Сомна (первая редакция)


Сомна (первая редакция)
г. Агринион, Древняя Греция
383 год до Рождества Христова


СЦЕНА I : ЗЛОНАМЕРЕННЫЙ ВЕЧЕР 

Ее босая пята ступила на еще не успевшие полностью остыть каменные плиты. Плиты эти были выложены вдоль маленького висячего сада, в котором также встречались пара скамей и малый водоем, и вели к главному входу ее дома. Солнце сегодня было особенно жарким и камни, из которых были выложены все дорожки, обвивавшие собой этот сад, раскалились до предела. Но оно уже давно покинуло небосвод и то тепло, которым отдавали эти дорожки, совсем не обжигали молодую нежную кожу ее ног. Кожаные сандалии, успевшие за этот день так утомить ее ступни, были оставлены позади у деревянных ворот всего в нескольких шагах от их только что прошедшей чрез них владелицы.

Прекрасная гречанка лет пятнадцати медленно и тихо шагала по двору. Освежающий вечерний ветер гулял по двору вместе с девушкой и колыхал цветы в окружающем ее саду. И хотя небеса еще не успели полностью потемнеть, на колоннах этого дворика уже были зажжены почти все из факелов. Слегка приподняв свой льняной хитон, девушка маленькими шажками двигалась вперед. Она смотрела под ноги и перед тем, как сделать каждый последующий шаг, изящно протягивала вперед свои тонкие пальчики. Сначала теплых плит касались они, а затем и вся пята аккуратно ложилась на эти плоские теплые камни. Делала она это, то ли играючи, то ли побаиваясь обжечь себя, а может просто-напросто, не желая встревожить кого-то из своих домашних, она продолжала идти дальше.

Если бы ее обнаженные плечи могли говорить, то они наверняка признались бы в плохом настроении. Они устало, и довольно безжизненно выглядывали из-под шелковой хлайны, накинутой на ее безупречные смуглую спину и пышную грудь. Ее милое лицо также не излучало характерной для ее возраста жизнерадостности, а, наоборот, больше говорило о каком-то разочаровании, даже безнадеге. Кончики губ опущены, а глаза широко открыты и наполнены печали. Крупные волнистые, местами кудрявые, волосы были собраны на ее затылке в густую шапку и перевязаны множеством длинных белых лент. Цвет их - темный. Даже черный! Черный, как самая поздняя ночь. Не менее густая челка, пышно собранная над бровями, была также подвязана белой летной, но уже потолще тех, что вплетались сзади. Это была шелковая диадема, завязанная на узел и свисавшая вдоль ее правого виска. Золотые дисковидные серьги выглядывали из-под волос и этих лент, а ее хрупкую шею обвивало ожерелье, собранное из морских ракушек и жемчуга.

Небеса, словно на глазах, уходили на покой, становясь все темнее и темнее с каждым мгновением.

Не издавая ни малейшего звука, девушка продолжала шагать по двору, как вдруг из дома вышел юноша. В руках он нес большой кувшин, который наверняка был пуст, ибо нес он его с явной легкостью. Через его плечо была перекинута драпировка из самой дешевой ткани, которую можно было только найти на местных рынках, а чуть выше его локтя горела пестрым и обжигающим пламенем красная, как кровь, повязка. Конечно же, сама повязка была не кровью испачкана, а всего лишь окрашена была в кроваво красный, - рука юноши двигалась с той жизнью, с которой и подобает двигаться руке здоровой, - но, тем не менее, человек, не знающий порядка жизни и законов этого города, мог бы запросто принять ее и за перевязку раны.
Заметив девушку, он взбодрился, и тотчас направился к ней. Гречанка же в свою очередь, увидев подбегающего к ней молодого человека, быстро опустила ранее поджатый ею хитон и остановилась.

