младу, «очнул» её от тюремной опаски. Вслед за лучом душа девушки стала оживать и с нескрываемым любопытством подниматься «на поверхность» происходящих событий.
Обнаружив на своём пути сплошной многометровый слой льда, душа, как тысячетонный ледокол, скрипя и фыркая гнётом ломающихся льдин, пробила спасительную брешь и принялась разворачиваться, отступая от ледяного фарватера, назначенного ей на долгие годы. Отвоёвывая градус за градусом у тюремного компАса-чужака, ледокол взял курс на дальний знакомый бережок, где он и его милая капитанша Млада когда-то стояли на рейде и были счастливы…

Да, всё, случившееся с Младой в первые мгновения после свадебного предложения Венедикта, произошло именно так. Девичье личико, подобно зеркалу, последовательно отразило этапы очистительной метаморфозы. И то обстоятельство, что автор оказался единственным свидетелем океанического(!) мужества хрупкой молоденькой арестантки, побудило его к столь подробному рассказу о случившемся.

Венедикт поднял голову и, едва шевеля пересохшими губами, спросил:
- Вы согласны, Млада?
И тут (наконец!) Млада Летова разревелась. Она уронила голову на стол, обхватила руками тюремную шапочку и, забыв обо всём на свете, долго и сладостно ревела (при этом тайно улыбаясь и целуя казённую столешницу).
Охранник, явно обеспокоенный поведением арестантки, заворочался в углу и уже готовился сделать звонок о прекращении свидания, но Венедикт умоляюще поглядел на него и сказал:
- Прошу вас! Она сейчас успокоится.
Молоденький сержант застыл с телефонной трубкой в руках, выжидательно поглядывая то на Младу, то на Венедикта. Он понимал, ничего противоправного не происходит. Ну, не сдержала девушка эмоции, ну и что? Тем более сейчас его отделение охраны тренирует строевой шаг на тюремном плацу. И он должен явиться на плац тотчас по окончании свидания. Всё это, вместе взятое, наполнило сердце охранника человеколюбием, он улыбнулся и не стал сообщать надзирательнице о неадекватном поведении арестантки.

- Простите меня! Простите меня, пожалуйста! – растерянно повторяла Млада, приподнимая голову и вытирая слёзы.
Продолжая улыбаться помимо своей воли, девушка выпрямилась и хрупким, как она сама, голоском произнесла:
- Я… я согласна.

Ответив Венедикту согласием, она нагнула прелестную головку и застыла в ожидании чего-то очень страшного и одновременно прекрасного, но совершенно невозможного.
По правде сказать, Млада давно «заочно» любила Венедикта. Любила тайно, до внутренней судороги в плечах. Всю доброту души, всё светлое разумение чистого наивного сердца, Млада вложила в это тайное чувство любви.
Однако всякий раз, когда она ненадолго, как скупой рыцарь, приоткрывала заветный сердечный сундучок, чтобы полюбоваться любовным бременем, внутренний страх понуждал её тотчас захлопывать крышку. Не дай бог, чтобы кто-то из тюремного окружения увидел содержимое кладовой и навёл порчу на её единственное в жизни сокровище.

- Млада!.. - Венедикт, как мальчишка, не думающий о последствиях своего озорного поступка, вскочил с места, обежал стол, сгрёб девушку в объятья и стал восторженно целовать её лоб, щёки, ладони…
Сержант не раздумывая нажал тревожную кнопку. Через пару секунд в комнату свиданий вбежали два бойца с ближайшего поста охраны. Ещё через несколько секунд в дверях показалась запыхавшаяся от бега надзирательница.
Женщина в форме бросилась к Венедикту. Тот, не расцепляя рук, продолжал тискать Младу в объятьях и непрерывно целовать. Вдруг надзирательница увидела, что охранники остановились и смотрят на влюблённых самым, что ни на есть неуставным образом. Эта тюремная самодеятельность смутила женщину. Поведение молодых мужчин пробудило в ней чувство обязательного женского преимущества (совершенно неуместного при исполнении служебных обязанностей). Не смея двинуться вперёд, она застыла в дверях и, поборов смущение, роскошно улыбнулась.


