И шагал он, Голем, по бренной Земле


И шагал он, Голем, по бренной Земле
«Спросите меня – и я вам отвечу: люди неправильно трактуют термин «аннигиляция». Это слово зачастую ассоциируют с «уничтожением». Его же истинным значением всегда было – и всегда будет – «преображение». Преображение – в самом что ни есть фундаментальном, метафизическом значении этого феномена.»
–– автор

Март 2017 г.
Военная база ВВС Российской Федерации,
Аэродром «Хмеймим», район г. Латакия, Сирия

« …Еврейская мифология пестрит сказаниями о неком монстре – неком человекообразном существе из глины… И имя ему – Голем, и жизнь в него вдохнул маг-каббалист, прочитав заклинание назло всем недоброжелателям своего культа и своей общины. И маги возрадовались в ту пору, ибо был у них защитник теперь – из глины и крови… Великан, шагавший по бренной земле, исполнявший «черную» волю своего создателя – Человека Разумного. И когда воля последнего исполнялась в точности, велено было Голему тут же обратно в прах обращаться.
Еврейская мифология всегда производила на меня великое впечатление, так как самые меткие, самые рациональные и самые мудрые из объяснений всему происходящему – мудрости, к которым я всегда испытывал бесконечные симпатию и доверие, – стоит все-таки приписывать именно еврейским талмудистам и мыслителям. Поэтому-то и представляется мне, что будет наиболее справедливым сравнить – пусть метафорически! – любую из войн именно с этим самым существом, Големом.
Многим поколениям импонировали сказания о нём – провозглашая его существом праведным; но порой и пугали ими, ссылаясь на его неестественное и вероломное происхождение на свет Божий. Ибо Голем этот и по сей день шагает по континентам и странам; перепрыгивает из одной части света в другую, оставляя на месте, где ступила пята его, лишь рвы, окопы, ямы, руины... – словом, всё, что из себя представляет «ад на земле»; все, что из себя представляет истинная дистопия. По причине этой и имя Голему второе – Война.
Не смотря на тот факт, что война в действительности же есть явление органическое, естественное, свойственное почти всем живым существам, – и мы, люди, здесь далеко не исключение – большинству из нас все же представляется наиболее разумным их избегать. Ведь любое решение воевать – по той или иной из причин! – есть добровольное лишение себя возможности быть частью грандиозного, божественного, самого значимого, самого красивого из процессов, коим является естественная экспансия Жизни. В этом и кроется самый что ни есть смысл, самая "соль" жизненного пути любого из существ – в том числе и Человека Разумного – выживать, преодолевать преграды и развиваться. Но никак не умирать во имя... Неизвестно чего! Смысл Жизни – в развитии и росте; в освоении «живым» всех пространств, которые до вчерашнего дня считались пространствами «неживыми». Я бесконечно верю в это и считаю, что именно это значение предавали и предают великие умы термину «экспансия»... »
Он продолжал писать. Он продолжал верно, почти непрерывно стучать по клавиатуре своего компьютера. Ноутбук, которым пользовался Елисей в своих заграничных поездках, был отнюдь не новым. Он тускло светился и порой работал очень медленно. Тем не менее, мудрый поэт очень даже любил писать на нём, ибо венистые кисти его рук успели за много лет привыкнуть к тесному расположению клавиш именно этого аппарата. В то же самое время, глухие звуки, извлекавшиеся из него при скором наборе текстов, постоянно напоминали Елисею звучание печатной машинки, на которой он, будучи еще студентом, много лет назад, начинал свою творческую карьеру. Он любил этот портативный компьютер. Эта старая вещь внушала ему что-то сродни чувству надежды, суть которой можно было суммировать следующим образом: «пока работает инструмент, работает и мастер».
Расположился Елисей за одним из широких обеденных столов огромной столовой аэродрома «Хмеймим» в пригороде сирийского города Латакия. До войны эта столовая была общественной и обслуживала огромное количество гражданских и служебных лиц, однако сегодня ее единственными клиентами были русские солдаты и обслуживающий персонал российской военной базы военно-воздушных сил.
