Испорченные люди (незавершенный)


Испорченные люди (незавершенный)
АКТ I : БОЛЕЗНЬ

"Человек напрочь отказывается расти над собой - отступать от своих базовых природных инстинктов. И это лежит тяжелым грузом на его плечах. Оно же хлещет лица наши своими крылами, пытаясь предвестить нашу неминуемую примитивную гибель, ибо буревестник на мачты бросается, предвидя шторм, а моряк к черту эту птицу посылает."

- Это хороший город, но ничего хорошего в нем нет. Антибиотик. Он уничтожает на своем пути все живое, не отличая при этом плохого от хорошего. Здесь по подземным переходам ходят все. Одни делают это чаще, другие - реже. Те, кто чаще, те победнее, те, кто реже, - побогаче. Но редкое посещение этих злачных мест богатыми - не единственное, чем они отличаются от бедных. Их лица, кривящиеся в отвращении к остальным, находящимся там, - второе, чем владельцам дорогих машин достается гордиться. Вот и складывается у всех, которые называют себя элитой, впечатление, мол, поверхность для них, а подземелье - подземные переходы, станции метро - обитель остальных. Последних к тому же, совсем не стесняясь, первые считают крысами. Не просто считают, а даже называют. Я-то слышал. Говорю тебе! Жаль лишь, что обитающие на поверхности всегда забывают, что мир и в прямом, и в переносном смыслах держится именно на крысах.
- Те, которые считают себя элитой, даже в уме не представляют, что слово "элита" означает. Что такое аристократ? И станет ли он ходить в самый дорогой ресторан каждый вечер? Станет ли он рассказывать всем, какой замок он отстроил? Пред всеми разъезжать на самой дорогой из машин? Я спрашиваю тебя.
- Конечно, нет.
- Так я и думал. Собака с деньгами может купить золотой ошейник, но пасть зубатая не исчезает. У людей подобного мировоззрения нет ни малейшего представления о культуре поведения. Да и о культуре в общем. Боюсь, они считают материальное богатство культурой.
- Культура развивается параллельно и пропорционально росту материальных возможностей. По крайней мере, так оно должно быть.
- Ну что тут можно сказать? Покупать одежду в самом дорогом из заведений не есть культура. Культурой я назвал бы образованную поездку за границу или ужин у друзей, у родственников, после которого, конечно, ты не сигналишь на пешеходном переулке, напоминая всем вокруг, что тут едешь ты. Взгляните на мою белоснежную машину.
- Поход в картинную галерею?
- Не знаю, не знаю. Весь подлинный Веласкес уже давно заменен на высококачественную подделку. Спасибо нам с тобой.
- Все эти люди - те же самые крысы, которым больше повезло, и зачастую своими богатствами и роскошью они лишь пытаются скрыть неудачи в чем-то другом.
- Мы с тобой их считаем, да и знаем, что они своего рода неудачники. Но большинство-то все равно смотрит на них с открытыми ртами да снизу вверх.
- И жаль. Значит, это большинство само не понимает, кто успешен, а кто нет. Успех также сегодня измеряется толщиной кошелька. Остался последний рубеж - счастье. Счастье еще, как говорят, нельзя купить. Правда, и у этой философии уже есть свои противники. Человек, добившийся многого в жизни, уже никогда не превратиться в выскочку, ибо ему нечего и некому что-либо доказывать. Его хорошо продемонстрированный и плодотворный труд говорит сам за себя.
- А все остальное уже сказал Ницше. Или же не он?
- Нет, не он. Остальное разъяснил нам Кант. Для тех, кто пытается доказать всем вокруг свою значимость посредством денег, ничего при этом из себя не представляя, - видишь ли, это камуфляж, прячущий душу в зарослях неуверенности в себе и своих деяниях.
- Деньги, правда, могут купить уверенность.