Венедикт передал встретившему его офицеру документы на свидание и теперь сидел на небольшом жёстком диванчике в вестибюле приёмного отсека, ожидая дальнейших распоряжений. Напротив него на стене висело маленькое овальное зеркальце. Размышляя, как ему держаться на свидании с Младой, Венедикт встал, подошёл к зеркалу и, внимательно оглядев себя, поправил волосы, немного сбившиеся на висках. «О, Господи, что я делаю!» - он отшатнулся от зеркала и вернулся на диван.
В это время открылась дверь и тот же офицер, которому Венедикт передал документы, с порога сказал:
- Аристов Венедикт Сифович, пройдёмте.
Веня грузно поднялся, выдохнул, задержал на несколько секунд дыхание, умиряя по методу Бутейко всколыхнувшееся в груди волнение, и последовал за своим провожатым.
Его глубокая и изощрённая фантазия не раз заставляла Венедикта проживать ситуации, непосредственно предшествующие свиданию. Вот он идёт по длинному полутёмному коридору. Шаги гулко раздаются в абсолютной тишине сырого обшарпанного полуподвала. И вот он и его конвоир входят наконец в ярко освещённое пространство с огромной стеклянной стеной, за которой… Дальше почему-то его фантазия давала сбой, всё начинало плавиться в свете рамп и утреннего солнца. Он так ни разу и не представил себе бледное лицо Млады. Но то, что оно было бледно и смотрело на него, вернее, должно было смотреть большими голубыми глазами, это он как бы знал заранее, совсем заранее, ещё до отъезда из Москвы во Владимир.
Теперь же, оглядывая происходящее с ним, Венедикт в который раз убеждался в том, что его даже самые лучшие фантазии почему-то сбываются наоборот. Но он ценил свои фантастические прогулки, ведь отрицательный результат – то же результат. А потому заведомо исключая из рассмотрения предложенные фантазией варианты, он мог более точно моделировать предстоящее.
Действительно, на этот раз всё происходило с точностью до наоборот. Офицер повёл Венедикта через непонятно откуда взявшуюся в тюрьме цветущую оранжерею. По ходу движения наш герой успевал трогать руками сочные листья каких-то вечнозелёных растений. На время он даже забыл о цели движения и наивно спросил сопровождающего офицера:
- Вы меня что, в рай ведёте?
Тот хмыкнул и бросил через спину:
- Рай отсюда далековато будет, пожалуй. А нам в радость. Новое начальство – новый тюремный ассортимент!
«По уставу караульной службы, - подумал Венедикт, - ему трепаться со мной наверняка не положено. Выходит, живое начало сильней тюремного устава – чудо!»
Галерея закончилась служебным помещением, где два дежуривших сержанта ещё раз проверили все документы. Венедикт удивился: ему показалось странным, что сержанты проверяют офицера. Заметив в его глазах немой вопрос, провожатый сказал:
- Не удивляйтесь, это другая служба.
Затем он отдал честь и направился обратно к оранжерее. Один из сержантов предложил Венедикту присесть и немного подождать, а сам облокотился на наклонный прилавок типа кафедры в лекционной аудитории и принялся заполнять лист с двадцатью не меньше каких-то пунктов и особых отметок. Его товарищ остался стоять, загораживая собой проход в следующее помещение.
«Кажется я снова в тюрьме, вернее, в притворе тюремных казематов, - соображал Венедикт, стараясь обзором окружающих его «новшеств» отвлечь собственное сердце от смущения перед скорым свиданием с Младой, - из рая прямиком в ад, минуя пространство грехопадения. Что ж, любопытно».
- Гражданин Аристов Венедикт Сифович, пройдёмте.
«Так, ещё одно пройдёмте. Этак я и до самого князя тьмы доберусь!» - странная мысль лукавой змейкой мелькнула в его голове. Он почувствовал, как во всём его теле возникает биологическое отторжение сгущающегося пространства реальной и липкой несвободы. Ему вдруг захотелось кричать. Он уже раскрыл рот и приготовился на громком выдохе ослабить внутреннее напряжение в теле, как вдруг его ум, подобно гепарду, в стремительном прыжке успел вцепиться Венедикту в лицо, сжать его непослушные челюсти и предотвратить назревающую нелепицу. От резкой боли и смущения Венедикт моментально пришёл в себя и попытался взять себя в руки. Его внутренняя метаморфоза разворачивалась тайно для сопровождавшего сержанта и ровно по ходу движения, не позволяя ни внутренним ощущениям, ни славным аналитическим способностям хоть как-то контролировать происходящее.
После двух поворотов и переходов из помещения в помещение, они, наконец, пришли в комнату, оборудованную для свиданий. Впрочем, собственно оборудования, как такового, в комнате не было, если не считать широкого стола и двух стульев по сторонам для участников свидания. В дальнем углу за крохотной, высотой в пояс перегородкой располагалось место для сопровождающего идущего на свидание посетителя. Видимо, в его обязанности входил контроль за соблюдением режима свидания.
Когда сержант с Венедиктом вошли, в комнате ещё никого не было. Наш герой нашёл в себе силы успокоиться ровно настолько, чтобы не наделать глупостей и не сорвать предстоящее и с таким трудом организованное действие. Он присел за стол на один из стульев, а его провожатый отошёл в угол комнаты за перегородку.
Наконец со стороны второй двери в комнату послышался звук шагов, и через несколько секунд в комнату вошла… Млада. Её сопровождала высокая и стройная женщина, дежурный надзиратель. Млада встала на полпути между дверью и столом и, опустив голову, сомкнула на груди руки.
- Летова, садитесь вот сюда, - сказала надзирательница, брызнув глазом в сторону Венедикта.