Линия раздачи еды была абсолютно пуста, так как дежурный офицер еще час назад провел вечернюю поверку, и вот уже миновал первый час после того, как на территории базы был объявлен «отбой». Сама линия раздачи еды до сих пор освещалась, ведь свет над ней не гас практически никогда, и в самом дальнем ее конце стояла пара титанов с теплым кофе и огромная, плетеная руками сирийских женщин, корзина, ломившаяся от местных фруктов. Их на базе, стоит признать, было навалом, ибо поставляли их сюда, вместе с овощами, местные сирийские власти. Учитывая происходившее в те дни в Сирии стоит признать, килограммы фруктов были максимумом, что они могли предложить приглашенным российским офицерам и солдатам.
Вокруг не было ни души. Лишь изредка Елисей слышал гулкие шаги солдат, оказавшихся в ту ночь в наряде, расхаживавших где-то за прикрытыми дверьми столовой. База охранялась не только военной полицией, чьей основной задачей являлись охрана объектов и дорожного движения на территории базы, но и небольшим отрядом морских пехотинцев, благодаря чему аэродром «Хмеймим» был местом довольно примечательным и шумным. Но в данный момент почти все из солдат и прочего персонала, обслуживавшего здешнюю инфраструктуру, спали в казармах, и Елисей – вне всякой суеты и толкотни – мог полностью, с привычной ему самоотверженностью, предаваться своему творчеству.
Его уединению, однако, было суждено продлиться недолго, ибо внезапно дверь в столовую распахнулась, и в нее зашел военный корреспондент одного из российских новостных телевизионных каналов. Не заметив тихо работавшего за компьютером поэта, тот направился прямиком к титанам с кофе, столь прельщающе отливавших золотом в свете старых, тусклых, сильно закопченных лампочек, висевших сверху.
Итак, это был молодой широкоплечий парнишка с коротко стриженным светло-русыми волосами, которым так часто завидуют представители восточных народов. Лично с ним Елисей знаком не был, но ему уже доводилось видеть круглолицего славянина двадцати–пяти – двадцати–семи лет отроду, бегающим с превеликим энтузиазмом по территории одной из наиболее «восточных» военных баз Российской Федерации. На «Хмеймим» – как и на любой другое военной базе – они, военные спецкоры, были завсегдатаями. Елисей видел мальца почти что каждый день – сновавшим со столь ярым рвением и любопытством из здания в здание, фотографировавшимся с солдатами и изучавшего различное огнестрельное оружие, а также примерявшим на себе один бронежилет за другим.
И вот, наконец обратив внимание на то, что в столовой он не один, молодой спецкор поприветствовал Елисея, благословив воздух резким движением руки. В ответ на его приветственный жест Елисей также приподнял руку. Они не стали обмениваться громкими, яркими приветствиями и доброжелательностями – лишь налив две чашки кофе и добавив в каждую из них по две ложке сахара, молодой военный корреспондент направился в сторону поэта и, наконец, подойдя вплотную, поставил чашку рядом с компьютером Елисея. Он даже не стал приседать рядом, а просто посмотрел на сидевшего поэта свысока и с улыбкой. Будучи поэтом и душой, и сердцем, а также будучи почти в три раза старше парнишки, Елисей сразу приметил, насколько все в этом молодом, очевидно профессиональном и смелом парне – каждое его движение, каждый его взгляд – кричало о гордыне. «И главное какой гордыне!» – подумал было Елисей. – «Гордыне – красивой. Можно даже сказать, грациозной». И с этого самого мгновения Елисей постоянно задавался вопросом, что это за странное впечатление, которое на него производит эта невинная – и в то же время самая что ни есть грешная! – личность?
– Над чем трудитесь? – спросил молодой человек.
– Над вечным. – Ответил поэт.
– Значит вы тот самый писатель, который приехал сюда добровольно?
– Поэт.
– Гм… – протянул неуверенно парень. – И каково ваше впечатление о текущей войне? – внезапно продолжил он.
– Впечатление?
– Оно самое.
– Ух… – выдохнул Елисей, – боюсь, у меня, как у издающегося поэта, может быть лишь одно впечатление о происходящем.
– И какое же? – мило спросил спецкор.
– Критическое.
– Может быть, подробнее?
– Ну что ж, после падения Красной Империи, коей воистину являлся СССР, русские вожделели лишь к одному – стать американцами. И на сегодняшний день эта мечта почти – насколько я вижу – воплотилась в реальность.
– Вот как.
– Именно так, сынок, – ответил поэт, делая ударение на разницу в возрасте.
