Фрагмент романа "Индивидуальная непереносимость"


10. Песнь моря (август)
После прощального письма Виолетты, которое я порвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорное ведро, я был уверен, что нашей неземной любви пришёл конец, но я ошибался. Не прошло и недели, как у нас зазвонил телефон.
— Это тебя, сын, — проговорил папа, протягивая мне трубку, и зачем-то добавил: — Рекомендую тебе успокоиться.
Я было подумал, что это звонит Таня-гитаристка насчёт нового выступления или Добрик загорелся желанием поделится впечатлениями от поездки за границу. Но нет. Это был Даниил Петрович. Не тратя времени на приветствие, полковник в отставке незамедлительно открыл огонь:
— Виолетта пропала, едрит-мадрит твою дивизию!
— Да? Какая жалость, — пальнул я в ответ.
Похоже, что Даниил Петрович уже преодолел свой приступ дружелюбия по отношению ко мне, потому что количество колючек в его срывающемся голосе удвоилось. Я уверен, что и глаза полковника в этот момент не лучились добротой и участием.
— Тамара рыдает! — выдал Даниил Петрович новый залп. — Это она попросила меня позвонить тебе.
— Да что случилось-то?
— Виолетта была месяц в Одессе, ну ты знаешь, а пять дней назад поехала в Крым, навестить деда Петро, моего батьку. Он в Судаке живёт. Сегодня батька позвонил нам по межгороду и сказал, что Виолетта пропала — уже три ночи не ночевала дома. Сначала-то он не особо взволновался — мол, дело молодое. Старый пень! А вчера узнал, что три дня назад к берегу прибило тело девушки. Со следами насилия. Весь Судак об этом судачит. Тамара, как узнала про это, сразу за сердце схватилась. Теперь лежит пластом и ревёт белугой. Я не могу её одну оставить. Да у меня и самого, то спина отваливается, то нога отстёгивается. Но Виолетту нужно найти, причём как можно скорее.
— А ваш отец не может помочь? — продолжал я упорно отстреливаться.
— Батька тихо выживает из ума. Он слишком старый, толку от него теперь совсем нет да и, между нами говоря, никогда не было.
— А Виолетта мне рассказывала, какой у неё героический дедушка. Во время войны защищал Киев от фашистов. Про него даже в газете написали к Дню Победы. Ветеран-герой. Она мне эту газету показывала.
Даниил Петрович застрочил очередями, длинными, как дни в тюрьме:
— Не верь газетам. Журналист там насочинял семь вёрст до небес и всё лесом. Я тебе признаюсь: дед Петро — липовый защитник Киева. В начале войны его призвали и отправили в Киевский укрепрайон, посадили в какой-то дот. Когда немцы подошли к Киеву, он сбежал из дота и больше не воевал. При немцах отсиживался дома в Судаке, а когда пришли наши, обзавёлся справкой, что негоден к военной службе. Он хоть и мой батька, но я так скажу: это настоящий куркуль. Богатый, но жадню-ючи-ий! Он часто говорит: буду помирать — оклею хату деньгами и подпалю, чтобы никому не досталась. Вот же жлоб, едрит-мадрит твою дивизию! Короче, выручай девушку своей мечты. Тамара рыдает!
Напор Даниила Петровича, способный пробить рельс, тем не менее не достиг моего израненного сердца, бьющегося под серым пиджаком. Накопившаяся в груди горечь не пропустила. Виолетта — не Красная Шапочка, не пропадёт. Нашли рыцаря, скакать через полстраны на выручку этой стервы. Ага, сейчас. Несите седло. Да ни за что на свете!

— Просим пассажиров пристегнуть ремни. Наш самолёт заходит на посадку в аэропорт города-героя Одессы.
Я посмотрел в иллюминатор. Зелёное море под нами плавно поворачивалось, как будто наш самолёт был ложкой, мешающей овощной суп.
— Эй, просыпайся, — толкнул я локтем в бок Андрея, сидящего рядом. — Мы садимся.
Андрей с усилием оторвал голову от подголовника и неправдоподобно широко зевнул.
— Ну, наконец-то! А то я уже не могу. Сплю и сплю. Тьфу!
«Тчк», — заменил я про себя его плевок точкой. Андрей общался с людьми в телеграфном стиле, как будто родился, рос и научился говорить на Главпочтамте. Я познакомился с ним в самолёте. Андрей Кондаков оказался моим соседом. Тощий, длинноногий, словно стоял на ходулях, парень лет двадцати, с большим ртом и зоркими ястребиными глазками. По его словам, он отслужил срочную службу и демобилизовался весной. Повезло, что не попал в Афган. Родители отправили сына на море, чтобы он недельку отдохнул от армейских тягот и волнений.
После разговора с Даниилом Петровичем я решил всё же сгонять в Одессу. По ряду причин. Во-первых, было жалко Тамару Александровну. Не хотелось, чтобы она рыдала. Во-вторых, интересно было узнать, что случилось с Виолеттой. А вдруг с ней действительно беда? В-третьих, хотелось посмотреть Одессу — легендарный город у моря, о котором сложено столько песен и придумано столько анекдотов. И в-четвёртых, любой новый опыт благотворен для развития личности.
Короче, недолго думая, я продал свою замечательную гитару Мухе, который, не пикнув, выложил за неё пятьдесят рублей, отдал эти пятьдесят рублей за билет на рейс «Аэрофлота» Мухачинск — Одесса, к заработанной мною на халтуре десятке прибавил занятые у мамы ещё пятьдесят и полетел к Чёрному морю. Хотя Даниил Петрович сообщил мне адрес деда Петро в Судаке, поиски Виолетты я решил начать с Одессы. Кто его знает, а вдруг эта красивая вертихвостка, никому не сказав, вернулась из Судака в свой оперный театр? Сначала нужно было проверить такую возможность, чтобы зря не мотаться в Крым.
В Одессе события приняли стремительный оборот. Узнав, что мне в Одессе негде жить, Андрей предложил мне поселиться вместе с ним в гостинице, где у него был забронирован номер. Я согласился. Как известно, во всех советских гостиницах свободных мест не было в принципе. На стойках администраторов стояли сделанные с расчётом на века таблички «Мест нет!». Мне привалила удача встретить такого полезного попутчика.
Трясясь в троллейбусе, я с облегчением чувствовал, что могу разогнуться даже после трёхчасового сидения в кресле самолёта. Красавица Одесса, наверное, напомнила бы мне Париж, если бы я видел Париж. Всю долгую дорогу с несколькими пересадками куда-то за старое еврейское кладбище Андрей рассказывал мне о своей службе в армии. Армия — настоящая школа жизни. В армии Андрей узнал, что на свете существуют голубые и лесбиянки. В школе Андрея научили курить табак, а в армии — анашу. Один сержант родом из Узбекистана оказался мастером по этой части. Раздевшись догола, он бегал по полю конопли, потом скатывал с кожи все, что прилипло, и делал из этого, как он говорил, самый лучший план, которым поддерживал боеспособность родной части.
— А если не получится с гостиницей? — перебил я воспоминания Андрея о суровых армейских буднях. — Вдруг администратор завыёживается?
— Всё будет шашлычно, — отбил Андрей мне телеграмму. — Администратора я беру на себя.
Андрей оказался прав. Пока я скромно ждал у дверей гостиницы, он о чём-то пошептался с женщиной жутковатого вида за стойкой и вернулся ко мне, протягивая формуляр.
— Паспорт с собой? Заполняй!
Устроившись в двухместном номере, мы оставили там багаж. Я — свой чемодан, а у Андрея багажа, можно сказать, не было — только спортивная сумка. Потом сдали ключ от номера жутковатой женщине и налегке вышли на улицу.
— На пляж? — протелеграфировал Андрей. — Море зовёт!
Я отрицательно покачал головой.
— Давай сначала съездим в оперный театр? Потом можно и на пляж.
— Давай, — вздохнул Андрей. — Тьфу!
Одесский театр оперы и балета располагался в красивейшем здании, построенном из местного ракушечника в стиле венского необарокко архитекторами немцем Германом Готлибом Гельмером и австрийцем Фердинандом Фельнером по образцу Дрезденской оперы. В его зале дирижировали оркестром Чайковский и Римский-Корсаков, на его сцене пели Шаляпин и Собинов, танцевали Анна Павлова и Айседора Дункан. Настоящая историческая достопримечательность. Немного диссонировал с венским необарокко советский лозунг «Под знаменем Ленина, вперёд, к победе коммунизма!» на фасаде. Изображённый на лозунге Ленин, судя по выражению его лица, казалось, сам был озадачен такой амбициозной целью.
В отделе кадров сидела важная дама лет пятидесяти, немыслимо белокурая, необычайно толстая, вся в золоте. Из тех дам, к которым невозможно относиться без юмора и которые обожают подарки. Она недовольно сообщила мне, что Виолетта побывала у них больше месяца назад. Как молодому специалисту, ей временно предоставили номер в близлежащей гостинице, так как театральное общежитие ремонтировалось. С тех пор Виолетта ни разу не соизволила появиться в театре. На мою робкую попытку узнать адрес моей пропажи, толстая дама бурно возмутилась, как будто я ей предложил поставить клизму: «Мужчина, не делайте мне смешно!», и потребовала, чтобы я вышел из кабинета. Не солоно хлебавши пришлось покинуть негостеприимный театр.
— А теперь в Аркадию! — радостно послал мне очередную телеграмму Андрей. — На пляж, море зовёт!
Ну и ладно! Мы сели на трамвай и поехали в Аркадию.