Млада всё так же, не поднимая голову и не отслоняя рук от груди, легче пёрышка опустилась на стул напротив своего будущего (о, ужас!) собеседника.
- По постановлению начальника колонии время вашего свидания – два часа. Во время свидания не разрешается самостоятельно вставать с места, касаться каким-либо образом друг друга, повышать голос и непристойно выражаться. При желании досрочно прекратить свидание следует поднять руку. Приступайте.
Надзирательница завершила уставное напутствие, бросила ещё один взгляд на Венедикта, полный воинственного снисхождения, развернулась, будто на каблуках, и вышла из комнаты.
Наступила тишина. Как омытые мёртвой водой, сидели друг перед другом Венедикт и Млада. Никто из них не решался первым начать разговор. Венедикт, не поднимая головы, украдкой смотрел перед собой, но видел не печальную девушку, одетую в простенькую арестантскую одежду, а всё ту же задумчивую, весьма стильно раскрашенную Младу, которая волей случая впорхнула в его жилище. Три с половиной года тюрьмы, казалось ему, ничто не изменили в тихом и аккуратном образе изящной провинциалки. Хотя нет. Посередь лба засеребрилась небольшая курчавая прядь. Она разительно бросалась в глаза на общем великолепии её грандиозных каштановых волос, аккуратно прибранных под номерной чепец. Венедикт помнил эти волосы свободными, плотным каштановым занавесом укрывавшими острые девичьи плечи! Сейчас же могло показаться, что за столом сидит не Млада, хозяйка роскошной шевелюры, но молоденькая сельская уставшая от дел учительница. Она только что проверила ворох ученических тетрадей и теперь отдыхает, набирается сил, чтобы приступить к разбору сочинений следующего класса, погрузиться в очередной омут ученических откровений и откровенных глупостей.
- Млада, здравствуй, - тихо сказал Венедикт, - прости меня, что я приехал. Но я не мог не приехать. Я больше не могу тебя не видеть…
Наступила молчаливая пауза. Млада сидела точно так же, опустив голову и скрестив руки на груди. И тут произошло нечто замечательное. Венедикт ощутил свою мужскую ответственность за это милое, хрупкое и подавленное существо, внутренне успокоился и с холодной расчётливой ясностью повёл разговор.
- Я прошу тебя выслушать меня. Я наверняка буду говорить сбивчиво и путанно, но, повторяю, выслушай меня! То, что тогда со всеми нами случилось, я воспринимаю – он набрал в лёгкие воздух – как подарок судьбы.
Венедикт заметил, что при слове «подарок» на лице Млады дрогнули её красивые извилистые брови.
- Как подарок, - повторил он, - мудрый и щедрый подарок. Я сейчас говорю только о себе и тебе. И только…
Он немного спутался, обогнав в словах самого себя. Однако набрался сил, заступил за разводы расплескавшейся речи и продолжил:
- Не гневайся на меня и не думай, ради бога, что я приехал посмеяться над тобой, говоря о каких-то подарках. И я, и прежде всего ты хлебнули по горлышко этого тюремного безумия. И не дай бог каждому получить от судьбы подобный подарочек. Но я благословляю день, когда (зачем, почему – не важно!) ваша лихая команда ворвалась в моё жилище. За четыре года, прошедшие после суда, у меня ни разу не возникло желание разузнать о судьбе твоих «боевых» товарищей. Что мне до них! Они мне безразличны точно также, как был безразличен им я. И хватит об этом. Я хочу сказать, что все эти четыре года я думал только о тебе. Почти сразу после того, как наш этап доставили в колонию и распределили, у меня начались неприятности. Я долгое время не понимал, что оказался в пространстве собственного бесправия. Прежде я вполне сносно смирялся перед Богом, отчётливо понимая, что одно лишь – видеть Образ Божий – это великое счастье, которое даётся человеку за его смирение и отвагу к духовной брани. Но тут превратиться в шныря и шестерить, вымаливая себе подачки на жизнь, я не смог да и не попытался смочь. Меня ломали. Ты знаешь, что это такое. Не сломали, но повредили сильно. Только в конце второго года я немного очухался и перестал умирать. Но со мной случилась другая оказия. Не в силах существовать по-волчьи, шестеря перед смотрящим и подъедая слабых, я замкнулся. Я превратился в окаменевшую глину, которую можно расколоть, раскрошить, но невозможно перелепить. Когда из тюбика невозможно ничего выдавить, к нему теряют интерес и выбрасывают в ведро. Точно так произошло и со мной. Ко мне и братва и вертухаи (при слове «вертухаи» охранник, сидевший в углу беспокойно заворочался, но смолчал) потеряли интерес и оставили в покое. Так я прожил ещё год, пока мой друг Юра не вытащил меня на свободу. И тем, быть может, спас меня, потому что сухая глина – штука не вечная.
Венедикт говорил, не поднимая головы, неотрывно глядя в пол. Ему казалось, что только так он может сказать Младе главное. То главное, что невозможно ни написать в письме ни высказать глаза в глаза.
Наконец Венедикт очнулся от речевого наваждения и поднял голову. Прямо перед ним на тоненькой шее «висело» и едва раскачивалось из стороны в сторону открытое спокойное лицо Млады. Столь неожиданная перемена в настроении девушки смутила Венедикта. Но странное дело, вскоре его смущение растаяло, как лужа в лучах солнца, и на место гнетущего душевного волнения пришло спокойное расположение духа.