Оказавшись перед ней и преклонив заросшую голову, юноша шепотом заговорил:
- Простите меня, госпожа, я не желал напугать Вас! Если, если, если я Вас напугал... Я, я и не ожидал повстречать Вас здесь в это время… - начал было заикаться юноша.
- Ты видел мои ноги? - спокойно прошептала она.
- Никак нет, госпожа, я бы не посмел, - ответил он, все еще преклоняя перед ней свою голову и не отрывая глаз от земли, - позвольте мне еще раз...!
- Ничего страшного, молодой сириец, - внезапно перебила его гречанка и горько улыбнулась.
- Госпожа, позвольте предупредить Вас, что Ваш отец в ярости и провел весь вечер дома, ожидая Вас.
- Я так и думала. Спасибо, молодой, - но, не успев отблагодарить юношу, который сообщил ей эти неприятные новости, гречанку перебил громкий грубый голос.
- Леокадия!!! - крикнул старик. - Где ты была весь этот день?! - сквозь сжатые губы порывалось отцовское недовольство.
У главного входа стоял престарелый мужчина. Он был раздражен. Это было видно и в его поведении, и в выражении его лица. Нахмуренные седые брови. Драпировка, начинавшаяся у правого плеча и тянувшаяся до самых ступней, была сжата у бедра в кулак. Быстрыми шагами он покинул порог дома, на котором появился, и направился к своей дочери.
- Раб! Иди, занимайся своими делами! - недовольно проговорил он юноше, который застыв, все еще стоял около молодой гречанки.
Получив наказания от своего хозяина, молодой сириец сорвался с места и вмиг скрылся среди толстых колонн двора, оставляя отца и дочь одних в их тихом дворе. Леокадия начинала волноваться, наблюдая за поведением главы ее семейства, хотя и старалась изо всех сил этому страху не поддаваться.
- Я еще раз у тебя спрашиваю! Где ты была весь этот день?!
- Я была с подругами в садах Афины Паллады, а затем у нашей реки, отец, - отвечала на его вопросы Леокадия. - Отец, прошу тебя, не кричи, - ровным голосом продолжала девушка.
- Услышь меня, дочь! Если ты еще раз вот так покинешь дом без моего разрешения, ты будешь сидеть тут под охраной!
- Я отпросилась у матери.
- Мне не интересно, что и у кого ты спросила! Если бы я знал, что ты будешь отсутствовать весь вечер, я бы не позвал на ужин Ачиллеуса! Он твой будущий жених и ты не должна его избегать! - настойчиво твердил ее отец.
- Я не хочу, отец! Я не хочу связываться и даже слышать об этом человеке. Почему ты толкаешь меня в брак, в котором твоя единственная дочь будет более чем несчастлива!? - ее брови, такие же темные, как и волосы, приподнялись, а ресницы макрели от наворачивавшихся слез.
- Я весь этот месяц сама не своя. Разве ты этого не видишь? - стараясь разжалобить отца, продолжала Леокадия. - Я весь этот месяц лишь об этом и думаю! И с каждым днем мне становится все хуже и хуже! Я просыпаюсь и плачу, потому что даже во сне эти кошмарные мысли не перестают меня преследовать.
- Леокадия, Леокадия, Леокадия, - начал отец молодой гречанки, но внезапно остановился. Растерянно он принялся осматривать двор своего дома, будто впервые в жизни видел его. Заметив расположившуюся в нескольких шагах от них каменную скамью, он повернулся обратно к дочери и произнес:
- Прошу, Леокадия, присядем.
Старик взял свою дочь под руку и направился к скамье. Леокадия тихо и послушно пошагала за ним, изредка посапывая, но ступая все так тихонько и не менее изящно. Усевшись на скамью и заметив на лице своей дочери первую из слез, отец выговорил:
- Дочь моя, не плачь. Я не могу смотреть на то, как ты плачешь.
Но его слова совсем не утешали Леокадию. Слушая их, девушка лишь выпрямила свою смуглую спину и покорно сложила пред собой такие же загорелые руки. Ее обреченный и страдающий взгляд не давал родному отцу смелости и далее ругать ее. На гладких щеках появились тоненькие, блестящие в свету факельных огней, мокрые тропинки, оставленные свежими слезами. Старик глубоко вздохнул и, теперь уже полностью обезоруженный, прошептал ровным голосом:
- Если в нашем мире и есть хотя бы одна вещь, способная вмиг успокоить любого мужчину, так это женские слезы.
Произнося эти слова, он начинал улыбаться, но Леокадия за ним не последовала. Лишь обратив свой взгляд вниз, девушка разочарованно промолвила:
- Почему я твоя единственная дочь?
- Леокадия, - начал ее отец, - неважно, сколько у меня есть или же, сколько у меня могло бы быть дочерей. Значит, так пожелал Зевс, что ты у меня одна единственная. И мне приходится так себя сейчас вести и заводить такие разговоры, потому что время пришло и тебе задуматься у своем будущем. Боги удачи были благосклонны ко мне, и я хорошо выстроил свою жизнь, занимаясь торговлей. Все, что мы сейчас имеем! Ты, я, твоя мать! Все это благодаря труду на рынках и любви восседающих на Олимпе к нашей семье. И Зевс, значит, так пожелал, что Ачиллеус положил на тебя свой глаз.
Услышав это имя еще раз, дыхание Леокадии опять перехватило. Прикрыв глаза одной ладонью, девушка заново расплакалась.
- Я ненавижу это имя, отец, мне противно даже представить себя рядом с этим демоном! - повышая голос, гласила молодая гречанка.
- Ну что такое?
- Ему не зря дали это имя, отец! Какие слухи о нем ходят в нашем городе!
- Нет никаких слухов, - наивно отвечал ее отец.
Она убрала свою руку от своего мокрого лица:
- Он – садист, отец! У него нет ничего святого. Ни один из Богов ему не указ! Посмотри, как он обращается с женщинами! Последний раз, когда я его видела на живом базаре, он проволок свою рабыню за волосы вниз по ступенькам! А все потому что, она поднесла недостаточно прохладную воду! - испуганно и беспокойно рассказывала она.
- Он не посмеет сделать такое с женой.
- Я тоже сначала не верила этим слухам, но повидав такое, мое мнение о нем поменялось. Он постоянно всем недоволен, он всегда ругает всех и позволяет себе то, что ни один другой себе не позволит! Ему нравится унижать и причинять боль другим! И все это, потому что он богаче остальных. Я лучше останусь одной, чем доверюсь этому человеку и свяжу с ним свою жизнь!
- Роди ему сына и он измениться, я тебе обещаю.
- Родить от этого человека? Мне противно стоять рядом с ним. Он косточки! Он костями бросается в сирийских рабынь! И не только в них! И не только в своих, но и в чужих!