На пляже в Аркадии я впервые в жизни увидел море. Знаете, до сих пор как то само собой подразумевалось, что я люблю море, однако я и представить не мог, что море такое. Настоящее море оказалось гораздо больше, чем то, которое я представлял себе по книжкам, кинофильмам и телепередачам. Оно было огромным, оно уходило за горизонт, который в Мухачинске я никогда не видел из-за смога, хмурой облачности и бесконечной череды крыш. В настоящем море ощущалась грозная сила. Я чувствовал, что море может быть яростным и беспощадным. Потоки его воды могут обрушиться на тебя и раздавить. Морской ветер может сечь твоё лицо, как плётка, усеянная иглами. Но море, которое встретило нас в Аркадии, прикинулось добрым, тёплым, домашним. Оно словно затаило дыхание. Я был потрясён и очарован.
Людей было достаточно много, поэтому пришлось искать свободное место. Пройдя ближе к кромке воды, Андрей нашёл ничейную землю, расстелил, взятое с собой одеяло, и позвал меня:
— Готово, тьфу!
Сняв с себя верхнюю одежду, я вытянулся на одеяле. Полёт и передвижение по Одессе изрядно вымотали меня. Хотелось закрыть глаза и подремать на солнышке, но куда там! Вокруг нас толпились сотни отдыхающих. Одни, гогоча и визжа, бежали навстречу волнам, другие, стеная и охая, плелись обратно, чтобы согреться на горячем песке. Видно, вода ещё не нагрелась или уже остыла. Рядом со мной Андрей непрерывно строчил всё новые телеграммы. Впрочем, вскоре он вскочил на ноги.
— Мороженого хочешь? Я принесу!
Андрей убежал. Он действительно оказался очень услужливым парнем, а может, у него просто был рабский менталитет. Я оглядел свои перенаселённые окрестности. Моё внимание привлекли две девушки с бледной, нежной кожей, игравшие в карты друг с другом недалеко от меня. Рыженькая и тёмненькая. Симпатичные, аккуратненькие, словно провели всё утро в парикмахерской, в куцых купальниках, при виде которых мужчины сразу начинают представлять, как девушки выглядят без них, и которые для этого девушки и надевают.
— Девчонки, замуж хотите? — крикнул Андрей, проносясь с мороженым в руках мимо моих соседок.
— Хотим! — задорно ответила одна из девушек — та, которая рыженькая. У неё был дерзкий носик с такими большими ноздрями, словно господь бог решил, что ей необходимо получше проветривать мозги, и по своей неизречённой милости выдал для неё ноздри побольше. — Куда побежал-то?
Андрей подал мне вафельный стаканчик и подмигнул. Поняв его без слов, я обратился к девушкам голосом, который вполне мог принадлежать бывалому морскому волку:
— А можно нам с вами в карты поиграть?
Похоже, легко знакомиться с девушками, стало входить у меня в привычку.
— А мороженку дашь лизнуть? — улыбнулась тёмненькая так широко, будто я стоматолог.
— Конечно, только руку мне не откуси.
Через минуту мы сидели на пледе девушек, ели мороженое и играли двое на двое в подкидного дурака. Оказалось, что девушки — наши землячки-уралочки, студентки мединститута из соседней области. Рыженькую звали Катя Кузьмина, а тёмненькую — Ира Файзуллина. Это они нам так церемонно представились.
После наполненного гарью воздуха Мухачинска морской воздух казался мне чистым, как нота ля на камертоне. Я вдыхал этот невесомый нектар и никак не мог надышаться. Только здесь в Аркадии я понял, какого чуда природы были лишены все мухачинцы. В общем, мы сидели, ели мороженое и играли в карты. Я дышал, Андрей отбивал юморные телеграммы, Катя и Ира хихикали. Хорошо, что мы играли не на деньги, потому что карта пёрла только им. Тем временем с моря поднялся ветер. Он пригнал к берегу крутошеии волны с белыми гривами, а вместе с ними уличного музыканта — сильно загорелого брюнета средних лет с лицом алкоголика и лживыми глазами. Музыкант прошёл рядом с нами, косолапо загребая песок сандалиями. По дороге он бренчал на гитаре знакомую мелодию. «Ах, Одесса, жемчужина у моря…» На корпусе гитары виднелась надпись: «Виолетта! Советую тебе никогда не брать гитару в руки». И подпись Владимира Высоцкого.