- Тут, наверное, я с тобой согласен. Беру свое сравнение обратно. Но такого рода уверенность приходится постоянно кормить, и когда-то жизнь захочет посмотреть на поведение "покупателя" уверенности, лишив его, скажем, ресурсов. Ведь алчность не спит и не утоляется. Дайте человеку все, чего он желает, и в ту же минуту он почувствует, что это все - не есть все. И это вот сказал как раз Кант.
- Жизнь любит смотреть на рыбу вне воды. Жизнь - изощренная садистка.
- У кого же набираться культуры, когда мы осознанно пропускаем людей, не несущих ничего нового, достойного и культурного на телевидение, позволяя своим собственным детям расти на этой пакости. Мы удивляемся позднее, почему же свежеиспеченные поколения имеют такой скудный культурный, а порой и моральный запас. Почему дети так жестоки, ты когда-нибудь задумывался? Ведь дело не в видео-играх. Тут что-то еще. Это поколение, чьи ценности находятся в любой точке мишени, но не в центре, ибо в центр уже воткнута стрела, и имя этой стрелы - деньги. Мы делаем выводы о любом проходящем мимо по результату мимолетного, бездумного, брошенного в сторону взгляда: во что они одеты? за рулем ли они машины? и какой?
- Мне кажется, это чересчур.
- Никак нет! Я вижу все насквозь. «Культура системы» и система культуры напрочь отсутствуют. Живем сегодняшним днем, стараясь урвать куш побольше. Люди говорят лишь одно слово "жаль", когда узнают о смерти человека, работавшего с больными детьми или животными, но тысячу раз повторят пред тобой речь о том, какую потерю понес это мир, когда модель с подиума, умевшая одно - напяливать на себя одежду, утратила жизнь. Кто из них герой?
- Ты жесток. Модели также бывают разными. Бывают и героями.
- Бывают. Допустим. А в целом?
- Разница в том, что на модели еще вчера хорошо зарабатывали: телевидение, журналы, кино. Кому нужны твои учителя?
- Поэтому они выброшены, словно протершиеся ботинки, на помойку. Это убийство. И оно затрагивает не только их, но и нас с тобой тоже. Наших детей, в конце концов.
- У тебя нет детей.
- Будут. И убивая носителей культуры и манер, мы не оставляем будущим поколениям ни единого шанса. Когда искусство красивого слова и красноречивость были заменены на глупые сокращения, костную речь и не понятно, кем и зачем импортированные из западных языков термины; когда уважение и успех определяются торговой маркой, этикеткой размером в несколько квадратных сантиметров, пришитой на обратную сторону вашего пальто; когда, увидев человека, одевающегося в подземном переходе, мы позволяем предположить, что он ничтожество и ничего не стоит, тешит лишь одна мысль, что в этой атмосфере - атмосфере алой-алой алчности, живут и дети тех, кто это все породил.
- Никогда не думал, что ты можешь быть столь безжалостным.
- И хорошо. Узнаешь меня лучше с каждым днем. Ответ на все это - мизантропия. Бесталанность, словно бабочка, живет лишь один день. Необходимо переждать! Да простит мне природа столь вероломное сравнение с самым нежнейшим и хрупким из ее созданий.
- Не знаю. Нигилизм представляет собой Заявление, избегание людей - путь в никуда. Оно совсем не продуктивно. Боюсь, с твоей стороны это софизм.
- Город балует нас и эта избалованность очень лжива. Это иллюзия. Но мы все равно позволяем ему это с нами делать. Ведь его искушения и потехи очень приятны и для вас, и для меня, а пока наше внимание отвлечено, город отнимает у нас праведность. Это ребенок, щекочущий вашу пяту, резвящийся вместе с вами и в то же время, желающий залезть в карман.
- Соглашусь.