Он зачарованно смотрел на девушку, позабыв заготовленные мысли и слова. Лицо Млады, сохранившее милую подростковую округлость, походило, однако, не на солнце, а на бледную полуночную хозяйку неба. Сама Луна сидела перед ним с прямой спиной, расправив острые исхудавшие плечи. Её огромные голубые глаза внимательно смотрели вперёд. Они показались Венедикту очень близкими, словно между собеседниками не было разделяющего их служебного стола. Он почувствовал, что взгляд Млады лёгким тёплым касанием скользит по его лицу, несмотря на строжайшее распоряжение тюремного начальства: «Не прикасаться друг к другу!». Не сдерживая себя, Венедикт широко улыбнулся.
Его сердце даже наполнилось благодарностью к здешним колониальным порядкам за возможность видеть Младу не через стеклянную преграду, а непосредственно «вживую» перед собой. Как же хорошо, когда не надо орать в телефон в метре от абонента, чтобы перекричать таких же, как ты, сидящих рядом несчастных людей, у которых нет возможности обнять любимого человека и оттого излишне возбуждённых встречей. Но более всего Венедикт радовался, как дитя, возможности вдыхать запах любимого человека и изъясняться полушёпотом. Ведь узнать о человеке по интонации его голоса порой можно не меньше, чем из смыла сказанных им слов.
- Когда я получила извещение о встрече, я стала бояться вашего приезда, - Млада говорила тихо, но в сухой тишине комнаты звук её голоса был также хорошо слышен, как шёпот греческих комедиантов в полусфере древнего афинского театра, - если бы не моя подруга Полина, я, наверное, отказалась бы от свидания. Поймите правильно, Венедикт, я не хотела вас видеть не потому, что вы… Ну, в общем,..
Полина опустила глаза.
- Если честно, все эти долгие четыре года я… я думала о вас. Я убеждала себя, что между нами не может ничего быть. Я не ровня вам, Венедикт. Я не понимаю, как должна себя с вами вести, и оттого я боюсь вас, хотя знаю, что вы добрый и благородный человек. Ваш приезд волнует и мучает меня.
Стало заметно, что слёзы вот-вот польются по щекам Млады. Венедикт поспешил как-то отвлечь ситуацию от поспешных умозаключений.
- Полина, вы не представляете! У меня всё сложилось точно также, как у вас. Мой друг Юрка, это он добился год назад моего УДО, когда я рассказал ему про ваш ответ, он заорал на меня: «Какой же ты (то есть я) дурак, она же тебя любит!», сгрёб меня в охапку и повёз на свидание к вам.
Млада вспыхнула, сжала вместе ладошки и нахмурила свои дивные лучистые брови. От девушки-Луны остались только общие очертания рельефа.
- Я не подавала в письме повода говорить так.
Но как она ни старалась придать своему голосу строгость и независимость, ничего не получилось. На последнем слове «так» голосок её вовсе сорвался и покатился, как камешек с горы, оставляя за собой пыльный причудливый след.
Это заметил Венедикт и решил, что настало самое подходящее время для того, чтобы сказать Младе то главное, о чём он не смел выговориться в письме. «Вот она, интонация!» - подумал наш герой перед тем, как продолжить разговор. Он наполнил лёгкие воздухом и приготовился выразить словесно огромную сердечную радость, которая охватывает его при одной мысли о возможности видеть, говорить, служить девушке, которую он искренне полюбил… Но из всего задуманного сказать, неким суховатым концентратом речевая функция Венедикта выдавила лишь:
- М-милая уважаемая Млада, я… я прошу вас быть моей женой…
В растерянности от того, что он выразился как-то не так – не деликатно, кратко, оттого слишком внезапно – Венедикт потупил глаза и лишил себя возможности запечатлеть первую реакцию Млады на его столь неожиданное предложение. А случилось вот что.
Услышав нечто для себя невероятное, девушка изменилась в лице. Не в силах побороть внезапный всплеск чувств, метнувшийся из её чувствительного сердца, она уже готовилась закричать. Остывшее и отвыкшее за четыре долгих года тюрьмы от каких-либо потрясений, её чуткое девичье сердечко заметалось в груди, намереваясь, как шаровая молния, прожечь грудную клетку и выскочить на волю. Если бы это случилось, тонкая нить свидания была бы оборвана, и хамоватая тюремная расторопность тотчас увлекла бы Младу, как животное, в отведённое ей стойло.
Но этого не случилось!
Приставленный к свиданию охранник мирно дремал в углу, никого прочих в комнате не было. И только автору посчастливилось увидеть, как сквозь казённую и тоскливую немоту тюремного барака пробился горячий и острый, как игла, пламенеющий лучик солнца.
Луч пронзил сердечное смущение бедной девы. Пронзил легко, будто перед ним была не «стойкая оловянная солдатка», испытавшая на себе нескончаемую череду унижений, но обыкновенный, наполненный гелием, воздушный шарик!
Веселясь и при этом безжалостно попаляя девичьи страхи, комплексы и (это главное!) накопившуюся за годы отсидки отнюдь не девичью звериную настороженность к любым проявлениям окружающего мира, луч пробудил Младу, «очнул» её от тюремной опаски.
Из глухой «марианской» впадины оскорблённых чувств и вытоптанного в тюремных переходах самосознания душа девушки стала оживать и с нескрываемым любопытством подниматься «на поверхность» происходящих событий. Обнаружив на своём пути «сплошной многометровый слой льда, душа хрупкой русской девушки, как тысячетонный ледокол, скрипя и фыркая гнётом ломающихся льдин, пробила спасительную брешь и принялась разворачиваться, отступая от ледяного фарватера, назначенного ей на долгие годы. Отвоёвывая градус за градусом у тюремного компАса-чужака, ледокол встал на новый фарватер и взял курс на дальний знакомый бережок, где он его милая капитанша Млада когда-то стояли на рейде и были реально счастливы…