Брюнет с Виолеттиной гитарой маячил на пляже недолго. Примерно через полчаса, он пересчитал в тенёчке полученный гонорар, на его лице появилось выражение умиротворения и, мурлыча себе под нос какой-то мотивчик, он приятно ленивой походкой двинулся в сторону трамвайной остановки. Всё это время я следовал за брюнетом. Хотя на пляже я в своём сером костюме был похож на идиота, переодевшегося профессором, мне было легко оставаться незаметным среди такого количества народа. Труднее было отделаться от Андрея. Впрочем, он попал в плен к Кате и Ире, поэтому только рассеяно кивнул, когда я сказал ему, что чувствую себя лишним на этом празднике жизни и, чтобы это исправить, схожу за газировкой и пирожками с ливером. Как в воду глядел!
Брюнет сел в трамвай, доехал до незнакомого мне места в городе и вышел. Я вышел следом, огляделся. В центре небольшой круглой площади находился рог изобилия или проще — заведение общественного питания. Брюнет направил свои стопы прямо туда. Я — за ним. Как это часто бывает в жизни, форма заведения не соответствовала содержанию. Хотя на фронтоне рога изобилия радовала взор вывеска «Пирожковая», никаких пирожков внутри не было. Зато были пельмени — серые, как штаны пожарника, слипшиеся «ластики» из мятых картонных коробок.
Мы с брюнетом взяли по порции пельменей и стакану сметаны с сахаром, чай (он) и кофе (я). Обосновавшись за свободными столиками в разных концах зала, мы одновременно приступили к трапезе. Не считая скромной кормёжки в самолёте и мороженого на пляже, у меня весь день маковой росинки во рту не было, поэтому серые пельмени показались мне вершиной кулинарного искусства. Брюнет, видимо, тоже проголодался, потому что уплетал пельмени с аппетитом спасённого Робинзона Крузо. Гитару он положил на соседний стул.
За едой я размышлял о том, что если человек просит есть, можно дать ему рыбу, и он поест один раз. А можно дать ему удочку, и он будет есть каждый день. Есть и третий вариант — человека можно просто утопить, и тогда еда ему больше вообще не понадобится.
Закончив со своей порцией, я подошёл к брюнету, который всё ещё корпел над своей с серьезностью семинариста, и, не спрашивая разрешения, уселся перед ним.
— Классная гитара. — Я положил руку на инструмент. — Где взяли?
— А шо такое? Где взял, там неожиданно уже нет, — ответил брюнет. — Интересно, зачем это вам понадобилось интересоваться, молодой человек?
— Хочу у вас купить эту гитару, поэтому мне нужно знать, откуда она у вас. Только не говорите, что вы нашли её в Аркадии на пляже за туалетом.
Брюнет заморгал лживыми глазами.
— Не дайте мне скончаться через любопытство, откуда же в Одессе берутся таких решительных молодых человеков?
— Из Мухачинска.
— И шо? Мухачинск вышел на тропу войны за гитарами?
— У нас дефицит музыкальных инструментов, а я как раз поступил в музучилище. Сами понимаете…
— А можно вопрос, шо я не продаю?
— Всё продаётся. Вопрос только в цене.
— У вас в Мухачинске все такие умные цацы?
— Не все.
Брюнет проглотил последний пельмень и выжидательно посмотрел на меня. Рог изобилия иссяк, но у меня в запасе оставалось ещё лицо алкоголика у пляжного гитариста.
— А где здесь можно выпить?
Громко сглотнув слюну, брюнет оживился.
— Водки?
— Нет, водка не подходит под моё сегодняшнее настроение. Лучше бы пива.
— Так я скажу вам, как родной маме, решительный молодой человек, шо «Пирожковая», как Луна, имеет свою обратную сторону, и это таки пивная.
— Тогда перенесём наши деловые переговоры туда. Я угощаю.
После секундного замешательства брюнет одобрительно осклабился и протянул мне руку:
— Шоб вы себе знали — Георгий, можно Жора и на «ты».
Вход в пивную с другой стороны «Пирожковой» оказался таким же незаметным, как змеиная задница. Единственной приметой питейного заведения являлся плакат «Пьянству — бой!» над дверью. Внутри пивная напоминала школу, в которой никто не захотел бы учиться. Пахло там будто в вытрезвителе — грязными носками, перегаром и табаком. Столы все были в засохших пятнах. Над столами плыли кисейные слои табачного тумана. Жирная наливальщица в обтягивающем коротком платьице и белом кружевном фартучке казалась отвратительной пародией на десятиклассницу.
Уже после первой кружки «Жигулёвского» разговорчивый Жора стал необычайно разговорчив.
— Так где же ты взял эту гитару, Жора?
— Мне её сторговал один перекуп. Не здесь, а в Судаке. Я с начала лета работал по Крыму. Моё расписание диктуется курортниками. Таки вот именно, шо если не учитывать потоков, то можно упустить клиентуру и увидеть себя на паперти с протянутой рукой или на мосту с камнем на шее.
— Что за перекуп?
— Не будем кричать имён. — Жора понизил голос почти до шёпота. — Давайте уже таки решим, шо я дал вам понять, а вы поимели на лету. Один недомерок, но из приличной семьи. Денисик-малыф. У него гешефт на набережной. Незабываемые круизы по морю на моторке. Торгует их за такие незабываемые цены, шо вы будете рыдать за вред вашему карману. Рядом с Денисиком-малыфом вы становитесь беднее с каждой секундой!
После двух кружек выяснилось, что эта гитара — не единственная гордость Жоры, поэтому через полчаса я покинул пивную без пятнадцати рублей в кошельке, но зато с гитарой Виолетты под мышкой. Жора остался допивать своё и моё пиво, к которому я так и не притронулся.
Несмотря на лживые глаза Жоры, я поверил ему, что все дороги ведут в Крым. Там, в Судаке, живёт дед Петро, там пропала Виолетта, там Денисик-малыф продал Виолеттину гитару Жоре-алкоголику. Возможно, что в Судаке я найду девушку своей мечты и узнаю, что она любит меня по-прежнему. Или уже не любит. Но лучше это услышать от неё самой, глядя ей в лицо.