- Мы живем в эпоху притворства. Нравственность была, но она просуществовала очень недолго. Рынок потребовал изменений - новых жертвоприношений, ибо бог этого рынка ненасытен. Капитализм. Он безусловно несет собой много пользы, но он постоянно требует чего-то нового - постоянного совершенствования, роста, улучшения - это локомотив, который не остановить. Улавливаешь? Рынок капитала без передышки и перемен растет, и не дай Бог кому-то из нас признать, что мы устали. Поэтому, когда наступает стагнация, в отличии от иных, может быть, более спокойных режимов, крах капитала переносится столь болезненно, столь мучительно - подминая под себя всех и вся, у кого не хватило сколь-нибудь сил удержаться на поверхности и не утонуть. Все забывают, что бесплатный сыр только в мышеловке, а "вечного" просто не существует. И капитализм как рынок услуг и товара также конечен.
- Политическая философия меня мало интересует, но продолжай.
- В природе все подчиняется математическому нормальному распределению. В одном конце наименее удачливые, в другом - наоборот. Но счастье - понятие относительное и объективное, и подчиняться этому закону оно не желает. У каждого оно свое. Свое счастье.
- Тут, думаю, ты прав.
- А вот будущее всегда было, есть и будет за теми, кто посредине. За большинством. За простыми и, кажется, наивными. Но если все будет продолжаться так, как оно развивается сегодня, - путем выгоды материальной - то нам… Дети 21-ого века - дети случайных связей, брачных контрактов и бытовой проституции - обмена материальных благ на притворную идиллию в отношениях между мужчиной и женщиной. Но больше всего страдают из-за этого кто? Сами дети. Родители их действуют в рамках брачного контракта, а жизнь, про которую я говорил ранее, уже подумывает посмотреть, как такой семейный строй выдержит испытание безденежьем. Дети. А они ведь жестоки, ибо нравственность воспитывать в них некому. Первое: человек может стать человеком только путем воспитания. Он - то, что делает из него воспитание. Второе: воспитание есть искусство, применение которого должно совершенствоваться многими поколениями. Кому принадлежат два этих высказывания? Канту! Он, как оказывается, уже давно нам все рассказал. А мы что? Чем вы, родители, были все это время заняты? Современные дети - беспризорники. Особенно сегодня - в силу отсутствия заботы о времени и времени для заботы. Они успели стать таковыми, пока их мамы и папы занимались чем-то еще. Они сначала мстят своим родителям за непонятное детство, а потом будут делать то же самое со своими женами и мужьями. Но мораль и ценности возродятся когда-то, ибо история всегда себя повторяет. До тех самых пор общество будет деградировать.
- В каждом из нас живет эгоист и альтруист. Правда, по мнению большинства, последнее из качеств сегодня никому не нужно.
- Я о том же. Нас с пеленок кормят этой псевдо-культурой, что думать надо лишь о себе, любить стоит только себя, гордиться и превозносить себя, себя и, конечно, себя. Это не здоровый эгоизм, а подмена понятий. Это не инстинктивный эгоизм, о котором говорил дедушка Фрейд, а тошнотворное самолюбование и тлетворный нарциссизм. Все самые страшные и жестокие вещи, к сожалению, могут происходить лишь в обществе, чей позвоночник успел сформироваться в условиях несправедливости, безнаказанности и самодовольного безразличия по отношению к другим. Сбил человека на машине, разговаривая по телефону? Все сразу принимаются искать, нет ли у тебя богатого покровителя. Ты новости читаешь? Первой строкой в любом происшествии идет, нет ли у кого влиятельного покровителя. Если есть, то грех тебе простится свыше, если нет, то становишься ты проблемой государства, задача чьих правоохранительных органов теперь защитить тебя от линчевания, ибо устали все от таких случаев, от такого лицемерия, двойных стандартов и наглой безнаказанности! О, массы так от этого устали, они - сама ярость, готовая идти на все. Спит и дремлет простолюдин, видя в снах своих, как оступившегося четвертовать будет - наказывать. Все, чему нас учит большой город, наряду с пользой и удовлетворением амбиций, культивирует в нас отрицательную энергию, потому что вот оно - все, о чем мы с тобой когда-либо читали в книгах, смотрели в кино - оно все пред тобой, на ладони. А когда эта отрицательная энергия набирает критическую массу, не находя при этом себе выхода и не разряжаясь, тогда и случается взрыв - начинаются погромы, массовые недовольства. Вот почему очень важно подкидывать обществу возможность разрядиться, избавиться от накопленной отрицательной энергии. Вот почему очень важно соблюдать, пусть даже асимметричный, но все же баланс - соотношение законности и безнаказанности. Но правящий класс и этого не понимает. Город, живущий своей жизнью. Так же как и простой народ, он продолжает заботиться лишь о себе, не обращая внимания на других. Жизнь течет в венах этого мегаполиса, словно ручей воды, но в отличии от последней, его молекулы не несут в себе никакой памяти. Все заражено ежеминутной, пластмассовой, одноразовой болезнью. Смысл слова "творчество" утрачен, его заменили на повисшее в воздухе слово-паразит - "креатив".