- Но оставаться одной - это не есть хорошо! Как же ты этого не понимаешь? Тебе нравится носить белую одежду? Белую диадему? Золотые серьги? Прятаться в тени и пить прохладную воду, помахивая перед собой веером из павлиньих перьев? Я старею, и мать твоя также стареет! А без нас и без состоятельного мужа все богатства быстро покинуть твой дом и ты останешься ни с чем! Ты будешь носить коричневую драпировку, и тебе повезет, если какой-то из пастухов возьмет тебя в жены! Твои подруги будут смотреть вниз на тебя, а Боги разгневаются за то, что ты не воспользовалась предоставленными тебе в молодости удачей и возможностью! Наш город мал, Леокадия, мал! А в Афинах и своих красавиц полно! А сколько привезенных из-за морей? Сколько выкупленных или украденных у других империй? Ведь только таких сейчас и берут в свои дома! Найти достойную тебе пару будет очень тяжело! - пытался убедить Леокадию ее отец.
- Он - деспот! Почему Боги не гневаются на него!? Моя жизнь будет превращена в муку!
- Зато ты и твои дети не будут ни в чем нуждаться! - нетерпеливый отец опять начинал злиться на несговорчивую Леокадию.
- Я не хочу, - ее стоны постепенно перерастали в панику, в истерику, и она внезапно бросилась своему отцу на шею. Обнимая его и положив свое заплаканное лицо ему на плечо, прекрасная гречанка продолжала молить старика:
- Прошу тебя, отец. Прошу не отдавай меня. Не отдавай меня ему. Моему несчастью не будет конца, и вы меня потеряете.
Частые тревожные вздохи и заикания не позволяли Леокадии спокойно разговаривать с отцом. Через каждые несколько слов она останавливалась, пытаясь успокоить себя и привести свою речь в порядок, но, увы, все тщетно, ибо все было уже предрешено:
- Леокадия, я прошу тебя, не преувеличивай, - словно не веря своей дочери, продолжал отец.
- Не надо, отец, не надо, - горячо дыша ему в плечо, твердила девушка. - Но ты ведь не отступишь? Ты все равно отдашь меня ему в жены? – безнадежно, слегка прикрывая глаза, горько переспросила Леокадия.
- Я думаю, что это будет самым правильным из решений. Уж лучше тебе быть замужем за жестоким и безнравственным, чем одной, Леокадия.
Осознавая, что мнение ее отца не изменить, Леокадия отпустила его из своих объятий и, глубоко вздохнув, принялась себя успокаивать. Его хладнокровие к ее просьбам и настойчивость были неразрушимы. Полностью потемневшие небеса и тускло освещенный дворик их дома вселяли в Леокадию еще больший страх, еще большее негодование. Она осознавала свою безвыходность и беззащитность, а пролитие всех этих слез начинало казаться бесполезным и жалким.
- Давай, пойдем домой, - вдруг добавил ее пожилой отец. - Уже вечер, завтра утром ты поговоришь со своей матерью, и она тебя утешит.
- Она уже спит? – потирая пальцами кончики глаз, покорно произнесла Леокадия.
- Да, она уже спит. Я же более не желаю обсуждать этот вопрос. Тем более с дочерью, которая должна прислушиваться к мужскому слову. Тем более отцовскому, - решительно выговорил отец, первым вставая со скамьи. После чего развернувшись к своей дочери и протянув ей руку, промолвил:
- Да простит тебе Афродита твои слезы! Я уверен, она заготовила для тебя прекрасную и счастливую судьбу, Леокадия.
В ответ на эти уверенные слова Леокадия не сказала ни слова. Отказываясь от помощи отца, от подставленной им руки, девушка встала.
- Прости меня, отец, ты сам не знаешь, что ты делаешь. Ты обрекаешь свою единственную дочь на долгие страдания, - проговорила Леокадия, на мгновение останавливаясь перед тем, как сделать первый шаг. Эти слова были последними, которые она произнесла в тот болезненный вечер. И сказав их, прекрасная гречанка заново приподняла свой хитон и скорым грустным шагом направилась к дому.