Да, то, что произошло с Младой в первые мгновения после свадебного предложения Венедикта, случилось именно так. Девичье личико, подобно зеркалу, последовательно отразило все этапы очистительной метаморфозы. И то, что автор оказался единственным свидетелем океанического(!) мужества хрупкой молоденькой арестантки, побудило его к столь подробному рассказу о случившемся.

Венедикт поднял голову и, едва шевеля пересохшими губами, спросил:
- Вы согласны, Млада?
И тут наконец… Млада Летова разревелась. Она уронила голову на стол, обхватила руками свою тюремную шапочку и, забыв обо всём на свете, долго и сладостно ревела (тайно при этом улыбаясь и целуя казённую столешницу).
Охранник, явно обеспокоенный поведением арестантки, заворочался в своём углу и уже готов был сделать звонок о прекращении свидания, но Венедикт умоляюще поглядел на него и сказал:
- Прошу вас! Она сейчас успокоится.
Молоденький сержант застыл с телефонной трубкой в руках, выжидательно глядя то на Младу, то на Венедикта. Он понимал, ничего противоправного не происходит. Ну, не сдержала девушка эмоции, ну и что? Тем более, в настоящее время его отделение охраны тренирует строевой шаг на тюремном плацу. И в течении ближайшего часа он должен явиться на плац тотчас по окончании свидания. Всё это, вместе взятое, наполнило сердце охранника человеколюбием, изрядно подзабытым за ворохом служебных инструкций. Он улыбнулся и не стал сообщать надзирательнице о неадекватном поведении подконтрольной ей арестантки.
- Млада, не плачьте, прошу вас! – наконец улыбнулся и Венедикт.
Ах, если бы наш герой мог видеть одновременно тайную улыбку Млады и «неслужебную» улыбку охранника, вот бы он порадовался! Только представьте: все, находившиеся в комнате для свиданий (включая автора), услышав его свадебное предложение, радостно улыбнулись!