– Почему же вы так считаете? – по-европейски, сохраняя холодную голову и объективность, поинтересовался сотрудник службы новостей.
– А ты сам посмотри вокруг. – Начал Елисей. – Мы инвестируем деньги в войны, политические проекты, геополитические авантюры; открываем военные базы на территории зарубежных государств; бомбим страны и людей, которые, откровенно говоря, имеют не столь значимую историческую или же культурную связь с русским народом; мы выплачиваем большие зарплаты военным за доблесть и храбрость в синтетических, призрачных военных конфликтах; кормим их едой с большим содержанием белков и жиров… И даже военная форма солдат имеет тот самый «пустынный» окрас – совсем как американские солдаты из их фильмов про иракскую войну. Скажите мне, молодой человек, что в нашем «сирийском проекте» не соответствует так называемым крестовым походам Америки? Разве мы не влезли в это государство с целью похвастаться нашей «мускулатурой»? Кто-либо еще, помимо США, так поступает?
– Ага. – Призадумался корреспондент. – У вас, однако, интересный взгляд на вещи, господин поэт.
– И что, собственно, делаю здесь я?
– Да. Интересный, кстати, вопрос. Что здесь тогда делаете вы?
– Я задаю себе этот вопрос ежедневно, дружок. – Продолжал Елисей, посматривая на парня, словно на собственного сына. – Наверное, – протянул он, – солдаты. Они откровенно рады меня видеть. Наверное, я здесь – ради них.
– Что ж в этом плохого? Вы гражданское лицо. Писатель. Ой, простите – поэт! Деятель культуры, можно сказать. Вы, как говорится, для них – маленькое олицетворение цивилизованного мира.
– Наверное, можно утверждать и так. – Задумался Елисей. – С психологической точки зрения.
– Ну так вот…
– И все же я склонен… – Елисею не удалось закончить свою фразу, ибо его рассуждения были прерваны дежурным офицером, зашедшим, как и ранее корреспондент, за кофе. В отличие от корреспондента, военнослужащий сразу приметил двоих гражданских в столовой. Сохраняя серьезность лица, он кивнул в их сторону. Они ответили ему тем же. Они подождали, пока офицер наливал себе чашку живительного напитка, размешивал в нем ложку сахара и выбирал самое привлекательное яблоко из стоявшей рядом фруктовой корзины. Все это время, словно провинившиеся школьники, поэт и спецкор верно хранили молчание. Словно стыдно им было говорить о войне и военнослужащих в присутствии настоящего офицера.
– И все же…, – вдруг продолжил Елисей как только тот удалился, – я вижу странные оттенки боли и некого праздного страдания на лицах этих парней. Такое ощущение, что здешняя война «наша», российская, и в то же время – нет. Вы меня понимаете, молодой человек?
– Я много где успел побывать, – подхватил парень, – и должен вам признаться, почти во всех конфликтных точках земли ты испытываешь нечто вроде этого. Я очень даже хорошо вас понимаю. – Продолжал молодой специалист, теперь уже решив присесть напротив поэта. – Если вы не привыкли к агрессии и мыслям о возможных физических последствиях и рисках, вы всегда будете..., – тут парнишка замялся, подбирая правильные слова, – как бы сказать, мужчины – да порой и женщины, если честно, – отправляются воевать не для того, чтобы умереть. Вы меня понимаете? И совсем не ради какой-то там чести, нет. Мне кажется, – и я давно за этим наблюдаю, давно над этим размышляю, – человек идет на войну, дабы, наоборот, расцвети. Да, да. Именно расцвести! Это, конечно, далеко не для всех так, но из всего того, что пришлось наблюдать лично мне, я осознал, что мужское начало не может сидеть в офисном кресле целыми днями – мужское начало этому всячески противится. Все в мужском естестве – кричит о противоположном; все в мужчине – требует обратного. Почему, вы думаете, люди становятся военными? Почему те, кто не стал военными, – возьмите меня, например, – становятся военными фотографами, корреспондентами, журналистами, писателями? Вы также не исключение, к слову. Помимо некой природной храбрости и желания чего-то доказать себе самому, мы здесь оказались благодаря зову, так сказать, атавизма. Нечто древнее, нечто первобытное – некое откровение, связанное сугубо с эволюцией и стремлением жизни бороться и преодолевать препятствия, сопротивляться Вселенной – пусть даже болезненно – приводит мужчину в такие места. Благодаря этим вещам и я, и вы оказались здесь. Вполне возможно, даже не подозревая, даже не отдавая себе в этом отчета, мы оказались именно здесь, именно сегодня, в это самое время. Поэтому ваше чувство двойственности очень даже естественно. Вы как образованная, культурно искушенная, цивилизованная личность противитесь происходящему вокруг. И в то же самое время, вы ощущаете, что есть нечто в происходящем вокруг, что каждый мужчина способен оправдать как своего рода необходимость. Зачем? Именно для того, чтобы жизнь могла прогрессировать дальше. Как бы парадоксально это ни звучало, каким бы странным это ни казалось, – чтобы жить лучше, качественнее и дольше необходимо постоянно испытывать материю жизни на прочность. Так что, если спросить у меня, мне кажется, вы здесь именно потому, что ваше подсознание как раз оправдывает этику всего этого ужаса.