СЦЕНА II : ДИАДЕМА

Утро последующего дня было не менее печальным для Леокадии. Солнце, казалось, светило также ярко, как и всегда, а улицы города кипели жизнью. Небеса купались в своей лазури, но ее сердце этого не замечало. Маленькие мешки под глазами девушки говорили о том, что прошлая ночь была очень беспокойной. Не успевшие просохнуть от ее слез подушки также твердили об этом. Их нашла сирийская рабыня, - вторая из двух рабов, проживавших в этом доме, и сообщила ее родителям о недуге их дочери. Но когда мать Леокадии попыталась поговорить с ней, та не сказала ни слова.
"Дорогая, я очень хорошо понимаю, что ты сейчас испытываешь. Ты молода и не хочешь выходить замуж за того, кого не любишь, но поверь нам, это будет самый правильный шаг".
С этой фразой Леокадию встретили за завтраком и с этой фразой они завершили его. Создавалось впечатление, что эти слова были единственными, которые ее матушка была способна произносить в этот опять же злосчастный день. Под конец их беседы Леокадия еще раз постаралась объяснить своим родителям, что она не просто не любила того, кто положил на нее глаз, но также опасалась и боялась этого человека. Весь Агринион знал его, как безжалостного, отвратительного богача, который позволял себе все: обижать граждан и унижать слабых, вредить тем, кто случайно перешел ему дорогу, а также множество других вещей, которые, по мнению этих же местных жителей, боги Олимпа не одобрили бы. Но самым ужасным было его желание делать все это публично. Он совершал такие поступки, словно получая от этого всего удовольствие. И, когда однажды прогуливаясь в садах, Ачиллеус заметил Леокадию, он, словно щелчком своих пальцев, упрямо решил сделать ее своей женой. Любым способом! Будь этот способ даже насильственным. Он преследовал ее уже около месяца, и даже сообщил о своих намерениях ее отцу, который счел это за честь, нежели за что-то неблагонамеренное и неудачливое. Вера родителей Леокадии в то, что он не посмеет так поступить со своей женой, и окружит ее заботой, казалось, была непоколебима.
Еще раз убедившись в том, что свое мнение они не поменяют, Леокадия в обиде опустила руки. Утратив всю надежду НЕ попасть в его руки, девушка наконец-таки, казалось, начинала привыкать к решению ее родителей.
- Ты совсем не прикоснулась к еде, доченька, - проговорила ее мать.
- Я не хочу есть.
- Оставь ее! - грубо вмешался отец молодой гречанки, - проголодается, перебесится и будет благодарить нас еще! Не гневи Богов, Леокадия, они наказывают!
- Я не стараюсь, отец, - отвечала на его слова его дочь.
Встав из-за стола и стараясь не обращать внимания на жестокие высказывания своего отца, Леокадия посмотрела на свою матушку и сказала:
- Мама, я не желаю есть, спасибо. Скажи лучше, могу ли я взять нашу сирийку с собой к реке? Сегодня мне хотелось бы заняться рукоделием. На свежем воздухе, у реки.
- Конечно, дорогая, - спокойно проговорила ее мать.
- Посмотри на нее! Посмотри, как она себя ведет! Сама не знает, как ей повезло, и таит в себе обиду! Он ее не устраивает! Жалуется и грустит - подушки насквозь промокли! - продолжал вмешиваться и ругать Леокадию ее отец.
- Прекрати, - просила его жена.
- А сама в волосы любит вплетать белые ленты! И хитон белый носит! Где бы она еще такие взяла, жили бы мы бедно?
Эти слова задевали Леокадию, но ответить на них она не решилась. Прошептав что-то сирийской рабыне на ухо, молодая гречанка направилась к себе в комнату. Покидая помещение, ее раздраженный отец еще долгое время что-то недовольно выкрикивал своей дочери в след, но не получил от нее ни единого слова в ответ.