- Но когда я слышу последнее из уст, якобы, профессионалов, я точно знаю, что оно почему-то правильнее.
- Потому что смысл первого этим профессионалам неведом. В большом городе качества характера определяются тем, что на нас одето. Скажи, какая этикетка подшита под твой свитер, и я скажу, кто ты. А цена этих вещей укажет всем вокруг, насколько ты одаренный. Жителям мегаполиса приходится каждый день доказывать самим себе, что деньги, которые мы отдаем за то или иное, на самом деле честная цена.
- Но мы хорошо выдрессированы врать себе.
- Порок здесь стоит на первом месте, но без него никуда не деться. Грех превращается в традицию и становится частью рациона каждого новорожденного, каждого приехавшего. Здесь вред наносится осознанно и "с особой любовью". Умных игнорируют, так как они являются угрозой, а глупые давным-давно прощены и брошены на произвол судьбы. И на малое количество из нас, которые посмели вспомнить о нравах и чести, смотрят с сожалением и в тоже время смехом. Скажи мне, с таким раскладом большинство может быть здоровым?
- Сдается, нет.
- Большие города устали, а набраться сил им никак не удается. Все летит по инерции. Это синдром хронической усталости, который передается нам с тобой. Течение смоет нас, как только мы перестанем вилять хвостовым плавником.
- Если акула перестает плавать, у нее прекращается подача кислорода.
- Верно! И словно акула, житель любого мегаполиса просто-напросто не может позволить себе отдых. Передышка - непозволительная роскошь, которая ведет к асфиксии. Мы ходим с ножами, воткнутыми в спины, но каждый раз проявляя недовольство, их рукоятки кто-то начинает вращать. Крупный, перенаселенный город - это гигант, которого невозможно ничем убить. Существо, которое направляясь в лес за грибами, подбирает и съедает мухоморы и поганки, смеясь над самим собой, осознавая, что смерть все равно обойдет его стороной. Обижать этот город никто не смеет. Он предоставляет тебе выбор одного из двух: быть сволочью и жить лучше, или волочить жалкое существование, оставаясь человеком. Закон. Закон - это набор правил на бумажках, скрывающих в себе власть наказать любого, кто не доволен работой самоназначенных правителей. Их лица, их ложь - боль в наших животах, постоянная боль, лекарство для облегчения которой до сих пор не изобрели. Из всех сил, подчинённых государственной власти, сила денег, пожалуй, самая надежная, и потому государства будут вынуждены (конечно, не по моральным побуждениям) содействовать благородному миру. В какой раз я цитирую излюбленного нами Канта?
- Второй. Нет, третий.
- Все мы неудачники, если не знаем и не пользуемся тем, что предлагает телевидение. Ему нельзя верить и вы совсем не верите, но каким-то странным образом начинаете свой каждый день со слов соседу: "Вчера сказали...".
- Ничто не вечно! Невозможно удержать при себе все и навсегда. Ибо даже среди ваших друзей всегда будут те, которые заинтересованы в ваших утратах. Достижения человека более не определяются приобретенными новыми навыками и знаниями. Добившийся многого есть тот, кто сумел откусить кусок побольше или же прибился к причалу того, кто это сделал быстрее. А выдающимся ученым предоставлена ржавая электричка, всегда готовая отвезти домой под вечер.