– Любая война – это ренегатство, сынок. Это отступничество от принципов морали, от приемлемых норм и нравов.
– Да. В этом я с вами согласен. Но не кажется ли вам, что даже периодическое временное отступничество может оказаться полезным? Ибо, таким образом, – и лишь таким образом! – способна жизнь корректировать вектор своего развития.
– Может быть, ты прав, мой юный друг. Мне нравится терминология, к которой ты прибег. Она дерзка. "Вектор развития" – звучит кратко, но метко. Звучит, как нечто такое, что Вселенная безусловно одобрила бы. – Рассуждал Елисей, тут же с большим интересом добавив, – к слову, молодой человек, вам кто-нибудь говорил, что вы мудры не по годам?
– Только мама, только мама, – тихо смеясь ответил молодой корреспондент. Его смех показался Елисею заразным, и тот также заулыбался. С каждым его словом молодой человек импонировал Елисею все больше, и поэт все чаще себе в этом признавался.
– И все же… – внезапно продолжил Елисей, – мне все равно кажется, этим парням стоит присылать не священников; не певиц и не поэтов.
– А кого же?
– О! – воскликнул Елисей, слегка прикрывая глаза. – Я более чем уверен, они были бы намного счастливее, приземлись здесь завтра самолет полный девок.
В ответ на эти слова молодой корреспондент слегка улыбнулся, немножко замялся, словно неопытный мальчишка. Когда же эффект полу-шутки начал было угасать, парень снова обратился к своему оппоненту, кивнув в сторону кофейной чашки, которую сам же ранее сюда и принес.
– Я бросил туда две ложки сахара. Надеюсь, вы не диабетик?
– Я тоже на это надеюсь, друг мой. Ибо последние двадцать с чем-то лет пью исключительно черный, исключительно сладкий кофе.
– Это хорошо. – Ответил корреспондент и, продолжая улыбаться, опустил голову вниз. Некоторое время они просидели друг против друга, сохраняя молчание. И вот Елисей сунул руку во внутренний карман своего пиджака, в котором, к слову, и прилетел в Сирию, и достал оттуда еще не начатую пачку сигарет.
– Желаете? – спросил он, протягивая ее юному специалисту.
– Спасибо. Не откажусь. – Ответил парнишка, взяв в руки сигареты и принявшись тут же их распаковывать. – Если честно, я особо не курю. – Начал было он. – Плохой из меня ценитель табака. Совсем не как некоторые на этой базе. Но отрицать, что в этом проклятом месте, где тебя окружает лишь смерть, преобладают иные правила игры, наверное, бессмысленно.
– Красиво сказано. – Подтвердил его слова Елисей, забирая сигареты у собеседника, в чьем рту теперь красовалась одна из них.
Елисей обратился к другому из своих карманов и в его руках появились изжеванный годами мундштук и старая американская бензиновая зажигалка.
– Красиво говорить лишь дьявол умеет, – внезапно сказал, хитро улыбаясь, парнишка. – Так, по крайней мере, говорила моя матушка.
«У этого доблестного, храброго малого душа поэта», – подумал про себя Елисей.
– А вы, мой молодой друг, считаете себя дьяволом? – поинтересовался он.
– Может быть, – покачал головой парень. – Все мы немного злонамеренны. Вы же собственными глазами видели сирийские города.