- Простите меня! Простите меня, пожалуйста! – растерянно повторяла Млада, приподнимая голову и вытирая слёзы.
Она старательно прятала улыбку. Но если наша хрупкая героиня смогла противопоставить потоку внезапных неуправляемых чувств грозную, как ледокол, силу воли, то в случае нежданной радости, все её конспиративные усилия рухнули, едва приступив к «делу».
Продолжая улыбаться помимо своей воли, девушка выпрямилась и хрупким, как она сама, голоском произнесла:
- Я… я согласна.
Ответив Венедикту согласием, она нагнула прелестную головку и застыла в ожидании чего-то очень страшного и одновременно прекрасного, но совершенно невозможного.
По правде сказать, Млада давно «заочно» любила Венедикта. Любила тайно, до внутренней судороги в плечах. Всю доброту души, всё светлое разумение чистого и по-житейски наивного сердца, Млада вложила в это тайное чувство любви.
Однако всякий раз, когда она, как скупой рыцарь, ненадолго приоткрывала заветный сердечный сундучок, чтобы полюбоваться любовным бременем, то же благородство понуждало её тотчас со страхом захлопывать крышку. Не дай бог, чтобы кто-то из тюремного окружения увидел содержимое кладовой и навёл порчу на её единственное в жизни сокровище.