Река, у которой сегодня решила заняться вышивкой Леокадия, находилась к западу от города. Сюда приходили гулять влюбленные, здесь разрешали купаться детям. Ее течение было не самым быстрым, а тени, созданные местами сопровождающими реку скалами, зачастую создавали идеальные условия для молодых гречанок, которые приходили сюда заниматься рукоделием. Это было излюбленное место многих молодых людей, хотя открытые купания в ней не устраивали. Вернее даже запрещались местными жрецами и служителями Богов. Для тех, кто принадлежал к знатным купеческим родам или же был голубых кровей, в Агринионе было достаточно бань и бассейнов, парилок и ванн. Но даже самый простой люд знал об этом запрете и старался его уважать.
День был как всегда жарок, но на берегу не было ни единой души. К берегу реки подошла Леокадия. В руках она несла свернутое несколько раз полотно, на котором начинал вырисовываться сюжет, вышитый разноцветными нитками. Сюжет этот был явно незавершенным, ибо множество длинных цветных нитей, а в некоторых местах и целые клубки ниток, небрежно свисали с полотна. Следом за гречанкой подоспела и рабыня, которая несла все остальное. Помимо мелочей и принадлежностей для шитья и вышивки, сирийка также несла небольшой кувшин с питьевой водой и некоторую выпечку.
- Все, наверное, сейчас прячутся по садам, - проговорила Леокадия молодой рабыне, подойдя к воде. Но сирийка была не очень разговорчивой, и ничем не ответила на слова хозяйки.
- Но даже гулянья в садах с лучшими друзьями уже не скрасят мое настроение, - устало и обреченно продолжила та.
- Не печальтесь, госпожа, - ласково прошептала молодая рабыня.
- Как же мне не печалиться, молодая сирийка? С деспотом примерную семью не состроить! - печально проговорила Леокадия, на чьи слова ее служанка ответить никак не посмела. - Пройдем в тень скал, там прохладнее.
Скалы, о которых шла речь, сопровождали течение реки по обе стороны и напоминали собой гладкие серые стены. Зайдя в их тень, молодая гречанка и ее слуга остановились. Услышав предложение своей госпожи присесть, сирийка принялась расстилать большую коричневую скатерть. После чего, она помогла Леокадии присесть на нее, и разложила вокруг своей хозяйки все необходимое для прекрасного женского ремесла, а также некоторую выпечку и воду. Когда же все приготовления были завершены, сирийка встала ровно перед Леокадией, и, взявшись двумя руками за уголки ее полотна, расправила его перед девой-рукодельницей. На половину светлого полотна ровными горизонтальными нитями были вышиты плоские голубые волны, по которым плыл красный корабль со спущенными парусами.
- Госпожа давно не садилась за ее работу, - тихо-тихо, почти шепотом, произнесла молодая сирийка.
- Да, ты права, - отвечала та, - ты постой с полотном совсем чуток. Мне надо лишь начать и я все вспомню. Я не заставлю тебя долго стоять с ним в руках.
- Вы что, госпожа?! Нет, нет. Это совсем не составит мне труда.
- Спасибо, - ответила Леокадия.
Семья гречанки во все времена хорошо относилась к своим рабам и рабыням, и, видно, сирийцы были им за это очень благодарны, ибо они, в свою очередь, во все времена отплачивали хозяевам теми же преданностью, добрым советом и благожелательностью. Когда дело касалось рукоделия, и Леокадия и ее матушка всегда прибегали за помощью к сирийке. За то не достаточно долгое время, которое сирийцы провели при дворе семьи греков-купцов, между хозяйками двора и служанкой успели образоваться приятные и доверительные отношения.
Поработав над своим полотном около получаса, впервые за очень долгое время, и вспомнив все навыки шитья и вышивки, Леокадия разрешила сирийке более не придерживать для нее ее работу, и присесть рядом. Молодая рабыня тихо и с не малым интересом наблюдала за тем, как ее госпожа накладывает на полотно одну нить за другой. Внезапно Леокадия остановилась.
- Нить застряла, - нежно произнесла она, потягивая за одну из них. Но та все не хотела двигаться с места. Леокадия начала было дергать за нее еще сильнее, но и это не помогало. Она приподняла полотно, и взглянула на его обратную сторону. Обнаружив на ней небольшой запутанный клубок, так незаметно успевший образоваться во время ее кратковременной работы, девушка совсем не принялась его распутывать. Сначала она слегка приподняла полотно над собой, а затем раздраженно бросила его себе же на колени. Глубоко вздохнув в усталости, Леокадия в очередной раз расплакалась. Девушка наклонилась, и положила свое лицо на полотно, издавая горькие стоны.
- Что мне делать? - проговорила она, не отрывая мокрых глаз от своей ручной работы.
- Госпожа! - взмолилась ее служанка, - прошу Вас, не огорчайтесь так сильно.
Но ее хозяйка совсем не обращала внимания на ее слова. Она лишь продолжала проливать свои слезы, мокрые следы которых начинали виднеться на полотне.