– Видел, – подтвердил Елисей, осознавая в тот самый момент, что их столь немногословный, и, тем не менее, идеально поэтичный, идеально глубокомысленный диалог пора подводить к концу. Ведь скажи парень еще несколько слов о себе, раскройся он полностью и оголи он поэту свою душу, и последнему не о чем будет сочинять стихи. Елисей давно уловил эту особенность своей профессии. Поэтому-то всегда и стремился слегка обрывать своих собеседников и оставлять порой слова недосказанными.
– В таком случае, – вдруг продолжил поэт, – кури эту сигарету, словно она твоя последняя. Ад – это реальное место. И оно – не где-то там; оно – здесь, на Земле. И раз уж каждый из нас – чуточку бес, как ты утверждаешь, нам всем предстоит еще туда вернуться.
Улыбка молодого корреспондента стала лишь шире от слов поэта, и он подхватил:
– Будем надеяться, что я неправ, товарищ поэт. Будем надеяться, что рай также реален и совсем не утрачен; что он – на Земле.
– Рай однозначно существует, – отвечал Елисей, – однако мы в нем почему-то жить напрочь отказываемся.
Время на военных базах имеет свойство тянуться. И взгляды людей, пребывающих на них, имеют странное свойство быть многозначительными. Елисей и молодой спецкор еще некоторое время сидели, попивая чай, наслаждаясь сигаретами. Они смотрели друг другу в глаза, медленно вдыхая ядовитый табачный эфир. И вот кивнув друг другу, - в одночасье - диалог был окончен.
– Удачи вам, господин поэт, – выговорил парень, вставая из-за стола.
– И ты себя береги. Я-то утром лечу домой.
– Тогда бросайте курить, – ответил тот, почти повернувшись к Елисею спиной и поднимая на мгновение над головой руку…
– Может быть, – с сомнением и ухмылкой пробурчал себе под нос поэт, принимаясь обратно за работу, – может быть, и брошу…
Столовая снова погрузилась в ночную тишину. И лишь изредка – если сильно напрячь слух – можно было в ту ночь услышать прерывистый стук клавиатуры, ассистировавшей человеку в запечатлении всего прекрасного и всего, казалось, ужасного, что только представляет из себя человеческая природа. Ритм барабанов войны! Это – мелодия смерти, мелодия неминуемой гибели достигнутого прогресса... И все это ради того лишь, чтобы когда-то из пепла и праха выпорхнула птица - огненный феникс.
« …Почему случаются войны? Вы, наверное, думаете, они происходят лишь по причине жестокости людей? Их корысти, их алчности…? Наших: нелюбви, вражды, неприязни? Потому что мы есть не что иное, как животные, – дети жестокой, циничной природы – которым, как и всем остальным живым существам, просто-напросто свойственно бороться, воевать друг с другом? Может быть, так оно и есть. Отчасти. Может быть, так оно и было для людей первобытных – живших в пещерах, ценивших лишь мясо и мех. Но это отнюдь не так для человека современного. По крайней мере, оно не должно быть так. Сегодня мы цивилизованны. Сегодня мы достаточно умны, чтобы осознать, что жизнь ценнее любого из ресурсов. Никто уже не мечтает отдать свою жизнь во имя национальной идеи, короны, дамы сердца или этнической принадлежности, расы. Каждый сегодня любит исключительно себя и собственную жизнь. Собственное «Эго» и собственное «Я»! Мы не желаем отдавать свою жизнь за царя. Наша жизнь и без того очень коротка и быстротечна. Наши чувства, желания, потребности и понимание жизни как таковой совсем не отличаются от чувств, желаний и потребностей любого из правителей. Будь наши правители царями, королями или президентами, сегодня мы чествуем собственное мировоззрение; сегодня мы любим лишь свою жизнь и желаем задержаться здесь, на Земле, как можно дольше. И нам, людям современности, совсем не нужны памятники. Не нужны нам и биографические справки о нас и наших достижениях в дневниках школьников – нам хватает тех, кто там уже есть... Современные войны не происходят по тем же причинам, по которым происходили раньше. Они случаются потому, что любой из империй необходимо кормить своих детей. Им нужен рост и прогресс. И как же его обеспечить, когда собственный ресурс медленно, но верно иссякает? Жизнь – постоянная