На набережной Судака меняли бордюры. Рабочие, вяло переругиваясь, выворачивали из земли искрошенные глыбы. Вдоль набережной уже лежала их длинная череда. Бордюры казались такими древними, словно стояли здесь с тех пор, как французы разрушили Бастилию и продали её камни в Судак.
Этим утром в Судаке было свежо. Я облокотился на каменный парапет, отделявший набережную от неширокой полосы пляжей, и подставил лицо довольно холодному ветру, заставлявшему ёжиться. Прохладный воздух, казалось, был чище, чем руки хирурга. Отсюда, несмотря на расстояние, была хорошо видна даже старая генуэзская крепость, господствовавшая над берегом. Море волновалось. Казалось, ветер-генерал гнал в атаку волны солдат в извечной битве воды и суши. Волны отважно налетали на берег, но, лизнув песок, с недовольным шипением отступали обратно, как будто зверь, попробовавший что-то несъедобное. Эта битва без победителя идёт с начала времён. Впрочем, у моря нет времени. Под неправдоподобно голубой мантией неба, украшенной светлыми всклокоченными облаками и тёмными резкими птицами, существует только вечный прибой. Глядя на этот прибой, самому хотелось быть тоже вечным.
Я только что приехал в Судак из Симферополя на автобусе. После беседы с Жорой, я немедленно отправился в гостиницу, забрал свой чемодан, завернул гитару в банное полотенце и поспешил на железнодорожный вокзал. Мне повезло, что Андрей ещё не вернулся из Аркадии, поэтому не пришлось придумывать причину, по которой я так неожиданно его покидаю, можно сказать, бросаю. В Симферополь поезд прибыл в конце ночи. На автовокзале я дождался первого автобуса до Судака и через два часа тряски по скучной дороге сквозь засушливые крымские степи прибыл к моей цели.
По дороге к деду Петро я купил черешню. Я любил её с самого детства, но в Мухачинске черешню продавали редко, поэтому, увидев её здесь, не устоял. Подав мне полный кулёк, продавщица — стокилограммовая брюнетка со жгучими персидскими очами — небрежно сунула мои двадцать копеек в карман фартука. Я продолжал стоять перед ней — ждал сдачу. В Мухачинске мне всегда давали сдачу всю до копейки. А десять копеек — это большие деньги. На них можно было купить два билета на троллейбус или три на трамвай, три стакана газировки с сиропом и один без сиропа, или десять коробков спичек, или пачку самых дешёвых сигарет без фильтра Мухачинской табачной фабрики. В общем, много чего.
Продавщица удивлённо оглядела меня — это что ещё за бледный тормоз? Ступай уже загорать, курортник.
— А сдача? — дал я ей понять причину своего торможения.
— Вы шо, с Урала?
Я кивнул. Продавщица вытащила из кармана гривенник и кинула его на прилавок — на, мол, подавись! Впрочем, мне показалось, что в её жгучих персидских очах мелькнуло сочувствие.
Военный санаторий, в котором работал завхозом дед Петро, находился на горе, нависавшей над набережной. Санаторий был обнесён чугунной оградой. На проходной под лозунгом «Победа коммунизма неизбежна!» сидел неизбежный, как победа коммунизма, мордоворот в военной рубашке и читал газету.
— Вы к кому? — спросил меня мордоворот твёрдым, словно леденец, голосом.
— К завхозу, — пробубнил я, ожидая, что сейчас начнётся канитель: пароль, отзыв… Ну, как там в армии принято.
— Проходите.
За оградой раскинулся парк, где среди деревьев возвышались здания санатория. Указатели на асфальтированных дорожках указывали направления: административный корпус, столовая, корпус №1, №2... Я пересёк парк и по каменной лестнице, чьи ступени давно нуждались в ремонте, поднялся на самую вершину горы к небольшому дому с белой штукатуркой на стенах, похожему на дом культуры захолустного райцентра. Дом, лишённый архитектурных излишеств, радовал глаз чистотой линий и соразмерностью пропорций. Его вход украшали греческие колонны. О неспокойном настоящем напоминал плакат «Нет НАТО!». Как я потом узнал, это была дача Берии, но страшный сталинский нарком на ней ни разу не был.
Возле открытых дверей стояла парковая скамейка, на скамейке сидел, положив ногу на ногу, старик с усами а-ля турецкий ятаган, длинными белыми волосами и бородой. Эта величавая растительность придавала ему сходство со святым, уставшим от религиозных фанатиков, которые так и норовят растащить его на мощи. Старик курил папиросу и, судя по всему, помирал со скуки. Ноги, кстати, у старика были босые. Под скамейкой свернулась калачиком лохматая дворняга. Густой сизый дым поднимался к небу, будто туман из глубин ада. И смердел он так же адски. Я невольно сморщил нос от отвращения. Хорошо, что я уже съел черешню.
— Здравствуйте! Я ищу завхоза.
— Ну дак я завхоз. А ты, хлопчик, мабуть, Вадим?
— Откуда вы знаете?
— Данька предупредил, шо ты сюда едешь. Я от него вчера телеграмму получил. — дед Петро шлёпнул ладонью по скамейке. — Ну, шо встал столбом? Садись, закуривай.
Я положил чемодан и гитару на скамейку, присел рядом с дедом Петро, вытащил сигарету и прикурил от его папиросы. Сходу было трудно определить, какая смердящая нота здесь доминировала, — папиросы или голых ног старика. Высунув вытянутую морду из-под скамейки, дворняга обнюхала мои сандалии.
— Не вертись, как вошь на плоскогубцах, сволочь! — приказал дед Петро.
Собачья морда послушно исчезла под скамейкой.
— Умная, сволочь, — даже с каким-то сожалением проговорил дед Петро. — Всё понимает. В прошлом году я хотел её продать одному майору, так эта сволочь где-то пряталась, пока майор не уехал.
— А как её зовут?
— А я её так и зову: сволочь. Она не обижается. Но, вообще-то, мне такая кличка не нравится.
— Тогда нас двое. Давайте лучше про Виолетту поговорим.
— А шо про Виолетку много говорить? Виолетка — огонь-девка. У-у-у! Такая дристапшонка была. Горе горькое. Она ещё в детстве все деревья у меня в саду облазила. Один раз — лет семь ей было, только в школу пошла — свалилась чуть не с самого верха акации. Думали — хана нашей Виолетке-конфетке — но ничего, оклемалась. Лишь вмятина на бедре осталась на память.
Знаю, я не раз гладил и целовал эту вмятину.
— Я слышал, недавно какую-то утопленницу выловили из моря?
Дед Петро бросил окурок на пол, затоптал его. Затем, кряхтя, поднялся со скамейки и подтянул лёгкие полотняные брюки почти до подмышек. Стоя в полный рост, он оказался более приземистым и коротконогим, чем ему причиталось, когда он сидел.
— Подожди, я сейчас.
Шаркая босыми ступнями, старик поплёлся в дом. Его лохматая сволочь, зевающая во всю пасть, затрусила следом. Я настроился на долгое ожидание, но завхоз скоро вернулся. Он протянул мне мятую, с оборванными полями газету, испачканную жирными пятнами.
— Шо рассказывать. Лучше сам почитай.
Я осторожно развернул грязный лист. Это была местная газета. В короткой заметке говорилось, что на берегу недалеко от Судака было обнаружено тело молодой женщины. Судя по его состоянию, тело долго пробыло в воде, возможно несколько месяцев. Всех, кто что-либо знает о женщине, просили сообщить в милицию.
У меня отлегло от сердца.
— Ну, это точно не Виолетта.
— Ну дак я и не говорил, шо это она, — проворчал дед Петро. Он вытащил из кармана кубик рафинада и протянул собаке.
— Держи наку, сволочь.
— А зачем же вы тогда Тамару Александровну напугали? — укоризненно произнёс я. — Теперь из-за вас она рыдает.
Дед Петро задумчиво посмотрел на свои голые ноги, словно бы недоумевая, куда же делись ботинки.
— Я подумал, не маньяк ли какой у нас в Судаке шерудит. Мне знакомый мент сказал по секрету, шо у этой утопленницы череп пробит чем-то вроде широкого лезвия. Убийство, значит. А Данькина Тамарка всегда была нервной. Ну дак баба…
Старик опять положил ногу на ногу. Теперь его разношенная ступня находилась совсем рядом с моим носом. Я не выдержал:
— Ну и воняют же у вас ноги!
— Не воняют, а пахнут, — изрёк дед Петро тоном монарха в изгнании.
— Пахнут — это когда у себя, а когда у другого, то воняют. Так что вы мне посоветуете? Где мне искать Виолетту?
Завхоз пожал плечами.
— Ну дак где же ты её найдёшь? Нагуляется, мабуть, сама вернётся. А ты возвращайся-ка лучше домой, хлопчик. Здесь тебе нечего делать.
— Да мне и дома особенно нечего делать. Сейчас каникулы.
— А, ну тогда пошукай на набережной. Может, там кто и подскажет.
Дед Петро был прав. Я даже знал, кто мне подскажет.

Деньги смягчают самые заскорузлые сердца, так что за рубль дед Петро разрешил мне оставить до вечера чемодан у него, и я отправился на поиски Денисика-малыфа с одной гитарой, по-прежнему закутанной в полотенце.
Яркое солнце играло на поверхности моря. Набережную подметал ветер. И набережная, и пляжи были оккупированы отдыхающими. Море принадлежит тем, кто в нём нуждается, поэтому и море было плотно заселено людским месивом. Вдоль набережной тянулись киоски, палатки и просто столики. Торговцы и торговки наперебой расхваливали чебуреки и беляши, крымские фрукты и виноград, газированную воду и местное вино. Здесь же можно было постричься, сфотографироваться и взвеситься. Ресторан в здании на пирсе, далеко выступающем в море, зазывал курортников музыкой. Было оживлённо, шумно и весело. Казалось, что вся жизнь Судака сконцентрирована на набережной. Впрочем, скорее всего, так оно и было.
Денисика-малыфа я нашёл легко. Первый же продавец чебуреков сказал мне, где Денисик-малыф продаёт свои незабываемые круизы по морю. Через минуту я подошёл к хлипкой непривлекательной халабуде, окошко которой наполовину закрывал кусок побуревшего картона со словами: «Шикарные морские прогулки на яхте». Было очевидно, что реклама Денисика-малыфа сильно сдобрена буйной фантазией.
Я легонько постучал по стеклу. Сначала в окошке мелькнуло чьё-то неясное лицо, потом, как чёрт из коробочки, из халабуды выскочил толстенький человечек. Несмотря на жару, человечек носил деловой костюм, белую рубашку, яркий шёлковый галстук и чёрные лакированные туфли на толстенной подошве и высоченном каблуке. На большой круглой голове элегантно сидела шляпа из соломки. Его можно было принять за директора цирка лилипутов.
— Чего изволите… э-э-э… юнофа? — любезно улыбнулся человечек, демонстрируя дырку на месте переднего зуба. У него был пронзительный писклявый голосок, птичьи глазки-бусинки, блестевшие по обеим сторонам крупного носа и второй подбородок, наползающий на грудь, как море на берег во время прилива.
— Я ищу Дениса, точнее Денисика-малыфа.
— Вы его уже нафли… э-э-э… юнофа. Наверное, вы хотите прокатиться на яхте, да?
— Да, то есть нет.
— А почему нет? Лучфе скажите «да». Это короче.
Не отвечая, я распеленал гитару и показал Денисику-малыфу.
— Узнаёте? Мне очень нужно знать, где вы её взяли.
— А вы где её взяли… э-э-э… юнофа?
— Купил в Одессе у Жоры.
— За сколько?
— За пятнадцать рублей.
— Ах ты ж божечки! — ахнул Денисик-малыф. — За пятнадцать полновесных советских рублей? Обычно везёт героям и подлецам, а тут и Жоре повезло.
— А откуда эта гитара у вас?
— Приобрёл по случаю.
— У кого?
— А зачем вам знать?
— Я ищу одну девушку. Это её гитара.
— А, так в деле замефана любовь? — пропел Денисик-малыф своим пронзительным писклявым голоском. — Как я вас понимаю… э-э-э… юнофа. В вафем возрасте у меня тоже была тысяча романов. Тысяча и один роман! Ах, эти безумные ночи с молодыми вакханками. Тысяча и одна ночь! Как сейчас помню…
— Скажите же, у кого вы купили гитару! — перебил я давшего волю своей фантазии карлика. — Я хочу с ним поговорить.
Денисик-малыф почему-то захихикал.
— Поговорить с Глазом? Попробуйте, конечно, но для этого вам сначала нужно купить билет на морскую прогулку. — Денисик-малыф подмигнул. — Я сделаю скидку, хоть и не положено.
— Кто такой Глаз, и зачем мне билет?
— Глаз — это капитан яхты. Сейчас он в море катает счастливчиков. Покупайте билет на следуюфий рейс, катайтесь и заодно разговаривайте на здоровье. — Денисик-малыф опять захихикал. — Но должен предупредить… э-э-э… юнофа, Глаз опасен, когда его разозлят.