- Госпожа много плачет последние дни, - продолжала молодая сирийка, сидевшая на коленях рядом с Леокадией. Она побаивалась прикоснуться к своей хозяйке, хотя и старалась всяческим способом и образом приютить ее, утешить ее. Мокрые очи Леокадии пали прямо на голубые волны, вышитые на полотне, но сама она этого не замечала.
- Госпожа пролила целое море слез! Я вижу, - приметив это, иронично сказала рабыня.
- Я не хочу замуж за злого мужчину, - в горести промолвила Леокадия. - Слушать меня родители напрочь отказываются. Они сами не осознают, на какие мучения они посылают свою дочь. Глухи ли они, иль слепы?
Разочарование наконец-таки захлестнуло печальную невесту, заставив выставить напоказ все ее переживания и недовольства. Она совсем не слышала того, что пыталась сказать ей ее служанка. Сквозь плачь она молила Богов, чтобы те оказали ей помощь, но, увы…
Не смотря на то, что Леокадия была хорошо воспитана, девушка успела произнести, и продолжала это делать, множество бранных слов в сторону своего ненавистного жениха. Продолжая плакать, она ругала и его, и своих родителей, как вдруг что-то заставило ее остановиться. Переждав еще одно мгновение, хозяйка приподняла голову и посмотрела на рабыню. Ее бледные щеки были покрыты блестящими, мокрыми пятнышками и тропинками от успевших размазаться по всему лицу слез.
- Что я могу сделать для госпожи? - спокойно переспросила свою хозяйку рабыня.
- Я проголодалась, - наивно произнесла Леокадия.
- Будь добра, принеси-ка мне свежего хлеба, оливкового масла и козьего сыра.
- Я принесла с собой кое-что из выпечки, - начала было говорить сирийка, но Леокадия ее тут же перебила.
- Нет, нет! Я не хочу эту выпечку. Я хочу свежего хлеба, - мечтательно рассказывала она, - и я хочу прохладный козий сыр, прямо из нашего погреба.
- Конечно, госпожа, - заботливо сказала сирийка, - я исполню любою просьбу госпожи. Вам только стоит подождать, и я вернусь.
- Беги, а то ведь сегодня я совсем не завтракала.
С этими словами Леокадия проводила подскочившую на ноги рабыню. Молодая сирийка не совсем понимала, каким образом ей удалось успокоить свою хозяйку, но очевидно она была довольна тем, что та перестала плакать. На ее смуглом лице появилась даже улыбка, которую обычно никто не видел. С приподнятым настроением сирийская рабыня приподняла свою накидку, и довольно скорым шагом пошагала в сторону города, находившегося недалеко от них. Леокадия осталась одна.
Она продолжала сидеть и наблюдать, как ее служанка удаляется. На ее коленях все еще лежало полотно, но ручная работа оставалась совсем без внимания рукодельницы. Через какое-то время, словно очнувшись, молодая гречанка пренебрежительно сбросила полотно со своих колен, и привстала на них. Расстегивая мягкие кожаные сандалии, девушка продолжала обреченно плакать. В забвении распутав все ремешки, обвивавшие ее голые ноги, Леокадия встала во весь рост. Песок и камни в тени окружавших скал совсем не прогревались навещавшем их солнцем, и сегодня были даже непривычно прохладными. Поджав свой пышный белый хитон, обнажив свои ноги, молодая гречанка с все еще свежими слезами на щеках пошагала к реке. Все вещи, принесенные ими к берегу, остались позади.
Леокадия почувствовала, как прохладные воды сначала заскользили меж ее пальцев. Затем вокруг ее нежной ступни. Девушка продолжала заходить все дальше и дальше. Когда нескорое течение обмыло ее колени, Леокадия выпустила поджатый низ своего одеяния, и оно, мгновенно набрав в себя влаги, устремилось вниз по течению, нежно облегая и плотно облепляя собой ее бедра. Сделав еще два аккуратных шага, она принялась расстегивать застежки накинутого льняного плащика. Его доселе пышные складки расправились, и при первом дуновении ветра он соскользнул с ее плеч, полностью оголив их. Ближе к середине течение реки усиливалось, и пояс, которым была подвязана талия Леокадии, также начинал намокать.
- Госпожа! Госпожа! - послышалось где-то вдалеке.
Обернувшись, Леокадия заметила бегущую сирийку.
- Что вы делаете, госпожа?! - кричала та.
Словно не замечая бегущую ей навстречу служанку, девушка одним рывком распустила свои черные волосы, сорвав со лба шелковую диадему. Удерживаясь на ее ладони, белая лента, прежде вплетенная в густой волос, развивалась на легком ветру. Сорвавшаяся с женской щеки слеза пала на эту ленту, и на ней мгновенно появилось серое мокрое пятно. Взглянув на нее еще раз, девушка выпустила ее из руки, и ленточка тотчас поплыла вниз по течению. Леокадия снова посмотрела в сторону подбегавшей рабыни. Задыхаясь от волнений, та бежала к ней, громко, изо всех сил подзывая свою госпожу.
- Госпожа! - махая руками, кричала она. - Что же вы делаете?!