экспансия. А экспансия нуждается в топливе. Любая империя растет и развивается в соответствии с законами и правилами этой самой физической (и культурной) экспансий. Ведь у каждой империи много детей. А потом эти дети заводят собственных детей, и их матерям – собственно, империям – приходится всех их так или иначе кормить. Но как? Инвестируя в войны! Столкнув двух или более баранов лбами, становится очень легко питать их противостояние оружием и прочими ресурсами, в которых и тот, и другой нуждаются. Зачем? Чтобы выручать из этого прибыль. Инвестирование в потусторонние войны будет всегда оставаться одним из основных промыслов любой из империй. Более того, инвестирование в чужие войны есть один из главных признаков качественного перехода страны как таковой из независимого государства в господствующую империю... »
Дописав эти строки, Елисей резко, привычным движением руки, захлопнул ноутбук и отправился в собственную спальню – одиночную комнату, предназначенную для гражданских. В ту ночь Елисей еще долгое время не мог заснуть. Отчасти это было из-за адреналина – состояния, которое отказывалось отпускать его непривыкший к напряжению организм. Но, по большей части, причиной его бессонницы была обида. Обида за молодого корреспондента, с которым он так прекрасно успел сегодня пообщаться. Можно было сказать, что Елисей мог бы прийтись ему отцом, поэтому-то и было жалко, досадно видеть такого молодого, откровенно талантливого человека, – к тому же столь не по годам мудрого! – ежедневно рисковавшим своей жизнью во имя своего максималистского мировоззрения; своей, пусть даже смелой, но отнюдь не зрелой философии.
Сколько таких прекрасных умов гибло под огнем? Сколько прекрасных миров "выключались" вмиг из-за шальной пули? Елисей не мог ответить на столь сложный вопрос. И все же в ту ночь, ему было жалко их всех; и о каждом он думал, словно о родном сыне.
Елисей давно перестал молиться.
Он обосновывал это тем, что Бог, как ему думалось, забыл про Землю. А может быть, его вовсе и не существует. Может быть, его никогда и не существовало. Ведь у себя дома, в России, Елисей, как поэт, – а поэты, как говорится, всегда зрят в корень вещей, – прекрасно понимал нелогичность и непоследовательность русского мировоззрения. Ибо русский человек верит и не верит одновременно. Вполне возможно, Бога не было и здесь, в Сирии. Вполне возможно, он оставил нас, как, например, некоторые отцы, оставляют своих детей. Бывают ведь такие, кто просто-напросто садятся в один прекрасный день в машину и уезжают навсегда. И Елисей ненавидел в эту ночь таких отцов. И ненавидел в эту ночь он тех, кто отдыхал в санаториях, лечился в дорогостоящих клиниках и прохлаждался по паркам крупных городов. Он ненавидел всех, кто был непричастен в эти дни к войне. В дни, когда молодой корреспондент стоит в бронежилете перед камерой, рассказывая о происходящем, проповедуя всем об «атавизме», о «зове природы».
Елисей давно перестал молиться.
И чем меньше он молился, тем больше он путешествовал, курил и сочинял стихов. Это была диспропорция, которую он приметил очень давно и которая, можно сказать, его полностью устраивала, ибо познание истин этой сложной, трагической жизни постоянно предоставляла все новые испытания, все новые неразрешенные вопросы и приключения. «Не знаю...», – размышлял, лежа в своей койке, в ту ночь Елисей. – «Может быть, парнишка и прав», – думал он. – «Может быть, происходящее вокруг и на самом деле является природной необходимостью напоминать самим себе о том, что мы все всё еще мужчины? Ведь мужчина – творение природы, двигающее развитие и прогресс посредством именно сопротивления, сопротивления – логике, морали, нравственности... Посредством борьбы с самим собой и с «Жизнью», в целом, мужчина прокладывает себе путь в более совершенное будущее, стимулируя при этом саму Мать-природу к эволюционным скачкам. А может быть, мы не столь мудры, как нам думается; может быть, мы все это сами себе придумали?», – продолжал рассуждать его ум.
Да.
Елисей давно перестал молиться.