К вечеру погода испортилась. Ветер усилился, воздух похолодал, море нахмурилось и забеспокоилось. Пришвартованная к пирсу возле ресторана, прогулочная яхта билась в волнах, словно пойманный в капкан зверь. Это было совсем небольшое судно, скорее моторный катер, оборудованный застеклённой рубкой. К корме яхты канатом была привязана резиновая лодка, больше похожая на здоровый спасательный круг. Видимо, её наличие должно было внушать пассажирам уверенность в благополучном исходе прогулки. Мол, это вам не «Титаник», тут всё надёжно. Правда, весь этот водный транспорт выглядел так же надёжно, как честное слово жулика.
Вопреки моим ожиданиям, у сходней на яхту очереди не было. Там торчал лишь крошечный, похожий в своём деловом костюме на аристократа-вырожденца, Денисик-малыф, придерживая обеими руками свою шляпу, чтобы её не унесло ветром.
— Добрый вечер. А где остальные счастливчики? — спросил я карлика, озираясь.
— Видите какая погода? Выглядит опасно. Все сдали билеты обратно. А вы… э-э-э… юнофа, участвуете, да? А то Глаз хочет закончить на сегодня, раз никого нет.
У меня появилось плохое предчувствие, но я отважно произнёс:
— Мне обязательно нужно поговорить с вашим капитаном, поэтому я готов умереть героем.
— Значит, участвуете.
Я стал подозревать, что Денисик-малыф немного садист. Он оторвал у моего билета контрольную полоску и показал на сходни.
— Профу пройти на яхту. Можете занять любое место в пассажирском салоне. Яхта отходит через пять минут. Прогулка продлится два часа. Счастливого плавания!
Твердя себе «Не будь плаксой, будь мужиком!», я неуклюже преодолел качающиеся сходни и, согнувшись в дугу, забрался в застеклённую рубку. Это был клаустрофобический пассажирский салон, и там было холодно, как в эскимосском иглу. Вдоль обоих бортов были устроены деревянные лавки. Я шмякнулся на лавку поближе к выходу и кое-как закрепился. Виолеттину гитару я положил рядом с собой. Зарокотал двигатель, яхта издала сиплый гудок, словно марал, призывающий на поединок другого марала, и отвалила от пирса.
Через несколько минут огни города остались за кормой. Яхта набирала ход, плавно покачиваясь. Только теперь, немного придя в себя, я заметил ещё одного человека. Он стоял за штурвалом спиной ко мне. Заходящее солнце очерчивало его контуры. Высокая и широкая, как дверной проём, тёмная фигура в дождевике и капюшоне, надетом на голову. Похоже, что кроме нас двоих, больше никого на борту не было.
— Скажите, вы — капитан? — крикнул я фигуре за штурвалом, стараясь перекрыть рокот двигателя. — Мне нужно с вами поговорить.
Не поворачивая головы, фигура за штурвалом кивнула. Яхта отошла уже довольно далеко от берега, и в открытом море началась болтанка. Волны, одна за другой, совсем небережно били в борта. Чтобы не так орать, я подвинулся ближе к капитану.
— Ваш начальник сказал мне, что вы продали ему гитару. Я хотел бы узнать, где вы её взяли.
Капитан никак не отреагировал на мои слова. Яхта уходила всё дальше от Судака. Полоса берега совершенно слилась с морем, и огни на берегу были теперь едва заметны.
— Я ищу одну девушку, — снова крикнул я. — Наверное, вы купили гитару у неё?
Внезапно двигатель замолчал. Яхта по инерции прошла ещё немного, потом остановилась и закачалась на месте. Легла в дрейф, так, вроде, говорят моряки. Капитан медленно повернулся ко мне, и я с содроганием понял, что я встрял. Денисик-малыф не зря называл его Глазом. На меня уставился уродливый итог курортного романа, страшный, как наваждение. Одна половина его лица казалась почти нормальной, зато вторая половина представляла собой сплошную багровую опухоль, в центре которой пучился огромный, налитый кровью глаз. Такому монстру очень пошло бы жрать сырые мозги из чаши, сделанной из человеческого черепа.
Ни слова не говоря, Глаз целеустремлённо зашагал ко мне, широко распахнув пугающе длинные руки, будто нёс стекло. Самым ужасным было то, что в правой руке он держал большой сверкающий нож — настоящий кинжал. В первый момент я подумал, что мне опять снится кошмар. Наверное, я бы не очень удивился, если бы страшилище заголосило пронзительно-хриплым голосом Анары проклятую считалку: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, кошка прыгнула в такси!» Тогда бы я точно проснулся. Но не в этот раз.
Несмотря на мои почти сто девяносто сантиметров, ростом и габаритами Глаз превосходил меня. К тому же нападение произошло так быстро, что я всё равно не успел бы нарастить себе мускулы и научиться джиу-джитсу, поэтому я решил, пока не утратил свежесть, спасаться бегством. Жаль только, что ноги категорически отказались мне служить. Похоже, они перешли на сторону более сильного.
Приблизившись, Глаз сгрёб меня за шиворот твёрдой, как хоккейная клюшка, лапой. Я думал, что сейчас он меня прикончит своим жутким кинжалом, но монстр потащил меня из рубки на палубу навстречу безрадостной перспективе. Видимо, он не хотел пачкать помещение. В общем-то, я его понимал. Ведь не каждый курортник согласится кататься по морю на залитой кровью яхте. У всех свои капризы.
На палубе я почувствовал, что мои ноги опять переметнулись ко мне. Видимо, старый друг лучше новых двух. Впрочем, это было хорошо, но мало. А где же мой ангел-хранитель? С ним у меня было бы численное превосходство над противником. Вытащив меня на свежий воздух, Глаз полоснул ножом мне по горлу, но я инстинктивно подставил предплечье. В то же мгновение яхта неожиданно качнулась от удара своенравной волны. А возможно, это мой ангел-хранитель наконец-то увидел, в каком я отчаянном положении, и пришёл на помощь. Нас окатило солёным душем и сбило с ног. Чтобы не упасть за борт, капитан ухватился за ограждение палубы, отпустив меня. Наверное, зря, потому что, почувствовав свободу, я из всех сил пнул монстра между ног. Он выронил кинжал и, замычав, схватился за пах. Я ногой отшвырнул кинжал в море и кинулся обратно в рубку, пока капитан опять меня не схватил. Подняв с пола гитару, я приготовился защищаться. Почти тут же Глаз всунул свою мерзкую башку в дверь. Я размахнулся гитарой и огрел его. Раздался глухой звук удара по черепу, треск дерева и жалобное треньканье струн. Глаз молча рухнул. Гитара выпала у меня из рук, а очки слетели с носа. Было похоже, что гитара в полотенце разлетелась на куски. Я медленно осел на пол. Жизнь снова была прекрасна, но от отдачи у меня онемели руки, и я не мог ими подобрать очки. Да и дух нужно было перевести.
Яхту продолжало бросать из стороны в сторону. Глаз неподвижно лежал в пассажирском салоне. Когда руки немного отошли, я надел очки и осторожно пощупал у него пульс. Несмотря на то, что я сделал из него котлету, капитан был жив. С ним надо было срочно что-то решать. Каюсь, в тот момент я не мог рассуждать здраво. Моей главной целью было как можно скорее избавиться от Глаза. Я не мог убить это чудовище — не поднялась бы рука. Оставлять его на яхте было тоже опасно. В любой момент Глаз мог прийти в себя и расправиться со мной. Я обыскал его карманы и нашёл два паспорта. Один — Воскобойникова Тимофея Васильевича, а другой — Виолетты.
Увидев паспорт Виолетты, я, наконец, решился. Подтащив капитана к борту, я нацепил на него спасательный круг и столкнул в море, а следом бросил останки гитары. Попутного урагана тебе под хвост, образина! Конечно, жестоко было бросать живого человека в море, но что мне оставалось делать? Мы дрейфовали недалеко от берега. Кто-нибудь его обязательно подберёт. Не мы такие, жизнь такая. По крайне мере, я дал ему шанс. Он бы мне шанса не дал.
Порез на предплечье кровоточил. На распоротом рукаве расплылось бурое пятно. Было похоже, что моему серому пиджаку тоже прилично досталось. Я продезинфицировал рану водкой и, приложив свой носовой платок, туго перевязал синей изолентой. Бутылку водки и катушку изоленты я нашёл в рубке. Заодно посмотрел на карте, где жил Глаз. Оказывается, он жил на берегу моря, недалеко от Судака.
Яхтой я управлять не умел, а ждать, куда её прибьют волны, я не собирался. В Турцию не хотелось — страна-член НАТО да и вообще лучше, чтобы туда унесло Глаза. А мне зачем ждать милости от природы, если отсюда ещё можно было разглядеть огни на побережье? Подтянув резиновую лодку к яхте, я перебрался в неё, отвязал канат и сел за вёсла. Грести я умел. Мухачинская область изобиловала озёрами. Ещё школьником я много раз отдыхал с родителями в домах отдыха и на турбазах. Отец всегда брал напрокат лодку, и мы втроём катались по озеру. Пока я с упоением грёб, родители фотографировали живописные берега и друг друга. Мама иногда использовала эти снимки для написания своих картин. Так что с вёслами я как-нибудь справлюсь. На моё счастье, и море начало успокаиваться.
Высадившись на берег глухой ночью, я оттолкнул лодку подальше в море. Хотя ветер стих и волны укротились, я надеялся, что отлив унесёт её с глаз долой. Вдоль берега я дошёл до одинокого домишки, накрытого соломенным чепчиком. Грубо сколоченная лачуга, когда-то давно белёная известью, стыдливо скрывалась за неаккуратным забором из коротких и кривых, как ноги китайской принцессы, досок. Шаткие ступеньки вели на крошечную веранду под навесом. Света в окошках не было.
Постучав в дверь, я подождал. Никого. Тогда я подобрал камень и разбил оконное стекло. С трудом протиснувшись в маленькое окошко, я залез внутрь. Там было совершенно темно, поэтому, махнув рукой на осторожность, я нащупал выключатель и включил свет. С кровати, занимавшей полкомнаты, на меня испуганно смотрела Виолетта. Руки, ноги и милый ротик скобочкой у девушки моей мечты были обмотаны синей изолентой.

