Художник, что рисует - VI


Уважаемые гости, настоятельно рекомендую перед чтением включать сопроводительную мелодию. Поверьте, такое чтение расширит эмоциональный фон и поможет понять идею автора, её глубину




«Живопись – это поэзия, которую видят, а поэзия – это живопись, которую слышат...»

/ Леонардо да Винчи /


***



— Доброе утро, маэстро!



— Входите, милости прошу! — старый мастер Амадео сиял переизбытком счастья, учтиво приглашая своих давних знакомых художников Лоренцо по прозвищу Манчини (он был левша) и Фабрицио Конте.


— Друзья, меня охватывает нетерпение... Поверить не могу, что мне это удалось! Никакая другая синьорина не сравнится по красоте с моей! Вы удостоены чести первыми узнать имя той, кто изображён на полотне.

Нетерпение мастера передалось и гостям. Оба давно не бывали в мастерской у старика Бруни и, видимо, поэтому их охватило дополнительное любопытство.
Войдя в просторное помещение, где царил в полумраке творческий беспорядок, друзья засуетились в предвкушении. Торопливо озираясь по стенам, на которых висели пыльные, будто позабытые хозяином, шедевры, они в изумлении пытались отыскать то, зачем пришли сюда.



— Вот! Смотрите сюда! — закричал восторженный старик и сдёрнул бордовую саржу с картины, стоявшей на высоком мольберте. — Я специально пригласил вас в это время суток, чтобы под мягкими утренними лучами вы смогли разглядеть, как пурпурная роса переливается в венах, как пульсирует она по жилкам, как дышит полной грудью моя Алесса — именно так зовут её! Я превзошёл «короля света»* или мне это кажется?



Лёгкую растерянность и робость испытали художники, но совсем не изумление и трепет, которые обычно случались при встрече с творчеством мэтра.



— Ну как? Запомните: моя картина — это стих, но лишь чуткость души поможет уловить в венецианской палитре поэзию страсти. Вы достаточно умны, чтобы расслышать мой намёк...

Его глаза горели блаженством, они искрились, опьянённые любовью.
Мастер взволнованно и громко дышал.


— Что же вы молчите? Не ожидали?



— Вот это, синьоры, и есть настоящее искусство, говорю я вам! Я шёл к нему долгие годы...

И Амадео аккуратно обнял своё творение.



В это время смущённый Лоренцо глянул на не менее опешившего друга.
Оба пожали плечами.
— Фабрицио, я... я ничего не понимаю, — чуть слышно проговорил левша.


— Кроме беспорядочных мазков, я пока не вижу на холсте ничего похожего на образ, — испуганно зашептал в ответ Фабрицио. — Или старик издевается над нами, или спятил.
— Или он гений... с причудами.

Амадео всё говорил и говорил без остановки, словно пытался пробудить в гостях то волнение, в котором сам пребывал.

— Друзья мои, отбросьте флегматичную мелочность, вглядитесь, как свет падает на причёску, как он купается в локонах! А сколько тёплого воздуха в пышных прядях! Постарайтесь постичь едва уловимую трепетную тень от ресниц, дрожащую на щеках синьорины, и тогда вы поймёте меня.

Не мешая старику преображаться в упоении, художники, тем временем, тоже подошли к картине. Разглядывая её то сбоку, то снизу, то снова отходя на шаг назад, они пытались убедиться в том, что эффекты, на которые мастер им указывал, присутствуют в изображении.


— Много лет тому назад произошла моя встреча с Алессой... Юная, шестнадцатилетняя синьорина беззаботно проводила время. Часто она таилась в густых зарослях ивы вдоль берега ручья, чтобы никто не отвлекал её от любимого занятия — чтения. Однажды, увидев меня в саду с этюдником, Алесса вышла из укрытия, встала напротив и, слегка зарумянившись, глядя из-под кружевной шляпки прямо в глаза, спросила:
«Вы на самом деле пишите то, что пред Вашими очами?»
«Отчасти. Тут важно, как я это вижу...» — ответил я ей искренне, хотя прозвучало интригующе.
«Конечно. Что это за художник, если не умеет осязать душой?»
«Но я ничего не выдумываю...»

Так мы и познакомились.
Я оставлял кисти, потому что беседовать с молодой и умной синьориной было в то время гораздо интереснее.
Уже после второй нашей встречи Алесса уверенно брала меня под руку и так мы прогуливались по огромному саду и говорили о разном.
Алесса умела слушать. Но у неё всегда было своё мнение на предложенную тему. А когда ей хотелось спросить что-то важное у меня, то она забегала наперёд — ей надо было видеть лицо собеседника. Пронзительный и широкий взгляд запомнился мне.
Однажды она пригласила меня к себе домой со словами: «Я очень хочу, чтобы Вы потратили моё время...»
Мы пили чай с чабрецом...
Ох, простите меня старика! Отвлекаю вас своими воспоминаниями...
Вернёмся к портрету.
В её образе мало округлостей и почти нет контуров, но зато сколько трогательной тонкости в руках, шее...