И, несмотря на все строки, написанные им несколько часов ранее, о войне он понял еще кое-что. Как никогда раньше в ту самую минуту Елисей вдруг осознал, что любая из войн есть не что иное, как территория обыкновенного греха. Там, где грех – в его буквальном и переносном его смыслах – набирал свою критическую массу, – там и случались войны. Эта формула казалась столь очевидной. Он также осознал, что молодой корреспондент, в беседе с которым он столь приятно провел сегодняшний вечер, ничем, собственно, не отличался о тех, кто идет воевать, будучи ведомым банальной жаждой крови. Его, молодого корреспондента, привела на войну гордыня. Она и послужила тем самым катализатором, тем роком судьбы, который, некогда взяв его за руку, привел и бросил его у ног Голема, коим являлся сирийский конфликт. И все же тот парнишка ему очень нравился. Да, он был обыкновенным гордецом, простым грешником, которого, словно магнитом, влекло в сторону войны. И все же он, молодой спецкор, был самым настоящим представителем рода людского. Истинное олицетворение. Настоящий эталон! И в ту ночь Елисей задумал по приезду домой написать о молодом человеке поэму. После чего он мирно, откровенно обессилив, заснул.
И снились в ту ночь солдатам правильные сны. Сны, наполненные звуками дыхания муз и благоуханиями распускавшихся цветов. Впервые, за очень долгое время, ритмы и устрашающие композиции, наигрываемые издалека барабанами войны, не могли их разбудить. А под утро каждого из них начало лихорадить. В хорошем смысле этого слова. Ведь их женщины были далеко от них. И каждый из мужчин в этих душных, приспособленных исключительно для южных широт, казармах ревниво верил, что несет службу не только в честь мужских природных инстинктов, но и во имя любви как таковой. Ведь весенний синдром и картины нагих женщин медленно, но верно опутывал их сердца. И даже самолет со шлюхами переставал порой казаться идеей столь возбуждающей.
Утром же.
А утром, позавтракав, Елисей уже стоял у взлетной полосы. В пятидесяти метрах от него на этой полосе расположилась огромная железная птица, всем своим уверенным видом обещавшая Елисею и другим в целости и сохранности доставить их обратно домой. Четыре месяца миновали после трагической гибели оркестра Александрова, направлявшегося вместе с представителями СМИ и прочим гражданскими лицами в Сирию, – на эту самую базу, к слову, – и вот Елисей, а также какая-то певица с забавным именем уже направлялись обратно, домой.
Купаясь в ярких, хотя еще не совсем теплых, лучах весеннего сирийского солнца, он ожидал разрешения ступить на борт самолета. Проходившие мимо военнослужащие кивали и улыбались – прощались с поэтом, желая ему удачи. Эта военная база не была "его" местом. Эта военная база была местом для людей, которые были лучше него; для людей более храбрых сердцем. Это было место, где испытаниям подвергаются тело и дух, но никак не поэтическая мудрость. И Елисей честно понимал это. Он честно и откровенно принимал тот факт, что война – место далеко не для всех. И такая философия являлась абсолютно справедливой. И причиной этой справедливости служила объективность фактов.
Елисей посмотрел направо, затем налево. Достав свежую сигарету из полупустой, распечатанной прошлой ночью, пачки, он по привычке воткнул ее в свой изжеванный мундштук. Откуда-то позади раздался громкий сигнал, и задний трап самолета начал опускаться, коварно приглашая всех в свой грубый металлический зев. Обычно на борту самолетов не курят. Но Елисей все равно достал зажигалку и, чиркнув колесиком, поднес ее оранжево-желтое пламя к ароматному концу сигареты. Он почувствовал как ядовитый дым в одночасье заполнил собой его легкие. «Самолет еще долго будет тут стоять» – подумал Елисей. – «А здесь, друзья мои, война; здесь царят иные правила игры.» Он двинулся в сторону самолета. Когда он подошел к его огромному, откинувшемуся заднему трапу, он не стал избавляться от медленно тлевшей меж его губ сигареты.
– Да, – пробурчал себе под нос поэт, – здесь иные правила игры. Пусть на борту этой птички кто-то лично попросит меня затушить ее. В конце концов, это вам не гражданские авиалинии.

И шагал он в этот самый момент...
И шагал он, Голем, по бренной Земле...

2019 г.

/ (с) в оформлении рассказа использовалась картина « Лик войны » испанского художника Сальвадора Дали /





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 03.08.2019 Вадим Милевский
Свидетельство о публикации: izba-2019-2605863

Метки: апата, боги, магический, реализм, человек, ложь, суд,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1