11. Прощальный вальс (август)
Я аккуратно отлепил изоленту от губ Виолетты и занялся освобождением её конечностей.
— Откуда ты взялся, Вадик? А где Глаз? — испуганно спросила Виолетта, пока я возился с её руками.
— Не волнуйся. С ним всё хорошо. Капитан бороздит морские просторы на спасательном круге.
— Ну, ты гигант! — удивилась Виолетта.
— Да, я охеренно крут, — пробормотал я, борясь со слипшейся изолентой. — А здорово он тебя стреножил. Тебе повезло, что не чем-то серого цвета. Ногами занимайся сама. Мы, гиганты, изредка тоже устаём.
Я действительно еле держался на ногах, голова кружилась, раненное предплечье резко дёргало, промокшая одежда болезненно холодила тело.
— Откуда у тебя фингал, Виолетта? Это Глаз?
— Ну а кто же? Дед Мороз?
— За что он тебя ударил?
— Ни за что. Это Глаз так меня похищал. Влюблённый Квазимодо. Один поганый лилипут втюхал мне билет на яхту, а этот поганый урод меня на яхте вырубил и сюда привёз. Сильно заметно?
— Нормально заметно.
— Глаз безумно хотел, чтобы я жила с ним. Я же для него что-то типа грёбанной музы. Этот урод мне написал, что уже о работе для меня договорился. В том поганом киоске, где лилипут втюхивает лохам с Урала шикарные прогулки по морю.
— Что значит «написал»? Вы обменивались дружескими посланиями?
— Хочешь меня выбесить? Глаз же немой!
Теперь я понял, почему хихикал Денисик-малыф, когда я сказал, что хочу поговорить с капитаном.
— Глаз тебя домогался?
— Не особенно. Я сама сделала ему минет.
— Фу, Виолетта!
— Не фукай. Всего один разочек. Я хотела расслабить этого урода, чтобы удрать, но не вышло. Он забрал у меня паспорт и где-то спрятал, а куда я без паспорта?
Я подал Виолетте её паспорт.
— Держи. Надеюсь, что ты больше никому не будешь делать минет за паспорт. Лучше уж за деньги.
Виолетта покраснела.
— Дурак!
Потом она заплакала.
— Прости, Вадик. Я сама дура. Спасибо тебе. Я не знаю, что бы я без тебя делала.

Немного придя в себя у деда Петро, мы с Виолеттой посоветовались и решили, чтобы закон не скалился на меня, как лохматая сволочь деда Петро, никому не сообщать о Глазе. А вдруг он утонул? (Виолетта на это очень надеялась.) Тогда меня обвинят в убийстве капитана Воскобойникова. Никто же не видел, как этот урод с ножом гонялся за мной по яхте. У Виолетты, в общем-то, тоже не было доказательств, что Глаз её похитил и неделю насильно держал в своей лачуге. Короче, мы не стали нарываться на неприятности. Неприятности и так всегда сами тебя находятся. Зачем ещё создавать себе лишние?
Выпросив у деда Петро аптечку, Виолетта как следует перевязала мне предплечье, затем, преодолевая себя, зашила и отстирала рукав серого пиджака, и спозаранку под тявканье лохматой сволочи и ворчание старика мы с ней покинули Судак. Только в поезде нам удалось наконец отоспаться. В Одессе всё случившееся в Крыму стало нам казаться кошмарным сном. Впрочем, рана на моём предплечье и синяк на лице Виолетты не позволяли так легко в это поверить. Я оставил свой чемодан в камере хранения на вокзале и проводил Виолетту до гостиницы, в которой оперный театр оплачивал ей номер. Мы условились в десять вечера встретиться у памятника князю Воронцову на площади Советской Армии, чтобы обсудить наши отношения, как выразилась Виолетта, и расстались. Решив пообедать, я отправился на поиски ближайшей столовой. Конечно, можно было зайти в ресторан, но денег оставалось мало, а тащиться на трамвае в «Пирожковую», она же пивная «Пьянству — бой!», мне было лень.
Побродив по незнакомым улицам, я натолкнулся на какое-то заведение общепита с безликим фасадом, но роковой соблазнительностью, и вошёл внутрь, не подозревая, какая потрясающая неприятность меня там ожидает. В предбаннике было темновато, особенно после ослепительного солнца снаружи. У одной стены пустовал закрытый на лето гардероб, на другой стене висел лозунг «Работница! Борись за чистую столовую!». В обеденный зал вели следующие двери. Идя к ним, я машинально тронул рукой свои очки, чтобы поправить их, и тут произошла настоящая катастрофа. Очки вдруг взяли да и развалились на части. Я едва успел схватить оправу, распавшуюся на две половинки, но стёкла упали мне под ноги. Без очков в этом полумраке я был слеп как крот. Как крот на минном поле. Ведь один неверный шаг, и стёкла будут раздавлены. К счастью, в предбанник пока никто не зашёл. Боясь сделать этот неверный шаг, я присел на корточки и пошарил вокруг себя по грязному полу. Благодаря тщательной проверке своих окрестностей, я сразу обнаружил оба стекла. Теперь нужно было вставить их в оправу, чтобы из крота снова превратиться в человека. Но меня ожидало ещё одно неприятное открытие. Оказывается, очки развалились из-за того, что выпал крошечный винтик, скреплявший оправу. Найти в темноте этот винтик было совершенно невозможно. Кроме того, малюсенькая отвёртка для этого винтика лежала в чемодане, а чемодан лежал в камере хранения на вокзале. Что-то типа смерть Кощея на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в шоке. Короче, ситуация казалась совершенно безвыходной.
Спрятав останки очков в нагрудный карман пиджака и много чего думая о проклятом винтике, я в растерянности вышел на позолоченную солнцем одесскую улицу, на которой оказался первый раз в жизни. И что теперь? В какую сторону мира, ставшего призрачным и туманным, мне идти? Где я смогу найти свой ренессанс? Если бы я был комсомольцем, то в этот жуткий час, я бы, наверное, воззвал к родной организации: «Комсомол, дай мне сил и соколиной зоркости!», но я комсомольцем не был, поэтому рассчитывать приходилось только на себя.
Я заковылял почти ошупью, куда глаза глядят, а правильнее сказать, не глядят. Ковылял довольно долго, обливаясь потом, и вышел к трамвайному кольцу. На кольце стоял смутно различимый трамвай, двери вроде бы были открыты. Решив, что лучше плохо ехать, чем плохо идти, я забрался в вагон и опустился на сиденье. В трамвае больше никого не было. Утерев пот с чела, я решил попробовать как-нибудь скрепить оправу без винтика. Может, получится связать её ниткой или как-то ещё. Я сунул пальцы в нагрудный карман, чтобы достать останки очков, и, о, радость незрячего!, нащупал малюсенький кусочек металла. Оказывается, винтик упал в нагрудный карман, и я всё это время таскал его с собой. Теперь оставалось добраться до вокзальной камеры хранения, достать из чемодана отвёртку, и я снова обрету былую зоркость!
После первого успеха, успехи попёрли один за другим. Трамвай привёз меня прямо к вокзалу. В камеру хранения очереди не было. Отвёртка, винтик, стёкла, три минуты — готово! Я надел очки, и всё встало на свои места. Уже другим человеком я оглядел вокзал. Ну, снова здравствуй, Одесса! Встречай непревзойдённого мастера по части выхода из безвыходных ситуаций.