- Перельман! Для меня это стало шоком.
- Словно в ледяной воде, ты остаешься на плаву, пока ты двигаешься. Но как только здоровье дает слабину, всегда найдется дорогой друг, который будет рад вытиснуть тебя из колеи. Этим воздухом больно дышать. Он сер и мрачен, и с влагой оставляет за собой слякоть и пятна на асфальте. Но тебя примут за параноика, заяви ты, что сердцем чувствуешь нездоровье этого огромного и испорченного города. Чувства атрофированы, а эмоции плавают в вакууме. И даже эта невесомость кажется нечестной, ибо вас все же куда-то влечет - питаемся тем, что видим на экранах, покупаем вещи, нарисованные на рекламных щитах. Но при выходе на люди, мы рассказываем о своей исключительности, об оригинальности. Те, кто не желает сидеть в офисах, автоматически признают себя творческими личностями, не имея при этом никакого рвения к творению, искусствам. Не желая даже развивать в себе какие-то навыки - мы хотим скорого, голого и бесплатного признания - максимального удовлетворения своего Эго. На этих улицах певцы не поют, художники не пишут картины, а музыканты не играют на инструментах. Все можно купить, ибо все продается: и успешная карьера, и должность, и признание со вкусом славы идентичным натуральному. Но народ все равно это проглотит.
- Падение Римской Империи было обусловлено тем, что и шуту, и тупице, и простому работяге предоставили возможность покупать места в сенате.
- И мир начинает это повторять. Смешно и грустно. Мы добровольно опускаем свои пальцы в серную кислоту, сжигая уникальные узоры, лишая себя неповторимых отпечатков. И для чего? Чтобы взамен получить однотипный ожог.

Большая стрелка на часах указывала почти час ночи, а диалог (или скорее, монолог) мизантропа и нигилиста все не подходил к концу.
Холодная, серая, заброшенная католическая церковь, в которой они решили укрыться, не способствовала поднятию настроения, но в то же время внушала полную уверенность, что двое напарников были в безопасности.
Из-за добротной крыши каменного сооружения дождь, проливавший свои бриллиантовые слезы на улицы города, был плохо слышен. Разноцветными, но, в силу времени суток, тусклыми струями он сочился вниз по выложенным из стекла мозаикам, заполнявшим собой высокие арки - церковные окна, кое-где подсвечиваемые снаружи уличными фонарями. Дух намоленного места, коим некогда являлась эта католическая церковь, совсем не чувствовался. Почти гробовая тишина, создаваемая толстыми каменными стенами, действовала угнетающе - неудивительно, что так много кинематографических и литературных произведений, особенно готических, связывали заброшенные церкви со сверхъестественными ужасами, вокруг которых вращались их сюжеты. Бог покинул это место вместе с покинувшими его людьми. А вот который из них покинул это место первым - это вопрос, над которым стоит задуматься.
Повсюду валялся мусор - порванные городские афиши, погнутые металлические канделябры и подсвечники, ломаные скамейки и многое другое, что некогда служило людям, но в свете испорченной, безразличной и потребительской природы человека, оказалось никому ненужным. Даже, если на то пошло, священнику-католику с его красивым оригинальным черно-белым воротничком, который когда-то за всем этим следил.
Над алтарем все еще возвышалось крупное распятие. Огромный деревянный крест, который, как оказывается, также более не представлял интереса ни для всех тех праведных людей, еще вчера здесь молившихся, ни для священника, который еще вчера протирал его от пыли. С нежностью и любовью из красного дорогостоящего дерева мастер вырезал Иисуса, который был прибит к этому огромному кресту, - любовь мастера к искусству была очевидна и неоспорима даже столько-то лет спустя. Сам крест, правда, был светлой породы, поэтому сын божий бросался в глаза, ярко контрастируя своими цветом и оттенками на его фоне.