СЦЕНА III : ПРОСЬБА

В толстую деревянную дверь кто-то постучал. Через мгновение этот стук раздался еще раз. А затем опять, и опять, и опять…

Нетерпеливый посетитель, казалось, уже начал было бить в дверь кулаком, когда Авексилай отворил ее. Худощавый престарелый мужчина с белой, как облака теплого летнего неба, бородой и точь-в-точь такими же волосами встал у порога своего дома. Нахмурив свои не менее белоснежные брови, он в недоумении произнес:
- Кто ломится ко мне в дом в такую позднюю ночь?!
Но перед ним никого не оказалось. В его доме горело множество свечей и их свет, насколько ему позволял дверной проем, осветил тихую темную улицу. Осмотревшись по сторонам, старик принялся ругаться на того, кто ранее с таким усилием стучал по его двери, но не успел было старик закончить высказывать свое недовольство, как пав на колени, подхватил человека лежавшего у входа.
- Я чуть было тебя тут не оставил! - воскликнул он, - что с тобой, друг мой? - продолжал Авексилай, пытаясь приподнять незнакомца.
- Авексилай! - в мучениях промолвил незнакомец. Голос его был низок, а дыхание, казалось, почти отсутствовало. Те редкие вдохи, которые незнакомцу все же удавалось сделать, были чересчур уж тяжелы для человека с хорошим здоровьем.
- Я тебя знаю, друг мой? - переспросил Авексилай, но ответа на этот вопрос он не получал. - Я тебя знаю?
Одетый в белую, но уже сильно испачканную и запыленную, робу, на вопросы Авексилая незнакомец продолжал отвечать молчанием. Видя состояние своего посетителя, хозяин дома перестал задавать явно неуместные вопросы. Внезапно, собрав все свои силы, доселе лежавший у ног Авексилая пожилой мужчина подтянулся, и, посмотрев тому в глаза, медленно произнес:
- Впусти меня в свой дом, жрец. Прошу...
Растерянный Авексилай совсем не знал что делать. Он не знал пожилого мужчину ни в лицо, ни по имени. Они должно быть и в городе-то ни разу не пересеклись. Авексилай даже слегка удивился этому! Ведь на нем были дорогие белые одеяния, обычно недоступные простому народу. А город, в котором он проживал, был не очень-то и велик, чтобы не заметить такую личность.
В любом случае, безжизненно лежавший перед ним человек был чем-то поражен. Это не было похоже на отравление, да и пьян он тоже не был. Это было горе! Скорее всего, горе и боль. Осознав это, Авексилай решительно ответил:
- Хорошо!
После чего хозяин дома принялся помогать незнакомцу встать на ноги. Авексилай затащил бледного старика к себе в дом, и усадил его на один из стульев, стоявших у большого обеденного стола. На этом столе стояли глиняные кувшины, тарелки, кружки и несколько толстых восковых свечей, которые ярко горели и прекрасно освещали помещение. Завороженный пожилой мужчина продолжал пялиться на того, кто ему помогал. Убедившись, что он крепко уселся на стул, Авексилай направился закрыть до сих пор открытую парадную дверь, но его бедствующий посетитель не позволил ему это сделать. Начал было Авексилай отступать от старика, как вдруг тот сорвался с места и снова пал перед ним на колени. Он ухватился за его пояс, и дрожащим голосом проговорил:
- Она погубила себя! Она себя погубила!
- Кто она? - переспросил его Авексилай.
- Помоги мне, жрец, помоги!
- Кто погубил себя, друг мой?
- Моя единственная дочь! - задрожав и заплакав, начал незнакомец, - Леокадия!
Услышав это, Авексилай разволновался. Слыша эти фразы, тон, с которым произносил их незнакомец, да к тому же посреди ночи - все это начинало вызывать в нем недоумение и смятение. А также излишнюю тревогу.
- Старик, что с ней произошло?
- Помоги нам, жрец, помоги…
- Прошу тебя, разъясни, что произошло с твоей дочерью? Я не смогу тебе ничем помочь, если не узнаю, что с ней произошло.
- Авексилай! - утративший дочь отец, продолжал молить жреца. - Мы настаивали, а она не хотела!
- Чего она не хотела? - в голосе Авексилая, как это и подобало служителям Богов, слышалась забота и искреннее желание помочь бедствующему старцу.
- Ты жрец Ахелоя? Ты жрец речного Бога?
- Да, - растерянно отвечал тот.
- Вызови своего Бога, жрец! Молю тебя! Леокадия бросилась в реку, в Ахелоос!
- Богам не место в печали человека, - произнес тот, но горюющий отец отказывался слышать эти слова. Неразборчивыми словами он продолжал просить его о чем-то.
- Прошу тебя! Исправьте это… Какова цена твоего благоволения? Я все отдам! И тебе, и твоему речному Богу…
- О чем ты пришел просить меня, старик?
- Лишь ты теперь сможешь помочь нам! Пусть не рядом, но она все же будет жить…

Старые серые глаза мученика наполнились горькими слезами, и он промолвил:
- Превратите ее, жрец! Пусть твой Бог обзаведется еще одной дочерью… Преврати ее в одну из его Сирен... В эхе изумрудных вод драгоценной реки я буду слышать ее голос, и со временем, может быть, в моем сердце распустятся цветы Адониса.

Примечания:
1) Река, о которой идет речь - река Ахелоос (Этолия, западная Греция)
2) Ахелой - речной Бог, покровитель реки Ахелоос
3) Сирены - русалки, неяды - несчастные невесты, а также дочери Бога Ахелоя






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 03.08.2019 Вадим Милевский
Свидетельство о публикации: izba-2019-2605852

Метки: рассказ, лео, древность, античность, греция,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1