Точно в десять я стоял у памятника светлейшему князю генерал-фельдмаршалу Михаилу Семеновичу Воронцову на площади Советской Армии. Царский генерал-фельдмаршал и Советская Армия не имели между собой ничего общего, кроме места, но здесь они мирно уживались. На юге ночная тьма стремительно сменяет вечерние сумерки. Краски оставили мир до утра, но графитовое небо усеяли звёзды. Зажглись фонари. На скамейках не осталось свободных мест. Беззаботные одесситы смеялись и болтали за жизнь, за любовь, за футбол и вообще. Молодёжь целовалась в уголках потемнее.
Поставив чемодан на землю, я посмотрел по сторонам и заметил Виолетту, которая быстро шла в мою сторону.
— Привет! — торопливо проговорила она с холодком в голосе. — У меня мало времени, поэтому давай в темпе.
— Давай.
— В общем, так. Ты можешь возвращаться домой. Я уже позвонила родителям с Главпочтамта и успокоила их. О Глазе я, конечно, ничего им не сказала. Придумала, что отдыхала у подружки. Кошмарная история с уродом счастливо закончилась, и я не хочу больше о ней вспоминать. Так что, чмоки!
— И всё?
Виолетта скривила милый ротик скобочкой.
— И всё. Прости, Вадик, но я снова встречаюсь с Игорем. Он уже давно в Одессе, живёт в той же гостинице, что и я. Игорь славный и безумно любит меня. Признаюсь, что я не влюблена в него по уши, но он мне нужен.
— Я помню Игоря. У него разряд по боксу и влиятельный отец.
— Точно. От Игоря просто неприлично несёт богатством! Он обещал, что его отец замолвит за меня словечко при поступлении в консерваторию. Я ведь не собираюсь всю жизнь драть горло в хоре оперного театра и жить в дешёвой гостинице. Я должна стать примой! — Несмотря на тёплый воздух, Виолетта зябко передёрнула плечами. — Ладно, хватит трепаться. Через час у нас дизель до Кишинёва. Игорь предложил съездить туда к другу своего отца. У его отца везде друзья. Погуляем, поедим фрукты, попробуем молдавское вино, ну сам понимаешь.
— Да что-то никак.
Виолетта подняла на меня незамутнённый взгляд своих больших орехово-карих глаз. Даже тени вины в них не было.
— Пипец, какой ты скучный, Вадик. Да, я жестокая. Знаешь каватину Розины из «Севильского цирюльника»?
— Нет.
Виолетта принялась вполголоса напевать:

Я так безропотна, так простодушна,
Вежлива очень, очень послушна,
И уступаю я, и уступаю я
Всем и во всём, всем и во всём.

Она замолчала, выжидательно глядя на меня. Я кивнул.
— Ты пела её тогда на остановке.
— Вспомнил? А знаешь, как звучит продолжение?
— Как?
Виолетта снова запела:

Но задевать себя я не позволю
И настою я на своём!
Сто разных хитростей
И непременно
Всё настою я на своём!
Ни перед кем я не оробею,
И будет так, как я хочу,
Сто разных хитростей
И непременно
Всё будет так, как я хочу!
И всё поставлю я на своём
Да, поставлю я всё на своём!

Она пела всё громче, сияя смеющимися глазами, а в заключение насмешливо помахала мне рукой, словно прощаясь. И тут я, потеряв самообладание, влепил пощёчину девушке своей мечты. От скамеек до меня донеслись встревоженные восклицания. Мы стояли в свете фонаря и были хорошо видны со всех сторон. Виолетта пошатнулась, но устояла на ногах. Её красивое лицо исказилось гримасой страха. Заплакав, она кинулась прочь от меня и растворилась в бархатной темноте жаркой южной ночи.
На меня навалилась страшная усталость. Ну что это за порножизнь?! Удача всё-таки не пожелала стать моей союзницей. Вот так всегда: сначала судьба дарит тебе много надежд, а потом, словно пожалев о своей щедрости, отнимает все до последней.
Я поплёлся к вокзалу, в сопровождении лишь чемодана и укоризненных взглядов одесситов на скамейках. От площади Советской Армии до железнодорожного вокзала было далеко. Я брёл по пустынным улицам, нарушая тишину звуком своих нетвёрдых шагов. Свет фонарей выхватывал из мрака эфемерные контуры зданий. Каштаны и акации отбрасывали неподвижные тени на асфальт. Воняло невезением и одиночеством.
На полуночном вокзале царило такое же оживление и шум, как в читальном зале. Я в одиночестве потолкался у кассы: последняя купюра в кулаке, душа в синяках. Наконец, приняв решение, я купил плацкартный билет на ближайший поезд до Мухачинска. Он отходил через час. Поднявшись на второй этаж, я сел на отполированную сотней тысяч задов скамью недалеко от лестницы. На втором этаже никого не было, кроме двух милиционеров, которые медленно бродили по залу.
Я чувствовал себя столь же кисло, как любой неудачник, брошенный любимой девушкой. Разумеется, мои мысли бешено вращались вокруг произошедшего. Я убеждал себя, что не нужно заниматься самобичеванием. Я же не планировал акцию возмездия. Виолетта сама напросилась. Я ведь треснул её, чтобы просто поддержать порядок. Однако все мои попытки убедить себя в правоте содеянного завершались провалом. Я как раз с сожалением думал о том, что треснул Виолетту, пожалуй, слишком сильно, когда на лестнице появилась она собственной персоной, держа под руку Игоря. Всем своим нахально-невозмутимым видом баловень судьбы как бы говорил: «Я держу хвост морковкой! Я — триумфатор. Я — Игорь!» Впрочем, он имел основания для этого. Его костюм был лучше моего. И его туфли были лучше моих. Хотя стояла ночь, Игорь был в зеркальных солнечных очках, делавших его похожим на латиноамериканского полковника, совершившего кровавый переворот в своей банановой республике. Вот гадство! Даже очки у него были лучше моих!
Заметив меня, парочка остановилась как вкопанная. После минутного замешательства Виолетта прижалась к Игорю, как бы в поисках поддержки, но тот машинально отстранился от неё. Тогда Виолетта подтолкнула Игоря вперёд, и они решительно двинулись дальше, шагая чуть ли не в ногу. Влюблённые делали вид, что не замечают меня, но я заметил, как Виолетта, проходя мимо, украдкой посмотрела в мою сторону. В её мрачном взгляде таилась вражда. Хотя милый ротик скобочкой плаксиво скривился, глаза покраснели, а левая щека заметно опухла, но, конечно, по уродству до Глаза ей было далеко.
Миновав мою скамью, Игорь и Виолетта подошли к окошку телеграфа, видимо, работающего круглосуточно. Игорь принялся о чём-то разговаривать с телеграфисткой, а Виолетта, опершись о стену спиной и скрестив руки на груди, печально разглядывала огромный почти пустой зал.
Наверное, действительно, в каждом человеке сидит чёрт, который подталкивает его к безрассудным поступкам. Мой чёрт заставил меня подняться и подойти к телеграфу, оставив чемодан у скамьи. Всё равно красть его было пока некому. Я встал рядом с Игорем и дерзко уставился на него. Почему-то его разряд по боксу не тормозил мою дерзость, тем более, что баловень судьбы продолжал старательно не обращать на меня внимание. Он заполнял бланк телеграммы. Как я догадался, телеграмма адресовалась отцовскому другу в Кишинёве. Игорь сообщал, что они с Виолеттой не приедут. Ну, это правильно. Неудобно приезжать гости с девушкой, у которой на физиономии написано: «Вот до чего доводит легкомыслие!»
Я чувствовал, как вокруг нашей троицы растёт напряжение. Что-то вот-вот должно было случиться. Что-то плохое. Но всё не случалось. Мне наскучило стоять и глупо таращиться на Игоря, поэтому я сделал достаточно старомодный жест — громко произнёс:
— Слушай, козёл, а может, выйдем на улицу и поговорим?
— Игорёк, он тебя провоцирует! — прошипела Виолетта. — Не поддавайся! Он опасен!
Игорь больше не мог прикидываться, что меня здесь нет. Отдав заполненный бланк в окошко, он повернулся ко мне. Баловню судьбы не составило особого труда изобразить на своём породистом лице недоумённо-возмущённое выражение.
— Кто вы такой, гражданин? — спросил он тоном Людовика Шестнадцатого, которого палач поволок на гильотину. — И что вам надо?
Услышав шум, милиционеры обернулись и направились в нашу сторону. В их приближении ощущалось предвестие беды. Не хватало ещё попасть в отделение. Я сбавил тон:
— Ну, раз не хочешь, как хочешь…
Напряжение мгновенно спало. Я вернулся к своему чемодану, а Виолетта протащила мимо меня Игоря, умело делавшего вид, что он яростно ей сопротивляется, и они торопливо спустились по лестнице. В итоге наша встреча осталась какой-то незавершённой.