Фабрицио наклонился к самому уху Лоренцо:



— Похоже, что маэстро верит в то, о чём говорит сейчас.
— Но однажды он поймёт, что картина пуста, там нет ничего стоящего...

Старик резко обернулся, окинул угрюмым взглядом двух приглашённых, и закричал:



— Ничтожества! Слепцы! Вы, что же, хотите сказать, что я всё испортил?

Неловко помявшись, Фабрицио ответил, испуганно озираясь на бледное беспокойство старика:



— Вглядитесь сами, мастер.

Быстро накрыв картину саржей, Амадео с презрением прошипел:



— Прочь! Пошли прочь! Вы недостойные проходимцы! Скажу больше: Вы — не поэты!


***



После неудавшейся премьеры Амадео сник, он почувствовал себя безнадежно одиноким.
— Я никому не нужен... Я никчёмный... — повторял он, сидя у окна.
Он редко выходил на улицу. Никого не приглашал к себе. То, что мастер наблюдал сквозь занавески на окнах, и стало его жизнью. И лишь портрет Алессы не позволял старику угаснуть окончательно.

Но однажды Амадео тусклым взглядом уловил знакомую улыбку.
Вздрогнул.
Мимо его огромного матового окна проходила ОНА, АЛЕССА!!!
— Это невероятно! Бог мой, вот и настал тот день, когда мои вопросы получат ответы... Но как же медленно я жил! Сколько лет понадобилось, чтобы встретить вновь свою душу... Синьорина... Нет, пожалуй, теперь синьора...

Алесса улыбалась своему мужчине, шагавшему рядом с ней, но озаряла она и оглушала величественную суть маэстро. Ему снова было во что верить.

Амадео выскочил на улицу.

***

Радость не помутила сознание старого художника. Он не желал губить себя напрасно и не стал вмешиваться в беседу красивой пары, а лишь незаметной тенью в стороне пошёл вслед им, чтобы узнать место, где живёт его давняя знакомая.

***

Всю ночь маэстро терзался сомнениями: зачем ему встречаться с той, кого он и без того любит? И всё же, под утро он смог убедить себя: портрет должен принадлежать его хозяйке!

***



— Эрнесто, что случилось? К нам кто-то приходил?
— Да, любимая... Это был художник. Он назвался Амадео Бруни...
— Почему ты не пригласил его?
— Напротив, я умолял его зайти к нам. Но маэстро наотрез отказался... Оставил твой портрет и тут же удалился. Похоже, он куда-то спешил...



— Мой портрет?
— Да. Вот он... Я подумал, ты заказ сделала, и предложил деньги мастеру, но художник ответил, что это — подарок... Мне он показался немного странным.



— О, да, художники странные... Вроде бы, смотрят глазами, но видят душою...

***


— Алесса, ты не сводишь глаз с портрета. Твое впечатление поражает и, похоже, оно туманит твой разум. Что ты там разглядела необычного?
— Возможно, что это лишь моя фантазия, но она прояснила мой взор... Нет, не взор, а слух! Да-да! Я слышу стихи... Они как будто идут от картины.
— Как все женщины, ты стремишься увидеть то, что хочешь, а не то, что есть. Откуда там стихи?! Тебе это кажется, потому что сама их пишешь, вот и всё объяснение.
— Эрнесто, ты слышишь, но не слушаешь, ты смотришь, но не видишь, а нужно верить — тогда обнаружишь! Обрати внимание на взгляд с портрета. Он как будто устремлён прямо перед собой. Но я уверена, эти глаза обращены внутрь, в глубину сердца, в свои воспоминания, а не на то, что сейчас вокруг неё.
— А какие стихи ты слышишь? Наверное, я их не знаю...
Люблю в ней всё, что сыграно и свято.
Ваянье Бога, Демона ль каприз?
Не важно, друг ли мне иль враг заклятый,
Она всё слаще отравляет жизнь.
Не оттого ль...


«...Не оттого ль любовь ещё прекрасней,
Когда в душе засядет сто чертей.
Они малюют грешное напрасно, —
Я не бегу от пламенных страстей...»



«Нальёт мне чай и сядет молча рядом.
Сама — огонь, но льдом обожжена.
Однажды в ночь под ярким звездопадом
Богиней стала не моя жена.
Безумней жить, не зная наслажденья
От зноя крови в сердце января.
Когда душа пылает в наважденье
Не умирая в муках, но горя,
Люблю в ней всё. О, краденное счастье!
Она дрожит, как листик на ветру...»


...Лишь поцелуи бродят по запястьям
И на губах алеют по утру...**

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------


*«королём света» считают Тициана.
** стих Леси Александровой
«люблю в ней все...»








Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 17.10.2019 Ракитянский Валерий
Свидетельство о публикации: izba-2019-2651668

Рубрика произведения: Проза -> Мистика



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  













1