Необычное распятие.
Сам же алтарь служил сценой для двух актеров. Если их можно так назвать. Они восседали на алтаре, поджав ноги, бесцеремонно повернув спины туда, куда некогда были обращены взоры верующей паствы. Первый был нигилистом, а второй, который болтливее, - мизантропом, как ни странно.
В музее сработала сигнализация.
Если бы не сигнализация, то дело прошло бы на ура, но так как слово "ура" было здесь совершенно неуместным, им пришлось обойтись иным словом - более длинным, более уместным и совсем не соответствующим благоречию.
Сейчас ее было уже не услышать, да и промчавшиеся мимо сирены полицейской машины, казалось, затерялись где-то в зигзагах улиц этого грешного города, но всему виною была она, и двум партнерам в преступлении пришлось впопыхах искать молчаливую обитель, которая ни в коем случае не выдала бы ненавистным правоохранительным органам этих двух.
Первый являлся одним из немногих, если не единственным, в компании которого второй мог, а порой даже любил, находиться. Чаще всего, правда, последнему приходилось, нежели хотелось тереться бок о бок с первым. Не его вина! Мизантроп не страдал фобией в отношении людей, а просто-напросто не переваривал их. Нигилист, наоборот, людей любил, но отвергал все моральные, философские и эстетические течения в обществе. Те, кто не знаком с феноменом нигилизма, классифицировали бы этого человека как самолюбивого и самоуверенного пессимиста, который при первой возможности выбирал наименее популярное или просто противоположное общепринятому мнение.
Вредина, одним словом!
Вредина симпатичная. По-мужски привлекательная. С хорошими белыми зубами, загнутым к низу маленьким носом - аккуратным орлиным клювом - и мушкетерской бородой - усами над губой и козочкой на подбородке.
Курильщик. Они оба курили, но зубы нигилиста просто отказывались желтеть. Это притом, что курильщиком он был значительно более серьезным.
С его правого плеча свисал женский чулок. Открытый кружевной конец чулка, словно черно-белая корона, обтянул его правильный лоб.
Король абсурда!
Лоб мизантропа был столь же правильным, а нос столь же аккуратным, хотя и не орлиным, но лицо его было чисто выбритым, а на подбородке виднелся шрам - его первая музейная работа. О ней он часто вспоминал. Едва заметная металлическая струна, тянувшаяся от рамы картины до потолка галерейного зала (метод крепления), при срезании лопнула и, закрутившись в воздухе скорпионьим хвостом, рассекла кожу на подбородке.
Говорят правду: шрам украшает мужчину.
Густая засаленная копна волос небрежно облепила его виски, а чуб тяжело свисал с опущенной вниз головы.
На мизантропа также приходился красивый женский чулок, но тот не обтягивал сейчас его голову, а валялся у ног.
Многие бы назвали это отсутствием профессионализма.
За спиной двух грешников, опираясь на близ стоящую, треснувшую пополам скамейку, стоял небольшой прямоугольник, накрытый серой драпировкой. Ничего примечательного. Просто искусство. Искусство, которое, как правило, не ценят, пока из-за него не начинает страдать автор. Как только страдания последнего становятся очевидными, творение автора мгновенно вырастает в цене. Так устроен люд, который в дальнейшем произведение искусства это хвалит и превозносит.
Мизантроп выдохнул густой клуб дыма, а нигилист приложил к влажным губам свою первую за вечер. Она скатилась в уголок рта и тут же небрежно повисла, прилипнув к нижней губе.
- Возьми. - Сказал нигилист, протягивая мизантропу чулок, который тот по укрытию в церкви в недовольстве сорвал с себя и бросил на пыльный пол. - И не теряй. - Медленно продолжил он, играя с металлической зажигалкой, нежно, почти с любовью вращая ее искрометное колесико.
- Где ты их взял? - Спросил серьезно мизантроп, взглядом намекая на кружева, украшавшие лоб напарника. - В публичном доме?