Всю дорогу домой я пытался утопить своё горе в вине, точнее в горилке, но оказалось, что оно плавает как рыба. В общем-то, я оказался на мели. У меня не было денег даже для того, чтобы купить беляш. Едва поезд тронулся, я вскарабкался на верхнюю полку и завалился спать, решив, что сон заменит мне ужин. Но мой ангел-хранитель на этот раз не медлил. На следующей станции меня разбудил громкий шёпот. На соседних местах устраивалась супружеская чета с двумя мальчиками-близнецами лет пяти. Энергичный крепыш заносил, тяжело пыхтя, невероятное количество чемоданов, сумок, баулов и мешков, а его молодая, но дебелая супруга распихивала семейный скарб по углам. Близнецы сидели на нижней полке и с одинаковым страдальческим выражением на лицах сонно хныкали.
Я взглянул на часы. Шёл уже третий час ночи. Заметив, что я не сплю, супруг громко зашептал:
— Доброй ночи! Я — Аркадий. А это моя жена Влада и детки — Владик и Лёня. Нет, Лёня и Владик.
— Очень приятно. Вадим, — коротко ответил я, надеясь, что попутчики оставят меня в покое. Но не тут-то было.
— Мы сейчас будем ужинать, хоть и поздновато, — продолжал приставать Аркадий. — Присоединяйся, Вадим. Сейчас Влада курочку достанет, колбаску порежет, салатик сделает. Короче, накроет поляну. И главное — у меня бутылочка припасена. Это тебе не цацки-пецки. Зуб даю, ты такой горилки ещё не пробовал. Будешь объят пламенем. Влада, ну что ты копаешься? Знаешь, какой у нас в стране сейчас главный лозунг? Ускорение!
Пока Аркадий соблазнял меня, молчаливая Влада проворно накрывала на столик. На нём, как по волшебству, появилась жареная курица, полукруг домашней колбасы, огурцы и помидоры, лук и чеснок, пышный каравай хлеба… Аркадий вытащил откуда-то огромную бутыль, в целях конспирации обёрнутую газетой, и, подмигнув мне, водрузил её в центр столика.
— Вот она — мой нежный ужас! Влада, доставай стаканы.
Против вида и ароматов такой снеди средний советский человек устоять не мог. Не ожидая повторного приглашения, я, как воспитанный юноша, тотчас слетел вниз. Влада поскорее уложила своих деток и подсела к нам.
Так мы и пировали всю долгую дорогу до Урала. За первой курочкой последовала вторая, за домашней колбасой — домашнее сало, за салатом — новый салат, а бутыль с горилкой оказалось невозможно опустошить. Сначала я чувствовал себя неловко, но после стакана горилки я был объят пламенем, как обещал Аркадий, и неловкость сразу прошла. Мы втроём ели, пили, закусывали и снова ели, пили, закусывали...
Сидя за бесконечной трапезой, мы с Аркадием и Владой беседовали о разных умных вещах. В основном о политике и отношениях между мужчинами и женщинами. Почему-то мне всё время казалось, что наши голоса стали похожи на голоса боксёров, заговоривших сразу после нокаута. Время от времени за столиком появлялись близнецы Владик и Лёня. Нет, Лёня и Владик. Иногда я обнаруживал исчезновение Влады, но в целом значительных изменений в процессе не было. Калорийная пища и горилка окончательно растопили моё сердце, поэтому, признавшись попутчикам в своём некрасивом поступке у памятника князю Воронцову, я торжественно пообещал больше никогда не бить женщин, какую бы подлость эти засранки мне ни сделали. В ответ Аркадий с чувством пожал мне руку, а Влада даже хотела расцеловать, но супруг уже снова наполнил стаканы нежным ужасом, поэтому мы скрепили мою клятву горилкой.
Трое суток пролетели, как один день, и не успел я оглянуться, как моя увлекательная поездка закончилась. За окнами обнаружились знакомые пейзажи — мрачноватые, единообразные. На фоне свинцового неба низко над землёй плыли тяжёлые тучи, окрашенные переливами тёмно-серого, сине-чёрного и лилово-фиолетового цветов. Настоящие декорации ада. Проводница объявила, что наш поезд прибывает в Мухачинск. Мои хлебосольные попутчики ехали дальше. Мы обнялись с Аркадием, Влада сунула мне в руку пакет с гостинцами, близнецы одновременно помахали на прощание.
С туманом в голове я спустился из вагона на перрон. Меня качнуло. Очевидно, за трое суток я отвык от твёрдой почвы под ногами. На перроне царила обычная суета — кто-то кого-то встречал, кто-то кого-то провожал. Меня, разумеется, не встречал никто. Впрочем, сделав, пошатываясь, несколько шагов, я понял, что ошибся. Чьи-то пальцы, словно клещи, сжали моё раненное предплечье. Чуть не взвыв от боли, я оглянулся. За моей спиной стоял длинный и прямой, как заводская труба, Андрей в сопровождении двух милиционеров. Без намёка на элегантность он сунул мне под нос красную книжечку и отбил телеграмму-молнию:
— Гражданин Росс, вы задержаны. Прошу пройти с нами. Тьфу!





Рейтинг работы: 4
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 9
© 12.08.2019 вадим россик
Свидетельство о публикации: izba-2019-2610427

Метки: детектив, криминал, боевик,
Рубрика произведения: Проза -> Детектив


Рудольф Сергеев       12.08.2019   06:13:47
Отзыв:   положительный
Интересно!








1