А теперь представьте себе: Венедикт, который был в полтора раза выше и в три раза крупней своей крохотной избранницы, оказался бессилен не то, что перед чужими чарами, но даже перед собственным проявлением чувств. Как мальчишка, не думающий о последствиях своего озорного поступка, он вскочил с мета, обежал стол, сгрёб в объятья испуганную его внезапным порывом Младу и стал восторженно целовать её лоб, щёки, ладони…
Сержант нажал тревожную кнопку. Через пару секунд в комнату свиданий вбежали два бойца с ближайшего поста охраны. Ещё через несколько секунд в дверях показалась запыхавшаяся от бега надзирательница.
Женщина в форме бросилась к Венедикту. Тот, не расцепляя рук, продолжал тискать девушку в своих объятьях и непрерывно целовать. Но вдруг надзирательница остановилась. Она увидела, что все три охранника смотрят на влюблённых и… застенчиво улыбаются самым, что ни на есть неуставным образом. Эта тюремная самодеятельность смутила женщину, и в то же время позволила какому-то странному общечеловеческому чувству, совершенно неуместному при исполнении служебных обязанностей, просочиться между ней и Венедиктом. Не смея двинуться вперёд, надзирательница присела на табурет у двери и…смущённо улыбнулась.





Рейтинг работы: 4
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 15
© 02.11.2019 Борис Алексеев
Свидетельство о публикации: izba-2019-2662865

Рубрика произведения: Проза -> Психологический роман


Лариса Калинина       03.11.2019   09:22:11
Отзыв:   положительный
Красочко, психологично, впечатляюще!

Я провела очередную декаду знакомств с творчеством заинтересовавших меня авторов. Растянувшаяся на на сей раз на целый месяц декада была посвящена Вам, Борис. Я взахлеб прочитала и прослушала все, что Вы выложили в инете: в нашей Читальне, на Прозе ру, Стихире и в Лит салоне м хочу поблагодарить Вас за все Ваши сочинения! Меня впечатлили все!
Ваша почитательница, ученица и единомышленница .бабушка Арина
Борис Алексеев       03.11.2019   10:53:36

Лариса, прочитав Ваши слова, я, как зверь, заметался из стороны в сторону по крохотной житейской клетке. Увы, в очередной раз клеть сдержала взрыв моих эмоций. И тогда я понял: лбом это переплетение стальных препятствий мне не прошибить - надо грызть, долго и методично, по окалине в день...
Спасибо Вам за эту подсказку! Борис.
Лариса Калинина       03.11.2019   11:54:09

Наша новая действительность настоящее искусство не переваривает и отличается особой жестокостью к нему и к лучшим его представителям.. В этом я убеждаюсь на многих примерах и , прежде всего, на горестной судьбе своего старшего "пушкина", которому закрыты все пути к реализации удивительных актерских и режиссерских талантов.
Божьей помощи Вам, Борис, и помощи всех святых, в т ч и моих любимых святых: Николая-Угодника, Александра Невского, Ильи Муромца, Бориса и Глеба!
Борис Алексеев       03.11.2019   13:06:54

Аминь, Лариса! И Вам высокой молитвенной помощи всех Ваших творческих современников.
Предлагаю Вам посмотреть небольшой фильм о нашей последней работе - росписи Морского собора на Камчатке.
Ссылка на фильм о росписи:
https://drive.google.com/file/d/1MWoLZw7EVOtPV3G6tyqtjvnII5k4YUaX/view?usp=sharing











1