- Значения не имеет, где я их взял.
- А балаклав не было? С прошлой работы должны были остаться.
- Их я сжег. Забыл?
В свете отсутствия балаклав с маскировкой пришлось определяться на скорую руку, поэтому импровизированные маски - женские чулки - пришлось стаскивать не из публичного дома, а с чьих-то стройных ног. Это была неправда, ибо чулки эти были куплены в обыкновенном магазине, но попробуйте хотя бы одного из мужчин заставить признаться, что чьих-то ног в этой пьесе не было. Он вам соврет в любом случае, потому что врать на эти темы просто приятно.
Мизантроп не произнес ни слова, а раскрывшиеся уста нигилиста извергли очередной клуб густого сигаретного дыма. Несмотря на свою нелюбовь к людям, молчаливость свойственна мизантропу не была. Он предпочитал одиночество обществу, но общительность, находясь среди людей, его не подводила. Нигилист, с другой стороны, никогда в компании людей дискомфорта не испытывал, но многословием не страдал. В свободное от работы (и планирования работы) время он не гнушался посещать соответствующие заведения и в некоторых кругах слыл славным малым.
- Тебе стоило более подробно изучить системы безопасности. - Заговорил мизантроп, вставая и потягиваясь.
- Он, - нигилист, слегка повернувшись, кивнул в сторону алтаря с распятием, - тебе глаза для чего дал?
- Что ты имеешь в виду?
- В следующий раз смотри, куда ступаешь, и ничего этого не будет.
- Я всегда аккуратен.
- Скажи это восемьдесят девятому году.
С безразличием махнув рукой в сторону партнера, мизантроп осмотрелся по сторонам. Пренебрежение, казалось, проявлялось в его взгляде всегда и ко всему. Своего рода хроническая болезнь. С этой болезнью, как правило, рождаются, и с ней же умирают. Поведение людей всегда представлялось ему противоречивым, слабым и нелепым, и заброшенная церковь была этому олицетворением. Ему, наверное, хотелось продолжить свой нескончаемый монолог.
- Когда-то здесь праздновали и оплакивали. - Начал он. - Там, - указал он пальцем в один угол, - стояли свечи, на скамьях сидели люди, под скамьями лежали Библии… А теперь? Теперь здесь пустота. Осталось одна пустота. Да сама вера в высший разум более не вера, а традиция, скорее, - ходить в церковь верующий-то ходит, представляет ли он, зачем именно он ее посещает, - вопрос уже иной. Все одноразовое. Никому ничего не нужно. Мгновенное удовлетворение минутной слабости и нужды - вот удел сегодняшнего церковного энтузиаста. Молитвы читаются с подсвеченного экрана.
- А ответ приходит в течении пяти рабочих дней на указанный адрес электронной почты, - подхватил нигилист, вдавливая окурок в подошву ботинка и пуская из ноздрей дым, словно разъяренный бык - пар.
- Точно, точно. - Прошептал мизантроп, исподлобья посмотрев на закончившего его собственную мысль.
Нигилист привстал. Стянув с головы женский чулок, который, если бы не воровской обычай, мог оказаться на мужской голове лишь в случае любовных игр, он его смял и сунул в карман. Сделав глубокий вдох, жадно вобрав в себя прохладный тлетворный воздух заплесневелого здания, некогда пахнущего намного лучше, он подошел к картине, обернутой в кусок старой, тлеющей ткани.
Мизантроп за ним следил.
Молча.
- Думаешь звонить? Не стоит ждать утра?
- Думаю, да. - Ответил нигилист, стаскивая с картины драпировку. - Думаю, так будет надежнее. Закроем этот вопрос.

Рама.

Полотно.

Рубенс.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 03.08.2019 Вадим Милевский
Свидетельство о публикации: izba-2019-2605858

Метки: рассказ, вера, церковь, нигилизм, другое, измерение, знания, творчество,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1